Андрей Ветер

Голос бездны

Часть первая. Воскресшая память

Мiнi нудно в хатi жить.

Ой вези ж мене iз дому,

Де багацько грому, грому…

Из украинской песни

Выстрелы

Иван Потанин поднял винтовку и затаился. Придерживая цевьё левой рукой, правой он дал знак: тишина! В сумраке утреннего леса фигура Потанина почти растаяла, но рука с выставленным вверх указательным пальцем, попавшая в первый лучик солнца, различалась хорошо.

– Чего там… – начал было говорить человек, лежавший шагах в десяти от Потанина.

– Цыц! – едва слышно отозвался Потанин.

Потанин был мужик пятидесяти лет, плечистый, седовласый не по годам, с хитринкой в глазах, любитель посмеяться и потравить анекдоты в кругу семьи. Но сейчас, когда он лежал в засаде, в нём не осталось и намёка на человека, который умеет веселиться. Он сделался похож на дикого лесного зверя, блестящие глаза сощурились, нос заострился и будто вытянулся вперёд, вбирая в себя все запахи пробуждавшейся тайги, губы изредка подёргивались, словно Потанин хотел оскалиться по-звериному но всякий раз осаживал себя. На его небритом лице сидели комары, но человек не обращал на них внимания, словно их вовсе не существовало. Его глаза остро всматривались в тропинку, убегавшую круто вниз.

Месяцев пять Потанин старался взять братьев Коршуновых, промышлявших браконьерством. Забитым ими оленям и лосям не было числа. Коршуновы славились своим неуёмным нравом, наглостью, жестокостью и хитростью. Ходили слухи, что на их счету были не только звери, но и несколько человеческих жизней, так как в пылу пьяных ссор они многим угрожали расправой. «Вот, мать твою, попадись ты нам на тропе, ужо по-другому поговорим!» Три человека, которым угрожали Коршуновы, исчезли вскоре после ссоры, но никаких доказательств, что они убиты, не было. Тайга огромна, в ней многие теряются легко.

И вот Потанин вычислил Коршуновых. Егерь он был опытный, места знал хорошо. А тут милиция схватила беглого уголовника по кличке «Медуха», который поддерживал с Коршуновыми тесные отношения, и Медуха вскоре рассказал, где следовало искать знаменитых браконьеров.

Теперь Потанин и два милиционера лежали в засаде.

Коршуновы появились внезапно, словно из-под земли. Когда до них оставалось не более десяти шагов, Иван Потанин резко встал и крикнул:

– Павел! Бросай ружьё!

– Ванька! – вырвался у ближайшего из братьев Коршуновых возглас удивления. – Ах язва!

Коршунов увидел направленную на него винтовку и дёрнулся в сторону с тропы, на ходу срывая с плеча двустволку. Он выстрелил почти не глядя, но за белёсым облаком дыма, заполонившего пространство, увидел, что Потанин качнулся и отступил.

– Стой, сука! – закричал чей-то голос из чащи.

Коршунов выстрелил ещё раз, теперь уже подняв ружьё выше, чтобы картечь ударила по кустам, откуда донёсся голос, и сразу же покатился по склону горы, громко шелестя листвой. Чуть в стороне вниз мчался Матвей Коршунов.

Секунд через пять сзади треснула автоматная очередь, пули просвистели высоко над головами. Тайга мягко отозвалась многократным эхом…

Простор

Алексей Степанович Митькин улыбнулся. Взгляд этого шестидесятилетнего сухого седовласого мужчины с небольшой клиновидной бородкой сделался вдруг ясным и по-детски восторженным. Повсюду вздымались высокие кедровые ели, покрывая тёмным ковром склоны ближайших гор до самых вершин, то и дело встречались сверкающие на солнце рыжие стволы сосен и белые изгибы берёз. Справа колыхалась необъятная ширь озера, сквозь прозрачные воды хорошо проглядывалось дно, покрытое серым илом и каменистое во многих местах.

– Какая прелесть!

Алексей Степанович улыбался, пожалуй, впервые за последние десять лет. Он славился своим замкнутым характером и мог послужить эталоном «научного червя», который не замечает ничего, кроме своих формул, книг и кафедральных споров, где всегда проявлял непреклонность и отстаивал свою точку зрения с упорством фанатика, за что молодое поколение научных сотрудников прозвало его Бараном.

Недавно Алексей Степанович приболел, и врачи настоятельно рекомендовали ему забыть о работе и отдаться хорошему и незамедлительному отдыху. Пока он отнекивался, лёжа в постели и глотая пилюли, дочь Мила купила ему, по совету друзей, путёвку на Алтай. Когда он стал решительно отказываться, Мила устроила ему настоящий скандал.

– Столь беспардонное отношение к собственному здоровью свидетельствует о твоём наплевательском отношении и к науке тоже.

– Ты сравниваешь то, что сравнивать нельзя! – возмущался Алексей Степанович и фыркал обиженно себе под нос, потрясая густыми прядями седых волос.

– Папа, подумай хорошенько! Если ты протянешь, не приведи Господь, ноги, то что станет с твоей работой? Я умоляю тебя взглянуть на вещи трезво. Парочка недель настоящего отдыха не может сказаться отрицательно на твоих исследованиях! Неужели ты настолько упрям, что отказываешься трезво смотреть на вещи? Отдых пойдёт на пользу тебе, а потому и твоей работе, – настаивала дочь. – Разве ты не понимаешь этого? Я уже взяла тебе путёвку. И не смей мотать головой! Туда же едут мои друзья, тебе не придётся скучать… Одним словом, ты должен ехать, иначе я серьёзно обижусь, папуля, и мы вообще рассоримся…

И Алексей Степанович согласился на уговоры дочери.

– Ах, какая прелесть! – вздыхал он, неуклюже раскачиваясь в седле. – Милочка не зря выпихнула меня в эти края! Я успел совсем позабыть, что такое живая природа.

– Мила прекрасно знает, что такое «хорошо», – смеялась, оборачиваясь к профессору, загорелая Марина Чернодеревцева, хорошо знакомая Алексею Степановичу, так как часто заглядывала в гости к его дочери.

– Скажите, Марина, а вам приходилось уже сюда приезжать?

– Нет, – ответила молодая женщина, – я впервые заставила мужа взять путёвку на конный маршрут. Петя у меня кабинетный человек. Вот за рулём автомобиля он чувствует себя прекрасно, а от лошадей и комаров шарахается. Зато наш Лис, то есть Лисицын Серёжа, обожает по горам и долам бродить, но и он первый раз на Алтае.

– Лисицын? Это тот, что впереди едет? В замшевой куртке? – уточнил Алексей Степанович, вытянув шею.

– Да, сразу за инструктором, – кивнула Марина.

– Он тоже бизнесмен?

– Нет, Серёжа занимается журналистикой. Очень, кстати сказать, модный журналист.

– Надо же! А кто у нас ещё из модных и знаменитых в группе? – полюбопытствовал Митькин, встряхивая богатой седой шевелюрой при каждом шаге лошадки.

– Все остальные известны каждый среди своих. Мой муж занимает высокое положение на своей фирме, но об этом разговаривать неинтересно, – отмахнулась Марина. – Вы не устали, Алексей Степанович?

– Нет, спасибо. Если я правильно понял, моя Милочка велела вам опекать меня? – засмеялся Митькин и, скрипнув седлом, попытался устроиться поудобнее.

– Вроде того, – кивнула Марина, поглядывая через плечо.

В Нижнем Лагере туристы провели два дня, учась обращаться с лошадьми и привыкая самостоятельно управляться со всем снаряжением, ибо в походе каждому предстояло собственноручно седлать и рассёдлывать, а также чистить животных. Большинству группы это пришлось в новинку. Многие сперва даже побаивались лошадей, прикасались к ним настороженно, хотя все они были смирными, специально подобранными для неумелых наездников.

И вот первый день пути подходил к концу. Туристам предстояло заночевать в живописной лощинке, а наутро выдвинуться в сторону так называемого Второго Лагеря, где стоянка должна была продлиться два дня. Затем группе нужно было подняться за пару дней до Верхнего Лагеря, отдохнуть там и начать неторопливый спуск.

***

– Ну-с, братцы-кролики, как настроеньице? – промурлыкал, подсаживаясь к костерку, Женя Белкин.

Красавчик Женя был самым молодым из трёх, следовавших с туристической группой, инструкторов. В свои двадцать пять лет он пользовался среди коллег репутацией известного сердцееда и неустанно искал новых любовных связей, благо представительницы женского пола на любой вкус появлялись на турбазе постоянно. Особенно Женю привлекали почему-то замужние женщины. Дважды ему крупно досталось от оскорблённых мужей, чуть не убили его, но это не укротило его страсть к любовным похождениям.

– Настроеньице, как вы изволили выразиться, расчудесное, Женечка, – бодро ответил Алексей Степанович Митькин. – А как вам кажутся наши успехи? Не очень мы напоминаем мешки, извините, не скажу с чем?

– Не очень, Алексей Степанович, но напоминаете, – в тон ему ответил Женя. – А вот Марина, как я погляжу, уверенно чувствует себя в седле. Я не ошибаюсь?

Марина Чернодеревцева обольстительно улыбнулась на комплимент инструктора и передёрнула плечами, хорошо зная, что это мягкое и гибкое движение всегда завораживало мужчин.

– Может быть, я и не очень твёрдо сижу на лошади, но уж точно не хуже моего Пети, – она толкнула мужа локотком в бок и засмеялась.

Пётр надулся.

– Над чем смеёмся? – подошёл к костру Сергей Лисицын и присел на корточки, отмахиваясь от назойливой мошкары.

– Молодёжь спорит по поводу того, кто лучше сидит в седле, – Алексей Степанович повернулся к Сергею.

– Не знаю, кто как сидит, а вот лежу, когда дело доходит до привала, лучше всех я, – заверил собравшихся Сергей.

– Женя, а вы умеете без седла ездить? – спросила Марина. – А чего там уметь-то?

– Научите меня, пожалуйста. Можно прямо сейчас, пока каша варится.

– Как прикажете, – инструктор щедро одарил молодую женщину белозубой улыбкой и беззастенчиво ощупал глазами её стройную фигуру. Он протянул руку Марине, помогая ей подняться с земли, и они вдвоём направились к лошадям.

С момента появления четы Чернодеревцевых на базе Женя не отводил взгляда от Марины. Его сразу пленили её фигура, выразительные черты лица, короткая стрижка тёмно-каштановых волос, соблазнительно открывавшая длинную шею.

– Эта красотка будет моей, – сказал он своему худощавому напарнику Василию.

– Ты бабник известный, однако эта цаца тебе не по зубам.

– Хочешь пари, Васька?

– Чего тут пари, кобель бесхвостый? Ты глянь, как она держится. Она к нашим конягам подходит брезгливо, а от тебя воняет круче, чем от жеребца. Куда тебе к такой чистюле подкатывать. Ха-ха!

Но Василий ошибался, называя жену Петра Чернодеревцева чистюлей. Она, конечно, отличалась завидной опрятностью, но брезгливость вовсе не была ей свойственна. Марина не только быстро привыкла к лошадям, но и стала проявлять явные знаки благосклонности к самому Жене. Она общалась с ним чаще, чем с другими, иногда отъезжала с инструктором верхом чуть в сторону от тропы, и все слышали их громкий смех.

Туристическая группа состояла из двадцати человек. В лагере горело одновременно пять костров, люди уютно курлыкали возле огня, слышалось постукивание ложек о висящие над пламенем котлы.

– Эх-хе, – вздохнул устало Чернодеревцев, глядя на удаляющуюся жену. – И чего я попёрся в этот идиотский поход?

– Позвольте заметить, что вы не правы, мой друг, – покачал головой профессор. – Это совершенно удивительное путешествие.

– Вы так думаете? Поехал бы я себе на курорт, лежал на чистеньком шезлонге с бокалом пина-колады.

– С бокалом чего, простите? – не понял профессор.

– Это сейчас не имеет значения. Важно, что здесь приходится седлать этих вонючих лошадей… И вообще… Трудно поверить, что в детстве я любил лошадей, даже год или что-то около того занимался верховой ездой. Но это в детстве… Мало ли что было в двенадцать-тринадцать лет. Романтика… Нет, сейчас я предпочитаю фешенебельные отели.

– Кончай хандрить, Петруша, – Сергей Лисицын похлопал Чернодеревцева по плечу. – Я-то понимаю, почему у тебя настроение кислое.

– Брось ты, Серёга. Ты полагаешь, что я из-за Маринки? Думаешь, я ревную её к этому замарашке? Да мне плевать! Мы, если хочешь знать, решили развестись.

– Что так вдруг? – удивился Сергей.

– Да ничего не вдруг. Давно уж пора менять свою жизнь…

Пётр Чернодеревцев не лгал. Последний год отношения в семье настолько испортились, что супруги почти прекратили общаться друг с другом. Но никто из коллег Петра не знал, что Чернодеревцевы надумали разойтись, Пётр решил не афишировать это до поры до времени. Впрочем, в эту поездку он отправился именно с лёгкой руки своей супруги: Марина как-то сболтнула ему, что по этому маршруту собирался пойти один очень интересовавший Петра человек из конкурирующей фирмы, и Чернодеревцев решил совместить отдых с полезным делом. Лучшего случая для непринуждённой беседы с тем человеком не представилось бы. Но, судя по всему, что-то случилось, нужное ему лицо так и не приехало, и Петру приходилось терпеть тяготы конного перехода без всякой пользы для своего бизнеса. Приходилось ему сносить, стиснув зубы, и показное поведение Марины, которая всеми силами подчёркивала свою независимость от мужа…

Когда она вернулась с прогулки верхом, он отвёл её в сторону.

– Не могла бы ты вести себя немного скромнее? – сухо спросил он, возвышаясь над ней своим крупным телом.

– А что тебя не устраивает? – с вызовом спросила она, выставив подбородок.

– Ты постоянно удаляешься с этим инструктором. Все же видят это. Что о тебе подумают?

– Какая разница, Петя? Здесь нет никого, кто связан с тобой по работе. Я твоей репутации не подмочу.

– Тем не менее ты всё ещё моя жена.

– Забудь об этом. Наша супружеская жизнь осталась далеко позади.

– Сука ты дешёвая, – прошипел Пётр Марине в лицо.

– А разве ты брал меня в жёны в качестве мраморной скульптуры? Мне кажется, ты всегда видел во мне только суку, дорогой, – Марина язвительно улыбнулась. – Ты вообще видишь в женщинах только сук, только раздвинутые ноги, куда можно затолкнуть твоё мужское «достоинство». Ты ревновал меня с первой минуты нашей совместной жизни, может быть, даже раньше. Разве ты когда-нибудь разговаривал со мной о чём-то, кроме своих дурацких и беспочвенных подозрений?

– А о чём мне с тобой разговаривать?

– Вот и замолчи, сделай любезность. Может быть, я и дешёвая сука, но свободная.

– Мы ещё не развелись, не забывай об этом, – процедил Пётр сквозь зубы.

– Всё уже решено. А теперь не мешай мне отдыхать, до-ро-гой! – Она проговорила слово «дорогой» медленно, с расстановкой, вложив в это слово всю горечь своей скрытой жёлчности.

***

Матвей и Павел Коршуновы двигались по направлению ко Второму Лагерю с противоположной стороны. В отличие от туристической группы, они шли пешком. Но их медленное продвижение было связано не столько с отсутствием транспорта, сколько с той осторожностью, которую Коршуновы проявляли, спускаясь по тропе.

Многие годы своей жизни братья Коршуновы посвятили браконьерству. Они привыкли ходить крадучись, привыкли вслушиваться в малейшие шорохи, привыкли вести дикое существование. Столкновения с егерями происходили постоянно, и представители закона знали Коршуновых в лицо.

Два дня назад, уходя от тщательно организованной на них облавы, Коршуновы учинили серьёзную перестрелку и застрелили старшего инспектора. Теперь это заставляло братьев быть особенно настороженными. Погоня отстала, но не прекратилась. Коршуновы прекрасно понимали серьёзность сложившейся ситуации и старались уйти как можно дальше. В первый день они мчались на захваченном старом «уазике», но на второй день машину пришлось бросить, чтобы срезать путь через дикую чащу и как можно быстрее добраться до посёлка Куюс. Каждый из Коршуновых нёс переброшенное на спину ружьё, на поясах сидели наполовину заполненные патронташи.

С просторов Телецкого озера летел прохладный ветер. Он радовал туристов, но вызывал совершенно противоположные чувства у Матвея и Павла Коршуновых. Они, жители тайги, прекрасно знали, что этот ветерок был предвестником так называемой «низовки», обещавшей ненастье. Ничего не подозревавшие туристы ехали навстречу Коршуновым, и эта встреча сулила им не меньше неприятностей, чем надвигавшаяся с озера буря.

Начало большой беды

На территории перевалочной базы, известной как Второй Лагерь, располагались две весьма просторные избы.

– Устраивайтесь внутри, – распорядился красавчик Женя Белкин, указывая на дом, над дверью которого висел олений череп с ветвистыми рогами.

– Почему обязательно внутри? – спросила Марина, кокетливо надув губки. – Разве на базе нельзя развести костёр?

– Можно, конечно, и костёр, только вот погода меняется, Женя кивнул в сторону озера, – дождь начнётся скоро.

– Ещё какой дождь, – подтвердил инструктор Василий, развьючивая своего коня. – Хорошо, если быстро пройдёт, а то ведь может зарядить на несколько суток.

– Что ж, мы так и будем торчать тут всё время? – недовольно проурчал Пётр Чернодеревцев, волоком подтаскивая к двери рюкзак.

– Так и будем, – кивнул Женя. – Хорошо ещё, что мы вовремя добрались до базы, теперь крыша над головой будет. А могли бы мокнуть в лесу.

– Спасибо, – без малейшего намёка на благодарность проговорил Пётр. – Тут, наверное, и телевизора нет.

– И телефона тоже нет. Кроме того, по всякой нужде, даже по самой малой, в лес бегать приходится, – хмыкнул Женя, подмигивая Петру.

Марина тут же подхватила Женю под руку и выпорхнула с ним наружу. Пётр потемнел лицом. Он не хотел скандалить, не хотел устраивать никакой драки, хотя был уверен, что молодой соперник нипочём не устоял бы под его тяжёлыми кулаками. Пётр давно не прибегал к рукоприкладству, можно сказать, что он вовсе забыл, что такое уличная стычка, но его вес и рост давали ему явное преимущество перед мальчишеской фигурой Жени. И всё же Пётр надеялся уладить всё тихо. Устраивать шум из-за фривольного поведения супруги казалось ему верхом собственного унижения в глазах окружающих.

Он медленно вышел из двери и тяжело, даже обречённо как-то вздохнул. Чуть в стороне слышался игривый смех Марины и наглое гоготание Жени.

***

К вечеру в избе стало тускло: электричества на базу никто никогда не думал проводить. Три керосиновые лампы, расставленные вдоль длинного дощатого стола, служили единственным источником света. Стол располагался в дальнем конце избы возле железной закопчённой печки. На задней стене висели длинные деревянные полки, закрытые занавесками из кружевной вышивки. Простенок между дверью и ближайшим окном был занят множеством фотографий под стеклом в простеньких рамочках. На фотоснимках позировали какие-то люди возле заваленных медведей, оленей или просто верхом на лошадях.

Сидя перед гудящей печуркой возле Сергея Лисицына, профессор Митькин рассказывал с некоторой неуверенностью, словно сомневаясь в том, что его собеседнику интересна затронутая тема:

– Для улучшения памяти существует специальная группа препаратов – так называемые ноотропы. Они улучшают функцию переднего мозга, внимание, мышление. Вы меня понимаете?

– Конечно, что же тут непонятного? – кивал Сергей в ответ.

Его забавлял этот седовласый старичок, сверкавший стёклами своих очков. Седенькая бородка сотрясалась при каждом слове, чутко реагируя на движения лица. Именно такими всегда представлялись Сергею настоящие профессора – неуклюжие, седые, курносые, с бородкой-клинышком.

– Ноотропы больше всего влияют на так называемую фиксационную память, то есть на запоминание, – скрипучим голосом продолжал вещать профессор, словно читая лекцию. – Но наша лаборатория занимается проблемой памяти в ином аспекте. Нас интересует память как база, на которой формируется личностность человека.

– То есть?

– Принято говорить о памяти, как о чём-то очень простом, так как память является нашей неотъемлемой частью. Но если вдуматься, всё оказывается не так просто, – лоб Алексея Степановича наморщился. – Утрата памяти это ведь не просто утрата способности вспомнить о каких-то нужных нам событиях и так далее. Существуют целые мифы о том, как человек утрачивал собственную память и пользовался чужой. При этом люди утрачивали не только память, но и личность, утрачивали собственную идентичность. Память ведь является основным фактором, определяющим личность человека.

– Вы разрабатываете какой-то новый препарат? – уточнил Лисицын.

– Да, мы надеемся на то, что наше средство позволит пробуждать глубинную память, – профессор торжествующе сверкнул очками.

– В каком смысле?

– Генная память.

– А нет ли опасности того, что кто-то воспользуется вашими разработками и направит их на создание психотропного оружия? Кому вы подчиняетесь? Вы же не засекречены, раз рассказываете об этом.

– Мы не только не засекречены, – хмыкнул Митькин, – о нашей работе официальные круги вообще не знают. Это не государственная программа, её никто не финансирует. Мы трудимся для себя, на свой страх и риск. В нашей стране, к сожалению, так часто бывает. Или не к сожалению, а к счастью? Энтузиазм, знаете, подгоняет пуще высокой зарплаты. Хотя средств, конечно, недостаёт…

– И что же? Есть результаты? – Сергей был заинтригован.

– Есть, – Митькин достал из внутреннего кармана куртки крохотный флакон и показал его Лисицыну. – Вот наш результат. Настоящий результат.

– Что это? – Сергей приблизил лицо к флакончику. Внутри он увидел десяток горошин бежевого цвета. – Это оно самое?

– Оно самое. Мы назвали этот препарат мемотрин.

– Зачем же вы сюда его привезли?

– Знаете, Сергей Владимирович, как-то боязно мне было оставлять это без присмотра. Я почему-то даже сейфу не доверился. Скажу вам по секрету, я перед отъездом даже всю документацию спрятал. Как-то неспокойно у меня на сердце.

За стенами дома низко и гулко пророкотал гром, угрожающе вздохнуло и зашевелилось небо.

– Начинаются страсти-мордасти, – подал голос из дальнего угла инструктор Василий, – сейчас хлынет.

– Вот видите, Алексей Степанович, – Лисицын вернул профессора к прерванной беседе, – вы сами чувствуете, что дело-то опасное. Стало быть, осознаёте, что затеяли сомнительное дело.

– Наука всегда играет с огнём, – Митькин с любовью повертел склянку перед глазами и передал Лисицыну.

– Шарики, обычные конфетки, – Сергей пожал плечами и возвратил флакон.

Профессор поставил флакон рядом с собой на лавку, и в ту же секунду за окном звучно ахнуло, сверкнула молния, хлынул дождь.

– Стихия, – с удовольствием произнёс Василий, глянув через плечо на окно.

– Сергей Владимирович, а не нальёте ли вы мне ещё чайку? – Митькин протянул свою кружку.

Дверь распахнулась, и в избу ввалился мокрый Пётр Чернодеревцев.

– Курорт! – рявкнул он. – Проклятая дыра! Чёрт меня дёрнул потащиться в этот поход! Экспедиция за бронхитом…

– Петя, – позвал его Сергей, – иди-ка сюда. Скидывай свои мокрые тряпки и наваливайся на кипяток. У нас тут всё готово.

Пётр, скривив недовольную рожу, сел за стол и начал медленно расстёгивать облепившую тело рубашку.

– Глотни пока моего чайку, а я себе сейчас налью, – сказал Сергей Лисицын.

– Я вам помогу, – поднялся профессор, – и не отнекивайтесь. Пётр хлебнул из чашки Лисицына, обжёгся и потряс головой, разбрызгивая вокруг себя воду.

– Ну что вы делаете! – воскликнула женщина за другим концом стола. – Пётр, вы прямо настоящий дикарь какой-то. А ещё бизнесмен…

Вернувшись за стол, Сергей уселся напротив Петра и внимательно оглядел его.

– Настроение дурное?

– Дурнее не бывает, – мрачно ответил Чернодеревцев.

Сергей покачал головой.

– А чего-нибудь повкуснее у вас нет к чаю? – спросил Пётр.

– Чего повкуснее? Сушки вон в том пакете, пряники имеются, – Сергей указал на дальний конец стола, и кто-то из женщин бросил в его сторону полиэтиленовый пакет, набитый пряниками, ванильными сухарями и сушками с маком.

– Давай пряники, а то я эти конфеты дурацкие прожевал…

– Какие конфеты? – удивился Сергей. – Тут никаких конфет не было…

– Да вон драже в баночке. Старые, судя по всему, уж горькие на вкус стали, – Чернодеревцев показал на флакончик, и Сергей молча взял из его рук склянку с препаратом профессора Митькина. Шариков значительно поубавилось.

– Ни хрена себе! – выдохнул Сергей в конце концов.

– Что такое? – подошёл профессор, увидел свой флакончик и улыбнулся, подслеповато щурясь в полутьме. – Ах, спасибо, что напомнили. Надо бы убрать.

Митькин быстро сунул флакон во внутренний карман куртки. Сергей проводил взглядом движение его руки, но ничего не сказал профессору. Нагнувшись к Петру, он негромко спросил:

– Ты целую горсть сожрал, что ли?

– Прожевал, но горько… Выплюнул сколько смог, – равнодушно объяснил Чернодеревцев, размазывая башмаком коричневую слюну по полу. – А тебе жалко, что ли, этой ерунды? Хоть бы вкусно было, а то прогорклые какие-то, небось не первый месяц тут лежат.

– Ты выплюнул? – Сергей украдкой взглянул на Алексея Степановича, но профессор не слышал слов Петра. Лисицын решил ничего не говорить старику, дабы не раздосадовать его и надеясь, что Пётр избавился от всего разжёванного препарата, ничего не проглотив.

Дождь заколотил громче по крыше, ветер загудел с новой силой. Казалось, весь мир за стенами избы пришёл в беспокойное движение, грозившее всеобщим хаосом.

***

Пробуждение было внезапным и тревожным, словно от толчка в мозг.

Пётр открыл глаза и понял, что внутри у него скопилась тошнота. Откуда пришло это ощущение и что послужило ему причиной, он не знал, но заставил себя подняться и выйти за дверь. Дождь продолжал хлестать по стенам дома, но в темноте Пётр не видел ни холодных струй, ни шумно качавшихся на ветру деревьев. Он наклонился и сплюнул, пытаясь исторгнуть из себя давившую на него муть. Ничего не получилось. Вчера вечером он не съел ничего, кроме чашки чая, так что желудок был пуст. Откуда же тошнота? Может быть, от здешней воды? Уж не дизентерия ли?

Пётр постоял немного под дождём, подставив лицо под тяжёлые и частые капли воды, затем повернулся, чтобы войти в дверь, и тут при свете молнии разглядел перед собой Лисицына.

– С тобой всё в порядке? – спросил Сергей из темноты.

– Да, я в норме. Не спится что-то, – вяло ответил Пётр. Пойду попробую соснуть. Идиотский отдых… Ливень, гроза, бессонница…

Всё тело Петра, как ему казалось, было наполнено необъяснимым ощущением тяжести, которая переливалась из одной конечности в другую, вспыхивала внутренними вулканическими извержениями, разливала по груди огонь, в считанные секунды сменявшийся чувством озноба и образованием гигантских льдин в желудке. Временами Петру чудилось, что сердце прекращало стучать, и тогда он слышал пугающую тишину внутри себя. Он вздрагивал, и организм вновь начинал работать.

– Фу ты, мать твою, – шептал Чернодеревцев, – идиотские сны… А говорят, что природа благотворно влияет… Чтоб я ещё хоть раз… Нет, после этого «отдыха» надо сразу на Французскую Ривьеру рвануть…

***

Открыв рано утром глаза, Пётр увидел, что все ещё спали. В маленькие окна струился серый свет, не столько озаряя помещение, сколько наполняя его какой-то полупрозрачной дымкой. По всему полу были разложены спальные мешки, в которых мирно посапывали туристы.

«Дикость какая-то, – подумал Пётр, вслушиваясь в возбуждённое биение сердца, – чёрт дёрнул меня потащиться в этот поход, где даже нельзя получить кровать на ночь под крышей. Будьте вы все неладны, любители романтики! Скорее бы всё это закончилось…»

За окном продолжал ровно шелестеть дождь по листве, правда, заметно поунявшись. Капли по-прежнему гулко барабанили по крыше и звонко шлёпались в лужи. По небу сплошным рыхлым ковром ползли низкие серые облака.

Оглядевшись, Чернодеревцев заметил, что жены в доме не было. Ушла. Ушла в столь ранний час. Куда бы это? Впрочем, разве это тайна? Конечно, с конюхом этим, с красавчиком Женей мчалась. Даже дождя не испугалась.

Пётр осторожно поднялся и перешагнул через спящих людей, беззвучно направляясь к деревянному столу, на поверхности которого виднелись среди жестяных и пластиковых кружек и нескольких алюминиевых мисок два разложенных перочинных ножичка и один тускло мерцающий широкий охотничий резак. Переступая через спящих, Пётр вдруг понял, что его шаги совсем не слышны, и подивился этому. Он принадлежал к категории людей, которые обязательно при ходьбе задевали стоявшие рядом предметы. Один из его друзей сказал как-то Петру: «Ты, дружок, в параметры своего тела не вписываешься». Но сейчас он шёл почти беззвучно и сразу обратил на это внимание. Откуда взялась эта кошачья мягкость? Откуда вдруг пришло к нему умение красться, как крадутся звери на охоте? Да и не пытался он идти бесшумно, вовсе не пытался, это получалось само собой, будто умение это жило столетиями у него в крови.

Он остановился перед столом и протянул руку к охотничьему ножу.

«Зачем он мне?» – спросил Пётр себя, но не смог ответить на безмолвно заданный вопрос. Тем временем пальцы осторожно обняли рукоять и взвесили оружие на руке, словно примериваясь к нему. Да, это было вовсе не лезвие для нарезания хлеба и колбасы, это было оружие, простое, но по-настоящему смертоносное. Пётр чувствовал это. Пётр слышал холодную силу стремительного удара, затаившегося в кончике ножа, силу змеиного укуса, силу молнии.

Откуда пришло к Петру это незнакомое доселе чувство родства с оружием? Никогда прежде он не испытывал страсти к пистолетам и саблям, никогда не коллекционировал ничего подобного, в отличие от многих людей его круга. Теперь же…

Пётр мягко выскользнул за дверь и остановился, пряча нож на пояс. Земля под ногами мокро чавкнула, отзываясь на его шаги. Мелкий, заметно стихший за ночь дождь рассыпал повсюду серую водную пыль.

В душе Петра Чернодеревцева творилось что-то странное, что-то особенное, что-то незнакомое. Он ощущал в себе присутствие другого человека. То есть он оставался собой, он знал, что его звали Пётр Иванович Чернодеревцев, что ему месяц назад исполнилось тридцать пять лет, он возглавлял московский филиал французской фирмы «Рене» и занимался организацией строительных подрядов. Но вместе с тем он ощущал стремительное рождение в себе другой личности, присутствие воина, человека хищного, безрассудного, своевольного. Медленно шагая, он осознал, что у него внезапно пропало желание укрываться от падающих с неба капель, он слышал под ногами шёпот земли, невидимое движение грунтовых вод, рассказывавшее что-то очень важное, но что именно? Он слышал пение лесных птиц со всех сторон, и он почти понимал их язык. Почти понимал, почти… Но всё-таки не понимал… Не хватало самой малости.

Лёгким, едва уловимым на звук шагом Пётр приблизился к коновязи, где стояли понурившиеся лошади. Никогда прежде он не передвигался столь осторожно. Его тело, некогда крепкое и мускулистое, давно превратилось в грузную массу, привыкнув к уютному существованию в мягких автомобильных креслах. Нет, он не был толстым, но он никогда бы не поверил, что человек, покончивший с подвижным образом жизни десять лет назад и буквально приросший к стулу, вдруг начнёт красться, подобно лесному волку.

Пётр снова удивился себе: откуда такие нежданные навыки? При этом он пребывал в непоколебимой уверенности, что умел двигаться так всегда, это умение было в его крови и что он, охотник и воин, просто не мог не уметь этого, не имел права перемещаться иначе.

Чернодеревцев огляделся. Туристическая база мирно спала, убаюканная шумом дождя. Над лесом клубились сизые тучи, время от времени они накатывались на горные склоны, и тогда казалось, что они хотели прилечь на них и отдохнуть.

– Где Марина? – спросил Пётр вслух. – Балуется с этим пацаном Женей, стерва. Ничего, женщина, скоро ты вспомнишь, что такое настоящий муж. Чёрное Дерево не прощает оскорблений…

Он застыл, услышав свой голос и произнесённые слова.

Чёрное Дерево? Почему он назвал себя так? Что скрывалось за этим именем? Нечто сильное и опасное. Пётр хорошо знал это. Его одолевали какие-то мутные, неясные тени не то предчувствий, не то воспоминаний. Чёрное Дерево… Охотник… Воин…

Охотник и воин? Почему он так подумал о себе? При чём тут охотник и воин?

Он провёл ладонью по спине лошади, погладил её нежно и вместе с тем властно. Пахучая мокрая шерсть ответила на движение его руки взбрызнувшими каплями. Пётр забрался верхом, действуя не совсем уверенно, но с твёрдым внутренним убеждением, что через минуту-другую в нём проснётся знакомое, но уснувшее в теле ощущение. И он не ошибся. Животное послушно пошло вперёд, повинуясь движению рук и ног Петра. Он правил лошадью с той же лёгкостью, которую испытывал несколько раз во сне, когда видел себя верхом на резвом жеребце. Наблюдая за собой, он не переставал поражаться своему умению. А ведь в первый день, когда они пришли на нижнюю базу, он чуть ли не в ужасе шарахнулся от подведённой к нему лошади. Теперь всякая неуверенность и тем более страх перед гривастым скакуном исчезли.

Он пустил лошадь вниз по склону, пристально всматриваясь между деревьями. Вон в мглистом утреннем воздухе тускло блеснула шумная лента реки. Дождевая пелена висела между прямыми стволами густой серой массой, казавшейся неподвижным туманом.

Куда пошла Марина? Чернодеревцев припомнил, в какую сторону она ходила гулять с инструктором, укрывшись просторным плащом. Вон та небольшая лощинка, где вчера Марина долго разговаривала со своим ухажёром, вон тропинка, по которой можно спуститься вниз…

Пётр соскользнул со спины лошади и прислушался. За шумом мокрой листвы различался едва слышный женский голос.

– Марина, – прошептал Пётр глухо и шагнул вперёд.

Ориентиром ему служил грудной смех жены, и этот нервно-похотливый смех не оставлял у Петра ни малейших сомнений в том, какая картина откроется перед ним через несколько секунд. Вскоре он остановился. Медленным, почти неуловимым движением руки он отвёл мохнатую еловую ветвь в сторону и увидел свою жену. Горячая волна нахлынула на Петра и застлала ему глаза. Затем жар в одно мгновение сменился ледяным жжением. Ему стало нечем дышать от невыразимого чувства, пронзившего его насквозь. Это были не гнев и не ярость. Это был взрыв, мгновенное и полное смещение всех точек опоры, всех правил, всех ценностей. Мир, похожий на сложное многогранное сооружение, внезапно рухнул и рассыпался прахом.

Марина лежала на спине, раздетая догола. Между её широко раскинутыми ногами, двигая бёдрами взад и вперёд, скользил инструктор Женя. Под сыплющимися каплями мелкого дождя впившиеся друг в друга нагие тела мужчины и женщины блестели, излучая энергию необузданной природы. Из мужчины в женщину и из женщины в мужчину переливалась неуёмная страсть животных, липкая, притягательная сила разнополых существ.

Пётр почувствовал в себе неудержимое желание занять место инструктора. Он повёл ноздрями и принюхался, как лесной хищник, к запаху женской секреции. Да, воздух вокруг совокуплявшейся пары был полон этого запаха – запаха женщины, раскрывшейся для мужского семени.

Но если тело Петра пробудилось для соития, то его разум приготовился к совершенно иному действию. Правая рука плавно достала из-за пояса нож, опробовала его рукоятку, стиснула её поудобнее. Пётр ощупал глазами спину ничего не подозревающего голого мужчины и остановил взгляд на крепких мышцах, то и дело напрягавшихся над лопатками. Эта спина больше не принадлежала живому человеку, отныне это была просто мишень, в которую следовало попасть без промаха…

Пётр Чернодеревцев понял, что в его сердце не осталось ничего, что связывает людей друг с другом. Он не видел в себе ни жалости, ни сочувствия. Его лицо покрылось каплями пота, из глаз потекли слёзы. Так само собой выразилось его прощание со знакомым ему миром.

Пётр шагнул вперёд, раздвигая ветви, с которых густо осыпалась вода. Он двигался беззвучно, как призрак, и сжимал в руке нож.

Марина выгнулась в спине и, словно поторапливая мужа своей бурной страстью, подняла крутые бёдра над мокрой смятой травой. Женя придержал её крепкими руками, распрямил спину, поднял лицо к небу и втиснулся в женщину глубже, издав глухое рычание. Марина вскрикнула и содрогнулась от прокатившейся по ней очередной сладостной волны. Пётр обратил внимание на маленький раздавленный цветочек, прилипший к женской ляжке.

– Счастливой дороги, мальчик, – громко сказал Пётр. Женя вздрогнул и поглядел через плечо.

– Вот чёрт, – прошептал он, но не успел произнести больше ни слова.

Пётр быстро опустился на колени, почти сев на голые ноги инструктора, и со всего размаху дважды ударил мужчину под левую лопатку. Женя дёрнул головой и впился руками в колени Марины, как если бы они были его единственной опорой в этом мире. Он стиснул пальцы так сильно, что кожа на ногах женщины побелела.

Пётр властно толкнул окаменевшего Женю в голову, и тот тяжело рухнул на грудь любовницы. Чёрные разрезы на напрягшейся спине внезапно будто раскрылись, и из них хлынула кровь, стремительно заливая ложбину вдоль позвоночника. Затем Женя дрыгнулся пару раз, сперва ссутулившись, затем распрямившись и расслабившись, и кровь растеклась во всему его телу.

Только теперь Марина ошалело задёргалась и начала бешено отталкивать умершего человека от себя, освобождаясь от всё ещё находившегося внутри неё мужского полового органа. Пётр продолжать сидеть, придавив ноги инструктора и глядя через его плечо в лицо жены.

– Этот человек насмехался надо мной, он проявил неуважение ко мне, – произнёс Пётр спокойно и приподнял голову мертвеца за волосы. – Теперь он не будет смеяться. Посмотри на его губы, их искривила вовсе не улыбка.

Пётр поднялся на ноги и стащил покойника с голого тела жены.

– Оденься, но сперва смой с себя его кровь, – велел он и властно махнул ножом.

Женщина медленно поднялась с земли, не спуская глаз с окровавленной спины Жени и нервно ощупывая зачем-то свои груди. Дождь был мелкий и смывал пятна крови с её кожи очень медленно. Марина дрожала, руки отказывались служить ей.

– Не бойся ничего, – глухо, но без малейшей тени беспокойства проговорил Пётр, – всё уже позади.

– Что позади? Что позади? – едва слышно забормотала женщина, елозя ладонями по своей коже. – Что ты натворил, Петя? Как ты мог? Зачем ты, Петя?..

– Я не Петя, – повысил голос Чернодеревцев. – Меня зовут Чёрное Дерево.

Марина перестала смывать с себя кровь и тупо посмотрела на мужа.

– Какое Чёрное Дерево?

– Это моё имя.

– Какое имя? Ты спятил! – И почти закричала сорвавшимся голосом: – Ты сошёл с ума!

Он стремительно придвинулся к ней и закрыл ей рот ладонью.

– Тише, надо вести себя тихо, – его голос был абсолютно незнаком Марине и испугал её больше, чем только что совершённое убийство. – Очень тихо.

Она выхватила рубашку из вороха одежды, укрытого непромокаемым плащом, и торопливо натянула её на себя. Пальцы дрожали и никак не могли справиться с пуговицами. После этого Марина присела на корточки и принялась надевать джинсы, но в таком положении ей это не удавалось.

– Выпрямись, глупая, и не спеши, – сказал Пётр.

Она застегнула ремень и скосила на стоявшего в двух шагах от неё мужа полные ужаса глаза, из груди её вырвался громкий вздох.

– Теперь одень его.

– Кого?

Пётр указал ножом на неподвижное тело молодого человека.

Она неуверенными движениями начала натягивать мертвецу на бёдра грубые штаны. Её руки вновь испачкались в крови. Заталкивая холодеющее тело в одежду, она оставляла на его бёдрах и животе отпечатки своих ладоней. Схватившись за обмякшую мужскую плоть, она невольно отдёрнула руки, окровавив сморщившуюся кожу и испугавшись её вида.

– Никак разонравилась его игрушка? – мрачно засмеялся Пётр и склонился над покойником, чтобы закрыть его глаза. – Спи, мальчик.

– Ты сошёл с ума от ревности! – закричала Марина.

– Не кричи, иначе ты созовёшь сюда людей. Вытри ладони о траву, – он сделал шаг в сторону жены и поднял руку, чтобы подтолкнуть Марину.

– Не подходи ко мне! Я не хочу быть с тобой! Ты безумен, Пётр!

– Я уже сказал тебе, что меня зовут Чёрное Дерево, – низким голосом ответил он. – Сейчас мы вернёмся в лагерь и возьмём провизию.

– Зачем?

– Мы уедем в горы. Мне надо в горы.

– Какие горы? Никуда я с тобой не поеду, – Марина затрясла головой.

– Сейчас мы вернёмся в лагерь, – повторил Пётр, – но ты никому ничего не скажешь. Если ты подашь хотя бы знак, я зарежу тебя на месте, женщина. Быстро садись на лошадь своего любовника! Вы ведь вдвоём на одной лошади приехали?

Марина не узнавала мужа. Он говорил об убийстве спокойно, как будто это было для него делом привычным, повседневным. Он был спокоен. Он был твёрд. Пётр Чернодеревцев никогда не вёл себя так, даже разговаривая с подчинёнными. Он всегда говорил свысока, пренебрежительно, но никогда в его голосе не слышалось действительной уверенности в себе. Он любил командовать, но от Марины никогда не ускользало, что Пётр командовал с некоторой оглядкой, с некоторой долей страха, что ли. Он всегда боялся перейти грань дозволенного, всегда был готов отступить, всегда боялся потерять своё лицо, своё кресло и свои деньги.

Но сейчас, стоя с ножом в руке, Пётр говорил совершенно иначе. В нём открылся другой человек. Пётр Чернодеревцев исчез, осталась только его внешность. Чернодеревцев! Вот оно – Чёрное Дерево! Почему он назвал себя так? Откуда это пришло к нему? Как он вообще нашёл любовников в лесу? Как он сумел добраться сюда верхом на коне? Нет, перед ней стоял не Пётр, не руководитель филиала фирмы «Рене», а хладнокровный дикарь, называвший себя Чёрным Деревом.

***

– Эй, да ты никак верхом? – удивился Сергей Лисицын, завидев Петра и понуро сидевшую на второй лошади Марину.

– Угу, – равнодушно кивнул Пётр, – тебя что-то удивляет?

– Удивляет? – растерялся Лисицын. – Думаю, что это не то слово. Ты вчера ещё еле в седле держался, а сейчас запросто едешь на несёдланом жеребце. Вот тебе и номер! Тут в самую пору язык проглотить от изумления… А что это вы в такую рань кататься отправились? Погода-то не прогулочная!

– Бывает, – неопределённо ответил Пётр и легко спрыгнул на землю.

Едва заметным жестом он велел Марине оставаться верхом, сам же прошёл в избу, где стояли ящики с провизией, хранившейся для непредвиденных случаев.

– Мариша, – Лисицын подошёл к лошади, на которой продолжала сидеть женщина, – ты что не спускаешься? Ты же промокла насквозь… Что такое? Что-нибудь случилось?

Внезапно она заплакала, раскачивая головой.

– Что стряслось? – настойчиво спросил Лисицын, беря лошадь под уздцы. – Пётр, что ли, финт какой выкинул?

– Он сошёл с ума…

– В каком смысле? – Сергей протянул руку, чтобы помочь Марине спрыгнуть.

В эту минуту в дверях избы появился Чернодеревцев. В одной руке он держал небольшой мешок, в другой нёс двуствольное ружьё. Через плечо был переброшен патронташ.

– Отойди от неё! – почти крикнул Чернодеревцев.

– Петя! – воскликнул Сергей.

– Эй! – послышался голос, и со стороны другой избы, где ночевала вся группа, появился инструктор Василий. – Ты какого хрена моё ружьё прихватил? А ну положь! Не балуй!

– Я на охоту, – мрачно ответил Пётр.

– На какую, твою мать, охоту? – не понял Василий. – Положь ружьишко немедля!

Пётр шагал к своему коню, не сводя глаз с Марины. Василий решительно двинулся ему наперерез. Сергей Лисицын молча следил за двумя сближавшимися фигурами, ничего не понимая, но ощущая стремительно нагнетавшееся в воздухе напряжение. Казалось, что невидимая электрическая нить натянулась между Петром и Василием и с каждой долей секунды натяжение усиливалось.

– Уйди! – пригрозил металлическим голосом Пётр и направил на Василия ружьё.

– Я тебе уйду! – возмутился тот. – Ты, сукин сын, тварь городская, будешь мне указывать, что делать! Сцапал мою двустволку и ещё пужает, стервец…

Василий продолжал надвигаться на Петра, и тут громыхнул выстрел. Сизоватый дым окутал Чернодеревцева. Василий отшатнулся назад, изрешечённый картечью, и шмякнулся в лужу, широко раскинув руки. Сергей вздрогнул, не веря в то, что только что произошло.

– Он сошёл с ума, – сквозь слёзы повторила Марина.

– Уйди, Лис, – Пётр направил оружие на Лисицына, и Сергей не посмел возразить.

Его отделяло от Чернодеревцева не менее пяти шагов, ни о каком рукопашном бое не могло быть и речи. Оставалось лишь повиноваться. И Сергей медленно пошёл в сторону, немного расставив руки и показывая Петру свои ладони.

– Я ухожу, Петя, ухожу, слышишь? – говорил Лисицын.

– Я не Петя, сколько можно повторять! – рявкнул Пётр. – Меня зовут Чёрное Дерево.

Тем временем из двери избы высыпали наружу туристы. Лица их выражали недоумение, быстро сменяющееся страхом.

– Никто пусть не двигается! – закричал Сергей. – Оставайтесь на местах!

Пётр ловко вспрыгнул на коня. Тот присел от плюхнувшегося на него грузного тела и тут же послушно тронулся с места.

– Езжай впереди меня, – велел Пётр и грубо толкнул жену в поясницу стволом ружья.

Через минуту всадники скрылись из виду. Пространство базы в одно мгновение наполнилось криками, все разом метнулись к неподвижному телу Василия.

– Что тут происходит?

– Вася! Что с Васей? Убит?

– Какой кошмар!

– Откуда ружьё?

– Кто стрелял?

– А где Женя? Кто видел Женю?

– Нужен врач! Срочно врача! Среди нас есть хоть какой-нибудь медик?

– Где Алексей Степанович? Скорее, Алексей Степанович, сделайте что-нибудь!

– Да что я могу?

– Вы же профессор!

– Но я совсем другой профессор. Я не медик, поймите меня…

Сергею Лисицыну было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что Василию помощь уже не нужна. Он протолкнулся сквозь сгрудившихся людей и медленно обошёл весь двор, раздумывая о чём-то и не обращая внимания на поднявшиеся крики. Он шаг за шагом восстанавливал в памяти всё, что видел, снова и снова всматривался в лицо Петра Чернодеревцева. Что случилось? Откуда это внезапное сумасшествие? Или это не безумие? Тогда что? Что? Что могло произойти с этим всегда уравновешенным и осторожным человеком? Что? Неужели…? Неужели действие проклятого препарата, который Пётр проглотил, приняв горошинки за конфеты? Но ведь он сказал, что выплюнул «эту гадость»… Или не всё выплюнул? Что-то осталось внутри. Он бросил в рот целую горсть, часть успел проглотить, часть выплюнул…

– Алексей Степанович, я бы хотел поговорить с вами, – Лисицын подошёл к профессору Митькину.

– Конечно, Сергей Владимирович, конечно. Как же это случилось? Какой ужас!

– Ужас, не то слово… Скажите мне, пожалуйста, сколько нужно вашего препарата, чтобы человек изменился?..

– Вы говорите про мемотрин?

– Да.

– На людях мы не проводили испытаний. Видите ли…

– И всё же? Одна горошина способна начать процесс изменений? – настаивал Лисицын. – Или надо больше?

– Одна из тех, что в моём флакончике? Конечно, но я не знаю, каковы были бы последствия, сколь глубоки могут быть изменения в человеке…

– Я думаю, что последствия мы уже наблюдаем, – задумчиво произнёс Сергей.

– В каком смысле? – не понял Митькин и взъерошил мокрую седину. – Вы что-то имеете в виду конкретное?

– Да, – Сергей кивнул, – видите ли, Алексей Степанович, мне кажется, что Пётр заглотил вчера несколько ваших горошин, приняв их за конфеты.

– Не может быть! Когда? – Профессор торопливо полез в карман куртки и поднёс к глазам склянку.

– Он сказал мне, что шарики показались ему горькими, поэтому он выплюнул их.

– Выплюнул? – Митькин с ужасом пялился на флакончик, в котором отсутствовала добрая половина содержимого.

– Он сказал, что выплюнул, – кивнул Лисицын. – Но ведь он мог проглотить часть того, что разжевал. Не так ли?

– Мог, ещё как мог. Мемотрин растворяется очень быстро…

– Я видел Петра ночью, его тошнило.

– Тошнило? Это наверняка действие препарата. Ох, какой кошмар! Что я натворил! – Митькин бессильно опустился на землю прямо в лужу. – Конечно, его тошнило! Если он столько проглотил… Как же вы не сказали мне сразу?

– Значит, препарат мог начать действовать? – продолжал настаивать Сергей, не обращая внимания на бесполезные теперь вопросы учёного.

– Мог начать? Бесспорно начал действовать… Но почему Пётр стал убивать?

– Вы же сами сказали, что у каждого могут начаться свои психические и физиологические процессы, которые вы не в силах предсказать.

– Не в силах…

– Вот они и начались. Теперь главное для нас – понять, как Пётр будет вести себя дальше, – Сергей напряжённо потёр глаза. – Он называет себя Чёрным Деревом. Значит, его психика перестроилась на какой-то первобытный лад, он считает себя диким воином…

– Воином?

– Это лишь моё скороспелое предположение, – объяснил Сергей, – нужно ждать, смотреть, как он дальше поступит…

***

– Зачем ты забрал меня, Петя? – плача спросила Марина. Её мокрые волосы налипли на лицо, с них текла вода.

– Не знаю, – мрачно ответил он и поморщился, – и прекрати звать меня Петей.

– Но почему? Почему не Петя?

– Не знаю, – не меняя тона сказал он и посмотрел через плечо назад, не видно ли кого.

– Ты же всегда был Петром!

– Теперь я не Пётр, я точно знаю это, но не могу объяснить… Я ничего не могу объяснить… Со мной что-то происходит, – его голос сделался усталым и плаксивым, как у маленького ребёнка, который испытывает сильное недомогание, но не может сказать, что именно его беспокоит.

На мгновение что-то будто выключилось в его голове, он закрыл глаза и почти лёг на шею своего коня. По всему телу разлилась свинцовая усталость. Рука, сжимавшая ружьё, безвольно свесилась, пальцы разжались, оружие выскользнуло и шлёпнулось в сырую траву.

Марина оглянулась на звук и остановила лошадь.

– Тебе плохо? – спросила она мужа, не зная, радоваться ей или огорчаться.

– Сейчас… сейчас всё пройдёт, – ответил он знакомым голосом Петра Чернодеревцева. – Что-то происходит со мной… Я болен… Мне дурно… Голова бежит…

– Конечно происходит, Петенька, милый, остановись, пока не поздно…

– Поздно? – Он устало сполз на землю, держась за крутой бок коня. – Силы уходят… Сколько мы едем? Долго?

– Долго, Петенька, надо возвращаться, иначе мы заблудимся… Он вдруг резко вскинул голову и посмотрел на жену покрасневшими глазами.

– Голова… голова кружится, земля плывёт… Подойди ко мне…

Марина приблизилась к сидящему в высокой траве мужу с явной неохотой, но ослушаться она не решилась.

– Повернись ко мне спиной, – процедил Пётр сквозь зубы, сними свой ремень…

Марина повиновалась, и он крепко скрутил ей руки за спиной.

– Вот так…

– Зачем ты? – попробовала она заговорить мягким тоном.

– Чтобы ты не вздумала удрать… Сиди… Жди меня… Я скоро… скоро…

– Мне холодно, Петя, и руки больно от ремня… Слышишь меня?

Он не ответил. Посмотрев на мужа, Марина увидела, что он прислонился спиной к шершавому стволу сосны и свесил голову, будто лишившись сил. Волосы поникли, мокрые и тяжёлые, нависли тёмной прядью над сведёнными бровями. Пётр Чернодеревцев впал в забытье, бормоча непонятные обрывки фраз про кровь, шаманов и украденную душу.

Коршуновы

– Чтоб им всем пусто было, – то и дело рычал Матвей, – вынудили-таки, сволочи, по тайге шнырять.

– Болтай поменьше, – рявкнул Павел, глядя себе под ноги, – да благодари Бога за то, что он нас от пули уберёг.

– Чего мне его благодарить-то? – огрызнулся Матвей. – Может, мне и за устроенную на нас засаду благодарить его? Нет уж, брательник, ты про Бога мне не впаривай. Я всю жисть лишь на собственные руки и ноги полагался и вот до сих пор на воле. Из всяких передряг целым выходил. И Бог твой тут ни при чём.

– Прикуси язык… Слышишь? – Павел остановился, насторожившись всем телом. Его заросшее лицо напряглось, глаза сверкнули. – Голоса вроде…

– Кажись, слышу что-то.

– Дождь мешает, сука проливная. Но голоса есть, это как пить дать. Где мы сейчас? – Павел осмотрелся, ноздри его шевельнулись. – Никак навозом конским тянет, чуешь?

– Есть малость. Тут, наверное, база, где туристы ночуют, высказал предположение Матвей и встряхнулся, разбрызгивая во все стороны накопившуюся в одежде воду. – Верно говорю, Павло, тут где-то база должна быть. Мы ж сколько отмахали, аж до самого озера дотопали, а у них здеся тропа проходит от Ушлой Низины до Вороньей Горы.

– Тогда валяем далее, – решительно сказал Павел.

Он был старше Матвея года на четыре, впрочем, выглядели братья почти ровесниками. Трудно было определить по внешнему виду, кого из них жизнь потрепала сильнее. Два глубоких шрама через всю левую половину лица Матвея придавали его внешности особую свирепость, но в облике Павла имелось нечто неуловимое, что заставляло думать, глядя на него, что он обладал более суровым и даже жестоким нравом.

Сейчас оба они, промокшие до корней волос, выпачканные по грудь в грязи, покрытые многодневной щетиной, источающие густой запах немытых тел, – одним словом, внушающие всей своей наружностью подозрение, взяли ружья наперевес и приготовились к любой неожиданности.

– Вперёд? Ты хочешь, чтобы мы пошли на базу? – Матвей по-собачьи наклонил голову набок. Казалось, что уши его вот-вот встанут торчком.

– Ясный пень, на базу. Мне в тайге ждать неколи. Пожрём там с туристами, отогреемся. Нам пужаться нечего. Назовёмся охотниками, скажем, что заплутались во время грозы, с пути сбились. Чё тут гадать-то? – Павел перебросил ружьё через плечо. – Пошли. Авось выведет кривая.

– Рискованно это, Павло, – неуверенно покачал головой младший Коршунов.

– Ты башкой не тряси. У нас выбора нет. До Куюса нам ещё топать и топать. А здесь мы переждём чуток, сил поднаберёмся, может, что-нибудь разузнаем, лошадок прихватим и за пару дней спустимся в низину. Там осмотримся и, если всё чин чинарём, если легавые нас не заметут, то рванём дальше на север.

– Зря ты того инспектора порешил, – посетовал Матвей.

– Он сам на мой ствол вышел, к тому же меня на мушку подцепил, язва, – хищно оскалился Павел. – Мне теперь никак нельзя им в лапы даться.

– Это точно, – поддакнул Матвей и тоже бросил ружьё за плечо. – Пошли, что ли?

Они медленно двинулись вперёд, вслушиваясь в неясные звуки, доносившиеся откуда-то спереди. Вскоре они вышли на широкую, хорошо утоптанную тропу, поперёк которой тут и там тянулись могучие корни деревьев, скользкие, блестящие, омытые дождём и похожие на щупальца неведомых чудовищ. Минут через пять сквозь мокрую листву стала видна первая избушка, затем появилась вторая. На одной белел рогатый олений череп, стена другой была сплошь увешана ремнями и верёвками. Не менее десяти человек уныло бродили по залитому водой пространству между бревенчатыми строениями, негромко переговариваясь.

– Что-то они хмурые какие-то, – произнёс негромко Матвей, – туристы обычно шумнее ведут себя, веселее, беззаботнее.

– Да, мрачноваты они для отдыхающих, – согласился старший брат, – погода, что ли, придавила их?

– Не нравится мне это место, Павло, – скрипнул зубами Матвей. – Чует моё ретивое, что не дело нам сюда соваться.

– Выбирать не приходится, у меня живот от голода в узел свернулся. Пошли. Только ты язык не очень-то распускай и держи себя в руках. Норов свой поглубже запрячь, а то я тебя знаю, стервеца.

Они вышли на опушку спокойно, не таясь, надев на лица маски доброжелательных, но очень утомлённых людей.

– День добрый! – воскликнул Павел, приближаясь к туристам.

– Кому добрый, а кому и не очень, – донеслось в ответ сквозь негромкий гул голосов.

– Случилось что? – старший Коршунов довольно-таки естественно изобразил любопытство.

Навстречу шагнуло человек пять, и один из них, одетый в стёганку и мятые военные штаны, заправленные в высокие сапоги, сказал:

– Неприятность у нас случилась, человека застрелили насмерть.

– Как так?

– Турист наш тронулся, похоже, в уме. Ни с того ни с сего шарахнул из дробовика и убил Ваську, одного из инструкторов. Наповал… Врач уже не нужен.

За спиной человека в стёганке стоял седовласый старикан и бормотал что-то нечленораздельное. Он то и дело надевал на нос очки, затем снимал их и нервно крутил пальцами.

– Сегодня сорока у нас на задах с самого утра строчила – примета в руку: к гостям или к вестям. Вы проходите в дом, вон в ту избу, в этой мы покойника положили до приезда милиции, – сказал человек в стёганке.

При упоминании о приезде милиции Павел Коршунов насторожился, но ничего не сказал и едва уловимо показал брату глазами, чтобы тот ничего не спрашивал.

– Я тут покамест за старшего, – объяснил человек в стёганке. – Меня Иваном зовут. Я на базе дежурил до приезда группы.

– Что ж так мало вас?

– Из инструкторов, которые с туристами приехали, здесь сейчас только Олегыч. Был ещё Женька, но запропастился куда-то, пожал плечами Иван. – Боюсь, как бы его этот сумасшедший тоже не порешил. Олегыч сейчас бродит поблизости, ищет его… А вы откуда такие измученные?

– Оттуда, – Павел неопределённо махнул рукой вверх по тропе, – в грозу заплутались, теперь хотим до Куюса добраться… Перекусить не найдётся?

– Только что суп поспел, тушёнкой заправили, – без малейшего аппетита в голосе сообщил Иван. – Славно, что у вас ружья имеются. Мы теперь не знаем, чего от этого сумасшедшего ожидать. Он ведь умыкнул Васькину двустволку. У нас, правда, ещё два ружья есть, но всё-таки… Сумасшедший есть сумасшедший…

– Долго вы плутали? – подошёл к ним мужчина лет тридцати семи и протянул Коршуновым руку. – Давайте знакомиться. Меня зовут Сергей Лисицын, друзья кличут Лисом.

– А мы, – Павел замялся на пару секунду, – Коршуновы… Павел и Матвей Коршуновы.

– Братья? – совсем не весело улыбнулся Сергей, думая о чём-то своём.

– Братья, – кивнул Павел.

– Не наткнулись ни на кого?

– В каком смысле? – насторожился Матвей. – Чего это нам натыкаться на кого-то? Мы сами по себе.

– Что вы так набычились сразу? – удивился Сергей. – Я имею в виду нашего Петра… Ну того, который спятил…

– Не-е, не видали никого, – решительно замотал головой Павел.

– Пойдёмте-ка суп хлебать. Слышите запах? Похоже, наши женщины сварганили недурственные щи, – Лисицын взмахнул рукой, – там и поговорим. Может, вы присоветуете что-нибудь. Вы, как я понимаю, люди бывалые, лес знаете.

– Это точно, – сплюнул Матвей, – сызмальства по тайге шныряем.

– И всё-таки сбились с пути, – хмыкнул Сергей.

– С кем не бывает…

Войдя в дом, Коршуновы устроились за длинным столом поближе к двери. В доме царила почти тишина, туристы, пришибленные сознанием случившегося на их глазах убийства, чувствовали себя потерянными. Они приехали в горы Алтая отдохнуть, но теперь ощущали себя почти заложниками обезумевшего человека. Они были отрезаны от цивилизованного мира, они всерьёз испугались за свои жизни.

Снаружи послышался топот копыт.

– А вот и Олегыч! – радостно воскликнул Иван, вытирая руки о стёганку. – Какие новости?

Коршуновы одновременно повернули головы к двери и увидели хмурого мужчину лет сорока. Пришедший обвёл глазами всех собравшихся и кивком головы пригласил Ивана выйти:

– Подойди, пошептаться надо…

Иван не заставил себя ждать и быстро выбрался из-за стола. Сергей Лисицын покрутил деревянную ложку в руке, облизал её и тоже поднялся, решив разузнать, что стряслось. Олегыч бросил на него короткий взгляд, когда он подошёл к нему следом за Иваном, но не прогнал, он чувствовал в Лисицыне человека серьёзного и решительного.

– Я нашёл Женьку, – сообщил Олегыч едва слышно, – он убит, два удара ножом в спину… прямо под сердце. Между прочим, моим ножом убит. Нож-то мой поутру пропал, видать, этот псих его спёр у меня…

– Дела… – протянул Иван и поскрёб ногтями заросший подбородок.

– А это кто такие? – тихонько спросил Олегыч, стрельнув глазами на Коршуновых.

– Не знаю, – пожал плечами Иван. – Назвались Коршуновыми. По мне, хоть Коршуновы, хоть Орловы, хоть Кукушкины. Лишь бы беды не принесли.

– С ружьишками пришли? Охотники, что ли? – уточнил Олегыч.

– С дробовиками, – сказал Сергей, не поворачиваясь к дому, – утверждают, что заплутались в тайге во время грозы.

– Может быть, – неопределённо пробормотал Олегыч, – всё может быть. Что нам с Женькой-то делать?

– Надо бы сюда его доставить, – не то предложил, не то спросил Иван.

– Надо-то, конечно, надо, – Сергей сжал руки в кулаки и хрустнул пальцами, – только ведь народ до смерти перепугается. Второй труп! Представляете, что это такое для обычных горожан?

– А ты сам-то не боишься, что ли? – полюбопытствовал Олегыч. – Мы-то хоть и не каждый день с такими делами сталкиваемся, но всё же разного понюхали в тайге.

– Мне тоже приходилось через кровь пройти, – кисло улыбнулся Сергей.

– Это у тебя пулевое? – Олегыч указал пальцем на расстёгнутую на груди Сергея рубашку; там виднелись два следа, похожие на желваки.

– Это давнишняя история, – отмахнулся Лисицын, – с войны осталось.

– Где случилось? – в глазах Олегыча вспыхнул неподдельный интерес.

– В Ченгремском районе. Меня свои ранили. Можно сказать, что убили.

– Чего ж так? Специально, что ли? – не поверил Иван. – Я многое про Кавказ слыхал, рассказывают, что там иногда наши наших же косили не то по глупости, не то по приказу…

– Нет, я случайно попал под пули. Мы на засаду напоролись, я журналистом там был, – пояснил Лисицын. – Офицеры с инспекцией ехали и нарвались на засаду. Всех покосило на месте, некоторых в голову добивали. Я под машиной залёг…

Перед глазами Сергея возникла картина из страшного военного прошлого. Он увидел грязное дно завалившегося на бок грузовика, услышал приглушённый стрекот автоматов, разглядел неподвижные тела в простреленных гимнастёрках, битое стекло взорванного «уазика», чью-то фуражку под каплями дождя. И снова почувствовал тупой удар в грудь…

– И что? – вернул его к действительности Олегыч. – Все погибли?

– Думаю, что все. Очень всё быстро случилось. Затем на холме появился наш БТР и стал лупить из пулемёта, за ним шли спецназовцы. Тут меня и пришпилило к земле. А выходил меня, как это ни странно, один из тех горцев, что участвовал в засаде. До сих пор не знаю, что заставило его поступить таким образом. Он и сам не смог объяснить, сказал только, что так было нужно…

– Выходит, ты, Серёга, тёртый калач, – заключил Олегыч.

– Нет ли у вас чего горячительного? – гаркнул Матвей, выглянув из открытой двери.

– Водки, что ли? – откликнулся Иван. – Есть у меня маленько спирта.

– Не мешало бы дёрнуть чуток, чтобы оклематься после дождя. Угостишь, не зажмёшься? – ухмыльнулся Коршунов.

– Чего там зажиматься, – Иван залез на верхнюю полку, громыхнул жестянками и извлёк из глубины хорошенькую бутыль из чёрного стекла. Бутыль увесисто булькнула, показывая, что во чреве её плескалась отнюдь не малость спирта, а добрый литр, а то и более того. – Подставляй кружку, Матвей. Брат твой присоединится?

– В стороне от угощения не останусь, – подал голос старший Коршунов, – наливай.

– Воды зачерпните для запивки, – посоветовал Олегыч.

– Не-е, мы чистого махнём, дело привычное, – улыбнулся Матвей и запрокинул голову, одним махом влив в себя содержимое алюминиевой кружки. – Ах, славно дерёт!

***

Шум поднялся внезапно. Сергей сидел возле задумчиво курящего Ивана на лавке, представляющей собой широкую доску, приколоченную к двум вертикальным чурбанам, и вслушивался в звук падающих с деревьев капель, когда послышался внезапный грохот жестяных мисок и кружек, полетевших на пол.

– Да сколько же можно, уберите вы свои руки в конце концов! – женский голос воскликнул не столько возмущённо, сколько испуганно.

– Что там у них? – вздрогнул Иван и резко встал. Нервы у всех были достаточно напряжены.

– Пойдём-ка туда, – откликнулся Лисицын и быстро вошёл в избу.

Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить всю обстановку. Коршуновы успели изрядно набраться, их разморило, и Матвея потянуло на развлечения. Судя по всему, он пытался приударить за одной из туристок, пышногрудой и голубоглазой. Сергей Лисицын обратил на неё внимание в первый же день приезда в Нижний Лагерь. Она не отличалась красотой, можно даже сказать, что была совсем простенькой, а то и невзрачной. Но её голубые глаза заменяли все остальные прелести, которыми обладают смазливые барышни. Её звали Тамара. Она всегда вела себя тихо, неприметно, как мышонок, будто старалась всячески избегать постороннего внимания. И вдруг на неё положил глаз пьяный, насквозь пропотевший мужик с грязными волосами и рожей, усеянной чёрной щетиной.

– Прекратите же лапать меня! – Она передвинулась уже на самый край лавки и прижалась спиной к стене.

– Да ладно тебе, – развязно отвечал Матвей, тяжело оглаживая широкой тёмной ладонью женское плечо. – Не маленькая небось, ничто, как говорится, человеческое…

– Прекратите! – Она попыталась встать, но Матвей больно впился крепкими пальцами в её плечо и усадил на прежнее место.

– Сидеть, соска! – внезапно повысил голос Матвей, и его рука властно скользнула с плеча Тамары на белую шею. – Эка от тебя славный дух идёт, чисто молочный…

Павел Коршунов тем временем пересел из-за стола на пол в угол избы на чей-то свёрнутый в рулон мягкий спальник и в блаженстве откинул голову назад, уперевшись растрёпанным затылком в стену. В ногах у него стояла очередная кружка со спиртом, рядом лежало ружьё. Вслушиваясь в голос младшего брата, пристававшего к Тамаре, он расслаблялся, словно внемля убаюкивающей песне.

От внезапно пробудившегося в Матвее буйства туристы оторопели, сгрудились, боясь проронить лишний звук. Весь мир превратился для них теперь в неукротимый кошмар, оскалившийся бешеными клыками и выставивший перед собой сизый срез ружейного ствола, от которого разило только что сгоревшим порохом. Несколько часов назад рехнувшийся Пётр застрелил на их глазах инструктора Василия. Теперь пришли эти двое, тоже вооружённые, напились, превратились в свиней и могли в любую секунду начать палить из всех ружей куда ни попадя.

– Отпустите же меня! – взмолилась Тамара, снова попыталась освободиться и полными отчаянья глазами взглянула на остальных людей.

Кто-то из мужчин неуверенно подал голос, деликатно попросив Матвея прекратить хулиганство, но тот лишь рыкнул в ответ. Его взор затуманился. Потеряв над собой контроль, он сгрёб Тамару в охапку одной рукой и выволок из-за стола, не выпуская из другой ружья. Девушка вскрикнула.

В это время и вошли в избу Сергей и Иван.

В два прыжка Лисицын покрыл пространство, отделявшее его от Матвея, и впился в его взъерошенную шевелюру. Пальцы ощутили жирность давно не мытых волос. Матвей удивлённо гыкнул, поддался сильному движению Лисицына, выгнулся, оскалился и в следующую секунду громко охнул: Сергей наградил его двумя короткими, неуловимо быстрыми ударами в поясницу. Матвей грузно опустился на пол, громко стукнувшись коленями.

– Ну, язва, щас я тя урою, – прошептал он.

Однако ему потребовалось не менее минуты, чтобы очухаться, Сергей же тем временем забрал у него двустволку и положил на стол.

– Нужно уметь себя вести… – начал было Лисицын, повернувшись к Матвею спиной, но в то же мгновение браконьер вскочил на ноги и бросился на него, выпучив красные блестящие глаза.

– Серёга! – только и успел выкрикнуть Иван.

Лисицын услышал шум позади и стремительно повернулся. Выпитый спирт заметно притупил чувства браконьера, только поэтому он смог столь легко прийти в себя. Однако движения его были неточными. Огромный кулак размашисто скользнул в воздухе, но не попал, как Матвею того хотелось, в голову Лисицына. Кулак стукнул в плечо. Сергей качнулся, продолжая разворачиваться, ловко упёрся руками в стол за спиной и оттолкнулся от пола обеими ногами. Его тело взмыло вверх, сжалось в комок на уровне груди Матвея и тут же распрямилось, как тугая пружина. Две сильные ступни одновременно ткнулись в грудь Матвея и отшвырнули его к стене.

Браконьер не упал, стена удержала его. Он рванулся влево, затем сразу метнулся вправо и выбежал в дверь, свалив могучим ударом возникшего на его пути Ивана. Сергей бросился за ним. Разбежавшись, он кубарем бросился Матвею под ноги и сбил его в лужу, подняв столб холодных грязных брызг. Браконьер быстро трезвел от сыпавшихся на него ударов и сам не плошал, отбиваясь тяжёлыми кулаками. Однако против Сергея у него было мало шансов.

Когда из дома выбежали люди и Иван подлетел к дерущимся, руки Матвея были уже заломлены за спину. Его чумазое лицо скривилось в бессильной ярости, волосы налипли на глаза.

– Всё нормально, – посмотрел на подбежавшего инструктора Лисицын. – Больше он не будет кусаться. Надо бы скрутить его до приезда милиции.

– Это уж хрен вам! Немедля отвалите от него! – послышался хриплый окрик.

Все оглянулись и увидели Павла с поднятым ружьём. Пока продолжалась драка, на старшего Коршунова никто не обращал внимания, про него просто забыли, сочтя за уснувшего. Однако он знал, что делать. Он затаился, как это умеют делать настоящие таёжные жители, притих, сделавшись как бы невидимым, но теперь встал и взял ситуацию под контроль.

– Оставьте брательника, – взмахнул он двустволкой. – Слышь, Матвей? Поднимайся и скоренько вали в ту хату.

– Зачем? – сплёвывая кровь с губ, избитый браконьер медленно поднялся.

– У них там рация. Лупани в неё разок картечью, чтобы не трепались больше ни с кем. Нам с тобой и без того ищеек на хвосте хватает. Давай живее! И кончай кулаки сжимать, драки боле не будет. Успокойся или я тебя самого продырявлю, слышишь? Шибко много с тобой хлопот…

Павел бросил брату второй дробовик, и младший Коршунов недовольно побрёл в избу, где находилась крохотная радиостанция. В дверях он остановился и злобно ухмыльнулся:

– А ну выходь! Нечего меня подкарауливать, хрен пеньковый!

Из дома шагнул расстроенный Олегыч с топором в руке.

– Глазастый чёрт, – проворчал инструктор, проходя мимо Матвея.

– Глазами кормлюсь, – бросил в ответ браконьер и сильно ткнул Олегыча стволом в спину. – Топай, топай.

Через несколько секунд раздался выстрел, слившийся с металлическим визгом покорёженной рации, затем второй, и вскоре Матвей появился на пороге, вгоняя в ружьё новые патроны.

– Так что теперь прощайте, – сказал Павел, садясь верхом на кобылку и не сводя с толпившихся людей оружия. – Отдыхайте на здоровье, места здесь пригожие.

– А с тобой, язва, – крикнул Матвей, впрыгивая на второго коня и обращаясь к Лисицыну, – я когда-нибудь свижусь!

Всадники быстро скрылись, оставив туристическую базу в гробовом молчании.

– Ну что, братцы? – Иван медленно обвёл глазами собравшихся. – Сколько нас тут? И не сумели совладать с двумя бандитами? Аль стволов у нас своих нет? Как сопляков каких-то уделали нас! Тьфу!.. Кстати, теперь уж нечего темнить, настроение у всех изгажено, так что скажу вам всё до конца.

– Что ещё? – ахнул женский голос.

– Этот сумасшедший Пётр убил и Женьку нашего. Ножом в спину.

– Ой…

– Вы должны всё знать. Отдых у вас не получился, к сожалению. Пока не прибудет милиция, мы никуда отсюда не двинемся. А там уж вы решайте сами, поедете вы дальше или двинетесь обратно, – сказал Олегыч.

– Словом, сейчас у нас здесь военное положение, – подвёл итог Лисицын. – Держитесь все вместе. Из дома не выходите.

– А если по нужде, то как? – спросил неуверенный мужской голос.

– По нужде придётся с охраной, – после некоторого раздумья решил Иван. – Я, Олегыч или Сергей, в общем, кто-нибудь из нас будет с вами ходить, держа ружьё наготове. У нас есть два дробовика.

– И женщины тоже под вашим присмотром будут… в туалет… ну?.. – задала вопрос голубоглазая Тамара, успевшая прийти в себя.

– Иначе нельзя, – решительно ответил Сергей.

– Ужас какой-то…

Тем временем Коршуновы скакали вниз по тропе. Матвей матерился, Павел мрачно молчал.

– Съехать нам надо где-то с тропы, – сказал вдруг Павел.

– Чего это?

– Они поутру милицию из Куюса вызвали из-за того убитого. Так что мы завтра наткнёмся на патруль, это уж как пить дать, а то и раньше.

– Вот бляди городские…

И тут они умолкли.

Впереди, поставив коня поперёк тропы, молча смотрел на Коршуновых незнакомый мужчина. Он сидел верхом, нагнувшись вперёд и опершись локтем на холку своего несёдланого скакуна. На руке его лежало охотничье ружьё, направленное на Коршуновых. Но не это поразило братьев, а то, что незнакомый всадник был совершенно голый. Единственный предмет туалета, если так можно выразиться, составлял висевший на талии патронташ. Нагое тело совсем не спортивного сложения было густо обмазано глиной от бёдер до шеи. Грязь покрывала и его лицо.

Клыки безумства

Пётр пришёл в себя так же внезапно, как и впал в забытье. Оглядевшись, он увидел скорчившуюся Марину со скрученными за спиной руками.

– Сидишь? – равнодушно спросил он.

– Петенька, развяжи меня, милый…

Пётр поднялся, не обращая внимания на её просьбу, и неторопливо обвёл глазами лес. Дождь прекратился, но повсюду слышался звук капающей с косматых ветвей воды. Кустарник мелко подрагивал нежной зеленью под осыпающейся тут и там водой.

– Петенька, я больше не могу так, – взмолилась Марина, – я насквозь продрогла. Слышишь ты меня или нет?!

Её хныканье внезапно переросло в истеричный крик. Пётр молча сделал несколько шагов взад-вперёд, подобрал с земли ружьё и присел на корточки перед женой. Она увидела его глаза.

Взгляд мужа показался совершенно отсутствующим, и её голос снова сошёл на шёпот.

– Петя, что с тобой? Где ты сейчас? О чём ты думаешь?

– Я здесь, – спокойно ответил он и вдруг без всякого предупреждения схватил Марину за горло.

– Я здесь, поэтому не надо кричать во всю глотку. Ты можешь привлечь внимание, женщина. Я забрал тебя с собой для того, чтобы ты была со мной, так как ты принадлежишь мне по праву. Но если ты станешь обузой, я тебя убью. Знай это и помни.

Он произнёс эти слова ровным, почти монотонным голосом, будто плохой актёр читал заученную роль. В его интонации не слышалось угрозы, но от этого Марине сделалось куда страшнее, а беспощадно впившиеся в горло пальцы сказали значительно больше, чем голос мужа.

Пётр снова встал и, казалось, сразу забыл о жене. Его взор устремился в небо. Губы его произносили что-то беззвучно.

Ни с того ни с сего он начал раздеваться. Марина невольно вздохнула, подумав, что Пётр решил заняться с ней любовью. В этом случае она могла легко вернуть к себе его расположение, расслабить его, усыпить бдительность. Но он, раздевшись догола, даже не взглянул на женщину. Марина увидела, как его белое тело, гладкое, непропорциональное, похожее на громадную сосиску, мягко двинулось сквозь кусты, раздвигая мокрую листву, и как-то сразу скрылось из вида. Наступило томительное ожидание. Минут десять спустя, Пётр снова появился перед женой, только теперь он был тщательно вымазан чёрной глиной от шеи до самого паха. Лишь волосатые ноги его остались по-прежнему белыми. Не проронив ни слова, Пётр остановился перед Мариной и провёл грязной ладонью по своему лицу, оставив тёмные следы на лбу и щеках.

– Петенька, – захныкала испуганная женщина и затрясла короткими каштановыми волосами, – что ты надумал? Я боюсь…

Продолжая молчать, он обвязал вокруг пояса патронташ, заткнул за него нож, перебросил через плечо ружьё и шагнул к жеребцу. Не обращая ни малейшего внимания на причитания жены, он спокойно скрылся в чаще.

Он не мог понять, что заставляло его делать тот или иной шаг, он будто повторял чьи-то поступки, отдавшись во власть чужой воли.

Добравшись до тропы, он остановил коня и прислушался. Ветер шумел в гигантских кронах деревьев. Пели птицы, иногда они перелетали с ветви на ветвь, громко хлопая крыльями. Пётр молчал и ждал. Он не знал, чего именно дожидался, остановившись посередине тропы, но продолжал ждать.

Вскоре до его слуха донёсся негромкий говор. Пётр сбросил ружьё с плеча и положил его на руку, опершись локтем о холку своего коня. Тот тряхнул головой, повёл ушами и зычно фыркнул. Вслед за человеческими голосами послышался неторопливый перестук копыт по сырой земле. Вот хрустнула ветка под тяжестью лошади, вот перекатился камешек, сдвинутый с места, вот звякнула уздечка…

Всадники появились из-за густо заросшего поворота и остановились, завидев Петра. Их было двое. Оба тревожные, настороженные, заросшие густой щетиной. За спинами болтались двустволки. Они замолчали, явно удивлённые, но Пётр не понял причину их удивления. Он успел забыть о том, что был наг и вымазан глиной, да и не думал, что это могло произвести на кого-то странное впечатление. Для него самого собственный облик был в порядке вещей.

– Мужик, ты кто? – сипло спросил один из всадников. – Ты чего торчишь тут?

– Я тут живу.

– А чё разнаготался, какого рожна трясёшь мудями голыми?

– Не знаю, так надо.

– Слышь, мужик, нам вниз надобно. Мы на Куюс путь держим. Ты бы свалил с дороги-то, а то выставил пушку… – Павел Коршунов осёкся. Внезапная мысль пронзила его мозг. Он повернулся к Матвею и негромко сказал: – А не тот ли это сумасшедший, что порешил инструктора на базе?

– Вот язва, – процедил в ответ Матвей, – нам только его не хватало для пущей радости.

– Ты, что ли, так и будешь столбом торчать? – вновь крикнул Павел голому всаднику. – Слышь, нам до тебя дела нет. Посторонился б ты подобру-поздорову. – Сказав это, Павел вдруг осознал, что положение их было совсем незавидным. Сумасшедший дикарь держал их фактически под прицелом. Он мог запросто потянуть спусковой крючок, не целясь, и в любом случае попал бы в одного или даже в двух братьев сразу, в зависимости от того, какой у него был заряд. – Слышь, мужик, нам ехать надо…

Голый мужик молчал. Его взгляд не выражал ровным счётом ничего, глаза смотрели безучастно. И тут Павел не выдержал и тронул коня.

– Уйди с пути, чудак-человек, – проговорил он дрогнувшим голосом.

Его лошадь сделала несколько шагов по направлению к Петру, и в следующую секунду громыхнул выстрел. Картечь со свистом распорола воздух и выбила Павла из седла. Основная масса её продырявила ему живот, но часть дроби попала в ногу и в бок лошади. Животное заржало от боли, испуганно рвануло назад и стукнуло упавшего человека копытами по лбу.

Матвей ошарашенно проследил взглядом за падением брата, потянулся было вперёд, но увидел внезапно обезумевшие глаза стрелявшего и немедленно повернул свою лошадь назад, пустив её крупной рысью. У него не было времени на то, чтобы сорвать свою двустволку с плеча, ибо сумасшедший всадник широко разинул рот и издал такой жуткий вопль, что сердце Матвея мгновенно сжалось в ледяной комок. От раздавшегося крика у него помутилось в глазах. Ни о каком оружии Матвей уже не мог думать. Лошадь послушно понеслась прочь от страшного места вслед за своей раненой подругой, из бока которой лилась кровь.

Оставшись один, Пётр резко осадил своего взыгравшего коня, прикрикнул на него и спрыгнул на землю. Продолжая держать коня на поводу, он повесил ружьё себе на шею, как игрушку, и склонился над ещё живым, но уже ничего не видящим Павлом. Свободной рукой он извлёк из-за пояса нож и тыльной стороной ладони провёл по разбитому лбу умирающего, словно успокаивая его. Некоторое время он смотрел перед собой, ничего не делая, затем нахмурился, как если бы на него внезапно накатило отвратительное настроение, и опустился на колени возле распростёртого тела. Конь испуганно попятился, учуяв запах крови, и Пётр властно дёрнул за повод, однако жеребец не послушался и подался в сторону сильнее, вырвав поводья из руки человека.

– Кхы! – то ли выругался, то ли кашлянул Пётр и злобно посмотрел на побежавшего вниз по тропе коня.

Оставшись наедине с окровавленным телом, Пётр вцепился левой рукой в затылок браконьера, сильно потянул собранные в охапку его грязные волосы, а второй рукой поднёс нож к голове Павла. Лезвие легко вспороло кожу там, где Пётр оттягивал волосы, и с треском разрезало кровеносные сосуды, легко подснимая кожу с волосами на затылке.

– Ага-га! – засмеялся Пётр, вертя перед собой жуткий кровавый трофей. – Чёрное Дерево вернулся в горы!

Он неторопливо выпрямился и заткнул срезанный скальп за патронташ, привязав его для верности окровавленными волосами, как нитками. Возле скальпа он разместил и нож. Красные струйки потекли по голому бедру вниз.

Совершив всё это, Пётр издал протяжный крик, похожий не то на волчий вой, не то на вопль человека, которого режут на части. Отбежавший, но остановившийся было ниже на тропе жеребец снова испуганно сорвался с места и поскакал прочь.

Пётр глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух, весьма довольный собой.

***

Не желая возвращаться на базу к туристам, Матвей резко свернул с тропы в чащу. Лошадь пошла медленно, переступая через бурелом, то ныряя в густые тени, то выныривая из них в появившиеся уже ослепительные солнечные пятна. Матвей решил сделать крюк и выбраться на тропу гораздо ниже того места, где произошла роковая встреча с сумасшедшим человеком. То, что Павел погиб, у Матвея не вызывало ни малейшего сомнения. Но даже если бы он знал, что брат не умер и нуждался в помощи, он ни за что не вернулся бы назад. Слишком ужасно было всё случившееся, слишком невероятно, слишком сильно оно потрясло воображение младшего Коршунова. Матвей не принадлежал к числу больших храбрецов, хотя ему многое пришлось повидать, через многое пройти. И всё же он никогда не шёл туда, где его жизни угрожала опасность, предпочитая обходить её стороной.

Он не смог бы сказать, долго ли ехал по лесу. Он будто провалился в забытье, видел только проплывающие возле лица густые ветви, похожие на медвежьи лапы, и усыпанную сырой хвоей землю. Лошадь, почувствовав, что наездник перестал управлять ею, мало-помалу сбавила ход и в конце концов остановилась совсем. Коршунов был настолько поглощён своими мыслями, что не заметил, когда животное остановилось. Обнаружив, что стоит на месте, Матвей смачно сплюнул и огляделся.

– Эх, тварь безмозглая, чтоб тебе… – пробормотал он и тут же замолчал.

В нескольких шагах впереди он увидел женщину. Она полулежала, держа руки за спиной, и напряжённо глядела на Матвея. У неё были красивые, коротко остриженные волосы тёмно-каштанового цвета, длинная шея, большие испуганные глаза, мокрая рубашка и такие же мокрые джинсы.

– Полная тайга идиотов, – сплюнул он. – Ты кто? Чего таращишься? Чего там за спиной прячешь? А ну покажь руки!

– Я не прячу, – едва слышно ответила женщина. – Они у меня связаны. Помогите мне. Я умоляю вас. У меня совсем нет сил…

– Чего? Связана? Кто ж тебя так скрутил, девка? – Матвей слез с коня, настороженно оглядываясь, готовый к любой внезапности.

– Муж связал.

– Давно ты тут? – спросил Матвей, обходя Марину сбоку, но не приближаясь. Увидев, что она на самом деле связана и что запястья её уже посинели, он быстро подошёл к ней. – Кто у тебя муж-то? Что у него за шутки такие?

Она заплакала внезапно и ткнулась лицом в плечо Матвея. Ощутив мимолётное прикосновение женской щеки к своей, Матвей напрягся телом и услышал, как в нём стало просыпаться желание. Отодвинув её голову от себя, он заглянул ей в заплаканное лицо.

– Красивая ты…

Он жадно припал ртом к её губам. Марина задохнулась в волне перегара и отшатнулась, насколько ей позволяла поза.

– Что вы? Что вы?..

Матвей рывком развернул её, из-за чего она охнула, и стал распускать узлы туго скрученного ремня. Узлы не поддавались. Матвей выругался, достал нож, и шрамы на его физиономии сложились в глубокие борозды, похожие на канавы, прорытые через мохнатую лужайку.

– Чего там мелочиться…

Лезвие в одно мгновение разрезало путы, и Марина прижала руки к груди, растирая запястья.

– Больно…

– Щас полегчает, – заверил Матвей.

Он заметил, что тело его начало мелко дрожать, пока он разглядывал профиль Марины, линию её гибкой шеи с полупрозрачным пушком волос.

– Красивая ты…

Он протянул к ней загорелые руки, и не успела женщина вскрикнуть, как он подмял её под себя. Торопливо расстегнув её джинсы, он приспустил их до колен и сунул ладонь между её ног. Марина зажмурилась. Какая злая ирония – сменить одного безумца на другого! Казалось, жизнь решила проучить её за какую-то провинность и столкнуть её лицом к лицу с особой, скрытой от неё дотоле стороной человека, с особой получеловеческой породой, особым видом живых существ.

Внезапно Матвей остановился, затаился, сжался в комок. Медленно, очень медленно он высвободил руку из женской промежности.

– Баба, – с непередаваемой, какой-то вселенской грустью в голосе произнёс он, обнюхивая пальцы, – душистая баба… Но не могу я тебя щас, никак не могу… Не время…

Марина облегчённо вздохнула.

– Так что у тебя с мужем-то? – подвинулся к ней Матвей, продолжая обнюхивать свои пальцы.

– Умом тронулся.

– Спятил?! – воскликнул браконьер.

– Связал меня и уехал куда-то.

– Вот ведь бля! Тоже спятил… Постой, постой… А каков он собой? Он, часом, не голышом теперь разгуливает?

– Голышом, – кивнула она и громко сглотнула. – Вон его одежда валяется. Он весь глиной обмазался зачем-то…

– Знаю, – испуганно произнёс Матвей, – видал я твоего мужика… Сволочь подколодная, он брательника моего положил, кишки ему картечью выпустил… Так, значит, вот какой номер складывается. Полный цирк, моталкина кукушка!.. Надо мне рвать когти отсюдова, немедля, ей-ей… Вот что, девка, ты пойдёшь со мной. Щитом мне будешь, этим, как его бишь… заложницей…

– Заложницей? – Марина лежала на спине, боясь сделать резкое движение.

Всматриваясь в Матвея, она с удивлением заметила, что в его лице не было ничего злобного, может быть, не было даже порочного. Он, конечно, вёл дикую, примитивную жизнь, вероятно, браконьерствовал, напивался до потери пульса по возвращении из тайги в город, устраивал драки, грубо овладевал женщинами. Но это всё происходило из его примитивности, но никак не из порочности.

Вот и сейчас он почему-то не стал насиловать Марину, хотя в ней совсем не осталось сил, чтобы сопротивляться ему. А после того как Матвей узнал, кто именно связал её, у него в глазах затухли последние искры желания. Им овладел страх, животный ужас.

– Заложницей, – повторила Марина и, поднявшись на ноги, попятилась от Коршунова.

– Стой, дура! Куда намылилась? Некуда тебе одной пешкодралить, – ухмыльнулся без всякой злобы Матвей. – Где твоя кляча? Ускакала? Ладно, полезай на моего коня, позади меня будешь сидеть. А там, глядишь…

Он не договорил и замолчал. Марина так и не поняла, что именно «глядишь». Она уныло устроилась позади Коршунова, сев почти на круп коня.

– Ближе ко мне прилаживайся. Руками обхвати меня, не бойсь, не обижу…

Матвей тронул коня, и через минуту не осталось ничего, что напоминало бы о недавнем присутствии на этом месте людей. Ничего, кроме брошенных в траву разрезанных ремней и мужской одежды, сваленной в кучу.

Двумя часами позже там появился Пётр. Своего умчавшегося вниз по тропе жеребца он поймать не сумел, пришлось двигаться пешком.

Он неторопливо и удивлённо осмотрелся, проверяя, не ошибся ли он, туда ли вывела его память. Туда. Это подтверждал ворох его мятой одежды. Это подтверждали разрезанные ремни, которыми он связал жену. Но теперь жены не было. Разрезанные ремни свидетельствовали, что кто-то освободил Марину. Но кто? Пётр тщательно оглядел всё вокруг. Неподалёку он увидел свежие отпечатки конских копыт. Одна лошадь. Можно было легко пойти по её следам. Однако Пётр остался на месте. Человек, забравший Марину, мог уехать далеко. Преследовать его было лучше верхом. Для этого нужно было вернуться на базу и забрать там лошадь, заодно можно было бы прикончить седовласого старика, чтобы не откладывать на другой раз.

***

Сергей заглянул за угол избы и всматривался в сгущавшийся сумрак не меньше минуты, держа ружьё наперевес. Затем махнул Тамаре рукой:

– Идите сюда, присаживайтесь.

– Мне так неловко, – она смущённо опустила глаза. – Может, я всё-таки отойду подальше?

– Бросьте. Небось не чудо какое показывать будете. По нужде вышли. Что может быть естественнее и понятнее? – Сергей показал рукой в метре от себя. – Устраивайтесь тут. Никаких «подальше». Уйдёте подальше, я вас потеряю из вида. Так что садитесь возле меня и делайте своё дело. Я отвернусь.

Тамара повиновалась ему и опустилась на корточки, спустив брюки. Раздавшееся громкое журчание заставило её покраснеть. Она знала, что в тусклом вечернем свете густой румянец не был виден, но щёки её пылали, и это ощущение держало её в напряжении.

Поднявшись, она торопливо натянула брюки и шагнула к Сергею. Он повернулся сразу, едва услышал шорох натягиваемой одежды.

– Всё в порядке? – засмеялся он. – А вы так переживали из-за этой мелочной процедуры. Пойдёмте-ка внутрь.

Тамара нервно взяла его за локоть.

– Скажите, Сергей, что вы чувствовали?

– Когда? О чём вы?

– О драке с этим Матвеем. Что вы чувствовали? Что чувствует мужчина, когда наносит удары, когда избивает кого-то, когда одерживает верх? – Она остановилась, пряча глаза под опущенными ресницами, хотя в этом не было никакой необходимости, так как ежесекундно становилось темнее.

– Не знаю, – Лисицын пожал плечами. – Странный вопрос.

– Но вы же испытываете при этом какие-то чувства.

– Поверьте мне, я крайне редко пользуюсь моими кулаками, несмотря на то что прошёл богатую школу рукопашного боя, много лет занимался кунг-фу, так что движения обычно происходят машинально, это рефлекс. Впрочем, сейчас у меня всё получается гораздо менее ловко.

– А я должна признаться, – негромко проговорила Тамара, – что испытала удовлетворение, глядя на то, как вы били Матвея.

– Неужели?

– Я понимаю, что это ужасно, но ничего не могла поделать с собой. Вот тут стало как-то томно, – девушка показала рукой между своих грудей, – мне было приятно, как-то по-особому приятно, по-злому приятно. А вам? Неужели вы, Сергей, не чувствуете, как просыпается зверь, который сидит внутри вас?

– Зверь? – не понял Лисицын.

– Ну, ведь в каждом из нас таится животное, не правда ли? Все мы от случая к случаю даём ему волю… – Тамара смутилась ещё больше и уже стала сожалеть о начатом разговоре. – Нужно ведь иногда стряхнуть с себя всё искусственное, дать выход, скажем, накопившейся ярости.

– Пожалуй, вы правы. Есть такое.

– Значит, вам становится хорошо после такой вот драки? Вы испытываете облегчение?

– Не знаю, – опять пожал плечами Сергей, его стала забавлять эта девушка.

– И у вас нет чувства гордости за одержанную победу? Или, быть может, вам стыдно?

– Никаких угрызений совести. Не я же затеял ссору, не я вынудил пробудиться того, как вы выразились, зверя. Я просто защищал вас. Что же до гордости, то было, конечно, время, когда я гордился моими победами. Давно, но всё-таки было. Случалось, я ходил с друзьями после тренировки бить хулиганов на улице. Честно говоря, дело-то весьма бесстыдное, ведь мы умели здорово работать ногами и руками и специально провоцировали драки, в которых без особого труда одерживали победы. Я тогда не просто гордился собой, я в буквальном смысле слова задирал нос. Затем что-то случилось, перевернулось во мне, пришло понимание, что вовсе это не я побеждаю, а жизнь, клокочущая в моём сердце, жизнь, которой одарил меня Бог. Неоднократно я был в таких переплётах, из которых человеку ни при каких обстоятельствах не позволено выйти невредимым. Но вот я стою перед вами, живой, здоровый, полный сил. Тогда я понял, что меня охраняют свыше. Это просто Божий промысел. Значит, я зачем-то нужен, и это также означает, что вовсе не я совершаю поступки, а меня заставляют совершать их. Если же это так, то чем же мне гордиться? У меня нет никаких личных достоинств.

– Любопытно, – улыбнулась Тамара и подняла на Сергея глаза.

– Так же не может гордиться женщина длинными от рождения ногами, не имеет такого права. Это дано ей природой, это не её заслуга. Или взять вас, например, ваши удивительные голубые глаза, на которые, я уверен, западают все мужчины. Вы не вправе гордиться своими глазами, они вовсе не являются вашей заслугой.

– Любопытно, – снова сказала Тамара и нерешительно спросила: – Значит, вам нравятся мои глаза?

– Глупый вопрос. Ваши глаза… ваш взгляд поражает в самую глубину сердца.

– Я поразила вас в самую глубину? Неужели? – она улыбнулась смелее. – Я вам нравлюсь?

– Мне нравятся все женщины… То есть я не так выразился. Я люблю всех женщин. Я люблю женскую природу. Я преклоняюсь перед женщинами. Но именно перед женщинами, а не перед инженерами, актрисами, поварихами. Меня совершенно не привлекает женщина в социальном смысле. Женщина – это природа, живородящая природа. Её-то я и люблю, её и боготворю. А пиджаки, блузки, парфюмерия, причёски, автомобили – этим пользуются те, кому не хватает природы, кто забывает о природе. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы спасли меня сегодня, – проговорила после некоторой паузы Тамара. – Можно я поцелую вас за это?

– Почему бы нет? – Сергей улыбнулся просьбе девушки. – Только пусть это не будет благодарностью. Пусть это будет просто поцелуй. Соприкосновение женщины и мужчины. Я никогда не принимаю ничего в качестве благодарности.

– Ладно.

Она потянулась к нему и осторожно прижалась губами к его рту. Губы у неё оказались пухлые, мягкие и влажные. Сергей почувствовал, как внизу живота у него пробежала искра.

– Хороший поцелуй, – сказал Сергей, когда их рты разделились. – А теперь пошли в дом, не то там будут беспокоиться из-за того, что мы долго отсутствуем. Подумают, что Пётр подкараулил нас где-нибудь и перерезал нам глотки.

– А это может случиться?

– Запросто, в любую минуту.

– И вам не страшно? Вы вообще-то боитесь чего-нибудь?

– Боюсь? Конечно, боюсь. Каждый человек боится, не может не бояться. Если не боится, то он просто не чувствует пульс жизни. Но я боюсь немного по-своему. Я, например, совершенно не страшусь смерти, но мне страшно, когда складывается ситуация, угрожающая мне хоть самую малость. Мне страшно, когда такая ситуация подкрадывается ко мне. У меня всегда замирает сердце, когда я вижу группу людей, способных наброситься на меня. Я боюсь, что может что-то начаться, я боюсь начала.

– Неужто?

– Ещё как «ужто»! Очень боюсь. Зато стоит мне ввязаться, то есть стоит мне переступить черту этого самого начала, как страх улетучивается. Видно, человек входит в иную систему координат, в иную систему ценностей, начинает действовать по иным законам. Вы можете не поверить, но мне бывало до головокружения дурно, когда я шёл сдавать экзамены в институте. Иногда мне казалось, что я вот-вот грохнусь без сознания. А чего там бояться-то было? Ну, «трояк» схлопочу, пусть даже «неуд»… Жизнь на этом не кончается, ан нет! Боялся. И сейчас боюсь всего, чего можно бояться, и по возможности обхожу стороной островки, которые кажутся мне опасными…

– Я вам не верю, – покачала головой Тамара. – Вы не похожи на человека, который сторонится опасности.

– Ваше право, можете не верить, – он задумался, вспоминая что-то. – У меня есть один приятель, служивший в десанте, так вот он рассказывал мне, что во время подготовки к парашютным прыжкам он с трудом держал себя в руках, чтобы не потерять сознание от страха. Он дрожал до тех пор, пока его не столкнули с парашютной вышки, и сразу после этого страх улетучился. Ему захотелось прыгать снова и снова, к нему пришла потребность в ощущении прыжка, в ощущении высоты. Он с трудом дождался прыжков с самолёта. Получается, что от ужаса до удовольствия не так уж далеко. Как и от ненависти до любви…

Они подошли к двери, и Тамара шагнула внутрь. Сергей задержался на мгновение и прислушался. Ему почудился звук, резкий звук, насильственный звук. Ломающаяся от старости прогнившая ветка трещит мягче. Тут же был тихий, но всё же настораживающий хруст: кто-то наступил в темноте на ветку, надавил на неё своим весом, заставил её лопнуть.

Лисицын быстро закрыл дверь, оставшись снаружи, сделал несколько быстрых шагов и притаился за углом избушки. Ветер дунул и густо шевельнул тёмные заросли, откуда донёсся привлёкший внимание Сергея звук. Лисицыну показалось, что он разглядел светлую тень, скользнувшую в чёрной листве. В следующее мгновение тень исчезла, и Лисицын почувствовал, как руки и ноги его похолодели и отяжелели. Из леса надвигалась опасность.

Медленно выкатила луна из-за клочковатых облаков, похожих на рыхлую поверхность скисшего молока, и видеть стало легче. Глаза пообвыклись в темноте. Прошло несколько минут, и Сергей вновь различил очертания человека. Теперь он мог с уверенностью сказать, что не ошибся в первый раз. Человек был, судя по всему, вымазан глиной, которая давно высохла и сделалась светлой. И человеком этим мог быть только Пётр Чернодеревцев.

Он был абсолютно наг, с патронташем вокруг талии, с ружьём в руке. Он двигался крайне осторожно, пригибался низко к земле, иногда почти ложился, оттопыривая голый зад, замирал, делался похожим на корягу смешной формы, затем вновь продолжал красться вперёд. Когда он добрался до противоположного от Сергея угла дома, на его лицо упал свет из окна. Лисицын увидел потрескавшийся слой глины на лбу и щеках Петра, хищный блеск глаз.

Дикарь, иначе Чернодеревцева нельзя было назвать, выпрямился, подойдя к окну. Его лицо напряглось, он кого-то высматривал. Затем вдруг он весь напрягся, сжался в комок, будто приготовившись к прыжку, и поднял ружьё.

Медлить дальше Лисицын не мог. Он прекрасно понимал, что в следующее мгновение Пётр разобьёт стволом стекло, сунет оружие в окно и выстрелит, раз он увидел того, кого искал. Сергей почувствовал, как в доли секунды его ладони сделались мокрыми. Протерев их о рубашку, он шагнул из-за угла и крикнул:

– Пётр!

Дикарь вздрогнул. Он явно не ожидал, что за ним следили. Увидев вооружённого человека, он не стал раздумывать и направил стволы на Лисицына. Прежде чем раздался щелчок курка, Сергей успел отскочить за угол. Сквозь грохот выстрела донеслось угрожающее вжиканье картечи, которая тупо вгрызлась в брёвна и полоснула по листве.

– Пётр! Не стреляй! Это я, Сергей! – заорал Лисицын, быстро пятясь дальше.

Он слышал мягкое движение ног Чернодеревцева, топот внутри дома. Вот громко отворилась дверь.

– Стой, сволочь!

Выстрел. Громкое шуршание. Второй выстрел, ответный. Теперь у Петра ружьё разряжено…

Сергей бросился вперёд что было мочи. Голое тело Петра оказалось неожиданно близко. Сергей буквально наткнулся на него, ударился головой Петру в бок, свалил с ног, но в ту ж секунду получил могучий удар прикладом по голове. Одновременно с этим громыхнуло ружьё того, кто стоял в двери. Пуля распорола воздух в двух сантиметрах от виска Лисицына.

– Стой! Не стреляй! Там Серёга! – послышался голос Олегыча.

– Бегом туда! Скрутим!

Пока Лисицын приходил в себя от полученного удара, он успел почувствовать, как через него перекатилось тяжёлое тело Петра, шаркнуло его по щеке мягким животом, покрытым коркой сухой глины, ткнулось ему в бедро босой пяткой. Прядь застывших от крови волос, прицепленная к патронташу Чернодеревцева, скользнула по губам Сергея.

Затем грузное тело исчезло, громко ломая кусты. Ему вслед бухнуло ружьё, кто-то протяжно матернулся.

– Ну? Как ты? – нагнулся над Сергеем Иван.

– Жив? – присел рядом Олегыч.

– Жив, – пробормотал Лисицын, осторожно покачивая головой, – но башке больно.

– Сильно он тебя?

– Это я сам налетел на приклад. Разбежался, наклонившись вперёд, и вот тебе на…

– Пойдём-ка посмотрим на свету, не разбил ли он тебя…

– Вроде бы крови нет…

Из двери выглянуло несколько голов.

– Ну что? Куда он делся? Убежал? Значит, его снова ждать?

Лисицына усадили за стол.

– Кого-нибудь надо оставить дежурить снаружи, – пробормотал Сергей. – Я его случайно увидел. Он кого-то здесь выискивал, хотел стрельнуть…

– Я подежурю, – решил Иван.

– Устройся где-нибудь в укромном местечке, чтобы тебе хорошо было видно нашу дверь. И давайте затушим лампы. Здесь должно быть темно.

В наступившей внезапно темноте, показавшейся туристам гнетущей, Сергей заговорил снова:

– Знаете, что я разглядел на нём?

– На нём? Да он же голый был!

– Голый-то он голый, но к поясу, то есть к патронташу, у него привязаны волосы, – голос Лисицына был мрачен.

– Волосы?

– Я думаю, что это скальп…

Тувинец Дагва Хайтювек

Отделение милиции в крохотном посёлке Куюс состояло из трёх человек: лейтенанта Дагвы Хайтювека, сержанта Морозова и архивистки Матвеевой. Когда из Второго Лагеря поступило сообщение о сошедшем с ума Петре Чернодеревцеве, Дагва Хайтювек оставил за старшего сержанта Морозова и немедленно отправился за помощью в воинскую часть, располагавшуюся в пяти километрах от посёлка, где с явной неохотой выделили двух солдат.

Сейчас, продвигаясь вверх по тропе ко Второму Лагерю, Дагва с некоторой долей раздражения размышлял о том, как пришлось унижаться перед майором с выпученными глазами. Майор был с тяжёлого похмелья и никак не хотел понять, зачем к нему пришёл милиционер. Дагве пришлось приложить немало усилий, чтобы донести до тяжело дышавшего и покрытого испариной пучеглазого офицера, что ему, Дагве Хайтювеку требовалась помощь.

– Не могу никого выделить тебе, лейтенант, – заплетающимся языком отнекивалась тучная фигура в расстёгнутом кителе.

– У меня нет лишних людей. Я три взвода по команде выслал сегодня утром…

– Однако двух-то уж можно как-нибудь найти, – упрашивал Дагва.

– Двух? Да у меня каждый солдат на счету… Двух! Ишь ты, какой прыткий… А ежели они мне вдруг потребуются? Ну ты только представь, лейтенант, что мне потребуются для внезапной боевой операции именно те двое, которых я тебе дам…

Военная служба, как утверждал незабвенный граф Толстой, развращает людей, ставя поступающих в неё людей в условия совершенной праздности, то есть в условия отсутствия разумного и полезного труда. Военная служба освобождает офицеров от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой – рабскую покорность высшим себя начальникам.

Дагва Хайтювек никогда не читал Льва Толстого, но сердцем чувствовал именно так, особенно в те редкие дни, когда ему случалось обращаться в войсковую часть по тем или иным вопросам.

Сам Дагва, несмотря на милицейские погоны, себя к военным людям не относил. Какой там, к чёрту военный! Одно лишь звание… Сержант Морозов, бывало, говорил ему, зажав в зубах папироску:

– Вот уйдёшь ты отсюда, Дагва, и кончится моя лафа. Пришлют вместо тебя какого-нибудь въедливого пидора, и начнёт он тут начальника строить из себя. Делать-то у нас особо нечего, верно говорю? Со скуки у любого офицера крыша поедет…

– Никуда я не уйду, Лёша, – отвечал обязательно Дагва, прикуривая свою папиросу. – Куда мне уходить и зачем? Разве что в тайгу егерем…

Дагва любил горы, любил простор, любил волю. Возможно, это и служило основным отличием его от других людей в погонах. Он шибко любил волю, но не меньше любил и порядок, потому и пошёл в милицию. Впрочем, в Куюсе, в этом далёком местечке, работа блюстителя закона легко могла, как верно заметил сержант Морозов, превратить любого человека в полное ничтожество. По-настоящему полезных дел практически не было. И этим размеренная жизнь отделения милиции очень походила на прозябание в войсковой части, куда Дагва приехал.

– Однако мне подмога всё-таки нужна, товарищ майор, мягко настаивал он. – Я редко у вас появляюсь.

– Мог бы и почаще залетать, пузырик бы раздавили. Не уважаешь ты нас, господин полицейский… Хе-хе! Сторонишься…

– Мешать не хочу, товарищ майор. У вас свои дела, у меня свои.

– Какие у нас, к дьяволу, дела! Вот на охоту намечаем смотаться, на изюбра…

– У меня сейчас другая охота, – отрицательно покачал головой Дагва. – С турбазы вооружённый псих в тайгу ушёл.

– У меня тоже ловля вооружённых людей, – ухмыльнулся майор, обтирая широкой ладонью мокрую шею. – Велели перекрыть дорогу на Куюс. Два браконьера устроили перестрелку наверху… Может, и впрямь дать тебе пару человек? А то одно на другое накладывается…

– Конечно, дать! – с жаром воскликнул Дагва.

– А ты меня на слове-то не лови, – погрозил пальцем майор. – Знаем мы вашу хитрожопость ментовскую. Сразу уцепился за слово! И откуда в тебе это?

– Однако ваши пареньки ведь будут отмечены за поимку этого психа, – продолжал гнуть своё Дагва, – а там, глядишь, кто-нибудь наверху и поинтересуется: «А чьи это такие бравые ребята скрутили вооружённого убийцу?» А вы тут как тут, козыряете и скромненько так говорите: «Это под моим началом они такие надёжные выросли»…

Через пятнадцать минут перед ним стояли навытяжку два наголо обритых солдатика с автоматами, переброшенными за спину. У ноги одного из них сидела овчарка с умными глазами.

– На лошадях-то умеете? – спросил Хайтювек.

– Могём, – улыбнулись они, – мы ж деревенские.

– Однако пора двигать, по дороге поговорим и познакомимся. Да вы грудь-то колесом не выпячивайте, при мне это не обязательно…

На второй день пути он уже всё знал о своих спутниках. Они оказались словоохотливыми, прямолинейными, не стесняясь говорили о себе всё, и дурное, и хорошее, не отделяя одно от другого.

– Помню, как я в последний день на гражданке трахал Люську несколько часов подряд, – рассказывал один из них, широко и аппетитно улыбаясь. – Я её титьки до сих пор во сне вижу. Проснусь, бывает, а у меня стояк… Зажмурюсь, и кажется, вижу Люську перед собой.

– Это ты, бляха-муха, просто бабу видишь, а не Люську, рассуждал другой. – У тебя на любую встанет после года воздержания. Я как подумаю о какой-нибудь девахе, о её голой заднице, так у меня мозги прыгать начинают, в глазах темнеет…

– Не-е, – задумчиво возражал первый, – я не любую представляю. Я вон в Куюс дважды сматывался, натянул там одну…

– Это когда ж? Это кого ж?

– Было дело… Она и так вертелась и эдак, всю её спользовал, но только я после неё во сне опять Люську видел, – гнул своё первый солдатик.

– Может, у тебя любовь? Ну и феня! У меня так сеструха старшая по одному дурику вздыхала. Он ей по пьяни сколько раз рожу в кровь долбал, а она всё одно под него стелилась… Любовь! Он ей в глаз, а она ноги раздвигает! Смех и только. Я мелкий тогда был, они меня за человека не держали, в открытую всё делали, не таились. А я уж всё понимал. Вот нагляделся тогда…

– Эй, служивые, – негромко сказал Дагва, поглядывая через плечо, – однако давайте-ка голосите потише.

– Что так, командир?

– Мы уже ко Второму Лагерю подъезжаем, – пояснил милиционер.

– Интересно, долго мы его ловить будем, шизоида этого?

– А тебе как охота? – серьёзно спросил Дагва.

– Мне – чтобы не сразу закончилось. В казарме-то скукотища ведь. Тут мы на воле, хорошо здесь, офицерьё мозги не дрючит, по плацу не гоняют до одури.

– Ты, похоже, развлекаться поехал, а? – улыбнулся Дагва.

– А то нет? Развлекаться тоже. Всё подальше от казармы…

Внезапно они остановились, собака зарычала, оскалив клыки, натянула повод. Впереди лежало нечто.

– Что это? – вырвалось у одного из солдатиков.

– Труп, – ответил Дагва и спрыгнул с лошади, внимательно осматривая ближайшие кустарники.

– Кровищи-то сколько, – выдохнул второй солдат, разглядывая лежавшего посреди тропы мёртвого Павла Коршунова.

– Вчерашний труп, – заключил Дагва, наклоняясь над покойником, – холодный совсем, кровь вся почернела, засохла. Вот вам и развлечение. А ну, кто-нибудь помоги мне забросить его на лошадь.

– А куда мы его?

– На базу. Туда, где ещё труп лежит. Этот сумасшедший там уже уложил кого-то. Потому я и просил вашей помощи. Он же может хоть сейчас шарахнуть по нам. Может, пока мы ехали, ещё что-нибудь произошло… Давай, давай, забрасывай его поперёк. Привезём им подарочек. Вот удивятся-то. Да оттащи ты свою псину…

– Чё это ему с головой-то учудили? Гляньте-ка, кожа сорвана с затылка…

– Я же говорю вам, – ответил Дагва, – что дело не шуточное. Солдаты поспешили взять автоматы на изготовку, лязгнули затворы.

– Поехали дальше, – распорядился Дагва, усаживаясь верхом и упираясь коленями в окоченевший труп Павла. – Нам не очень далеко теперь…

Минут через тридцать они выехали к избушкам.

– Эй! – вышел им навстречу быстрым шагом Олегыч, держа в руке дробовик. – Наконец-то!

Следом за ним из дома вышли туристы.

– Однако принимай гостей, Олегыч! – выкрикнул Дагва, выезжая на открытое пространство. – Мы с грузом. Был у вас один труп, теперь будет два.

Увидев переброшенное поперёк милицейской лошади мёртвое тело, Олегыч нахмурился:

– У нас и так два покойника, с вашим будет три. Это кого же вы привезли? Где подобрали?

– Недалече, – Дагва спрыгнул с коня, придерживая болтающийся под локтем автомат. – Ему всё брюхо картечью разворошило. Вдобавок зачем-то с затылка кожа срезана с волосами. Наверняка дело рук вашего психа.

– Да, Пётр разбушевался. Вчера вечером подкрался к нам и задал нам шороху. Хорошо, что Сергей приметил его, иначе он нашмалял бы тут не на шутку.

– Да и так уж не до шуток, – Дагва стащил покойника с седла и тяжело бросил на землю. – Где у вас тут трупы лежат? Куда этого девать? Подсобите-ка мне.

К нему подошли Олегыч и Сергей Лисицын.

– Знакомьтесь, – сказал Олегыч.

– Дагва Хайтювек, – протянул руку лейтенант, и Сергей ответил крепким пожатием, назвав своё имя. Лейтенант указал на всё ещё сидящих верхом солдат: – Кабы знать, что у вас настоящая война развернулась, я бы настоял, чтобы мне больше людей выделили. Однако теперь придётся обходиться тем, что есть. Хорошо, что хоть двоих дали… У них там в части свои трудности. Поступило сообщение, что два браконьера застрелили старшего инспектора. Так что солдат пустили по нижней долине им наперерез.

– Два браконьера? – переспросил Сергей и наклонился над мёртвым Павлом.

– Да, – кивнул Дагва, – братья Коршуновы. – Сообщили, что они опасны, так что пришлось поднять три взвода, чтобы перекрыть путь на Куюс.

– Вот вам один из Коршуновых, – указал на покойника Сергей.

– Это Коршунов? – удивился лейтенант.

– Павел Коршунов. Они у нас тут откушать изволили, – пояснил Олегыч. – Назвались охотниками, якобы заплутались в грозу. Затем драка случилась, и они смылись, прихватив двух лошадок. А по дороге, видать, наткнулись на Петра. Получается, что военные не там дорогу им перекрыли.

– Однако тут у вас всё закрутилось, – покачал головой Дагва Хайтювек и повернулся к солдатикам. – Слазьте, отдыхать будем, думать будем, решать будем.

Пареньки с радостью исполнили приказание и стали разминать затёкшие ноги.

– Устали? – обратился к ним Сергей.

– Притомились, есть малость, – охотно кивнул один из рядовых.

– Сейчас чаю напьётесь, – подбодрил Лисицын, – а барышни наши что-нибудь поесть сварганят.

– Пошамать не мешало бы, – улыбнулся второй солдатик, перебрасывая за спину автомат. – И собаку покормить надобно.

– Перепугались небось, когда Павла нашли? – спросил Сергей.

– Было такое, – смущённо улыбнулись они. – У него затылок откромсан, рожа в крови, брюхо навыверт, всё почернело, мухами облеплено.

– Сергей! – позвал Олегыч. – Айда в хату!

– Мертвецов хоронить надо, откладывать нельзя, – решительно сказал Дагва, неторопливым взглядом обводя собравшихся в избе. – Они смердеть начали, разлагаются. Вы там хвою жжёте, чтобы запах перебить, но это ещё сегодня поможет, а затем вонища станет такая, что тут не усидеть будет. Грязь начнётся, болезнь будет. А вам отсюда уходить нельзя, покуда мы вашего психа не скрутим. Тут хоть за стенами укрыться можно, а по дороге он обязательно кого-то ещё положит.

– Да мы и не двигаемся никуда, – согласился Олегыч, сидя в двери таким образом, чтобы обозревать открытое пространство турбазы; на коленях у него лежало ружьё. – Куда нам с женщинами под пули? Жаль, что вас мало приехало.

– Я объяснил, – проговорил Дагва, – поступила информация о Коршуновых.

– Наш Пётр не просто псих, – простонал из дальнего угла профессор Митькин. – Он не может считаться сумасшедшим. Он в действительности вовсе не сошёл с ума. Он переродился!

– Я не понимаю, – Дагва посмотрел на Митькина и снял фуражку, протирая вспотевшую голову, – о чём речь?

– Пётр проглотил лекарство, – сказал Лисицын и тут же поправил себя, – то есть не лекарство, а препарат, очень сильный препарат, под воздействием которого в нём произошли колоссальные изменения.

– В мозге? – уточнил Дагва.

– Гораздо глубже.

– То есть?

– Он стал другим человеком, совсем другим. Раньше он боялся лошадей, сторонился их, а теперь скачет без седла. Раньше он не стрелял и тем более не убивал людей, а нынче валит всех подряд без зазрения совести. Он передвигается бесшумно, как кошка.

– Разве такое возможно? – встрял в разговор один из солдатиков и тут же бросил настороженный взгляд на лейтенанта: не ругнётся ли? Но Дагва не возражал против равноправного участия всех присутствовавших в разговоре. Он хоть и носил погоны, всё же был далёк от армейских строгостей.

– Однако я не понимаю, как человек может вдруг начать делать то, что не умел делать раньше, – подивился Дагва.

– Наука идёт семимильными шагами, – блеснул очками профессор Митькин, продолжая ютиться в дальнем углу. – Вы уж простите меня… Ведь из-за меня произошло такое…

– Кто знает, что бы произошло, случись это в большом городе, – задумчиво ответил Сергей.

– Не знаю, – произнёс милиционер, – не знаю, может ли лекарство превратить одного человека в другого. Но я слышал, что мой прадед умел заставлять людей говорить чужими голосами и рассказывать то, чего они никогда не видели. Он даже умел делать так, что они говорили на чужих языках. Мой прадед был шаманом, настоящим шаманом.

– Считай, что Алексей Степанович тоже своего рода шаман, – засмеялся Лисицын.

– Что вы! Что вы! – расстроенно замахал руками профессор. – Перестаньте!

И было не совсем понятно, от чего отнекивался седовласый человек: то ли считал, что ему далеко до шамана, то ли хотел сказать, что в шаманов вообще не верит…

– Ладно, – поднялся Сергей, – давайте приступим к делу. Начнём с похорон. Где лопаты? Есть тут лопаты?

– В том доме, – Олегыч оглянулся. – Иван, займись-ка ты этим.

– Гюрзу бы покормить, – подал голос солдат.

– Кого?

– Овчарку мою. Её Гюрзой звать, – пояснил он.

– Сейчас организуем, – заверил его Лисицын. – А возьмёт твой пёс след-то? Пётр ведь вчера вечером был, давно уже.

– Хорошо натренированная собака должна брать след десятичасовой давности, – заученно отрапортовал солдат, – а очень хорошая собака способна взять след даже двухсуточной давности.

– И каков же твой зверь?

– Очень хороший, – с гордостью сказал солдат. – Конечно, многое зависит от местности и погодных условий. Ночью дождя не было, значит, след должен быть сильным. На самом деле небольшой дождик даже помогает собаке, запах лучше держится в прохладный и облачный день. А вот если на открытой местности, да когда ветер сильный, то это хуже…

– Правда ли, что собаку можно сбить со следа? – поинтересовался Лисицын, приглашая парня к разговору. – Говорят, что перцем можно след присыпать.

– Чушь! Собака, конечно, поначалу прочихается, но затем ещё лучше нюх становится. Так со следа не сбить. Слышал, есть какие-то специальные кремы, они вроде бы уменьшают выделение пота у человека. Но я не встречал таких штучек. А уж ваш псих-то тем более ничем не мажется.

– Глиной.

– Что?

– Глиной он обмазался, а сам голый ходит, босиком, – сказал Сергей.

– Глина не помешает. Найдём мы его. Он же городской, стало быть, не шибко спортивный, потеет много, запах богатый, – безостановочно рассуждал солдат, гладя собаку по голове. – Тебе, Гюрза, тут и напрягаться не придётся.

***

Вид могильных холмиков вызвал у всех обитателей Второй Базы новую волну уныния.

– Не будем медлить, – громко сказал Дагва, повернувшись к Олегычу – Надо отправляться за этим вашим Петром сию же минуту.

– Мы поедем с вами, – решительно подался вперёд Олегыч.

– Не все, ни в коем случае все, – покачал Дагва. – Кто-то из мужчин должен остаться здесь. Я имею в виду тех, кто хорошо владеет оружием. Думаю, что тебе и Ивану лучше и полезнее будет остаться здесь.

– Почему? Я знаю округу, от меня больше проку в пути, – возразил инструктор.

– И я тут не чужой. Нет, вы оставайтесь на базе, всякое может случиться. Стреляете вы хорошо, уши у вас на месте. Одним словом, кончим бесполезный трёп…

– Как знаешь, командир, – Олегыч пожал плечами, он был явно недоволен.

– Я поеду с вами, – подошёл к лейтенанту Сергей Лисицын, надевая замшевую куртку. – Здесь от меня не так уж много пользы будет, а вам сгожусь. Там ведь, в лесу, теперь не только Пётр. Там и Матвей Коршунов где-то рыщет. Кроме того, Пётр ведь увёз с собой Марину. Где она? Что с ней? Найдём, я её и провожу сюда. Не возить же вам женщину с собой, пока поимка Петра не завершится.

– Ладно, – не очень уверенно согласился Дагва.

Когда турбаза осталась позади, Сергей невольно вздохнул, ощутив внезапно всю тяжесть предстоявшего похода, всю его психологическую тяжесть.

Пётр Чернодеревцев, называвший себя Чёрным Деревом, превратился в первобытного дикаря, и никто не мог предсказать его поступков.

– Он убежал в эту сторону, – указал рукой Лисицын, – после того, как обстрелял меня.

– Хорошо, – Дагва кивнул и повернулся к солдатам. – Дайте своему псу понюхать что-нибудь из вещей этого Петра. Взяли вы его шмотки?

– Да, я трусы и рубашку прихватил, мятые, думаю, хорошо пропотевшие…

– Отлично.

– Гюрза, бери, бери след!

Собака шла уверенно, но отряд не мог следовать за ней столь же быстро, так как лошадям приходилось выбирать дорогу сквозь заросли.

– Однако я так и знал, что мы будем едва плестись, – спокойно сказал Дагва. – По тайге на лошадях быстро не поскачешь. Пёс-то вон как легко по следу шпарит, нам бы отпустить его…

– Немного опосля, сейчас рановато, – оглянулся солдатик, довольно оскалившись. Лисицын почему-то обратил внимание на ямочки, как-то по-девичьи появившиеся при улыбке на щеках паренька, и Сергей нарёк его про себя Ямочкой.

– Опосля так опосля, – согласился милиционер и посмотрел на Сергея. – А что вы про этого Петра знаете?

– Он входит… входил в руководство одной крупной фирмы, которая занимается строительными подрядами. Престижное и денежное место. Пётр никогда в жизни не выполнял грубой физической работы, сторонился её, почти боялся. Он привык вести монотонный, сидячий образ жизни, впрочем, это вовсе не означает, что он был затворником. Наоборот. Он жил так, словно варился в котле общественных связей. Масса знакомых, множество встреч. Привык если не к роскоши, то к большому удобству. Насколько я знаю, он лишь раз в жизни принял участие в туристском походе, да и то драпанул в самом начале. Физически-то он вовсе не слаб, рослый такой, но запустил себя сидячей жизнью. Сам бы он никогда не отправился по этому конному маршруту, но его надоумила жена.

– Каким образом?

– Кто-то из очень интересовавших Петра бизнесменов купил две путёвки сюда. Он решил воспользоваться случаем для проведения переговоров в неофициальной обстановке.

– Однако неужели среди богатеев найдётся хоть один, кто захочет отправиться в глушь, лишённую мало-мальских удобств? – удивился Дагва.

– Разные встречаются. Вот, к примеру, Пётр поехал, – развёл руками Сергей. – Может быть, Марина обманула его, решила просто подшутить над ним, пустив слушок про того человека… У них давно отношения расклеились, а она ведь совсем не такая уж миленькая добрячка, как это может показаться на первый взгляд. Впрочем, вы же не видели её.

– Если на то будет воля Ульгеня, то мы найдём эту Марину.

– Ульгень? – удивился Сергей. – Вы тувинец? Верите в Ульгеня?

– Нет, просто иногда говорю так. Я считаю, что дело не в том, как мы называем Бога, а в нашем к нему отношении. Мои предки принадлежали к известному роду северных тувинцев, однако я растерял всё, что свойственно моему народу. Я, конечно, говорю о духовной стороне. Я работаю в милиции, владею оружием, но я не воин и не охотник. Я подчиняюсь не закону Ульгеня, а закону государства. Какой же я тувинец? У меня ничего нет. Я ничем не отличаюсь от моего сержанта Морозова. В нём бежит русская кровь, но он не знает, что это означает. В моих жилах течёт кровь тувинцев, и я знаю, что это означает, но я не следую её голосу. Поэтому я и говорю, что я – Дагва Хайтювек – ничем не отличаюсь от Лёни Морозова.

– Я вижу, вас это огорчает, – заметил Сергей.

– Есть немного…

В эту минуту собака насторожилась и громко зарычала.

– Почуяла что-то, – сообщил солдат, понизив голос до шёпота, – впереди кто-то есть.

– А ну-ка, братцы, спешимся, – негромко скомандовал Дагва. – Присмотримся чуток… Однако я не слышу ровным счётом ничего. Попридержи своего пса пока что…

Сергей стоял, нервно поглаживая шею лошади. Он не был вооружён и чувствовал себя в те минуты совершенно беспомощным. Возможно, ружьё не помогло бы ему, начни Пётр палить из густых зарослей, но казалось, что с оружием в руках было бы спокойнее.

– Товарищ лейтенант, – прошептал солдат Ямочка, напряжённо вытянув загорелую шею, – мы так ничего не увидим. Гюрза учуяла кого-то, но далеко ещё. Я могу спустить её с повода, если прикажете.

– Пожалуй, так и сделаем, – кивнул Дагва. – Действуй, боец, командуй своим зверем. Пусть мчится вперёд и хватает нашего психа.

– А если это не Пётр? – спросил Лисицын.

– Мы же по следу двигались, – обиделся солдатик, – Гюрза другого человека не тронет, на хрена ей другого хватать? Она у меня умная.

Он отцепил собаку и проговорил ей что-то на ухо. Животное громко заскулило, демонстрируя хозяину своё нетерпение, и бросилось в чащу. Послышался шумный бег сквозь густую листву и яростный лай.

– Теперь мы двинем следом, – распорядился Дагва. – Только лошадей привяжем тут, а то там сплошной бурелом. Однако кому-нибудь надо остаться с ними.

Он посмотрел на второго солдата и указал на него пальцем.

– Ты покараулишь. Только автомат сними с предохранителя. Собака, знаешь, собакой, а как там всё повернётся, бес его знает… Сергей, вам бы я тоже посоветовал переждать здесь.

– Зачем же я тогда поехал с вами?

– Я вас не звал. Поймите меня правильно. Сейчас может случиться всякое.

– Я понимаю. Но и вы поймите меня. Для вас Пётр – всего лишь преступник. А я его знаю немного с другой стороны. Кроме того, я хотел бы напомнить, что он – своего рода результат научного эксперимента. Я полагаю, что его надо брать живым.

– Попробовать можно, однако ручаться за поведение психа никто не может, – милиционер повесил автомат на плечо.

– Он не псих, сколько можно повторять! – с досадой махнул рукой Лисицын. – Что до меня, то я ведь как-никак журналист. Разве могу я позволить себе роскошь не присутствовать на уникальной операции?

– Я не знал, что вы журналист, – как бы извиняясь сказал Дагва.

– Я начинал с военных репортажей.

– Ну… Ладно…

Чёрное Дерево

Пётр дремал, прислонившись спиной к толстому стволу лиственницы. Этому дереву было не менее пятисот лет, оно повидало немало всякого за свою жизнь. Но никто не мог выведать у лиственницы того, что она знала.

Пётр пошевелил головой и будто бы нащупал что-то затылком на шершавой древесной коре.

– Чёрное Дерево, – прошептал он, – Чёрное Дерево! Дерево! Я знаю, что такое огонь, я однажды сгорел и превратился в уголь из-за удара молнии…

Пётр открыл глаза и огляделся. Он увидел свои голые ноги и перетянутый патронташем живот. Подняв правую руку, он внимательно осмотрел её, словно хотел обнаружить что-то новое в этой руке. Покрывавшая кожу глина сильно потрескалась, кое-где отвалилась, а в некоторых местах висела на волосах мелкими бурыми крошками.

Пётр смотрел на себя и никак не мог понять, что он чувствовал. Он ясно ощущал, что раздвоился. Один Пётр называл себя Чёрным Деревом и вёл себя, как первобытный человек, повинуясь законам кровожадных предков. У этого Петра была своя логика, своё мировоззрение. Другой же Пётр наблюдал за дикарём со стороны, но никак не мог повлиять на Чёрное Дерево. Второй Пётр, пришедший в тайгу из цивилизованного мира, лишь созерцал, но ничего не делал; ему казалось, что он смотрел удивительный сон, осознавая себя его полноценным участником. Иногда цивилизованному Петру казалось, что он ужасался поступкам Чёрного Дерева, но в действительности он оставался спокоен. Но в действительности он понимал, что стояло за каждым шагом дикаря, и он по-настоящему удивлялся только одному – как он мог понимать и не понимать одновременно, как он мог хотеть и в то же время искренне протестовать против того, чего хотел.

Он раздвоился.

Когда начинал действовать Чёрное Дерево, Пётр почти исчезал, растворялся, уходил в небытие. Затем, когда Чёрное Дерево возвращался с военной тропы, Пётр тоже возвращался, вступал во владение своим телом и сознанием, оценивая произошедшее. Но с каждым разом вернувшееся сознание цивилизованного Петра делалось слабее и слабее, зато Чёрное Дерево становился сильнее. Чёрное Дерево вдруг начинал вспоминать что-то из своего прошлого, о котором цивилизованный Пётр не имел ни малейшего представления, и его это крайне удивляло. Удивляло даже больше, чем поступки Чёрного Дерева.

Несколько минут назад он увидел себя со стороны: увидел человека верхом на лошади, его длинные, почти до самых ягодиц, чёрные волосы размеренно колыхались на ветру. Человек ехал по красивой горной долине, а линия горизонта за его спиной была изрезана снежной горной грядой. За спиной человека висел в кожаном чехле лук со стрелами. На крупе лошади виднелась нарисованная белая молния, а на шее различались красные отпечатки ладоней. Пётр знал, что он ехал в поход, чтобы отомстить за своего погибшего родственника. Однако ни имени родственника, ни кем был родственник – брат, отец или племянник, – Пётр не помнил. Он лишь ясно слышал мысли, теснившиеся в голове, мысли неуёмного гнева.

Но самое странное было то, что лицо увиденного им человека не было лицом Петра. Оно отличалось сильной скуластостью, узкими глазами и почти коричневым цветом кожи.

«Нет, это не я. Это просто какой-то дикарь… Но почему-то я знаю, что вижу себя… Почему этот человек – я? Почему я так думаю? Откуда я знаю, что я выехал на тропу мести? Почему я так уверен, что должен отыскать кого-то?»

Пётр было опять прислонился спиной к дереву, закрыл глаза и застонал. На него внезапно накатил страх, замешанный на головокружительном непонимании всего происходящего. Он закрыл лицо руками и в отчаянии принялся кататься по земле. Его тучное тело то и дело наваливалось на затвор ружья, и тогда на коже оставались глубокие вмятины.

– Что?! Что?! Что?! – выкрикнул Пётр несколько раз подряд и после этого замолчал.

Его лицо сделалось неподвижным.

Через минуту он сел, скрестив ноги, и тупо уставился перед собой. Его лицо оставалось неподвижным минут десять. Рука лежала на рукоятке ножа.

Где-то вдалеке раздавались посторонние звуки. Слух Чёрного Дерева уловил частое шевеление ветвей, шорох листвы и травы под ногами. Кто-то приближался, двигаясь перескоками, плавно, гибко, мощно. Шёл зверь, а не человек.

Пётр переменил позу, приподнялся на корточки, подобрался, как готовый к прыжку хищник, напрягся. Стиснутый в руке нож опасно вспыхнул в лучах солнца.

Внезапно послышался лай. Собака! К нему мчалась собака! По скрытой в её голосе злобе он безошибочно распознал зверя, готового к нападению, готового рвать жертву на куски. И своей жертвой собака наметила Чёрное Дерево.

Он не проронил ни звука, лишь оскалился, сделавшись ещё более неподвижным.

Собака приближалась. Она уже бежала, а не шла. Она неслась вперёд, громко дыша.

И вот прыжок, громкое устрашающее рычание. Могучее тело овчарки лохмато взвилось над голым человеком, но человек ловко присел, и собака промахнулась, задев его только задними ногами. Человек не упустил момента и взмахнул рукой. Лезвие разрезало мохнатую ляжку, и зверь заскулил.

Пётр вскочил на ноги и бросился на овчарку, едва она приземлилась. Собака перекувыркнулась, клацкнув клыками, и сразу кинулась в сторону, уклоняясь от нападения Петра. В следующее мгновение овчарка сделала выпад и ударила человека могучим плечом. Пётр оступился и упал на спину. Пахнущая псиной пасть в одну секунду распахнулась над ним, издавая рык и лай. По груди Петра ударили когтистые лапы, горячо прижалось лохматое брюхо.

Пётр не рассуждал. Всё произошло стремительно, одномоментно. Его левая ладонь с удивительной быстротой метнулась глубоко в раскрытую пасть и схватила собаку за нижнюю челюсть у самого её основания, прижав язык, придавив мокрые щёки животного и рванув челюсть с такой силой вниз, что овчарка завизжала. Пытаясь освободиться от руки, собака дёрнулась назад и соскочила с груди Петра, но рука не отпустила её. Другая рука, в которой лежал нож, замахнулась и нанесла два коротких удара в брюхо животного. Собака бешено завизжала. Человек подмял её под себя, свернул морду зверя набок и полоснул лезвием по горлу.

Теперь схватка завершилась.

Пётр Чёрное Дерево встряхнул левой рукой и увидел множество следов, оставленных зубами собаки, они тянулись от запястья до локтя. Поначалу ему показалось, что зверь не успел тронуть его, ан нет – оставил борозды глубиной в сантиметр. Кровь густо стекала из ран.

Пётр нагнулся над овчаркой, развёл её лапы в стороны и сделал надрез от горла до паха…

– Гюрза! – послышалось сзади.

Пётр обернулся на человеческий голос.

Солдат, которого Сергей прозвал Ямочкой из-за девичьих ямочек на щеках, заметно отстал от бросившейся вперёд собаки. Он быстро потерял её из виду и пытался сориентироваться в направлении, когда услышал её далёкий лай, а затем и визг. Визжать Гюрза могла только от сильной боли. Это означало, что схватка была не в её пользу.

Солдат остановился, прислушиваясь.

Птицы. Повсюду пели птицы. Их не интересовали погоня, автоматы, следы сумасшедшего преступника. Птицы продолжали щебетать, исполнять брачные танцы, потрясая оперениями.

Солдат Ямочка сделал несколько шагов и остановился. Что-то послышалось слева, что-то тяжёлое и мокрое встряхнулось. Слева… Он поднял автомат и осторожно поднёс приклад к плечу. Сквозь прорезь прицела таёжная чаща приняла вид особенно угрожающий… Ах, как мешало пение птиц, это беззаботное перескакивание пичужек с ветки на ветку! Вот если бы им всем замолчать на минутку, чтобы остался слышен только звук преступника… Почему молчит Гюрза? Убита? Неужели этот псих смог одолеть её?

Что-то громко хрустнуло справа. Автомат вильнул стволом по направлению к звуку.

– Кто здесь? – не выдержал солдат. – А ну выходь! Считаю до трёх и стреляю! Слышишь?

Он медленно шагнул вперёд, остановился, сделал ещё шаг, услышал шорох ещё немного правее и повернул голову туда. Что-то зашуршало с противоположной стороны. Куда идти? Где опасность? Где сейчас лейтенант Дагва? Почему никого не видно и не слышно?

И опять шорох, тревожный, настораживающий… Весь лес пронизан шорохами.

– Стой, бляха-муха! Буду стрелять! – Ему почудилась тень. И нервы сдали.

Он дёрнул указательным пальцем и нажал на спусковой крючок. Пули полоснули по стволам деревьев, шумно взбили толстую кору, рассыпали её щепками, оборвали дрогнувшую листву…

И вновь наступила тишина. Тишина на несколько секунд. Затем раздался быстрый звук шелестящих шагов неизвестно где, короткий выдох, едва уловимое движение сбоку…

Голубые глаза солдата по кличке «Ямочка» широко распахнулись: он увидел перед собой голого мужчину, испачканного грязью и кровью с ног до головы. Столько крови! Откуда? Где Гюрза?..

Голый человек стремительно ударил рукой, и солдат охнул. В животе сразу стало горячо.

– Ты что же? – непонимающе пробормотал паренёк и от внезапной слабости опустился на колени. – Мы же тебя… Я же… Мама…

Второй удар Пётр нанёс солдату в горло. Острое лезвие вонзилось в тонкую шею без труда, пробив плоть насквозь, и вылезло наружу со стороны спины. Кровь хлынула из раны с обеих сторон.

Пётр отступил от жертвы, и мёртвый солдат ткнулся лицом в землю.

Быстрыми шагами Пётр пошёл прочь. Через несколько секунд он остановился перед трупом овчарки и принялся за дело, которое не успел закончить из-за появления солдата. Он снимал шкуру с собаки. Его руки работали ловко, умело, и через десять минут кровавая туша уже лежала в траве, а Пётр держал в руках шкуру, с которой капала горячая кровь, и внимательно рассматривал её. Оглядев собачий мех, человек сделал ножом разрез на шкуре вдоль спины, начав его возле основания собачьей головы. После этого он быстро продел свою голову в этот разрез, расправил шкуру на своих плечах – получилось некое подобие накидки, большая часть которой закрывала спину Петра, а на груди болтались собачья морда и передние лапы убитого зверя. Пётр улыбнулся.

***

Это был очень старый чум – коническое сооружение, сложенное из жердей и покрытое шкурами животных и корой лиственницы у самого основания. Глядя на него, Матвей Коршунов с уверенностью мог сказать, что чум давно никуда не перевозился, а так и стоял на месте – кора у основания чума сильно обросла травой. Но чум был обитаем: над дымоходом, где скрещивались жерди, вился лёгкий синеватый дымок. Возле чума громоздилась огромная куча хвороста – кто-то позаботился о том, чтобы хозяину было чем разводить огонь в очаге. Чуть в стороне, шагах в двадцати от чума, виднелся среди деревьев бревенчатый сруб.

Матвей шмыгнул носом и осторожно отступил в чащу, где стояла лошадь. Марина сидела на корточках возле конских ног и дремала, свесив голову. Короткие каштановые волосы блестели в рассеянном свете. Оголившаяся из-под волос тонкая шея с прилипшим к нежной коже зелёным листиком заставила Матвея сглотнуть слюну – женщина показалась ему невероятно желанной. И как только мог муж оставить такую жену в лесу? Впрочем, он же ополоумевший…

– Эй, послушай, – заговорил Матвей негромко, – там впереди чум…

– Что? – Марина разлепила уставшие глаза и тяжело качнула головой, отгоняя комаров.

– Чум, говорю, там. Кажись, тувинская семья, но не видать никого.

– Люди? – с надеждой спросила Марина.

– Может. Дым есть. Так чё делать будем? Рискнём?

– А что тут рискованного? Кто бы там ни был… Нам хуже Петра никого не повстречать.

– Это уж натурально. Ну чё ты расселась-то? Подымайся, двигайся.

– Я устала.

– Щас отдыхать будем. Под крышей. Там и обговорим наши дела… Ты про меня лишнего не ляпни…

– Так я про вас ничего и не знаю…

– Нуда, оно, конечно, так, только… Ты вообще дюже не мели языком. Для начала и про мужа своего тоже не болтай. Тайга, знаешь, не любит слов… Мало ли что про кого наговорят… Тут всё больше по делам судят…

Марина кивнула и бросила на браконьера равнодушный взгляд.

– А у вас какие дела? – спросила она, отгоняя комаров. – Вы вообще-то кто?

– Я-то? Охотник… Лосей валю, оленей, медведей…

– Как вас звать? Имя-то хоть есть?

– Меня? Матвеем величают, – ответил он и вдруг смущённо улыбнулся, увидев подобие интереса в глазах женщины. Горожанка вдруг пробудила в нём забытое юношеское смущение.

– Матвей. Хорошее имя. Никогда не встречалась с мужчиной по имени Матвей. Библейское имя.

– Библейское? – удивился браконьер.

– А меня зовут Марина.

– Была у меня одна такая… Только давно, пацаном я ещё был мелким… А у ней что-то с мужем не сладилось, вот она меня и… того… – Матвей замолчал и потупил взор.

Они медленно, продираясь сквозь ветви, приблизились к поляне. Матвей уже не таился, вёл лошадь напрямую к жилищу.

– Эй, люди, есть тут кто? Отзовись!

На всякий случай Матвей взял ружьё наперевес, хотя знал почти наверняка, что тувинцы отличались миролюбием и ни о ком из них за последнее время не приходилось слышать, чтобы они занимались разбоем.

Минуты две никто не отвечал, затем полог чума откинулся. Из жилища показался согнувшийся старик, голый по пояс. Выйдя наружу, он остановился. Узкие глаза, едва различимые между многочисленными глубокими складками лица, ощупали незнакомцев. Он стоял неподвижно, маленький, морщинистый, одетый только в широкие штаны из оленьей кожи. На брови ниспадала длинная прядь седых волос.

– Здравствуй, отец, – проговорил наконец Матвей. – Не позволишь ли нам задержаться у тебя и набраться сил? Ты по-русски понимаешь?

Старик молчал некоторое время, затем кивнул.

– От-дыхай, от-дыхай, – закивал он головой.

Марина без сил опустилась на землю. Матвей отпустил лошадь, но рассёдлывать её не стал.

– Вода, – указал куда-то старик. – Хароший вода. Умный вода. Сильный вода.

– Родник, что ли? – уточнил Матвей, и старик утвердительно кивнул.

Матвей осторожно углубился в чащу, двигаясь по узенькой тропинке меж замшелыми валунами. Пройдя шагов двадцать, он оглянулся и прислушался. Со стороны чума донеслось фырканье лошади, но человеческих голосов не слышалось. Матвей настороженно повертел головой, но ничего подозрительного не почувствовал. Нет, не было в Марине ничего опасного. Она была просто женщина, молодая женщина, попавшая в передрягу, как и он сам…

Он пошёл дальше по тропе. Слева и справа стали появляться деревья, обильно украшенные выгоревшими на солнце лентами. Лоскуты тряпок и кожаных лент, привязанные к ветвям, создавали ощущение, что вокруг поднимались многослойные тряпичные стены, слегка колыхавшиеся на лёгком ветру. Было видно, что приходившие сюда люди оставляли ленты всюду, забираясь иногда к самым верхушкам деревьев.

Минут через пять он увидел впереди небольшое бревенчатое сооружение, похожее на низенькую хижину. Открыв дверь, он обнаружил внутри аккуратно обложенный камнями водоём метра полтора на полтора. Матвей рывком скинул с себя рубаху и опустился на колени. Голый по пояс, он с наслаждением омывал себя ледяной водой, по-животному отфыркиваясь и встряхивая головой.

Вскоре он вернулся, очень довольный собой.

– Эй, девка, – остановился он возле Марины, – сходи туда, там родник. Глянь-ка. Ко мне и комары не пристают после той воды… Ополоснёшь лицо и всё остальное. Чертовски хорошая вода. Дед, а ты это точно сказал, что вода умная! Ха-ха! Я прям-таки как заново родился… Там я углядел ленточки на деревах, всё просто сплошь увешано. Чё так, отец? Это же дары, не так ли? Наведывается сюда, что ли, кто? А, дед? Колдовать, что ли, таскаются? Шаманит тут кто, али как?

– Шаман, шаман, – закивал тувинец, не меняя выражения лица.

– Ты шаман? – удивился Матвей. – Настоящий шаман? Не врёшь?

– Шаман, шаман.

– Родник, что ли, священный у тебя?

– Шаман, шаман, – бубнил старик, продолжая неподвижно стоять на месте.

– О каких лентах вы говорите, Матвей? – спросила Марина, поднимая голову.

– Там всё в лентах, в лоскутах, каждая ветвь как в сказке бородатой, – отозвался Матвей, усевшись на землю и стаскивая с себя сапоги. – Всюду тряпки висят… Так тувинцы благодарят духов за то, что их допустили к святому месту. Выходит, што мы набрели не на простой чум… Эй, старик, что ты тут делаешь? Живёшь? Почему ни оленей, ни лошадей у тебя нет? Как ты по тайге-то рыщешь?

Шаман не ответил Матвею, но мелкими шажками приблизился к Марине.

– Твоя болей? – Старик положил сухонькую ладонь на лоб Марине и с минуту смотрел ей в лицо. Марина равнодушно закрыла глаза. – О, твоя боязнь имей. Много боязнь имей. Душа совсем болит. Зачем много бояться? Земля красивый, небо красивый, жизнь красивый, твоя красивый. Бояться нет харашо… Моя видит, что твоя потерял муж. Твоя болей из-за муж, потому что твоя муж умирал…

– Нет, – с неожиданной резкостью отстранилась Марина от старика, – мой муж не умер, он жив. Просто он болен.

Тувинец с недоумением посмотрел на молодую женщину, его ладонь оторвалась от её лба и зависла в нескольких сантиметрах. Затем он хитро улыбнулся, сморщился сильнее прежнего и проурчал:

– Твоя не обмануть мой голова. Моя понимай, что происходить… Твоя муж умирай, уходи в другой мир… Твоя больше не имей муж…

Матвей поднялся с земли и быстро подошёл к ним.

– Ты разве не понимаешь, о чём он толкует? Дура ты, девка! Дура! Он талдычит тебе, что твой мужик кончился! Сумасшествие – та же смерть! Пойми…

– Та же смерть? – Марина всхлипнула.

– Нет у тебя больше мужа. Не выздоровеет он. Этот дед соображает, о чём говорит… Кончился твой мужик. Нет его более. Телом жив, а в башке он другой. Неужто не схватываешь?

Марина молча посмотрела на тувинца, затем медленно, будто во сне, перевела взгляд на браконьера.

– А мы не кончились? – спросила она тускло.

***

Чёрное Дерево устало лёг на землю. Плотно приложив ухо к земле, он прислушался, о чём она говорила. Но ничего не понял. Какие-то голоса гудели далеко внизу… Или далеко наверху… Или просто далеко… Он не понимал ничего… Он хотел спать. На него навалилась невыносимая усталость…

Он перевернулся на бок и увидел перед собой очертания незнакомого человека, тело которого было словно подсвечено изнутри. Человек казался очень высоким, лениво и невесомо продвигался между ветвистыми деревьями, но не задевал ни одну ветвь.

– Зачем ты пришёл сюда? – спросил незнакомец.

Странно, но за последнее время это был первый человек, с которым Чёрное Дерево не хотел драться. Это было первое живое существо, с которым ему хотелось спокойно поговорить. Но вот сказать Чёрное Дерево ничего не мог. Он словно был парализован.

– Зачем ты пришёл сюда? Разве это твой мир? – снова послышался вопрос.

– Я должен найти посланника, – прошептал с трудом Чёрное Дерево.

– Какого ещё посланника? Что за глупости? – Незнакомец недовольно качнул головой, и с его затылка рассыпалась копна длинных чёрных волос, разлившись по его телу, словно смола.

– Так было всегда. Воин, готовящийся к смерти, должен найти посланника, который отнесёт весть о грядущей смерти…

– Это было давно… Теперь ты совсем другой человек… Тебе не нужны никакие посланники…

– Но традиции…

– Традиции иногда обманывают. Времена меняются и складывают новые традиции. Но тебе не нужны сейчас традиции…

– Как же так? Без традиций нельзя. Я наверняка знаю…

– Ты ошибаешься. Тебе не нужны традиции. Тебе нужна помощь.

– Помощь? – прошептал Чёрное Дерево. – Разве я нуждаюсь в помощи?

– Ты болен.

– Я болен? – На его глазах навернулись слёзы. – Нет, я вполне здоров… Я готов идти дальше.

– Дальше некуда, мой несчастный друг. Дальше только смерть.

– Я не боюсь смерти, – покачал головой Чёрное Дерево.

– Я знаю. У тебя нет причин бояться смерти. Ведь ты уже умер, – незнакомец улыбнулся, глаза его засверкали.

– Разве я умер?

– Человек по имени Пётр умер.

– Но я не Пётр. Меня зовут Чёрное Дерево.

– Пару дней назад тебя звали Пётр…

– Этого не может быть!

***

Ближе к вечеру Дагва Хайтювек наткнулся на труп зарезанного солдата, чуть дальше он обнаружил тушу освежёванной овчарки.

– Братцы, сюда! – позвал он Лисицына и второго солдата.

– Что такое?

– Наш сумасшедший оказался сильнее, чем мы думали… Если ко всему этому вообще можно отнести слово «сильнее». Тут что-то другое, – сказал Дагва.

Облепленное мошкарой и червями тело собаки выглядело ужасно. Солдатик отвернулся.

– А вы всё про баб по дороге сюда… – начал было Дагва, но остановился.

– А ведь он и впрямь воин, – проговорил Лисицын. – Он, пожалуй, потягается в ловкости с кем угодно. Мы ему не пара, как говорится. Только на расстоянии мы «снимем» его.

– Что сделаем?

– У нас есть шанс убить его только на расстоянии. Из винтовки. Из автомата. Но не в рукопашном бою. С Петром творится нечто необъяснимое. Это не укладывается ни в какие рамки, – отозвался Лисицын, направился к трупу солдата Ямочки и уже через плечо бросил: – Вы можете поверить, что городской человек, никогда не занимавшийся спортом, не только начал стрелять наверняка, но и смог вдруг расправиться с хорошо натренированной собакой? Я не могу… И не хочу показаться вам пессимистом, но мы вряд ли нашими силами справимся с этим… монстром…

Марина

Она посмотрела на Матвея.

– Сходила бы ты к воде, – шепнул он, наморщив лоб, и Марина увидела в лице этого дикого человека неожиданное глубокое сострадание.

– Зачем? – спросила она и перевела взгляд на старого тувинца. – Зачем?

– Умная вода, добрая вода, – послышался голос старика.

– Я как заново родился, хоть обмылся слегка. Я слыхал про такие места, – сказал Матвей, – тут надобно…

– Что надобно? – спросила громко Марина, повернувшись к нему.

Матвей пожал плечами.

Она ухмыльнулась.

– Ладно, хуже не будет.

Она сделала несколько шагов, как бы проверяя свои силы. Осмотрелась, прислушалась к звукам леса. Всё успокаивало. Синее небо плыло высоко над верхушками покачивавшихся лиственниц.

Марина медленно пошла по тропинке. Шаг за шагом на неё опускался покой, которого она не знала прежде.

– Что это? Чудо? Нервы? Природа?

Она даже остановилась, чтобы прислушаться к собственному телу. Откуда-то снизу доносился едва уловимый плеск воды. Марина пошла дальше, снова и снова останавливаясь и прислушиваясь. Из глубин леса на неё начали надвигаться деревья, густо увешанные тряпичными лоскутьями. Лоскуты шевелились на неслышимом ветру, покачивались, гипнотизировали своими почти невидимыми движениями.

И вот перед ней возникла крохотная хижина, почти сказочная. Вокруг громоздились деревья, сверху донизу покрытые лентами и шнурками; полоски ткани полностью выгорели под солнечными лучами, и лес казался белым, почти снежным. Все эти ленты что-то нашёптывали ей, признавались в чём-то, но она не понимала их голосов…

Марина остановилась перед невысоким срубом, отворила дверь и увидела тёмную воду. От воды разило холодом. Но ни холод, ни черневшая перед ней бездна колодца не испугали её, ибо это был холод и бездна природы, с которой ей всегда хотелось соприкоснуться. Она была человеком городским, но принадлежала к категории людей, не смевших признаться себе, что в их душе присутствовало гораздо больше дикости, чем цивилизованности. Быть может, эта самая дикость и бросила её в объятия несчастного инструктора Жени.

Марина выпрямилась и осторожно, словно погрузившись в сон, расстегнула пряжку ремня, затем так же медленно начала раздеваться. Через несколько мгновений джинсы и рубаха упали на землю, свежий воздух обнял её голое тело с новой силой и проник в каждую пору её существа. Она глубоко вздохнула и шагнула в ледяную воду, и в тело словно миллионы иголочек вонзились, Марина даже вскрикнула. В первое мгновение она хотела сразу выпрыгнуть обратно, но сдержалась и заставила себя остаться в воде. Марина взялась за камни, обрамлявшие водоём, и замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям и умиротворяющему плеску воды. На несколько секунд она закрыла глаза, и ей почудилось, что она услышала голос воды. Этот голос пел, но не так, как принято среди людей петь, нет, он пел иначе – будто ласкал тело Марины и обволакивал тёмное пространство бревенчатого сооружения невидимой и неосязаемой плёнкой, которая трепетала от движений воды и воздуха, вздувалась и образовывала некий кокон над родником. Марина подняла лицо вверх и увидела под сводами строения огромную переливавшуюся паутину; посередине неподвижно сидел блестящий паучок.

«За мной наблюдает, – решила она, – подглядывает. Или он, быть может, тут хозяин? Страж?»

Марина глубоко вздохнула и вылезла из водоёма. Открыв дверь, она вышла из избушки и нагнулась, чтобы поднять джинсы. Но в следующую секунду её будто что-то ударило в спину. Она обернулась и увидела Матвея. Он неотрывно смотрел на неё, ощупывая взглядом каждый сантиметр обнажённого женского тела. Марина почти физически ощущала его взгляд, как если бы он трогал её руками. В животе у неё что-то свернулось в испуганный узелок.

– Матвей, вы что?

– До чего ж ты ладная! – выдохнул мужчина. – Неужто бывают такие?

Он приблизился к ней и, придерживая ремень двустволки левой рукой, протянул правую руку вперёд. Марина увидела большие коричневые ссадины на пальцах и густые чёрные волосы, начинавшиеся у основания широкой кисти с рельефно выделявшимися венами.

– Что вы, Матвей? – Она отпрянула.

– Не бойсь, не бойсь, насильничать не стану, – проговорил он сипло, словно внезапно потеряв голос. – Поверить не могу. Тронуть хочу кожу… Как светится она у тебя!

– Что светится? Матвей, ничего у меня не светится! Что с вами? Пожалуйста, не надо…

Браконьер положил ладонь на её плечо и осторожно погладил.

– Чудеса! Не встречал такой кожи! Чистый шёлк! – Он громко сглотнул и опустил глаза. Пальцы дрогнули и было отодвинулись от Марины, но снова прикоснулись к её плечу. – Неужто все городские на тебя похожи? Или ты одна такая?

Марина поёжилась.

– Дайте мне одеться!

– Нет, погодь, постой так…

Он скользнул рукой вниз и провёл указательным пальцем по небольшим, но красиво округлённым грудям Марины. Ей подумалось, что Матвей хотел запомнить форму её тела.

«Никто никогда не рассматривал меня с таким восхищением, подумала она. – Никто никогда не был заворожён моим телом. Сексом занимались многие, комплименты говорили, но никто не восторгался так, как этот человек. Он будто под действием чар…»

Марина вдруг перестала бояться Матвея. А он придвинулся вплотную и потянул носом.

– От тебя цветами веет…

– Откуда в вас это, Матвей?

– Что откуда?

– Поэтичность. Вы же простой охотник, лесной человек.

– Красивая ты, – прошептал он. – Я за тебя драться буду… Он опустил руку ниже и тыльной стороной ладони дотронулся до мокрых волос на лобке. Марина вздрогнула, но не отступила.

«Похоже, мне на роду написано пройти через руки всех таёжников. Забавно. Что ж, пусть так».

Матвей чуть опустил плечо, закрыл глаза, повернул руку и двумя пальцами проник между ног Марины. Кончики её губ дрогнули, по лицу пробежала тень улыбки.

– Мягкая… Нежная… – глухим голосом пробормотал мужчина. Его пальцы лишь погладили внутреннюю сторону её бёдер, но даже не попытались войти в лоно.

– Ох… – Матвей вдруг отступил и закачал головой. – Не сложилась моя жисть. Не получилась… Вот почему такая краля не повстречалась мне раньше? Да я б с браконьерством враз завязал, если бы… Ох… Хочу я тебя, страсть как хочу… Но не могу… Держит что-то… Место тут не то…

Он повернулся и решительно пошёл в сторону чума. Когда он скрылся, Марина принялась одеваться.

Минут десять спустя она вернулась на поляну.

Солнце скрылось за лесом, небо сделалось бледным, вечер сгущался. Над чумом лениво вился голубоватый дымок, изнутри доносился запах похлёбки. Матвей возился с лошадью, освобождая её от седла.

– Не поедем сегодня дальше? – спросила она.

– Нет, – с какой-то досадой отозвался браконьер, – и вообще никуда не поедем. Тут останемся.

– Как тут?

– А вот так!

Матвей бросил седло на землю и прошёл мимо Марины к чуму. Помедлив перед входом, он обернулся и сказал:

– Куда ехать-то? Меня всюду сцапать могут. Я ж никого не убивал, это мой брательник инспектора хлопнул. Но как я докажу? Нет, я никуда не поеду… А ты…

– Так я не знаю ни одной тропы, – ответила она и плавно повела рукой, указывая на густые деревья, – я вообще пропаду, если одна пойду через тайгу.

– Вот и оставайся со мной. Женой тебя сделаю.

– Чего? – Марина от удивления открыла рот и вытаращила глаза.

– А я не мужик, что ли? Плох для тебя?

Она вдруг громко рассмеялась.

***

Пётр проснулся внезапно, как от удара. Рядом никого не было. Привидевшийся ему собеседник давно исчез. Ночной лес таинственно шумел над головой лохматыми ветвями.

– Моя женщина, – нахмурился Пётр. – Чёрному Дереву нужна женщина. Кто-то украл мою женщину…

Он поднялся и неторопливо обвёл глазами лес. Поразмыслив немного, он осторожно сделал несколько шагов, держа ружьё наготове.

– Туда, – решил он, выбрав направление по какой-то одному ему понятной причине, и пошёл вперёд. – Она там, я чувствую…

***

Дагва уложил труп солдата Ямочки поперёк седла. Возвращались на базу в полном молчании. Двигались до тех пор, пока не стемнело.

– Заночуем здесь, – сказал Дагва. – Утром пораньше поднимемся и дойдём до базы скоренько. Теперь уж недалеко.

Они развели костёр и поужинали сухарями, которые нашлись в рюкзаке милиционера.

– Да, хреновенько всё получилось, – заговорил солдат. – А я надеялся, что прогулочка получится.

– Я предупреждал, что не на курорт идём, – отозвался Дагва. – Конечно, такого я не ожидал, но всё же…

– Удивляет меня одна вещь в поведении Петра, – Сергей подбросил в костёр несколько веток.

– Что удивляет? – Дагва вытянулся на земле и уставился в чёрное небо.

– Пётр ведёт себя так, как вели раньше американские дикари.

– А как они вели себя? – подал голос солдат.

– Вы обратили внимание на то, что у Павла Коршунова были с затылка срезаны волосы с кожей? Это скальп, самый настоящий скальп. Такие трофеи раньше брали американские индейцы.

– Зачем?

– Это сейчас не имеет значения. Важно, как Пётр ведёт себя… Но если в нём и впрямь пробудилась генетическая память, то при чём тут индейцы?

– Что такое генетическая память? – опять подал голос солдат.

Сергей начал объяснять, насколько мог это сделать. Когда он закончил говорить, солдат с удивлением крякнул:

– Ну и ну!

– Я, конечно, не специалист. Может, что-то и не так растолковал, но уж как умею, в рамках, так сказать, собственного скромного понимания, – Сергей посмотрел на солдата, потом на Дагву – И поэтому вырисовывается совсем непонятная картина. Если мемотрин и впрямь пробуждает эту генетическую память, то это означает, что у Петра были какие-то далёкие предки из американских индейцев. Но этого не может быть. Ведь он чистокровный русский. У него нет никаких примесей…

– Примеси у всех есть, – возразил солдат. – Вон у меня батя утверждает, что в нашем роду никого из татар не было, а у самого глаза раскосые. Стало быть, какая-нибудь прапрабабка когда-то согрешила…

– Но индейцы… Сомневаюсь, чтобы такие предки были возможны.

– Волосы отрезать кто угодно может, – зевнул Дагва. – Я слыхал, что у Чингисхана в войске тоже волосы отрезали у врагов. Может, монголы закрались в его родословную.

– Это запросто, – хмыкнул солдат. – В каждом русском, ежели хорошенько подраить его, отыщется капля монгольской крови. Зря, что ли, Золотая Орда двести лет на Руси правила?

– Оно, конечно, так, – кивнул Лисицын, – только думается мне, что пробуждается всё-таки не такая глубинная память. Что-то более поверхностное, более близкое к нашему времени, скажем поколения три-четыре назад… Хотя откуда мне знать? Я не учёный. Может, ничего в нём и не пробудилось, а просто препарат мозги свернул ему набекрень. Потому и ведёт он себя чёрт знает как…

– Может, – согласился Дагва. – Я милиционер и не понимаю в этом ровным счётом ничего. Для меня этот взбесившийся турист – просто преступник.

– Да, преступник. Убийца… Но ведь он никогда не отличался ни ловкостью, ни силой, а уж про чтение следов и говорить не приходится. Откуда же теперь в нём всё это? – не успокаивался Сергей. – Значит, всё-таки из подсознания вылезло что-то! Выходит, мемотрин всё-таки что-то пробуждает. Нет, ребята, это не заурядное помутнение рассудка…

– Моё дело – схватить его, а там пусть другие разбираются. Давайте спать. Только не все. Дежурить по очереди надо.

– Думаешь, Пётр может к нам заявиться?

– Не знаю, – милиционер пожал плечами. – Разве кто угадает? Он ловкий, подкрадётся потихоньку и перережет нам всем горло.

– Я спать не буду, – пробурчал солдат, – вообще не буду. До утра просижу, а глаз не сомкну. На базе подремлю. А если этот гадёныш сунется сюда, то я превращу его в решето, – он многозначительно похлопал рукой по автомату.

– Надо и Марину ещё найти, – Сергей тяжело вздохнул. – Она же не погибла, ушла куда-то. Думаю, что её Матвей Коршунов мог прихватить с собой…

Спать на земле было холодно, поэтому проснулись рано. Дагва осмотрел кусты вокруг стоянки, изучил землю.

– Похоже, никто не приходил, – заключил он.

– Не-е, никто не наведывался, – уверенно сказал солдат, потирая лицо руками. – Я всю ночь глаз не сомкнул.

– Дагва, – Лисицын подошёл к милиционеру, – послушай, Дагва, зачем нам всем возвращаться на базу?

– А как ещё?

– Пусть он один едет, – Лисицын кивнул на солдата. – Тут уж близко, ты же сам сказал, что рукой подать. Наши лошади такой широкий след оставили, что не заметить его нельзя. Он справится, ему только покойника довезти. Автомат у него имеется. А мы с тобой дальше двинемся. Нельзя нам отступать, нельзя временем разбрасываться. Там ведь где-то Марина. Ты только подумай, каково ей, городской женщине, в дикой тайге.

Дагва почесал лоб и посмотрел на солдата.

– Однако, служивый, надо решать… Справишься один-то? Довезёшь товарища? – Он кивнул в сторону мертвеца. – Сдюжишь?

– Чего ж не сдюжить? След хороший. Одному, конечно, стрёмно, да ведь не пацан я сопливый всё-таки. Управлюсь, доставлю.

– Хорошо, так и поступим. – Дагва пошёл к своему коню. – Ты там оставайся до нашего возвращения. Ждите нас до завтрашнего вечера. Если не приедем, то собирайте всех туристов и двигайте в Куюс. Слишком много трупов, чтобы здесь отсиживаться. Действуй.

– Есть, – солдат козырнул и легко вспрыгнул в седло.

Схватка со зверем

Пётр ползком выбрался на поляну, где стоял чум. Его чуткое ухо уловило внутри жилища какие-то звуки. Поднимавшаяся из дымового отверстия сизая струйка указывала на присутствие внутри чума людей. Пётр принюхался, пахло чем-то вкусным, его желудок жадно заурчал, ощутив пробудившуюся волну неутолённого голода.

«Сначала надо всё завершить. Едой займусь после», – подумал он и, подтягивая за собой ружьё, прокрался немного ближе к человеческому жилью. Он не знал, кто находился внутри, но что-то тянуло его к чуму. Однако изнурённое тело подавало сигналы, на которые он не мог не обращать внимания – тело требовало отдыха и подсказывало, что рисковать не стоило. Пётр лёг на бок, чтобы отдышаться. Низко над ним пролетела сова и скрылась в тёмно-зелёной чаще.

Пётр приложил ухо к земле – так лучше слышалось, что происходило вдалеке. Но голосов в чуме не различил.

А в это время Марина с интересом разглядывала старого тувинца. Он сидел на мягких оленьих шкурах и раскладывал перед собой всевозможные вещицы. Тут были и две винтовочные гильзы, и заячий череп, и лапа ястреба…

– Что это? Зачем это вам, дедушка? – спросила Марина.

– Шаман получай слух через трава, камни, звери, – бесстрастно ответил старик.

В его руке Марина увидела гладкий камешек размером с небольшой грецкий орех. Старик бережно перекатывал камешек по своей морщинистой ладони, словно делал какие-то упражнения для пальцев.

– Это тоже нужно вам, чтобы слух обострять? – полюбопытствовала Марина.

– Камень слух давать, силу давать, – кивнул тувинец и хитро сощурился. – Твоя много не понимать. Твоя много надо учить… Эта камень много силы имей. Снег помогай делать, дождь помогай делать. Харошая камень, важная камень, – объяснял неторопливо шаман.

– Слышал я про такие штучки, слышал, – встрял в разговор Матвей. – Есть у них такое поверье, что определённые камни сказываются на погоде. Но не всякие камни, а специальные, что ль…

Шаман перестал крутить камешек и спрятал его в небольшой мешочек, висевший у него на поясе.

– Что такое специальный камень? – Марина посмотрела на браконьера, и её блестящие глаза опять пробудили в нём физическое влечение к этой молодой женщине. – Какой камень может быть особенным?

– Такие камни вроде как находят в зобу некоторых птиц, то ли у глухаря, то ли ещё у кого… Не знаю точно. Про такие дела только слухи… Шаманы своих карт не раскрывают.

– Интересно… – Она поднялась и отряхнула рукой траву, прилипшую к джинсам. – Никогда не думала, что в чуме такая задымлённость. – Она шагнула к выходу. – У меня все глаза разъело. Как же они живут?

– Так и живут, по вашим городам не печалясь. Что вам в городе хорошо, то им в тайге не надобно, – ухмыльнулся Матвей.

– А вам что надобно, Матвей?

– Чё надобно? – крякнул он.

– Ну, то, что городским жителям. Вы же не туземец всё-таки. Для чего-то вы браконьерствуете, деньги зарабатываете. Зачем в тайге деньги? Ну, вооружение, одежда, всякое такое… А больше, кажется, и не нужно…

– Как же не нужно, – оскалился Матвей. – Али я не человек? Мне всё надобно.

– Книги, театры, кино? – язвительно спросила Марина. – Что именно? Или дорогое вино, коньяк, бренди? Вы же простой самогонкой обходитесь. Что вам вообще нужно в жизни?

– Что и другим, – мрачно ответил Матвей. – Небось мы не звери какие, а тоже люди. И баню хочу, и дом поставить основательный, и чтобы полная, как говорится, чаша… Довольства хочу, счастья.

– Но вы же не знаете, что подразумеваете под счастьем, Матвей. Это же слишком общее. Вот дом вы назвали, это я понимаю. Но а в дом-то что принесёте?

– Жену приведу. Тебя… Или такую, как ты.

– Но вы же не знаете меня. Зачем вам такая? На красивую внешность купились? Так ведь внешность обманчива. Нет, я вам не нужна. Я ничего делать не умею, избалованная не в меру, так что хозяйка из меня никудышная.

– Не бойсь, Мариша, всему научу. Ты только полюби меня. У меня со вчерашнего дня душа и тело вконец иссохлись по тебе. Никогда бы не поверил, что так забирать может. Про всякое слыхал, даже про любовь, которая как молния шибает. Но верить не верил. А ты украла моё сердце.

– Когда же я успела?

– Вчера. У родника. Там я себя потерял… Скрутить бы тебя надо было и взять силой, авось слил бы страсть и кончилось бы всё… Ан нет! Дурья моя башка! Смешно, право сказать! Смешно! В городскую бабу втюрился. Знала б ты, как я всю ночь ворочался, а не посмел притронуться к тебе, пока ты рядом посапывала. Эх…

Марина улыбнулась.

– Спасибо, что вы оказались рыцарем, – сказала она мягко.

– Мужик я, а не рыцарь. Я с женщиной привык по-простому а тут сам себя не узнаю…

Марина улыбнулась ещё шире и откинула полог. Снаружи было свежо. Утренний воздух окутал лес голубой дымкой. Слышалось тихое щебетание птиц.

– Я пойду умоюсь, – сказала она.

– Погодь! – остановил её голос Матвея. – Одна не шастай! Я провожу.

Он вышел из чума, держа в руке ружьё.

И в этот момент над лесом раздался громкий крик, заставивший Марину вздрогнуть. Матвей тоже напрягся и быстро-быстро глазами пробежал по опушке леса.

– Быстро в чум! – рявкнул он и дёрнул Марину за рукав.

Она оступилась и почти упала внутрь жилища. Матвей опустился на колено.

– Сучье отродье! – выругался он. – Притаился где-то! А мы тут как на ладони, муха-бляха! Эй ты! А ну покажись, ежели ты не трусливая собака!

Между деревьями показалась перепачканная в грязи и крови фигура человека. На его груди болталась собачья морда. Плечи и спина были закрыты собачьей шкурой, перехваченной на поясе патронташем. Больше ничего из одежды на человеке не было.

Марина высунулась слегка из чума, поглядела на пришельца и всхлипнула – Пётр продолжал оставаться дикарём. Двумя руками он прижимал к груди ружьё и пристально смотрел на Матвея.

– Чего пришёл? – крикнул браконьер. – Мы тебя не трогаем, и ты нас не беспокой. Иди своей дорогой!

– Отдай мою женщину! – донеслось в ответ.

– Нет, я с ним не пойду! Никогда не пойду! Я боюсь! – затараторила шёпотом Марина.

Матвей посмотрел на неё через плечо.

– Теперь он не уйдёт. Он тебя видел.

– Я не пойду. Матвей, пожалуйста, сделайте что-нибудь…

Браконьер дёрнул щекой и громко сглотнул слюну.

– Моею будешь?

– Да! – выпалила Марина, готовая согласиться в ту минута на что угодно, лишь бы избавиться от сумасшедшего Петра.

– Чёрное Дерево пришёл за своей женщиной! – крикнул Пётр каким-то чужим голосом, сопровождая слова неким подобием рычания.

– Валяй сюда, – отозвался Матвей после минутного раздумья.

– Вы что? – Марина шарахнулась внутрь чума и почти закричала: – Я никуда не пойду!

Пётр медленно приближался к чуму. Он двигался как-то странно, очень прямо, прижимая ружьё к груди, подняв голову и высоко задирая ноги при ходьбе. Мелкие кусочки грязи, прилипшие к волоскам на ногах, вздрагивали при каждом его шаге. Пётр шагал с остановками, словно готовясь в любую секунду прыгнуть в сторону или броситься вперёд. Матвей с чувством удивления и ужаса заметил, что, по мере приближения Петра к чуму, гениталии безумца вдруг ожили. Половой орган зашевелился, наливаясь силой и постепенно приобретая твёрдость, необходимую для соития. Глаза Петра засверкали. Судя по всему, он впадал в состояние сильного нервного возбуждения. Матвей мелко задрожал и вскинул своё ружьё.

Пётр увидел направленное на него оружие и замер, затем согнулся в поясе, широко раскрыл рот, бешено закричал и, сильно оттолкнувшись ногами, прыгнул вправо. Его тело перевернулось в воздухе и шумно ударилось о землю.

Это произошло в считанные мгновения, но Матвею показалось, что с момента, когда он начал поднимать ружьё, до выстрела прошла вечность. Дым уже рассеялся, а Матвей всё ещё видел дым перед собой, застывшую в воздухе фигуру дикаря, прикрытого на спине собачьей шкурой, а в ушах продолжал звучать выстрел.

Когда же всё вернулось в русло нормального ритма, то мир словно сорвался с цепи, всё замелькало: трава, земля, серое утреннее небо над головой, ружейный затвор…

Матвей встал во весь рост, пытаясь увидеть спрятавшегося в траве Петра, но увидел только поднявшийся впереди ствол ружья. Громыхнул ответный выстрел, и браконьер рухнул на землю, громко матерясь. Картечь просвистела над головой и ударила в кожаную стену чума, оставив на ней множество мелких дыр. Из жилища раздался женский визг.

– На землю! Ложись на землю, дура! – заорал что было мочи Матвей.

Пётр вспрыгнул из зарослей, как зверь. Его лицо исказилось от злобы и боли. Из-под собачьей шкуры, закрывавшей плечо, струилась кровь. Он кричал и рычал, то поднимаясь во весь рост, то перекатываясь в траве. Матвей бросился в сторону бревенчатого сарая, надеясь укрыться за надёжными стенами. До двери было всего метров двадцать, но бежать без оглядки было нельзя, и Матвей пару раз останавливался, готовый выстрелить в Петра, если бы тот ринулся следом. Но Пётр не побежал за ним. Он стиснул зубы и поднял ружьё. Раздавшийся выстрел застал Матвея почти у двери. Послышался стук картечи о дерево, и в то же мгновение Матвей ощутил жгучую боль в правом боку.

– Язва! Задел, падла!

Матвей прижался спиной к стене и взял Петра на мушку, тот снова нырнул в траву – должно быть, чтобы перезарядить свою двустволку. Матвей выстрелил наугад и спрятался в сарае, торопливо ощупывая пальцами патронташ. Переломив ружьё, он быстро загнал патроны, почему-то пронзительно ощутив запах пороха, когда гильзы выбросились наружу.

Стараясь не выпускать пространство перед чумом из виду ни на секунду, Матвей ощупал свой бок. Рубаха промокла, но рана была пустяковой.

Неожиданно поднявшийся ветер всколыхнул траву. Матвей напряжённо вглядывался, выискивая Петра, но теперь нельзя было понять, где полз этот безумец. Трава шевелилась всюду.

Старый тувинец, словно бы не существовавший до этого момента и не интересовавшийся разыгравшейся перед его жилищем перестрелкой, вдруг вышел из чума и обвёл взглядом поляну. Матвей взмахнул ружьём, высунув его в приоткрытую дверь.

– Уйди, старик! Спрячься!

Но шаман стоял неподвижно перед откинутым пологом, лишь правая рука его легонько шевелилась, поглаживая мешочек, где лежал круглый камешек.

Ветер усилился. Матвей высунул голову из двери и почти сразу чьи-то руки вцепились в его ружьё. От неожиданности он дёрнул спусковой крючок, и заряд ушёл в землю. Возникшая ниоткуда фигура Петра заслонила дверной проём. Перед глазами Матвея раскачивалась расплюснутая собачья морда. Всей своей массой Пётр навалился на дверь, пытаясь захлопнуть её и вырвать оружие у Матвея, но браконьер сумел-таки оттолкнуть сумасшедшего дикаря от двери, стремительно шагнул к нему навстречу и выстрелил почти в упор. Пётр взвыл, скорчился, схватился за ногу, которая сразу окрасилась кровью, но, едва Матвей кинулся на него, замахнувшись прикладом, Пётр оскалился и выпростал вперёд руку. Движение мелькнувшего ножа было столь молниеносным, что Матвей ничего не успел заметить. Лезвие вонзилось ему в шею, и он захрипел, ощутив нехватку воздуха. Горячая пена поднялась к самым его глазам и залила красной жижей всё пространство перед ним. Исчезли качавшиеся на ветру деревья, исчезло серое небо с нежно-голубыми проблесками, исчез окровавленный дикарь…

Матвей попытался приподняться, но не смог. Силы почти мгновенно утекли из него.

Пётр выжидающе смотрел на рухнувшего противника, но тот не проявлял больше признаков агрессии. Тогда Пётр с трудом поднялся и выдернул из рук Матвея ружьё; своё оружие он бросил где-то в траве. Простреленное плечо не позволяло ему воспользоваться ружьём, но Пётр и не собирался стрелять, он нуждался в опоре. Выдернув нож из горла браконьера, Пётр повернулся к чуму.

– Женщина, – прошептал он, – моя женщина…

Перед входом в чум стол худенький старичок, которого Пётр не заметил раньше. Пётр сделал шаг, другой и заскрипел зубами от боли в плече и в колене. Выставив перед собой окровавленный нож, он указал им на старика.

– Мне нужна моя женщина…

Он шагнул ещё…

Ещё…

Старик неторопливо поднял руку и показал Петру небольшой округлый камешек, зажатый между сухонькими пальцами.

– Уходи! – смешным тенорком проговорил тувинец.

Пётр продвинулся ещё немного вперёд.

Тогда шаман бросил свой камень. Бросил без особой силы, почти лениво и не пытаясь прицеливаться. Камешек пролетел по прямой к Петру и ударил его точно между глаз. Пётр охнул, его рука разжалась, нож вывалился и воткнулся острием в землю. Пётр качнулся и окровавленными ладонями закрыл лицо. Его мощное тело дёрнулось, осело, как-то нелепо согнулось, наклонилось влево и тяжело осело в траву. Две-три секунды Пётр стоял на коленях, потом опрокинулся на спину, неуклюже вывернув колени вверх.

Старик мелкими шажками приблизился к неподвижному Петру и, не обращая на него внимания, принялся искать в траве свой камешек. Вскоре он поднялся и засеменил обратно к чуму, очень довольный, что камень не потерялся.

***

Ближе к вечеру Сергей Лисицын и Дагва Хайтювек выехали на тропинку и увидели шагавшую им навстречу лошадь.

– Это лошадь с турбазы, – уверенно сказал Лисицын.

– Почему так уверен?

– У неё на крупе пятнышко светлое. Я сразу на эту кобылку внимание обратил. Её Коршуновы забрали.

– Значит, поедем по тропинке. Откуда-то она бежит ведь, – Дагва вытянул шею и вгляделся в пространство перед собой, бежит без своего Коршунова.

– Хотел бы я знать, что мы там увидим…

Сергей подхватил повод подбежавшей лошади и потянул её за собой.

Минут через десять они остановились перед небольшим бревенчатым сооружением, из-под которого, умиротворённо журча, выбегал тонкий ручеёк. Вокруг стояли деревья, густо увешанные тряпичными лоскутами.

– Священный родник, – Дагва указал на хижинку. – Видишь, кто-то хорошо ухаживает за ним, от непогоды стенами и крышей обставил.

– Там источник?

– Да, ключ. Должно быть, много паломников бывает тут, – Дагва махнул рукой на ленты, – очень много. Надо глотнуть этой воды.

– Может, позже?

– Нет, надо сейчас. Я никогда здесь не был. Но много слышал про это место, его называют Хам-ыяш.

– Хам-ыяш? Что это означает?

– Дерево-шаман.

– Это про какое-то конкретное дерево сказано? – спросил Лисицын, осматриваясь.

– Где-то здесь должно быть такое дерево, – пояснил Дагва, слезая с коня. – Есть такие редкие деревья, ветви которых образуют особую форму, причудливую форму, как густая шапка волос. Не встречал? Очень густое сплетение ветвей, очень странное. Я однажды видел такое шаманское дерево, у него была совершенно круглая крона. Где-то здесь тоже должно быть дерево-шаман.

Он открыл дверцу и опустился на колени перед водоёмом. Зачерпнув воды ладонями, он медленно выпил её.

– Вкусно.

– Пожалуй, я тоже, – сказал Сергей и спрыгнул на землю, брякнув автоматом.

– Если такую воду пить семь дней, то многие болезни пропадут.

Дагва поднялся и обвёл взглядом лес. Начинало темнеть.

– Поедем дальше. Пора уже…

Вскоре они выехали на поляну. Остановив коней, переглянулись.

В свете заката представшая перед ними картина была гипнотизирующей; казалось, что они попали в далёкое прошлое, пропитанное духом осязаемой мистики. На поляне стояло конусовидное тувинское жилище, полог которого был откинут. Над чумом вился, словно исполняя магический медленный танец, розоватый дым. Возле чума сидел шаман с бубном в руке. На его голове красовалась меховая шапка с несколькими ястребиными перьями на макушке, а на лоб шамана с шапки свисала бахрома из бус. Шаман о чём-то сосредоточенно думал. Возле него сидела Марина, её глаза были закрыты. Перед ними лежали в траве два неподвижных тела – Матвей Коршунов и Пётр Чернодеревцев. По всему голому телу Петра запеклась кровь.

Услышав звук копыт, Марина и шаман повернули головы.

– Серёжа! – воскликнула женщина и вскочила на ноги. – Серёжа! Наконец-то!

Лисицын живо слез с лошади и кинулся к Марине.

– Как ты? Что тут случилось? У тебя всё в порядке?

Он сыпал вопросами, не дожидаясь ответов. Он чувствовал, что не в силах справиться с нахлынувшим на него волнением. Никогда прежде он не испытывал такого облегчения при встрече с кем-то.

– Как славно, что с тобой всё в порядке. Ты не ранена?

– Нет, я не ранена, но Петя убит…

– Я вижу… Расскажи, как тут всё случилось…

– Это я во всём виновата. Всё моя дурь бабья…

– Нет, Мариша, успокойся, – Сергей крепко обнял её. – Ты тут ни при чём. Если бы не профессор с его дурацким мемотрином, то уж точно ничего не произошло бы.

– При чём тут Алексей Степанович? Ты ведь про него говоришь? Что такое мемотрин?

– Ах, ты же не знаешь ничего об этом… Ну, это я позже расскажу тебе во всех подробностях, – Сергей посмотрел на Дагву Тувинец негромко беседовал со старым шаманом. Сергей опять повернулся к Марине. – А чем вы сейчас занимались?

– Старик хотел поговорить с душами убитых. Но тут приехали вы.

– Поговорить с душами убитых?

– Да, так он объяснил. Но он плохо по-русски говорит. Может, я не поняла чего-то… Но как же здорово, что вы появились. Как вы нашли меня?

– Мы повстречали лошадь, – объяснил Сергей.

– Она сбежала, когда тут началась стрельба. Но вы с другой стороны приехали. Мы сюда вон оттуда пришли, а вы – с другой стороны.

– Мы могли и не найти этого места. Тут дело случая.

– Я буду всю оставшуюся жизнь благодарить Бога за этот случай… И проклинать себя за эту поездку.

– Успокойся, теперь всё позади.

– Эй! – послышался громкий голос Дагвы. – А где же наш сумасшедший?

Все разом обернулись к двум трупам, но там лежал только мёртвый Матвей. Пётр исчез.

– Моя хотеть говорить с его душа, – проворковал шаман. – Моя хотеть спросить его, зачем столько злости, зачем столько крови… Однако его не умирай. Его только потеряй чувство.

– Совсем темно, по следам ничего не найдём уже, – вздохнул Дагва.

– Он никуда не уйдёт, – уверенно сказал Сергей, – он будет таиться где-то рядом.

– Я боюсь, я больше не вынесу этого! – почти закричала Марина.

– Тихо, девочка, тихо, – успокоил её Лисицын и снял автомат с плеча. – Подержи-ка моих лошадок.

Сергей осторожно прошёл вперёд и остановился над телом Матвея. Глаза браконьера были закрыты, рот искривлён, шея и грудь покрыты густой кровавой пеной. Сжатые кулаки, казалось, приготовились ударить любого приблизившегося. Но Матвей не мог причинить вреда никому. Он умер. От него разило холодом.

Трава вокруг была сильно примята. Лисицын повернул голову к чуму.

– Эй, отец, – позвал он шамана, – у тебя оружие там есть?

– Нож есть, топор есть, копьё есть, ружьё есть… – перечислял старик.

– Понятно…

Лисицын подошёл ко входу в чум и передёрнул затвор автомата.

– Пётр! Выходи! Разговаривать будем! Ты жив, Петя? – Вместо ответа из чума донёсся вой, очень напоминавший волчий. Все застыли.

– Зачем спрашивать? – удивился шаман. – Его живая, немного живая, немного мёртвая. Его хотеть драться до конца. Моя бросай в него харошая камень и останавливай его, но его не умирай. Его – очень хитрая воин.

Лисицын неотрывно смотрел на вход в чум, но войти не решался…

Вдруг…

Стремительное движение заставило всех вздрогнуть. Внезапность, с которой появился Пётр, ошеломила всех. Пожалуй, только Марина успела отреагировать на появление дикаря – она пронзительно закричала, сжав кулачки и прижав их к своему лицу. Пётр вылетел из чума с топором в руке. От Лисицына его отделяло не более пяти шагов. Сергей отступил и опрокинулся на спину. Палец судорожно надавил на спусковой крючок. Длинная автоматная очередь распорола лесную тишину и отозвалась далёким эхом. Но прежде чем стоявшие на поляне люди услышали эхо, Пётр откинулся назад, выгнувшись в торсе, и упал. Рука с топором зависла в последнем усилии, но через пару секунд свалилась и выпустила оружие. Топор звякнул лезвием о камень.

– Всё, – прошептал Дагва, – теперь всё.

Мягко ступая и держа свой автомат наготове, Дагва приблизился к мёртвому Петру и осторожно ткнул его стволом в живот.

– Всё, теперь уж наверняка кончено. Зверь убит…

– Зверь… Что-то мне жутко выпить захотелось, – пробормотал Лисицын, опускаясь на землю.

– И скорее бы уехать отсюда, – послышался голос Марины, – убраться отсюда к чёртовой матери!

Она медленно подошла к Сергею, села рядом и обняла его за шею.

– Я так устала…

Он вытянул руку, обхватил Марину и прижал её к себе.

– Нагулялись мы, похоже, всласть, – сказал Лисицын.

– Домой хочу, подальше от всей этой дикости, – прошептала Марина.

– Домой? – Он повернулся к ней. – А там разве не дикость, Мариш?

– Там хорошо, уютно…

– Там хуже, чем здесь.

– В Москве? – не поняла она. – В городе?

– Да, в Москве, – Сергей кивнул и устало вздохнул. – Там ужасы покруче здешних…

Часть вторая. Упырь

Цур тоби, пек тоби, сатаныньске наваждение!

Из простонародной сказки

Юбилей

Мгновение…

Сверкнувшие зеркалами двери модного ресторана «Епифан» распахнулись и впустили Сергея Лисицына внутрь. Человек в красной ливрее со стоячим воротничком и золотыми строчками на рукавах почтительно склонил голову. Навстречу Лисицыну плеснулась волна неторопливых голосов, смеха, хрустального перезвона бокалов.

– Сергей Владимирович! – Из-за угла вылетел в застёгнутом на все пуговицы пиджаке юноша с пылающими от возбуждения щеками. – Вы только взгляните на это! Здесь же самые «сливки» собрались! Кого только нет!

Сергей Владимирович Лисицын, работавший в популярнейшем журнале со странным названием «Плюфь» и возглавлявший его скандально знаменитую рубрику «Твёрдый знак», не проявлял столь пылкого восторга, как его молодой подопечный Артём Шаровик. Мероприятие, происходившее поздним июньским вечером в «Епифане», было для Сергея не развлечением, а работой, скучной, регулярной работой, от которой иногда опускались руки.

Сбоку вспорхнуло шёлковое платье с колыхнувшимся декольте, выскользнуло в коридор. Следом просеменил красный пиджак с качающейся впереди сытой округлостью живота.

– Сергей Владимирович, у вас, похоже, дурное настроение? – спросил Артём.

– Вполне нормальное для такого вечера. Просто я не испытываю особой любви ни к кому из здесь присутствующих. Неужели они восхищают тебя, нравятся тебе? Нахальство, самомнение, плохо скрываемое раздражение друг на друга, насквозь скучные и пошлые слова.

– Смотрите-ка, это ведь сама Неглинская! – выпалил на выдохе Артём, указывая на проплывающую мимо чешуйчатую золотую спину высокой женщины.

– Она самая, дружок, – успокоил его Лисицын.

– И её не любите? – не поверил Артём.

– Ноги её люблю, сиськи, а саму её – нет.

– Сергей Владимирович, неужели вы всех их хорошо знаете?

– Если ты посвятишь сегодняшний вечер пристальному изучению этих особей, облепленных драгоценными камнями и металлами, то без труда сам убедишься в том, что они ничем не отличаются от прочих гомо сапиенс. Только денег они тратят на свои наряды и побрякушки во много раз больше, чем побрякушки того заслуживают, и во много раз больше, чем может позволить себе человек вроде нас с тобой. Возможно, конечно, у них как-то иначе слеплены мозги, и это оказывает прямое воздействие на оценку окружающего мира. Но я думаю, что всё связано с нарушением их иммунной системы, улыбнулся Лисицын, – и это приводит к невозможности сопротивляться бактериям, которые копошатся в деньгах…

– А кто такой Когтев? – поинтересовался Артём, немного свыкшись с шикарной суетой толпы. – С какой радости он тут сегодня бал устроил? Здесь ведь настоящий бал! – Артём поглядел на лаковые плиты паркета, в которых отчётливо отражались длинные платья и короткие юбки, едва прикрывавшие стройные ноги манекенщиц.

– Ты точно с луны свалился, Артём. Михал Михалыч Когтев крупная финансовая акула, но одному чёрту известно, откуда взялось его богатство и чем этот когтистый паук занимается, – ответил Сергей Лисицын, обводя присутствующих внимательным взглядом и то и дело кивая разным людям. – Впрочем, это и не важно. Большие деньги, как тебе известно, всегда произрастают из основательной кучи дерьма, так что в них лучше не совать свой нос. Что до Когтева, то сегодня ему исполняется пятьдесят пять лет, приглашены самые-самые. Многие из них лично лобзали его в самые разные места, а многих он ни разу в глаза не видел. Мы с ним, например, друг другу представлены до сих пор не были, но я известен и моден, поэтому и приглашён сюда. Михал Михалыч, насколько я могу судить, настоящий эстет, обожает общество изысканных красавиц, покровительствует многим молодым талантам. Да-да, именно талантам, настоящим талантам, ведь вкус у него отменный. Вот уж в чём, а во вкусе ему не откажешь.

Сквозь кипящий светом зал в их направлении неторопливо шагал немолодой, подтянутый мужчина. Высоко поднятая голова была украшена прядью седых волос над лбом, остальные же волосы его отличались завидной чернотой и густотой. Мужчина опирался на резную трость из слоновой кости, пользуясь ею больше для шика, нежели по причине хромоты или других физических недостатков.

– Это сам Когтев, – едва слышно сказал Сергей Артёму.

– Если не ошибаюсь, вы – тот самый Сергей Лисицын? – Когтев остановился в полушаге от журналиста и протянул руку. – А меня, как вы наверняка уже догадались, зовут Михал Михалычем.

Сергей пожал протянутую руку и представил Артёма Шаровика. Когтев одарил юношу точно отмеренной улыбкой, но более не уделил ему ни единого взгляда. Каждому своё место. Артём растерянно и смущённо отступил в сторону. Он был юн и ещё не привык делить людей на касты, и в душе его всколыхнулась обида.

Из глубины зала неслись звуки струнного квартета.

– Давно мечтал познакомиться с вами, Сергей Владимирович. – Когтев посмотрел в глаза Лисицыну. – Вы позволите называть вас просто Сергей?

– Буду польщён.

– Замечательно. Вы любопытны мне вашим размахом, вашей силой. Мне давно хотелось сойтись с вами. Нет, не в смысле дуэли или чего такого, а по дружбе. – Когтев обнажил белые зубы в широкой улыбке. Его тщательно выбритое лицо пахло терпким лосьоном. – Вы популярный, модный, но опасный человек, Сергей. Я читал ваши статьи и скажу вам не ради лести, что это могучие работы. Вы не кусаетесь, как большинство журналистской братии, а грызёте насмерть. Если кто попадает под ваше перо, то легко не отделывается… Каламбур получился – попасть под перо… Никого-то вы не щадите, всех потрошите на потребу публике. Вас, Сергей, все эти люди, – Когтев повёл тростью вокруг, – боятся не меньше, чем настоящего мафиозного короля. А вам-то самому не бывает страшно?

– Чего мне опасаться?

– Я полагаю, что многие сильные мира сего имеют на вас зуб за ваши публикации.

– Михал Михалыч, вы же прекрасно понимаете, что я никому не причиняю вреда. Я никогда не лезу в святая святых… Конечно, у многих появляется некоторое волнение после моих статей, не спорю, но волнение, скорее, нравственного порядка. А разве это может испугать, как вы изволили выразиться, сильных мира сего? На то они и сильные, чтобы перешагивать через общепринятые моральные устои. Одним словом, я не ищу неприятностей. У меня твёрдая установка: мой хлеб – жареное, но не настолько, чтобы сгореть на материале. Я никогда не касаюсь криминала. Я лишь философствую, морализирую.

Когтев улыбнулся и похлопал Лисицына по плечу:

– Согласен, согласен, но давайте забудем о делах. Я хотел бы представить вас моей жене. В лицо вы наверняка знаете её.

– Кто же не видел знаменитых фотографий Ксении под холодным водопадом или среди слоновьих бивней? Но лично мы не знакомы, так что я с удовольствием.

– Чёрт возьми, куда-то она подевалась? – Когтев подозвал широкоплечего парня в накрахмаленной белой рубашке с чёрной полоской узкого галстука на груди. – Митя…

– Слушаю, Михал Михалыч, – Митя вопросительно наклонил коротко остриженную бычью голову на здоровой, как дубовый ствол, шее.

Когтев перебросился с ним неслышными короткими фразами и повернулся к Лисицыну.

– Сергей, моя супруга куда-то отлучилась, я представлю её вам как только она появится, – он сложил губы в любезной улыбке и добавил: – Прошу вас, наслаждайтесь угощениями.

Лисицын понимающе кивнул и неторопливо двинулся через многолюдный зал, сверкающий золотом вечерних туалетов, в сторону длинного стола, намереваясь полакомиться чем-нибудь изысканным.

***

Год назад двадцатидвухлетняя фотомодель Ксения Литвинова вступила в законный брак с крупнейшим финансовым воротилой Когтевым и взяла по этому случаю его фамилию. Она была молода, избалована стремительной славой, причиной которой был вовсе не скрытый в сердце талант, а её исключительные природные данные и бесконечная раскованность перед пристальными взглядами фотообъективов. Она без колебаний приняла предложение Когтева стать его женой, ни минуты не сомневаясь, что за спиной такого мужа ей будет обеспечен комфорт и вообще всё, что она сможет пожелать. Знала она и то, что перед Когтевым ей придётся изображать преданную кошку, откликаться на голос его похоти в любое время суток и выходить вместе с ним на публику в качестве куклы ослепительной красоты, когда Когтев этого потребует. Это было оговорено, и Ксения помнила об этом. Помнила, но забыла в ту самую секунду, когда к ней прикоснулись однажды ладони Павла Шеко. Этот скульптор, как бы невзначай дотронувшийся до неё, произнёс:

– Отдохнула бы ты немного. Я же вижу, насколько тебе тяжело держаться в одном и том же положении…

Вот уже второй месяц подряд Ксения встречалась с молодым и очень модным скульптором Павлом Шеко. То есть позировать ему она начала гораздо раньше, но последние их встречи носили отнюдь не творческий характер.

Он трудился над Венерой. Работал истово, как и все по-настоящему талантливые люди. Сначала лепил из глины, затем принялся за мрамор. Он всегда взирал на своих моделей без эмоций, его физические чувства будто отключались на время работы. И вдруг он влюбился. Как-то сразу. Что-то внутри обдало его жаром ни с того ни с сего. Раньше он смотрел на Ксению и не испытывал ничего, кроме азарта мастера. Но однажды Павел увидел её глаза, их жгучий зелёный цвет. Он никогда не смотрел в глаза своим моделям, он любил камень, а камню не нужны глаза, ему требуется фактура кожи, тяжесть мускулатуры, изгибы тела. Когда камень начинал приобретать сходство с живым оригиналом, Павел начинал хотеть свою скульптуру – именно изваяние, а не модель. Оставаясь один, он гладил холодные формы пальцами, ласкал каменные груди и волосы ладонью, прижимался лбом к гранитным и мраморным ногам. И вдруг – чёрт его дёрнул заглянуть в эту дикую кошачью зелень женских глаз! – он испытал глубокую саднящую боль в сердце. Он даже легонько застонал, и Ксения, стоявшая во всей своей обнажённой красе на деревянном пьедестале, в испуге присела на корточки, придвинувшись к Павлу. И его бросило в жар. Впервые он захотел свою модель, позабыв о белом бескровном камне, где таилась непроявившаяся ещё форма женского тела. С того дня Павел Шеко работал медленнее, чаще давая Ксении отдыхать и больше времени растрачивая на разговоры. Неделю спустя девушка ответила ему взаимностью. Мастерская, пахнущая глиной и гипсом, превратилась в любовное гнёздышко молодых людей, забывших о всякой предосторожности. Чёрная тень Когтева кружила над влюблённой парочкой, сужая круги, сверкая чёрными орлиными глазами. Кружила, чтобы вонзиться блестящими чёрными шипами когтей в молодую кожу, чтобы вспороть её, пустить алые струи крови, выпотрошить всё до последней жилки.

В самом начале супружеской жизни Ксения услышала спокойный голос Когтева.

– Я понимаю, что ты будешь погуливать, Ксюша, – сказал он ей, лёжа в постели. – Не думай, что мне это приятно, но я не намерен держать тебя под замком. Глупо было бы даже мечтать об этом. Я и не буду пытаться. Но не дай тебе Бог выпустить свои чувства из-под контроля и полюбить кого-то. Твоё сердце принадлежит мне, и только мне. Не забывай о своём месте. Если ты нарушишь наше соглашение, пощады не жди. Твоё нежное обаяние не спасёт тебя, Ксюша…

Увлёкшись Павлом Шеко, Ксения нарушила договор. День юбилея Михаила Михайловича Когтева совпал с наивысшей точкой нетерпения молодых влюблённых. Они не виделись два дня, сердца их клокотали, благоразумие отказывалось служить им. Для свидания они выбрали наихудший из всех возможных дней.

Отдавшись порыву желания, Ксения выскользнула из искрящегося «Епифана» через боковую дверь и прыгнула в свой открытый «порш» ярко-красного цвета. Покидая банкетный зал, она понимала, что делала рискованный шаг. Было мгновение, когда она, поставив ноги на педали, заколебалась, и тут бы ей самое время одуматься и вернуться в шумную толпу гостей. Но нет! Ксения надавила на газ, и машина легко полетела вперёд…

Завидев Ксению, скульптор спрыгнул на пол и раскинул руки, приглашая её в свои объятия.

– Миша меня не простит. Я сбежала с его юбилея! – Она засмеялась, бросаясь к Павлу. – Ой, что же будет, если он узнает. Боюсь, что я подписала себе смертный приговор…

– Приговор так приговор. Тогда мы умрём вместе! – беззаботно откликнулся юноша.

Они засмеялись, целуясь и не подозревая, насколько близкими к истине были их шутки и насколько мало времени осталось им для страстных проявлений своих чувств. На пол опустилось невесомое платье Ксении, упали просторные рабочие штаны и майка Павла. Гибко изогнувшись, девушка переступила с ноги на ногу, снимая тонкие трусики. Юноша нагнулся и захватил ртом набухший сосок на груди возлюбленной, пробежал губами вниз, но Ксения задержала его, вцепившись ему в растрёпанную шевелюру.

– Нет! Сперва в душ! Пошли!

В мастерскую они вернулись бегом, блестя мокрыми телами.

– Люблю! – пропела она.

Они рухнули на узенький диван с порванным в нескольких местах покрывалом. Руки и ноги сплелись торопливо. Языки почти яростно облизывали кожу сантиметр за сантиметром.

– Люблю! – томный вздох.

Привычная, изнуряющая, хорошо знакомая, но никогда не наскучивающая любовная игра.

– Люблю!

Движение вперёд и внутрь. Горячая теснота женского тела, болезненно-приятное прикосновение. Девушка опрокинула Павла на спину. Она выгнулась, поглядывая через плечо в стоящее за спиной большое пыльное зеркало.

За громким дыханием они не услышали мягкий щелчок замка на входной двери, не уловили скрип половиц в коридоре, не сразу приметили три человеческие тени, шагнувшие в плохо освещенную мастерскую.

– Творческая у вас тут обстановка, молодые люди. Я искренне завидую вам, – произнёс близко от них чей-то голос.

Ксения вздрогнула и резко повернула голову в сторону говорившего. Среди нагромождения гипсовых рук, ног, бюстов стоял Михаил Михайлович Когтев, её законный муж и властелин. Мутный свет единственной включённой лампы освещал сбоку его напряжённое лицо, показавшееся ей в ту минуту до безобразия постаревшим. За его спиной виднелись два бугая – Митька и Володька. Когтев, не спуская пронзительного взора с застывших, но всё ещё не отпускавших друг друга любовников, поднял перед собой трость, и резная слоновая кость сильным тычком свалила ближайшую к нему полуметровую статуэтку. Фигурка с глухим звуком раскололась на куски и осыпала грязный пол гипсовыми кусками.

Павел Шеко, растерянный, голый, побледневший, прыгнул навстречу Когтеву выпучив сверкающие глаза, и закричал нетвёрдым голосом:

– Вы не имеете права! Что вы здесь делаете? Уйдите!

– Мы вполне могли бы обсудить это, юноша, если бы ситуация была иная. Однако мне представляется, что чувство благодарности и порядочности вам не очень близко, в противном случае вы не посмели бы оставить без внимания тот факт, что я обеспечил вас и этой мастерской, и целым рядом заказов, без которых вашему таланту, дорогой Паша, не выбраться дальше собачьей конуры. Но вы забыли, чья рука вскормила вас, приласкала, подняла из грязи и распахнула перед вами ворота в большую жизнь. Вместо того чтобы ответить мне благодарностью, вы украли мою жену, молодой человек. Разве так поступают честные люди?

– Я люблю Ксению! – воскликнул скульптор. – Разве это так трудно понять?

– Очень легко, ибо я тоже люблю её. – Когтев кивнул головой, и седая прядь скользнула на глаза. – Но теперь поздно рассуждать об этом.

– Что вам надо? Оставьте нас!

Один из бугаев коротким ударом сшиб скульптора с ног, и тот рухнул на покрытый гипсовыми крошками пол. Второй подступил к телу сзади, быстро перекинул что-то невидимо тонкое через шею упавшего, и Павел затрепыхался. Его руки вскинулись к горлу, он захрипел, сипло хрюкнул, мышцы живота напряглись, рельефно проявившись в косых лучах лампы, задрожали. И вдруг что-то изменилось в фигуре Павла Шеко, что-то исчезло внутри дрыгавшегося тела, что-то самое главное, подвижное, наполнявшее его мышцы. Павел застыл, сделался похожим на камень и в следующее мгновение обмяк, потёк расслабленными руками на грязный паркет, вывернул длинные ноги коленями наружу. Бугай отпустил голову скульптора, и она тяжело стукнулась о пол.

Ксения похолодела. Съёжилась. Свернулась комочком, пытаясь спрятаться внутри себя самой. Ей безумно захотелось превратиться в точку, исчезнуть из мастерской Павла. В глазах потемнело, в уши ударил стрелой оглушительный свист. Стало холодно, точно всю её обернули мокрой ледяной тряпкой. Усилием воли она заставила себя взглянуть на мёртвого Павла и с минуту не спускала взгляда с его белого лица.

Затем послышался голос мужа. Когтев медленно расхаживал вокруг неё, поскрипывая паркетными досками, что-то говорил. Она видела подошвы его начищенных башмаков. Голос его звучал змеиным шипением. Возможно, он говорил уже долгое время, но Ксения вздрогнула и пришла в себя только теперь.

– Это справедливо! Жаль, что этот молокосос кончился так быстро… Тебя я тоже казню, сердце вырву из твоей груди… Ты имела всё, но так и не научилась сдерживать свой зуд между ног. Даже деньги не охладили тебя. Ну не падла ли ты?

– Деньги не охлаждают, – тяжело шевельнула она языком, – они только распоясывают. Ты тому пример, Миша.

– Молчи, паскуда! Не тебе судить о деньгах. Они достаются страшной работой, страшной! Чтобы получать столько денег, сколько я получаю, надобно перестать быть человеком, надо душу заложить дьяволу. А это страшная плата. Я надеялся, что ты возродишь мою душу… Эх, Ксения, девочка моя сладкая… Я давал тебе всё. Чего тебе не хватало? И на аркане я тебя замуж не тащил, сама пошла, и уговор знала. А коли не нравилось от меня кормиться, сказала бы мне в глаза. Когтев умеет принимать правду, умеет ценить честность. Я бы тебя отпустил, неволить не стал бы, мокрощёлку дешёвую.

– Ты бы не отпустил, – тускло произнесла она.

– Хватит, – отрезал Когтев. – Ты полагала, что я не догадываюсь о твоих шашнях на стороне? Да трахайся ты сколь угодно, главное помни о своём месте возле меня. Не позорь меня на людях, уважай имя мужа. И своё имя тоже уважай. Так нет же! Захотелось тебе любви, втрескалась в этого пацана по самые ноздри, развесила свои глупые уши и ну слушать его соловьиные трели. Хоть бы сегодня сдержалась! Сегодня мой день рождения! Что же ты за блядюга! Вот ты с ним и довстречалась, Ксюшенька… Хм… Голубки слюнявые, Ромео и Джульетта… Нет повести печальнее на свете…

– Ты только что убил человека!

– Вы с ним сами сделали выбор. Завтра, нет, не завтра… послезавтра состоятся и твои похороны.

Ксения вздрогнула. Всё её существо было сковано льдом ужаса, но от произнесённых только что слов ей сделалось её хуже.

– Митя, надо организовать все документы. Позвони Химику, Буратино пусть тоже приедет ко мне сегодня часам к десяти. – Когтев остановился перед голой фигурой сжавшейся девушки и немного склонился к ней, хищно щурясь. – А ты пока потрясись в ожидании погребального ложа. Послезавтра я тебя уложу в него. Смею тебя заверить, что это будет не очень долгое, но достаточно тяжкое ожидание. Хочешь знать, что я сделаю с тобой, дорогая? Закопаю живьём, и ты попадёшь в преисподнюю и сполна наглотаешься мёртвой тишины. Знаешь, что такое настоящая тишина? Узнаешь, душенька, узнаешь. Насытишься гробовым молчанием сполна… Надеюсь, что ты, Ксюша, не успеешь умереть от страха до начала торжественной церемонии прощания… А этому, – Когтев страшно посмотрел на мёртвое тело скульптора, сделавшееся похожим в своей неподвижности на одно из его многочисленных гипсовых творений, – этому отрежьте его любовный инструмент и скормите его Войке… Войка, ко мне! Где ты шляешься? Ко мне!

Тёмный коридор откликнулся на голос Когтева цоканьем когтей по паркету, и в следующую минуту в мастерскую вбежала, виляя толстым хвостом, лохматая псина непонятной породы.

– Возьми-ка эту колбасятину, дружок, – указал Когтев на кровавый клок плоти, брошенный широкоплечим верзилой под ноги зверю. Собака зарычала, вздёргивая слюнявую щёку и выражая тем самым бурное удовольствие.

– И тебе тоже нравится этот мальчик? – бесцветным голосом произнёс Когтев. – И что вы, суки, нашли в нём такого особенного?

Собака повела красным глазом из-под чёрного клока шерсти и сделала заключительный жадный глоток, громко чавкнув где-то в глубине горла. Ксения лишилась чувств.

Открыв же глаза, она не сразу поняла, что пролежала какое-то время без сознания, но, ощутив на себе платье, поняла, что прошла не пара-тройка секунд. Кто-то успел одеть её. Кто-то убрал задушенного Павла. В мастерской висела устрашающая тишина, только крошки сухой глины и гипса мелко хрустели под ногами и уверенно тикал маятник старинных часов.

– Ладно, уезжаем, – услышала она голос мужа за спиной.

Направившись было к выходу, Когтев приостановился перед метровой высоты мраморным изваянием прямо стоящей женщины. Открытая фигура со сведёнными за спиной руками была явно не завершена в ногах, где камень громоздился острыми комьями, да и вся поверхность скульптуры не была отполирована – Павел Шеко не успел довести работу до конца. И всё же мраморная женщина смотрелась на редкость привлекательно.

– С тебя, похоже, работал, – Когтев быстро глянул на Ксению. – Талантливый был, сволочь, рукастый и с точным глазом. Вот только глаз не на ту бабу положил… Митька, ты эту Венеру прихвати. Поставим Ксении на могилу. И договорись, чтобы соорудили надгробие покрасивее и резную беседочку водрузили. Не хочу, чтобы моя жена покоилась в яме под обычной плитой. Пусть дом имеет. Вечный дом. Со временем я склеп сооружу для тебя, дорогая моя, – он мрачно улыбнулся жене. – Все должны знать, как сильно ты мне нравилась, как я любил тебя. Да, я любил тебя. Жаль, что наш поэт оказался прав: от любви до ненависти всего один шаг…

Кто спит на кладбище

На следующий день Москву облетела новость о внезапной кончине Ксении Когтевой от сердечного приступа. Знавшие её растерянно переглянулись: мол, как же так, молодая совсем, только жить начала – ах, как несправедлива судьба к некоторым из нас. Кое-кто испугался, ощутив опустошающий сердце холодок; не за Ксению, конечно, был страх (что за неё бояться теперь?), за себя испуг, ведь не только с молодой фотомоделью могло такое случиться, нет, не только с ней, а с каждым. Некоторые вздохнули с досадой: жену Когтева они толком не знали и переживать из-за её преждевременной кончины не собирались, но на похороны идти придётся, чтобы отметиться перед Михаилом Михайловичем, и это означало, что надо отложить более приятные дела – ах, как несправедлива судьба к некоторым из нас.

Через день состоялись похороны. К полудню у входа на Ваганьковское кладбище собрались скорбящие друзья, знакомые и незнакомые. Слезливо пели трубы, приглашая людей присоединиться к своему медному завыванию.

Лисицын пришёл на похороны Ксении, ибо там собралась вся «тусовка». Те же «сливки», что и на юбилее Когтева, а также поклонники оставшейся отныне навеки молодой и прекрасной Ксюши Когтевой. Сергей привычно изучал их лица. Молчаливые, строгие, знающие своё место, лживые в своей скорби и честные в своём стремлении засвидетельствовать почтение финансовому барону. Сливки. Пенки. Чёрные платья, чёрные вуали с чёрными нитями кружевных цветов, чёрные раскрытые зонты, чёрные пиджаки, чёрные перчатки, чёрные автомобили всех мастей. Ничто не нарушало траурной декорации. Казалось, что даже губы присутствовавших женщин были выведены чёрной помадой.

– Может, так и есть? – предположил Сергей. – Если уж Неглинская по этому случаю вставила в глаза чёрные контактные линзы, то почему бы и губы не покрыть чернилами?

Мелко сыпали редкие дождевые капли. Их дробный стук по куполам зонтов слышался до тех пор, пока не завыли печальные трубы траурного оркестра.

Ксения лежала в пышном белом платье. Её голова едва виднелась из-под наваленных гигантских букетов, всё подносимых и складываемых в гроб поверх неподвижного тела и на земле вокруг него. Создавалось впечатление, что девушка находилась на вершине сказочного цветочного кургана. Когтев стоял у изголовья, серое лицо его источало убийственный холод. Каждого, кто наклонялся, чтобы поцеловать покойницу на прощание, он останавливал жестом и говорил:

– Не надо. Не трогайте. Она моя. Только моя.

Металлические нотки его властного голоса заставляли всех подчиняться этим словам. Никто так и не прикоснулся ко лбу Ксении. Сам Когтев, когда пришло время накрыть гроб крышкой, долго стоял согнувшись над женой и глядел на её закрытые глаза. Его губы застыли в нескольких миллиметрах от белого лица девушки, шепча что-то неслышное. Затем Михаил Михайлович поцеловал Ксению в обе щеки и в губы.

– Прощай, дорогая, – проговорил он довольно-таки громко и, как показалось стоявшим поблизости, грубо, – я тебя не забуду.

Гроб внесли в небольшой временный склеп, сколоченный из фанерных щитов, покрытых белилами, и опустили в могилу. Худой мужчина с отвислыми чёрными усами, стоявший напротив вдовца, дал знак, чтобы мраморное женское изваяние водрузили на чёрную каменную плиту у изголовья гроба. Скороспелому склепу предстояло стоять над гробом до того момента, пока не будет построена настоящая мраморная гробница, украшенная лепными элементами в античном стиле. Михаил Михайлович, как перешёптывались присутствующие, уже утвердил эскиз. Кто-то даже сказал, что гробница будет готова к сороковому дню, поэтому многие надеялись попасть на открытие монументального сооружения.

Траурные фигуры, скорбно ссутулившись и склонив головы, одна за другой проходили мимо Когтева.

– Примите наши искренние…

– Это ужасно, Миша, ужасно…

– Крепитесь, Михал Михалыч…

– Примите мои самые-самые…

Толпа стала рассасываться.

– Вот ведь Когтев. Не может он без шика. Жена молодая умерла внезапно. Кажется, выть надо на луну, о стену головой биться, а он спокойненько занимается украшательством её погребального ложа. Не удивлюсь, если он тут музей устроит в её память, – шепнул чей-то не то восторженный, не то испуганный голос над самым ухом Сергея Лисицына.

– А я слышал, – донеслось с другой стороны, – что Когтев давно подумывает устроить на Ваганьковском настоящий некрополь в античном стиле. Представляете? Будут повсюду гранитные и мраморные колонны, арки, скульптуры. Он вроде даже фонд какой-то учредил для этого.

– Ему бы только себя выпятить, – откликнулся первый голос. – Никто ведь вскоре и не вспомнит о самой Ксении, она же ничего собой не представляла… Одна из тысячи фотомоделей, красивые ноги, задница, глаза обалденные. Просто ей повезло с мужем… Зато на эту гробницу, когда она тут появится, будут приходить смотреть многие, будут охать и ахать, вытаращившись на барельефы и мозаику, и обязательно повторять: «Какую штуку отгрохал господин Когтев! Прелесть! Настоящее произведение искусства»… Не Ксюшину память он увековечивает, а свою.

– Что поделать, у богатых свои причуды.

***

Когда звонок входной двери переливчато звякнул, Сергей невольно посмотрел на часы. Половина третьего ночи. Кого могло принести в такое время? Сергей никогда не открывал дверь, если гость являлся без приглашения. Его не привлекали незапланированные встречи в его доме. Дом есть дом и таковым должен оставаться всегда. Гости допускались в квартиру Лисицына исключительно с предварительного согласия хозяина. Таков был установленный порядок. Пожалуй, это был единственный пункт из всего, что можно было отнести к каким-либо домашним правилам Сергея Лисицына.

Итак, звонок над входной дверью тренькнул. Сергей бросил взгляд на часы и пожал плечами.

– Человеческая наглость не знает границ.

Он вздохнул и пошёл в коридор. Он не спросил «Кто там?», он не посмотрел в глазок, он не замешкался ни на секунду. В тот момент, когда дверь подалась на него, когда между нею и косяком образовалось пространство, Сергей услышал неожиданно громкий удар своего сердца, от которого на секунду потемнело в глазах. Это был знак свыше.

Но дверь уже распахнулась.

Перед ним стояла Ксения Когтева собственной персоной. Бледная, словно подведённая мелом, она смотрела на Сергея воспалёнными глазами. К белому платью прилипли в нескольких местах цветочные лепестки. Из-за её пышного кружевного плеча напряжённо пялился какой-то коренастый мужик.

– Она сказала, что вы расплатитесь. У неё нет денег, – громко заявил мужик и пошевелил пухлыми губами, словно желая плюнуть. Но не плюнул.

Сергей Лисицын осторожно оглядел лестничную клетку, будто ожидая подвоха. Подъезд спал, залитый абсолютной тишиной. Сергей перевёл глаза на Ксению, он ничего не понимал. В том, что перед ним стояла Ксения Когтева, он не сомневался, хорошо помня её лицо по фотографиям и по утренним похоронам. Но Ксенией она быть не могла ни при каких обстоятельствах, потому что вот уже много часов подряд Ксения лежала в дорогом гробу глубоко под землёй.

– Пожалуйста, – прошептала она едва слышным голосом. Казалось, что ноги отказывались служить ей и она вот-вот могла упасть.

– Сколько надо заплатить? – Сергей вновь оглядел лестничную клетку.

– Да уж небось не рубль, – мужик дёрнул плечом.

– Подождите минуту. – Сергей затворил входную дверь. Если это шутка, то совершенно лишённая смысла и уж никак не совпадающая с моим чувством юмора.

Он медленно сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал кошелёк, пальцы извлекли две крупные купюры. Затем он остановился перед зеркалом и внимательно посмотрел на себя. Зеркало отражало только его одного, никаких привидений.

– Значит, я в полном порядке.

Он спокойно подошёл к двери и посмотрел в «глазок». Перед дверью стояли Ксения и всё тот же мужичок. Ничто не изменилось.

– Лучше бы я сделал так перед тем, как отпереть дверь, – произнёс Лисицын.

Сергей вернулся в комнату, выдвинул ящик письменного стола и на всякий случай сунул в задний карман маленький пистолет, всегда хранившийся в коробке из-под детских карандашей.

– Ну, – пробормотал он и направился к входной двери, – вот деньги. Хватит?

– Вполне… Что-то вы долго искали их, – надулся мужичок и опять состроил губы, приготовившись плюнуть.

– Как умею.

– Знаете что, дайте ей чего-нибудь крепенького выпить, иначе она не согреется, – посоветовал мужик, снова нервно дрыгнув плечом.

Лисицын проводил его взглядом и в который уже раз оглядел лестничную клетку. Никого, только трясущаяся то ли от страха, то ли от ночной прохлады знаменитая Ксения Когтева, облачённая в тот самый наряд, в коем она лежала в гробу на кладбище.

– Мы с вами не знакомы, – стуча зубами проговорила Ксения.

– Я-то вас, кажется, знаю, – неуверенно ответил Сергей Лисицын, стараясь увязать присутствие знаменитой фотомодели в проёме входной двери с её же похоронами. – Я хорошо помню ваше лицо, но только ведь вы… Я же видел, как вас… Вы же в гробу… Ерунда какая-то… И ваш муж, и все там прочие… Одним словом, либо я что-то перепутал, а это очень маловероятно, либо мир стал настолько расхлябан, что все законы бытия вывернулись наизнанку… Зайдите ко мне, пожалуйста, и я с удовольствием попытаюсь расставить всё по своим местам с вашей, Ксения, помощью.

– Да, да, – она прошла мелкими шажками в коридор и оглянулась.

Видя, что она остановилась на пороге комнаты, он спросил быстро:

– Вы замёрзли? Хотите под горячий душ? Очень уж вы дрожите.

– Хочу, хочу. Только вы постойте там со мной. Я боюсь одна, – дробно перестукивая зубами, она направилась к двери ванной.

– Я не понимаю, – не стерпел Сергей, – это вас хоронили сегодня или вашу восковую копию? Может быть, манекен? Но зачем? Это был дикий розыгрыш, не так ли?

– Хоронили меня, – закивала она головой, стаскивая пышное платье через голову. Её нервные руки оторвали пару кружевных полос.

Красивое, но невероятно бледное тело девушки вынырнуло из густого обрамления ткани, как из вороха капустных листьев, и ударило по глазам Сергея своей внезапной и чрезмерно близкой наготой. Никогда прежде ему не приходилось видеть столь шикарного тела.

– Не переживайте, я не смущаюсь, – шептала она, залезая в ванную и поворачивая кран горячей воды. – Меня нельзя смутить.

– Осторожно, вы ошпаритесь так! – предупредил Сергей. – Уверните горячую.

– Всё хорошо, мне так и надо.

– Так откуда вы взялись?

– С кладбища. Меня отрыли. Случайно.

– Что значит «случайно»? То есть что значит «отрыли»? То есть я ничего не понимаю. Почему вас в гроб уложили? Кто? Это что за идиотская шутка? Вы толком способны сейчас что-либо объяснить? Он не знал, что вы живая? Я имею в виду мужа…

– Он всё знал и сам устроил это. – Девушка медленно растворялась в клубах густого пара. Её очертания мутнели, и только глаза ясно различались, как два горящих зелёных камня. – Он ввёл мне внутривенно какой-то препарат, чтобы я уснула. Он хотел, чтобы я проснулась под крышкой заколоченного гроба. Он так хотел… Так и произошло. Он хотел, чтобы я сошла с ума, лёжа там, в полной неподвижности, в полной тишине, в полной темноте…

– Как же вы не задохнулись? Времени-то прошло сколько! – не понимал Сергей.

– Он сказал, что этот препарат замедляет ритм жизни, сердце, дыхание… Я не знаю точно, не могу сказать, но я поняла, что всё замедляется во много раз. Он рассказал мне подробно, как я буду умирать. Рассказал всё в деталях. Объяснил, что организм от введённого в меня препарата будет работать настолько медленно, что умру я не сразу, что буду почти в парализованном состоянии и что буду выглядеть по-настоящему мёртвой… Не знаю, как я не сошла с ума, слушая его. Мне сделали укол, и вскоре я уже не могла произнести ни звука, хотя вовсе не спала. Затем мало-помалу погрузилась в дремоту, а после всё вообще исчезло…

Сергей уже ничего не видел перед собой, ни красивого голого женского тела, ни сверкающих изумрудных глаз. На мгновение ему почудилось, что с ним разговаривал неведомый дымчатый призрак, излагая какую-то ужасную легенду из забытых времён Троянской войны. Пар клубился, вода шумела, голос дрожал.

– Он оказался прав. Проснувшись, я не сразу поняла, где я, но вскоре я вспомнила, что произошло. Я бы так и сошла с ума, я уже слышала, как во мне кричало что-то, но вовсе не я. Впрочем, я и сама пыталась орать, но голос не подчинялся мне. Я различала какие-то мигающие и прыгающие пятна в темноте. Мне мерещилось, что меня то и дело кто-то трогал. Наверное, галлюцинации. Может быть, это действие того препарата. Страшно, жутко… Лежать вот так и вслушиваться, как с каждой секундой надвигается смерть…

– И что же? Как вам удалось выбраться?

– Меня вытащили. Я услышала звуки, что-то звенело, кто-то разговаривал негромко… Я хотела позвать, но у меня голоса не было. Потом заскрипела крышка, что-то сломалось. Гроб открылся… Я была уверена, что это муж. Я надеялась, что он просто жестоко наказал меня, но вовсе не хотел убивать… Но когда крышку сбросили, я увидела двух незнакомых людей. У одного в руке горел фонарик, светил мне в глаза. Они закричали, едва я протянула к ним руки, и бросились бежать…

– Зачем же они полезли в могилу?

– Не знаю. Ничего не знаю. Откуда я могу знать? – Ксения шагнула из напаренного воздуха, разогревшаяся, розовая, но всё ещё с вытаращенными от нервного напряжения глазами, и сдёрнула с крючка махровое полотенце. – Я увидела, что мой гроб стоит на краю ямы, рядом скульптура, которую сделал Шеко, стены какие-то. Я даже решила поначалу, что я в незнакомой квартире, что никто меня и не хоронил, я же не видела похорон… Затем я вышла в распахнутые двери и увидела кладбище. Значит, похороны были на самом деле. Но кто-то меня извлёк оттуда, из-под земли… Почему и зачем?.. Долго бродила среди могил, не зная, в какую сторону идти… Ночь, темно… В конце концов выбралась на улицу и поплелась куда-то. Ноги совсем не слушались. Увидела такси. Тормознула. А вот ехать мне некуда. Я хоть и была в плохом состоянии, но понимала, что мне нельзя ехать ни по одному из адресов, которые знает муж. Назвала ваш адрес. Почему-то вы первый пришли мне на ум…

– Откуда вам известен мой адрес?

– Разве это проблема? У вас тут перебывали многие мои друзья… Когда-то я хотела заказать вам статью обо мне и даже однажды заезжала сюда, но вас не оказалось дома… Вот и всё…

– Нет, Ксюша, не всё. – Сергей набросил ей на плечи свой белый халат и повёл в гостиную. – Садись. Сейчас я плесну нам обоим коньячку, ибо мозги мои привыкли к самым крутым неожиданностям, но твой случай… Ты уж извини, но это далеко не всё, так как я хочу узнать, за какую такую провинность твой Когтев решил тебя заживо закопать. Излагай, милочка, всё с самого начала. Извини, что я на «ты» перешёл, но не до любезностей мне сейчас. А знать я должен всё, так как ты завалилась ко мне не из тёпленькой компании, а чуть ли не с того света…

Час спустя Сергей полулежал в кресле, бросив ноги на журнальный столик, где матово поблёскивала опорожненная бутылка «Наполеона», и тупо пялился на свернувшуюся калачиком знаменитую фотомодель.

– Если ты застанешь жену за прелюбодеянием, закон позволяет тебе убить её без суда. Если она застанет тебя в той же ситуации, она не может коснуться тебя и пальцем; это запрещено законом, – проговорил Сергей.

– Что это за свинский закон такой? – тихим голосом спросила девушка, поглядывая сквозь золото рассыпавшихся по лицу волос.

– Закон времён Катона Старшего, был такой римлянин в античные времена.

– Плохой закон.

– Да уж, – согласился Сергей, – со справедливостью в те времена было не очень. Впрочем, времена имеют свойство повторяться. Тебе об этом что-нибудь известно? Ты знаешь, что всё бежит по кругу, как стрелки часов?

Он повёл глазами и остановился на циферблате настенных часов. Через пару часов рассветёт.

Лисицын резко поднялся и направился к телефону.

– Алло, Ваня, это я… Кто, кто… Это Лис… Знаю, знаю, который час… Тут, брат, как посмотреть. Я вот ещё и не ложился. И тебе, между прочим, спать больше не дам. У меня срочное дело. И не вздыхай, пожалуйста. Я же тебя не каждую ночь бужу… Знаю, что убил бы, потому и не каждую…. Ладно… Нет, я сейчас к тебе заеду на пару минут. Это очень серьёзно. Жди, не ложись больше…

После этого он переодел Ксению в свои бежевые шорты, которые пришлось хорошенько затянуть ремнём, чтобы не свалились, и длинную льняную рубаху.

– Между прочим, тебе очень к лицу, – улыбнулся он. Дождь, ливший прошлым утром, внезапно вернулся в Москву и опять заводнил все улицы. Или это был другой дождь? Мало ли их носится над землёй, спрятавшись в тёмно-рыхлых грозовых тучах? Если бы не мрачные обстоятельства, то Сергей и Ксения наверняка бы весело смеялись, бегом чмокая по лужам в сторону Лисицынова «жигулёнка». Но они двигались молча.

– Устраивайся, – Сергей указал рукой на место рядом с водительским креслом, – мы с тобой мигом домчимся, Зебра у меня лихая.

– Какая зебра? – не поняла Ксения.

– Так зовут мою машину, – серьёзно ответил Лисицын.

– Почему Зебра?

– Не знаю. Так её зовут. Такое имя. Зебра, и всё тут. Так я назвал её. Всякая тварь должна иметь имя собственное, – пожал плечами Лисицын. – «Антилопу-Гну» у Ильфа и Петрова помнишь?

Ксения неуверенно повела бровями и выпятила нижнюю губку.

– А кто этот человек, к которому мы направляемся? – Она устало откинула голову назад, глаза её закрывались.

– Мой давний друг, очень давний. Работает в МВД, – Сергей протяжно зевнул. – Мы с ним воевали вместе.

– Он сможет помочь?

– Не знаю. Убить сможет, если придётся. А помочь… Помощь штука тонкая и коварная. Поможешь одному – утопишь другого…

***

Улица вильнула мокрыми пятнами фонарей, подмигнула жёлтым глазом светофора, и Сергей затормозил.

– Прибыли, выпрыгивай. Вообще-то нам бы с тобой поспать не помешало бы. Или ты там вдоволь наспалась?

Ксения побледнела.

– Извини. Дурацкая шутка. А вот и наша дверь.

Щёлкнул замок, и Ксения увидела перед собой человека среднего роста, абсолютно незапоминающейся наружности, если не сказать, что вовсе безликого. На его голове всклокоченно стояли жиденькие волосы. Зато глаза смотрели выразительно, пристально, изучающе, будто выковыривая что-то изнутри того, на кого был направлен его взор. Они словно принадлежали другому человеку.

– Желаю здравствовать, – поприветствовал он гостей. – Слушай, Серёга, от тебя разит коньяком, как от… Одним словом, знатно воняет. Тебя же первый постовой заметёт.

– Ничего не могу поделать, Вань, у нас срочное дело. Кстати, это Ксения, а это Иван Романов, полковник МВД. Прошу любить и жаловать. Можешь запросто называть его дядей Ваней. Но он совсем не чеховский персонаж.

– Ты меня сразу старым дядькой-то не выставляй, – засмеялся Романов. – Перед красивой женщиной хочется быть помоложе и свежее.

– А ты выстави напоказ свою молодую душу, Ваня! – хлопнул Лисицын друга по плечу. – Да и в твои ли годы о возрасте печалиться?

– Давай по существу. Что у тебя за дело, Лис?

– Нужны ключи от твоей дачи. Я бы, конечно, и так проник, но всё-таки дом эмвэдэшника… – Сергей устало улыбнулся. – Я отвезу туда Ксению и вернусь. Тогда и расскажу всё толком. А сейчас надо спешить, надо двигаться, не то я усну.

– Переночуйте здесь.

– Нельзя. До твоей дачи далековато. Будь человеком, дай ключи.

– Ты бы растолковал сперва, что стряслось, – Романов почесал в затылке.

– Я тебя хоть раз подставлял?

– Нет, – откликнулся Романов.

– Тогда не тяни время. Как только вернусь, сразу приеду к тебе и всё объясню.

Выпущенные когти

Слухи в крупных городах имеют свойство распространяться не менее быстро, чем в крохотных деревушках. Иногда они просачиваются наружу тонкими струйками и шелестят почти незаметно, а иногда прямо сотрясают всё вокруг и носят характер настоящего стихийного бедствия или по крайней мере его предчувствия. Одним словом, необъятный простор мегаполисов не в состоянии сдержать распространение слухов, и виноваты в этом достижения технического прогресса: всевозможные проводные и беспроводные переговорные устройства, перебрасывающие ядовитые сплетни со стремительностью молнии, видеокамеры, проникающие своими бесстыжими зрачками даже туда, куда, кажется, и попасть невозможно, и, наконец, средства массовой информации, тиражирующие ложь и правду во всех вариациях, с комментариями и без. И за всем этим, разумеется, стоят люди, жаждущие развлечений для своих мозгов, лести для своих амбиций, удовлетворения для своей жёлчности.

Новость о разорении гробницы и похищении тела Ксении Когтевой разлетелась, как осколки разорвавшейся бомбы. Милиция ещё только собиралась вокруг белого погребального сооружения, а в двух редакциях жёлтой прессы и телевизионной службе «Новость дня» запыхавшиеся телефонные голоса уже тараторили срочное сообщение.

– Фанатики какие-то, иначе быть не может, – шевелил губами сонный лейтенантик, равнодушно глядя в открытый гроб.

– Странно, что статую эту не прихватили, – сплюнул другой.

– Ты бы прихватил?

– Ну уж если брать здесь что-то, так мраморную бабу, а не покойницу. Что с мертвецом делать-то?

– Каждому в голову не залезешь. Это ты любишь горячих тёлок, а есть ведь и такие, которые предпочитают трахать покойников. Тебе их не понять, а им – тебя. Удовольствие – тонкая штука.

– Вообще-то дело тут ясное, никто заниматься особенно не станет.

– И что же тебе ясно?

– Поклонники-извращенцы. Я бы не стал искать.

– Ты бы, дай тебе волю, вовсе ничего не искал.

– А Когтев приедет сюда? Муж её?

– Что ему тут делать? С другой стороны, кто его знает. Может, захочет уронить слезу-другую на осквернённую усыпальницу. Ход мыслей у этих богатеев, знаешь ли… Подождём…

Дежурные неторопливо бродили взад-вперёд и поглядывали на криминалистов, которые невозмутимо рассматривали перекушенную дужку навесного замка, следы на полу, стенки гроба, усаживались на корточки, фотографировали, снимали отпечатки пальцев на окрашенные белым порошком клейкие плёнки, перебрасывались короткими фразами, шутили. Шла обычная рутинная работа.

Параллельно с ними стремительное следствие завертелось по указанию Михаила Михайловича Когтева. Оставив прочие дела, по его вызову немедленно приехали три директора частных сыскных контор, подотчётных Когтеву и тщательно выслушали полезную для них информацию.

– Ксения нужна мне живая или мёртвая. Лучше мёртвая. И не позднее сегодняшнего вечера. – Он откинулся в кресле и в задумчивости побарабанил пальцами по поверхности стола.

– Что делать с людьми, с которыми она вступит в контакт?

– Таких людей быть не должно. Их быть не должно! Таких контактов допустить нельзя. Я же не имею в виду случайное «Который час?» на улице. Я говорю о тех, кому она решит выложить всё о случившемся. Вот таких встреч допустить нельзя. Если же это произойдёт, то… – Когтев нахмурился, – дайте мне знать об этом тотчас.

Сыщики кивнули, с ужасом думая о свалившейся на них задаче.

– Откуда начнём? – спросил седоватый.

– С быдла. Нормальный человек не полез бы потрошить могилу.

– А если это кто-то из трахнутых Ксюхиных фанатов?

– Некрофил, что ли? Тогда ты заряди своих ребят на всякие психушки, городские и частные.

– Вот уж не вовремя подсуропил Коготь с этой могилой. У меня нагатинское дело шипит, как на сковородке, а тут крутись теперь…

– Да-с, не вовремя он надумал в ужастики играть. Глупо всё это. Замочил бы её без всяких хитростей, так не было бы сейчас головной боли. А эта забава легко может ему боком вылезти…

И всё же часам к шести вечера мордовороты Когтева приволокли в сыскное бюро «Алмаз» двух мужичков в облезлых одеждах. Первый из них выглядел молодо, но совершенно запущенно, всё лицо его было покрыто волосами, виднелись только два тусклых глаза под длинной собачьей чёлкой. Голова второго отличалась блестящей лысиной со множеством болячек и шрамов, длинный нос скривился от давнишнего перелома, щёки и подбородок отливали серебром немытой седины.

– Значит, это вы взломали склеп? – вышел им навстречу Когтев.

Они промычали в ответ что-то нечленораздельное.

– Зачем полезли за гробом, сучары?

– Мы… не знали… мы… Могильщики сболтнули, что похороны богатые. Вот мы по пьяни-то и решили, что покойник может быть с драгоценностями… Сглупили мы… Мужики, не серчайте… Отпустите… И без того страх продирает…

– Ну и…? – Когтев приблизился к лицу волосатого, и в нос ему ударил густой запах грязи, пота, водки и дешёвого табака.

– Что?

– Как там насчёт драгоценностей оказалось?

– Не нашли мы никаких драгоценностей, ничего не нашли…

– Там упырь оказался, – содрогаясь всем телом встрял лысый, – то есть упыриха. Матерью моей клянусь! Только мы крышку оторвали…

– А там женщина, белая вся такая, белая… и руки к нам тянет, тянет… – торопливо подхватил первый искатель сокровищ и закачал лохматой головой. – Никогда её глаз не забуду… Два зелёных угля…

– Ну мы и вжарили во все лопатки… Давно я так не бегал… Рванули не хуже рысаков… Спаслись однако, чтоб им всем пусто было, – завершил лысый, не поясняя, впрочем, кому именно он желал «пусто».

– Что ещё видели, говнюки? – отступил от них Когтев и ткнул ближайшего в грудь своей резной тростью.

– Ничего.

– Куда она делась? Женщина где? Почему гроб пустой, червяки вонючие?! – заорал во всю глотку Когтев и затрясся.

– Ушла она. Мы её за воротами углядели чуток попозже. Стоит себе, оглядывается, как во сне, вся в белом, вся в кружевах. Потом она поймала такси и укатила. Я ещё удивился, что упыриха и на такси…

– Номер видели? – качнулся к ним Когтев.

– Номер авто? Не-е… – Оба виновато развели руками, зыркая глазами то на пистолет в руке Митьки, то на водянистые глаза злого мужчины перед собой.

– Знали бы вы, куда вас ваша безмозглая жадность завела, – злой мужчина удручённо покачал головой, – знали бы вы, как я не люблю ненужную суету…

И он показал Митьке рукой, махнув указательным пальцем сверху вниз, как бы уронив его в сердцах. Митька понимающе кивнул, и когда Когтев удалился, палач поманил обоих пьянчуг за собой.

– Значит, так, дружбаны. Дело тут серьёзное, – вкрадчиво забубнил Митька, – и вам могут впердолить в задницу так, что из ушей говно польётся. Ну, это если вас отыщет кое-кто… Понимаете? Так что поехали со мной. Я вас за город свезу в одно укромное местечко. Пересидите там спокойненько, покуда тут всё перетрётся… Да и людей не будете пугать дурацкой трепотнёй про упырей.

– Да мы молчим про это! Кто ж поверит-то? Мы же ни гугу.

– А нам почему же «гугу»? – хмыкнул Митька.

– Так вы же люди серьёзные, вон у вас какие игрушки, – кивнул на пистолет тот, что стоял подальше.

– Вот потому я и хочу позаботиться о вашем спокойствии, бестолочи! Если жить хотите, тогда валяйте со мной. Помаленьку всё забудется… А здесь вас найдут…

– Может, не найдут? – с сомнением покачал головой один из бомжей.

– Мы же нашли, ведь так? Ладно, ханыги, кончайте волынку тянуть, поехали. Я отвезу в надёжное место. Пару недель переждёте, а там уж гуляйте, куда захочется… В машине у меня пузырь с водярой есть. Небось выпить охота? – Митька подтолкнул обоих к машине.

– Выпить бы хорошо, – забормотал длинноволосый, жадно облизнувшись, – без выпивки нервы гибнут, сгорают в пепел. Без выпивки нормальному человеку каюк.

Митька усадил их обоих на заднее сиденье своего джипа, а через тридцать минут остановился на загородной свалке и выбросил два трупа в зловонную кучу мусора. У обоих над переносицами темнели кровавые отверстия.

Женщина

За несколько часов до того, как мордовороты Когтева доставили к хозяину ночных грабителей, Сергей устроил Ксению на даче Романова.

– Шикарными эти хоромы не назовёшь, – сделала заключение Ксения, осматривая полковничью дачу.

– Ясное дело, ты привыкла к другим усадьбам! – Сергей отпер входную дверь и жестом пригласил девушку внутрь.

– А вы давно знакомы с этим Романовым?

– Давно… В Ченгремском ущелье познакомились… Правда, он туда впервые попал задолго до меня, когда там первая заваруха случилась. Ваня был ранен, загремел в госпиталь с пробитой головой. Но характером он всегда отличался боевым, выкарабкался, пошёл на учёбу, получил погоны офицера внутренних войск, и через десять лет его снова занесло в Ченгрем. Волею судьбы я тоже оказался там в то же время. Знаешь, начинающие журналисты любят по окопам побегать – славы надеются лёгкой заработать, да и денег тоже… И я такой же был, идиот недозрелый, полагал, что на войну придётся смотреть сквозь стекло, не касаясь ничего, не подвергаясь опасности… Одно слово – дурак…

– Значит, вы побывали на войне?

– Побывал… Когда проводилась операция по захвату одного крупного отряда боевиков, я напросился к Романову в отряд, он руководил операцией… Суровый мужик был, беспощадный… Нет, нет, ты не подумай, что он кого-то расстреливал! Я не про такую беспощадность, нет… Он на переговоры никогда не шёл с боевиками, просто навязывал им бой, даже если они готовы были сложить оружие. Он считал, что боевики намеревались сдаться только из хитрости… Впрочем, Ченгремское ущелье – теперь это дело давнее… Затем начались мытарства Романова по разным управлениям МВД, из коллектива в коллектив, с должности на должность. Сейчас он специализируется на крупных бандитах…

Сергей присел на старенький диван. Дача пахла запустением, равнодушием к мирской суете.

Ксения устроилась рядом и положила голову Сергею на плечо.

– Как я устала…

– Ложись спать, не смотри, что день на дворе. Отдыхай. Всё скоро утрясётся, всё будет хорошо. – Сергей погладил девушку по золотистой голове.

И тут она разрыдалась, громко, сердечно, чувственно содрогаясь всем телом. Сергей растерялся. Прижимая девушку к себе, он бормотал что-то невнятно, пытался успокоить её, но совершенно не был уверен, что его голос производил должное действие. Вот её голос задел Сергея не на шутку. И нежная кожа щёк, и мокрые губы, и рассыпавшиеся волосы, на которые падал сквозь окошко сияющий лучик солнца.

– Я так боюсь, – прошептала Ксения и подняла на Сергея глаза, из их изумрудной глубины будто ударил электрический разряд.

Лисицын содрогнулся. Под колдовским взглядом женщины его кровь запульсировала по телу. Необъяснимая, непреодолимая страсть, стремительно выросшая из неумелой нежности, загудела в нём. Ксения затаила дыхание. Подавшись вперёд, она коснулась ртом его губ.

– Я боюсь…

Её руки притянули Сергея к себе.

Он медленно поднял её льняную рубаху до самого живота и вдруг торопливо, рывком сдёрнул с неё свободные шорты. Она, громко дыша и всё ещё тихонько всхлипывая, стянула с него джинсы.

– Ксюша…

– Давай же! – отозвалась она…

Затем они долго лежали рядом, вновь ласкались и опять лежали неподвижно, постепенно погружаясь в наступающие сумерки и заглядывая друг другу в глаза. Слегка отодвинулись друг от друга, словно змеи, готовые зачаровать добычу взглядом, а на кончиках их языков дрожали тысячи вопросов.

И вдруг Лисицын вскочил.

– Что ж это мы? Время же! Вечер на носу, чёрт возьми!

Он быстро оделся.

– Всё, Ксюха, оставайся здесь. Хозяйничай, но никуда не отлучайся. Поняла? Ты меня слышишь? Скоро приеду я или Ваня.

– Дядя Ваня? – улыбнулась она, продолжая лежать на спине.

– Да, дядя Ваня…

Смотреть на неё было делом мучительным, ибо желание немедленно выпускало щупальца и впивалось в тело снова и снова, так что Сергей поспешил повернуться спиной к соблазну и выйти. Он мчался в глубоком молчании минут двадцать, после чего неожиданно ударил по педали тормоза, пролетел ещё метров десять, оставляя на дороге чёрные тормозные следы, и наконец мёртво остановился. Голова рухнула на руль.

– Ну и дурак ты! Какой же ты дурак. Зачем же ты с ней…? Вляпался в бабьи силки без всякой причины, как самая пустоголовая дичь… Тоже мне охотник!

Многие из тех, с кем Лисицын вёл знакомства, называли Сергея Охотником за его меткие слова. Он не считал это сравнение верным, так как ни за кем специально не охотился, никого не убивал, никогда не вёл ни открытой, ни тайной войны.

Но была причина, по которой Сергей никогда не отказывался от прозвища «Охотник». Лет в шестнадцать ему попала в руки книга, где рассказывалось о безымянном человеке в безымянной стране, который помогал обездоленным, без суда и следствия уничтожая бандитов. Всё в книжке было очень похоже на окружавший Сергея мир и вместе с тем всё было очень по-другому, очень напоминало далёкий Дикий Запад, где жили крепкие и честные мужчины, носившие револьверы на бёдрах. Главным действующим лицом был некий Охотник, и Серёжа Лисицын, будучи легко увлекающимся и романтически настроенным юнцом, прикипел душой к этому непонятному человеку-бродяге с револьвером за поясом, старался подражать ему во всём. «Он странно выделялся на фоне общей массы горожан. Замшевая куртка его в отдельных местах совсем почернела от времени, обтрёпанная бахрома на плечах спуталась, почти незаметные остатки бисерной вышивки больше походили на прилипшую грязь, чем на убранство. А длинные неухоженные волосы наводили на мысль, что с ними сумел бы справиться только очень опытный парикмахер». Некоторые строчки той книги Серёжа запомнил на всю жизнь, особенно ему нравились слова Охотника о смерти: «Я хочу драться, но я не хочу никого убивать. Это парадокс. В нашей профессии мы должны жаждать чужой смерти, а я не хочу. Как так может быть? Я начинаю замечать, что становлюсь похожим на самоубийцу, который ищет пули. А Охотник вовсе не самоубийца, пусть он и смертник. Он обязан жить, хоть и не имеет права цепляться за жизнь. Раньше я сочинял стихи. Но поэт во мне умер, и вместо него родился теперешний я. У меня ещё в школьные времена проявлялась страшная потребность умереть. Какая-то непреодолимая установка. Как гипноз. Умереть за кого-то. Чтобы показать мою силу. Не сломать что-то, не разрушить, а именно умереть. Легко, просто…» Да, Лисицын был влюблён в того Охотника и по молодости подражал ему во всём. Но жизнь сложилась иначе.

И всё же друзья были правы. Окружающий мир был для Лисицына бескрайним полем со снующими по его поверхности бесчисленными мишенями. Мишенями служили идеи, на которые Сергей то и дело набрасывал петлю и подтягивал к себе, превращая их в литературные публикации.

Всякий, кому хоть раз попадался на глаза «Твёрдый знак» Лисицына, оставался с ощущением, что Сергей занимался методичным отстрелом всех, кто попадался ему под руку. И у читателей непременно возникало такое чувство, будто прямо перед ними происходили жестокие и неторопливые казни, с хладнокровным выворачиванием жертвы наизнанку. Странным было то, что все без исключения испытывали от возникшего чувства странное удовлетворение, если не сказать – радость, хотя редкий человек признавался в этом даже сам себе. Сергей препарировал словом, как хирургическим скальпелем, не оставляя в объекте своего исследования ни единой нетронутой клеточки. Если он начинал разбирать какую-либо тему или конкретную личность, то у читателей не оставалось никаких вопросов. Впрочем, один вопрос всё же оставался, и ответить на него не мог никто: как после статей Лисицына у его «подопечных», выпотрошенных до основания, хватало мужества продолжать жить в этом городе, в этой стране, под тем же именем, с тем же лицом.

Да, Сергей Владимирович Лисицын смотрел на окружающий мир, словно сквозь стекло оптического прицела, словно подхватывая «на мушку» очередную жертву, шагнувшую ему навстречу. Но любопытной особенностью его работы было то, что он никогда не гонялся ни за кем, никого не подкарауливал, как это неустанно делали сотни журналистов-папарацци. В своих статьях он рассуждал только о том, что уже стало известным, что уже было рассказано и перерассказано, что уже не могло быть сенсацией. Но то, как он преподносил свои материалы, было куда большим шоком для всех, чем ставшие уже привычными «новости» о заказных убийствах и коррумпированных членах правительства. «Твёрдый знак» Лисицына никому не угрожал, никого не шантажировал. И это давало Сергею возможность спать спокойно.

Впрочем, спокойствие его зиждилось на неусыпной бдительности, на постоянном напряжении, чтобы вдруг не шагнуть в область запретного, болотно-трясинного, гибельно-криминального. Он не мог позволить себе роскоши совершать ошибки. И тут вдруг бац – Сергей расслабился, поддавшись сладкому соблазну зелёных глаз. Это была ошибка, серьёзная ошибка, непростительная ошибка, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства.

– Ёлки-палки, – произнёс он. – Как же я так оплошал?

Нет! Первую ошибку он совершил раньше – открыв среди ночи дверь. Вторую – когда повёз прятать Ксению на дачу, ничего не рассказав Романову. Третьей же ошибкой был этот пресловутый сексуальный контакт.

Кажется, что такого? Ну сошёлся он с женщиной, ничего страшного, ни к чему такой поступок не обязывал его. Но нет! Внезапно возникшая физиологическая привязанность обеспокоила его не на шутку. Отныне Ксения – не пустой звук, не бумажная фотография на глянцевом развороте, а живой человек, горячий, дышащий, стонущий, плачущий. Конечно, никакая это не любовь, ничего глубокого с общепринятой точки зрения. Однако Сергей забеспокоился. Физиологический контакт значил для него очень много. Занимаясь любовью, он вступал к контакт не просто с конкретной женщиной, но с идеей женщины. Он познал Ксению, её тепло, её дыхание. Теперь он не мог её бросить, не мог просто передать на руки милиции, сняв с себя ответственность. Она, как и всякая женщина, разделившая с ним чувства, сделалась частичкой самого его. Женщина, с которой он соединялся, становилась ему родной. Он любил женщин, как любят идею, и эта идея жила внутри него, пульсируя в каждой клетке его организма, поэтому слияние Сергея с любовницей было всегда полным. Женщина, впустившая его в свои недра, становилась с ним одним целым. Это связывало руки. Это обременяло.

***

Вернувшись в город, Сергей сразу покатил к Романову.

– Долго же ты мотался до моей избушки, – такими словами встретил Сергея Лисицына полковник Романов, явно заждавшийся возвращения младшего товарища.

– Пришлось побыть с ней там… Очень уж нервы сдали у неё.

– Теперь, будь добр, расскажи мне, что произошло и что за подруга у тебя, которую надо прятать на даче эмвэдэшника. Лицо её показалось мне знакомым.

Они прошли на кухню, и Романов поставил на газовую плиту чайник.

– Ты Когтева Михал Михалыча знаешь? – спросил Сергей, поигрывая чайной ложечкой.

– Видный человек, знаменитый, – со вкусом произнёс Иван Романов, – а что тебя в нём интересует? Материал хочешь про него настрочить или что?

– Эта барышня – его жена. Точнее сказать, бывшая жена, ибо официально она умерла.

– В каком смысле? – В глазах полковника проснулся профессиональный интерес.

– В самом прямом смысле. Когтев её похоронил вчера утром. Живую похоронил. Накачал её какой-то дрянью, усыпил, чтобы она выглядела мёртвой, положил в гроб, устроил пышные похороны и закопал в землю. По чистой случайности её тем же вечером откопали какие-то люди.

– Что значит «по случайности»?

– Не знаю. Откопали и всё. Но явно не для того, чтобы спасти девушку, так как удрали в полном ужасе, едва увидели, что она зашевелилась. Что они надеялись найти в могиле, я не знаю. Да и плевать мне на это. Как ты понимаешь, теперь уже наверняка обнаружилось, что могила вскрыта.

– Чем же ему так досадила жена?

– Изменила с одним молодым скульптором. Кстати, его тоже убили, но Ксения не знает, куда делся труп.

– Да, история не из последних, вкусная, с начинкой, – полковник крякнул и налил кипятку в заготовленные чашки. – И вот что я скажу на это. То, что могила вскрыта, обнаружилось уже сегодня утром. Честно сказать, я слышал разговоры об этом на работе, но не придал им значения и уж никак не мог предположить, что ты ко мне с этой самой покойницей заезжал. Теперь совсем иное дело.

Они замолчали. Лис сделал едва заметный глоток из дымящейся чашки.

– Ты поаккуратнее, – предупредил Романов, – это же крутой кипяток… Что же касается Когтя, то он наверняка уже пустил в ход все свои средства, чтобы выяснить, куда Ксения подевалась. Возможностей у него много, за информацию о своей усопшей жёнушке он выложит немалую сумму. Надо полагать, что копытом он бить уже начал.

– Что делать?

Романов задумался, поболтал ложечкой в чашке, размешивая брошенный кусок сахара.

– Серёга, ты повёл себя, конечно, как последний дурак, ввязавшись в это дело… Но уж раз так закрутилось, то… Одним словом, я такой случай упустить не могу. Я непременно должен накрыть Когтева, за руку схватить. Уж я к нему со всех сторон подползал, да всё без толку. Люди такого уровня – клиенты другого ведомства. Но иногда случается, что взять таких монстров удаётся именно нам, ментам, а не органам безопасности… Коготь фигура необъятной величины. ФСБ по нему такие разработки ведёт, что ахнешь! Но этот зверь аккуратен, тонок во всех делах. Комар носа не подточит. К нему просто так не подъехать… Но убийство! Для меня это просто настоящий подарок, Лис! Это означает, что я прихвачу Когтева за его нервный отросток без всяких лишних вопросов. Ты понимаешь? Это тебе не рынок наркотиков, от основы пирамиды никогда до макушки не доберёшься… Тут совсем другое дело: убийство и попытка второго убийства – одним словом, криминал чистой воды, да ещё такой очевидный, со свидетелем… Ох как вкусно! Ксения наверняка и ещё что-нибудь знает, ну хоть краешком уха должна была слышать какие-нибудь разговоры и прочее там всякое. Жена есть жена… Какой же ты осёл, Лис, что ничего не сказал мне сразу. «Мы спешим, мы торопимся!» Круглый дурак. Наикруглейший. У тебя, между прочим, всегда так. Самый натуральный твёрдый знак… Чёрт возьми! Я на этом целый день потерял, и всё по твоей милости! – Романов досадливо хлопнул рукой по столу, и в такт его движению дзынькнули, подпрыгнув, чашки о блюдца.

– Ей помочь надо, – проворчал Лисицын.

– А ты, быть может, предполагал, что я обратно в могилу её затолкну?

– Я ничего не предполагал, Ваня, – Лисицын виновато опустил глаза. – Я просто хотел… Вероятно, я перебрал коньяку, надумал что-то отвлечённое…

– Вот-вот, именно что отвлечённое, – крякнул полковник.

– Ей надо помочь…

– Я и собираюсь помочь ей. Но без её помощи у меня ничего не получится. Она же свидетель высшего класса! За такого любые деньги можно отдать. И Когтев точно знает, что её надо убрать, как можно скорее убрать, иначе его дракуловскими замашками займётся прокуратура. Мы можем его брать, если только он каким-то образом не доберётся до Ксении раньше нас.

– А если доберётся?

– Тогда грош цена всем нашим знаниям. Если он убирает Ксению, то все наши знания превращаются в пустой звук, в труху, у нас на руках не остаётся ровным счётом ничего!

– Но могила вскрыта и трупа нет! Разве это не доказательство того, что Ксения была погребена живой? – возмутился Лисицын.

– Что с тобой, дружок? – удивлённо посмотрел полковник в глаза Сергею. – У тебя очевидное помутнение рассудка. Ты с какой планеты рухнул сюда? Газеты уже всё объяснили: могилу раскупорили фанатики, вытащили труп с целью похищения. Так что Когтев здесь ни при чём. На этом, как ты понимаешь, будет настаивать сам Когтев. Между прочим, убийство Шеко ещё доказать надо. Никто о его исчезновении не заявлял, трупа у нас нет, и куда подевался взбалмошный скульптор, никому не ведомо. Может быть, этот богемный юноша просто уехал? Не будет свидетеля, не будет и уголовного дела. Так что поехали за нашей драгоценной Ксенией немедленно.

– Отложи до утра, Вань. Пусть она отдохнёт. Я прошу тебя, дай ей прийти в себя, – Сергей схватил Романова за руку.

– До утра? Ты сдурел!

– Я тебя прошу. Несколько часов ничего не изменят. Пусть она отдохнёт…

– Э, братец, да ты, похоже, успел уже прикипеть к ней… Ну, ладно, пусть до утра. Только не свихнётся ли она там одна после всего, что ей пришлось пережить? Не драпанёт ли оттуда, услышав первый подозрительный хруст по гравию?

Сергей облизал губы. Романов, конечно, был прав. Сергей наделал ошибок и не мог понять, что двигало им, когда он совершал их. Но винить себя было поздно.

– Дай мне времени до утра, Вань, – попросил он друга.

– А тебе-то зачем время? Я и без тебя управлюсь как-нибудь, – пожал плечами полковник. – Или ты думаешь, что я собственную дачу не отыщу? Не сомневайся…

– Я хочу поехать с тобой. Но сейчас я совершенно вымотался… Пожалуйста, потерпи, дождись моего звонка.

Романов взрыхлил пятернёй свои бесцветные редеющие волосы и долго смотрел на Лисицына.

– У тебя, видать, что-то было с этой красавицей, Лис? Не только сердцем проникся? – Романов погрозил Сергею пальцем. – Дурное дело для нашей ситуации. Хороший боец должен иметь свободную голову, мой милый.

– Прекрати, Вань. Я уж сам себя изругал. Какой же я, думаю, болван. Растаял под её изумрудными слезами, пожалел, вляпался по самые…

– По самые помидоры, – докончил Романов. – Ладно… Будь по-твоему. Звони утром. Только я ранёхонько в контору рвану, так что ты мне прямо туда звони… Ох какое дело намечается! Лишь бы не спугнуть Когтя… Надо бы эту Ксению в качестве приманки… Нужно всё тщательно продумать. Тут не мелкая рыбёшка наклёвывается, богатая уха сварится, ой богатая!.. Ладно, ты езжай и держи, между прочим, уши свои лисячьи востро. Всё-таки девчонка к тебе прикатила с Ваганькова, а про это можно и пронюхать. Так что ты не расслабляйся. Чуть глаза протрёшь, немедленно звони, я буду ждать. У меня руки уже зачесались. Кстати, у тебя жив мой подарок?

Лисицын засучил рубашку, повернулся спиной, показывая задний карман, где лежал пистолет, и вышел за дверь.

– Спать хочу страшно, – бросил Сергей уже с лестницы.

Оставшись в полном одиночестве, полковник Романов остановился у раскрытого окна. Опять к нему пришла неутомимая бессонница, окутывает воспоминаниями, беспокоит. Романов сел на подоконник, показавшийся ему почему-то сырым. Улица спала, зажмурилась вся и дышала тихонечко влажной листвой. Он отмотал киноплёнку памяти назад, вспомнил лицо приезжавшей с Лисицыным девушки. Красивая до щемления в сердце, до леденящей тоски в глубине груди. Измученная, испуганная. Теперь понятно чем.

Девушка Ксения… Романов улыбнулся, представив её глаза. И само собой в голову закралась постыдная мысль – увидеть её нагую, открытую… Постыдная мысль. Почему постыдная? Нормальное мужское желание. Или не мужское? Было в том желании нечто особенное, как и в самой Ксении. Далёко-знакомым веяло от её лица. Где-то он уже видел это лицо, знал его, вдыхал запах его кожи. Черты Ксении проступали сквозь пелену ночного воздуха, приближались, заполняли собой глаза Ивана Романова. Не то казалось знакомым, что он видел пару лет назад на обнажённых фотографиях, не те рекламирующие дорогостоящую парфюмерию портреты, не Ксения-фотомодель или даже не Ксения вовсе, а нечто иное – настоящее, но давно забывшееся, прошелестевшее возле самого лица и растаявшее во времени, несбывшееся.

Рикошеты

Известный всем в родном таксопарке Коляныч отличался широтой души и завидной для наших дней нервной системой. И ещё выделялся среди других водителей тем, что предпочитал ночные смены. Нравились ему ночи по какой-то ему одному понятной причине.

– Тихо ночами, никакой суеты, спокойно очень, – пояснял он коллегам.

Когда поутру в парке появились два сотрудника уголовного розыска и поинтересовались, можно ли найти людей, работавших прошлой ночью, им указали в первую очередь на Коляныча.

– Возле Ваганьковского никого из клиентов не брали? – поинтересовались они у таксиста.

– Возле Ваганьковского? Как же, посадил там одну, – уверенно кивнул он и сморщил губы, будто намереваясь плюнуть.

– Молодая она? Какова собой? – тихими голосами вопрошали сыщики.

– Молодая и весьма интересной наружности. Натворила что-нибудь? Неужто бандитка? Никогда бы не подумал.

– Нет. Свидетель. Срочно нужна по одному делу.

– Я так и понял, что она видела что-то, – погрозил пальцем Коляныч.

– Почему вам так показалось?

– Нервничала она очень, дрожала вся. И вообще как-то…

– Куда же вы отвезли эту женщину?

– На Рождественский бульвар. Точно помню, что на Рождественский. Туда, где новый дом отстроили, шикарный такой, знаете?

– Знаем. А там? Куда она пошла?

– Я на номер дома не обратил внимание, но глазами запомнил. Я ведь с ней вместе и в квартиру поднялся, на второй этаж, первая квартира справа. Там мужчина открыл, удивился он очень, но не могу сказать, чему именно удивился. Не ждал, наверное, ту подругу.

– Что дальше?

– Я взял с него деньги, у неё-то не было своих ни копейки. Вот и всё. Ушёл я. Что мне там делать? У меня работа.

– Вы сможете показать нам дом и квартиру? Мы заплатим.

– Я вообще-то после ночной, но раз вы заплатите… Всё по счётчику У вас своя работа, у меня своя.

– Вы езжайте туда, а следом за вами поедут наши коллеги, сыщики указали на джип, из которого высовывалась коротко стриженная голова на бычьей шее. – Митька! Вот за этим такси катитесь. Там посмотрите, какой дом, какая квартира. А мы в контору смотаемся…

***

– Михал Михалыч, – сказал Митька в крохотную телефонную трубку, вернувшись в джип, – мы только что заезжали на квартиру Лисицына, на Рождественский бульвар.

– Какого чёрта? – недовольно буркнул Когтев. – Что вы забыли у него?

– Ничего. Просто мы ездили по нашему адресу. По нашему адресу, Михал Михалыч. Топчило указал, таксист то есть.

Некоторое время Когтев молчал, осознавая услышанное, потом воскликнул:

– Не может быть!

– Может. Таксист сам поднимался с ней к той квартире. Клянётся, что ничего не перепутал. Там возле двери чёрненькая такая блямбочка с именем Лисицына.

– Ксения сейчас там?

– Не знаем, не видели.

– Вы не заходили к Лису? Не говорили с ним?

– Нет. Вы же не распорядились.

– Правильно. Обождите чуток. Сейчас я звякну ему сам, только номер его телефона выясню. А вы караульте, чтобы он не смылся, и ни в коем случае ничего не делайте ему. Он мне нужен. Если вдруг появился на улице вместе с Ксенией, то хватайте её, чего бы это ни стоило. Ясно? Если он вступится за неё, тогда уройте его. Но при других раскладах не трясите его… Я перезвоню…

В этот самый момент к подъезду подкатила мышиного цвета «тойота», обливаясь ажурными тенями раскидистых деревьев. Три девочки на улице ахнули, отлепились от стены дома и бросились к сутуловатому парню, вышедшему из автомобиля в сопровождении двух бритоголовых охранников.

– Саприков! Смотрите, это Саприков! Гоша Саприков! – заверещали девочки, пестря юбками и причёсками.

– Здравствуйте, Гоша! Дайте нам автограф. Вот здесь у меня на руке распишитесь!

– А мне на щеке, вот фломастер.

– Тогда мне тоже на щеке!

– Какой вы здоровский! Честное слово!

Гоша Саприков тряхнул рыжеватой паклей своих длинных, но не очень густых волос и расплылся в широкой резиновой улыбке.

– Девочки, цветочки мои сладенькие, получите. – Его кошачье мурлыканье привело поклонниц в бешеный восторг.

– Можно вас поцеловать, Гоша? – подпрыгнула одна из девчушек и присосалась к лицу музыканта, не дожидаясь его согласия, смяв его мягкую щёку, как тесто.

Гошин телохранитель внимательно следил за происходящим, согнув руки в локтях, как бы готовясь к внезапному прыжку. Но прыгать не пришлось. Девочка оторвалась от своего кумира, из глаз её струились слёзы умиления.

– Это тот самый Саприков, что ли? – спросил широколицый Митька, поигрывая застёжкой своего браслета.

– Тот самый, – кивнул напарник, барабаня пальцами по рулю. – Не понимаю я его музыку. Свисту в ней много всякого и бульканья. Мудрит чего-то… Мудрит… Мудак… Слушай, а слово «мудак» случайно не от слова «мудрый» происходит?

Гоша скрылся в подъезде и минуту спустя вновь появился в двери. Следом за ним на улицу вышел Сергей Лисицын. Митька стукнул водителя кулаком и полез под куртку за пистолетом:

– Видал? Сейчас уедут. А Коготь велел, чтоб он не ушёл.

– Он сказал, чтобы мы Ксюху не упустили. А про него…

– Не свисти, я сам знаю, жми на педаль. Не хуже твоего понимаю, о чём болтал Коготь. Мы не должны упустить его. И должны караулить, чтобы ничего-ничего…

Через пятнадцать минут «тойота» плавно остановилась напротив чёрно-стеклянных дверей музыкальной студии. Едва Саприков и Лисицын ступили на тротуар, откуда-то спереди, звонко отозвавшись тренькнувшим эхом, прозвучал выстрел. В тот же миг сзади заскрежетали тормоза, и подлетел джип ярко-красного цвета, разворачиваясь на ходу. Из правого окна его хлопнул выстрел, другой, третий. В окне виднелась крепко посаженная на бычью шею голова Митьки. Сергей узнал его с первого взгляда, и ему показалось, что Митька целился не в него. В кого же? Что за чехарда? Сергей резко повернул голову в сторону первого выстрела. Из-за газетного киоска выглядывал человек в чёрной маске. Брызнувшие осколки стекла вынудили его отпрыгнуть назад, и больше Лисицын не видел его.

Падая вниз и откатываясь к борту «тойоты», единственно возможному укрытию, Сергей отчётливо увидел плавно скакавшую по асфальту одну из использованных гильз. На её желтоватой поверхности мягко играло солнце. В следующую секунду громадное колесо джипа подмяло гильзу, и время помчалось в своём привычном ритме, хотя отколотые пулями крошки от стены дома сыпались вниз медленно-медленно. Бритоголовые охранники сбили с ног зазевавшегося Гошу, выпростали вперёд руки с неизвестно откуда появившимися воронёными пистолетами. Сергей потянулся к заднему карману, но сдержал первый порыв и оставил своё никелированное оружие на прежнем месте. Джип лихо развернулся на месте посреди проезжей части, задел бампером сразу две пролетевшие мимо машины, качнулся, дал зачем-то задний ход, дёрнулся вперёд и воткнулся в выехавший из-за угла грузовик. Лобовое стекло рассыпалось от удара, заднее – от трёх пуль, пущенных бритоголовыми парнями Гоши Саприкова. За оторопело застывшим грузовиком, в кабине которого шофёр плашмя растянулся поперёк сиденья, сгрудились гудящие автомобили. Кто-то из водителей распахнул дверцу и раздражённо шагнул к джипу не понимая, что стряслось, и в тот же миг над его головой вжикнула пуля, разбился круглый плафон низко висевшего фонаря. Человек рухнул на асфальт, отклячив зад, и ползком попятился к своему транспорту.

Тем временем из джипа выпрыгнул Митька, дико закричал и побежал, размахивая руками, к «тойоте», за которой притаились Сергей и Гоша, но ему удалось сделать не более трёх безрассудных шагов. Старший бритоголовый из команды Гоши всадил ему пулю в середину груди. Митька шатнулся назад, вскинул руку с оружием вверх, подогнул левую ногу, будто примериваясь, не сесть ли ему по-турецки, и свалился на бок. Водитель джипа, застрявшего красным пятном между грузовиком и «тойотой», попытался газануть и вывернуться из случайной ловушки, но не успел. Машина загудела, задымив стремительными колёсами, прыгнула назад, и в то же мгновение боковое стекло возле водителя разлетелось. Он мотнулся в сторону, зацепился рукой за руль и обмяк. Джип заглох.

На несколько минут наступила тишина, затем со всех сторон загудели возбуждённые голоса. Старший бритоголовый рванул Гошу за воротник и затолкал в «тойоту». Второй охранник кивнул Лисицыну, чтобы тот прыгал в машину. И они на всех парах покатили прочь от места перестрелки. Водитель бегло осмотрел свою руку, окровавленные пальцы.

– Задели? – с любопытством спросил Сергей.

– Не-е, это я, похоже, об асфальт кожу содрал.

И тут закричал Гоша:

– Меня ранили, убили меня! – Обеими руками он впился себе в бок, из-под пальцев капала проступившая сквозь рубашку кровь. – Я умираю!

Сергей оторвал Гошины руки от кровавой одежды, с треском рванул ткань, обнажая тело музыканта, и увидел пулевое ранение под рёбрами.

– Гоните в ближайшую, где примут с этим делом, – сказал он телохранителям.

– В ближайшую не надо. Поедем к Буратино.

– Кто это?

– Есть один такой доктор, – улыбнулся водитель. Старший из них поднёс к уху телефонную трубку, нажал на пикнувшие кнопки, набирая номер:

– Алло. Мне Тимофея Григорьевича срочно. Передайте, что мы с его сыном срочно едем к Буратино… Пусть он свяжется…

А вокруг джипа, перегородившего трассу, роились, расталкивая друг друга, зеваки. Собиралась толпа, колыхалась. Люди беспокойно поднимали головы кверху и заглядывали вперёд, вдаль, крутили головами во все стороны, нетерпеливо ожидая пояснений от тех, кто что-то видел. Тихо звучали подавленные голоса женщин, мужчины ворчали и поругивались с некоторым удальством, твёрдо зная, что опасность миновала. Джип стоял молча. На переднем сиденье косо лежал водитель, пальцы его левой руки мелко подрагивали, по лицу стекала кровь, убегая под ворот зелёной рубашки. Водитель был жив, и что-то пытался сказать, но силы покидали его, растворяясь в густых пузырях крови на полу автомобиля. Водитель умирал. Он хотел сказать, что Митька, верный слуга Когтева, первым увидел намётанным глазом человека в маске, прытко двинувшегося в сторону остановившейся «тойоты». Хотел сказать, что Митька стрелял именно в эту маску, выполняя приказ хозяина охранять Лисицына до поступления дальнейших распоряжений. Хотел сказать, что охранники Гоши Саприкова зря открыли огонь по их джипу Но ничего не сказал.

Пёстрая толпа продолжала глухо шуметь.

***

Тимофей Саприков по кличке «Чемодан» отличался маленьким ростом, был широкоплеч и действительно чем-то напоминал чемодан. Про голову тоже можно сказать, что она напоминала чемодан, так как имела почти квадратную форму, будучи сильно приплюснутой на затылке. Помимо этого, его некрасивость усиливалась тяжёлой нижней челюстью и широко расставленной парой глаз, между которыми вполне могло разместиться полтора кулака.

Тимофей Саприков широкими шагами пересёк лестничную клетку и поднялся на второй этаж. За ним спешили почти бегом человек шесть с такими лицами, которые не вызывали вопросов. Тимофей Саприков двигался, наклонив голову и выставив свою обезьянью челюсть вперёд.

– Что случилось? Лис, ты там был? Чья это работа? – ворвался он в палату.

– Когтевы парни стреляли.

– Почему знаешь? – спросил Чемодан.

– Я узнал Митьку, широкий такой мудило. Я видел его на днях на юбилее у Когтева.

– Как всё произошло?

– Хрен его разберёт. Вдруг началась пальба.

– Ни с чего? Просто так? – вылупил глаза Чемодан.

– Мы вышли из машины, услышали скрежет тормозов, выстрелы, спрятались от пуль под «тойотой», – Сергей пожал плечами. – Я не понимаю, бред какой-то.

Он замолчал, чтобы не сболтнуть лишнего. Он без труда загасил порыв высказать предположение, что Митька с напарником охотились за ним, за Лисом, а не за Гошей. Ведь вполне могло случиться, что Когтев дознался каким-то образом, что Ксения посетила Сергея. Это было единственное объяснение, какое Лисицын мог дать обстрелу. Вместе с тем он видел и ещё кого-то в маске. И эта маска явно караулила Гошу, а не Лисицына. Значит, на Гоше что-то висит, что-то большое. В таком случае, когтевские жлобы могли открыть огонь просто в ответ на выстрел маски, бандиты они или нет в конце-то концов? Неужели охранники Гоши не приметили ту маску?

Сергей посмотрел на старшего Саприкова:

– Чем Гошка мог не угодить им?

– Хотел бы я знать. – Саприков Чемодан положил руку на плечо Лиса. – Не уходи пока, подожди немного. Может, потребуется что-нибудь. Если мой парень в норме, я быстро у него всё выясню. Спасибо тебе, что ты не бросил его… Нынче это редкость.

Он закрыл за собой белую дверь и подошёл к кровати сына. Музыкант кисло улыбнулся отцу. Белая полоска пластыря пересекала его лицо.

– На щеке-то что? – прикоснулся отец к лицу сына.

– Поцарапался. Наверное, о край двери.

– А там как? – Чемодан кивнул на забинтованный торс.

– Жжёт. Говорят, что ничего не задето.

Саприков Чемодан сел на край койки.

– Гоша, скажи мне честно, на какую мозоль ты наступил Когтю?

– Не знаю, батя. Не знаю…

– Просто так ничего не происходит, мальчик мой. Что-то ты натворил, насрал кому-то или просрался под себя. Не толкай мне шлягу, не запирайся, иначе я не смогу уладить это, – Чемодан напряжённо выпятил челюсть. – Когда достают стволы, за этим не может не стоять веская причина. Пулями за просто так не плюются. Так что выкладывай.

– Не знаю… Может быть… Понимаешь, мне сейчас вот что пришло в голову, – Гоша густо сглотнул слюну. – Коготь ведь пасёт рынок наркоты, верно?

– Верно, – кивнул Чемодан, поморщился, взглянул на дверь, затем перевёл взгляд на бледное сыновнее лицо. – При чём тут наркота? Каким боком ты в его дело влез? Во что ты влип?

– Не знаю наверняка, я только предполагаю, батя. Дело в том, что несколько дней назад мы возвращались после моего концерта… Приняли, конечно, на грудь, шумели, веселились, сняли каких-то девок на улице… Катались, катались по городу…

– Короче можешь? – недовольно подхлестнул Чемодан, взял с тумбочки какую-то склянку и понюхал её, поморщившись.

– Шутки ради мы сели на хвост какому-то «микрику» и стали гонять за ним повсюду. Он от нас, а мы за ним…

– Короче!

– Так вот он всё пытался оторваться от нас, а мы не отставали ни в какую. Ты же знаешь Лёшку, он за баранкой увереннее, чем на своих двоих себя чувствует… Одним словом, напугали мы тех, кто ехал в «микрике», и они вдруг пальнули в нас, дали очередь из двух стволов сразу.

– Чего ради?

– Испугались, значит, того, что мы за ними ехали. Не за тех, может, приняли… А мы же заведённые, настроение горячее. Я достал пушку и влепил в ответ. Те снова в нас долбанули, испортили два стекла, дверцу продырявили. Тут, как понимаешь, веселье побоку. Мои парни взвинтились не на шутку, да и я тоже… В общем… замочили мы водилу…

– Что?

– Так вышло. Случайно. Клянусь! – Гоша сжался под взглядом отца.

– У тебя, похоже, моча вместо мозгов, да и та не слишком качественная. Шнурковаться ни хрена не умеешь. Всё на рожон лезешь…

– Не смотри так на меня, батя, никто нас не видел… «Микрик» перевернулся, и двое других, что в нём находились, разбились, пока он крутился и подпрыгивал, слетая в кювет.

Гоша закрыл усталые глаза. Словно наяву предстала перед ним белая машина, похожая на вытянутый деревянный четырёхугольник. Задние створки распахнулись и покачивались, исполняя танец мёртвого металла. Загорелая кисть руки, стиснутая в кулак, свесилась из чёрной дверной пасти. Из пальцев лениво выскользнул большой пистолет, сверкнув серебром.

– Вот так всё и было.

– Что дальше? При чём тут Когтев? Это его люди были?

– Меня так и разъедало, чего ради эти козлы по нам стрелять стали? Чего они испугались? Ну, влезли мы в кузов к ним. Гляжу я, там валяются три холодильника. Обычные холодильники среднего размера, то ли «филипс», то ли ещё какая-то известная срань. Я открыл их, а они битком загружены порошком… героином…

– Твою мать! – сплюнул в сердцах Чемодан. – И ты, идиот, взял груз?

– Ага, – упавшим голосом сказал Гоша. – Я решил по дешёвке толкнуть его.

– Уже успел? – Взгляд Чемодана сделался безумным.

– Я уже отдал товар… Но ведь его могли ещё не выбросить на рынок, правда? – Лицо Гоши позеленело. – Батя, я понимаю… Но никто не узнает, откуда героин взялся… Может, его назад потребовать?

– Стало быть, ты выбросил дешёвый героин на рынок, перебил цены, испортил бизнес Когтю. Ты понимаешь, чем это светит тебе? – Чемодан цедил слова сквозь сжатые зубы. – А чей это был товар?

– Думаю, что Корейца. Мне через пару дней рассказали, что его людей огрели где-то по дороге… Одним словом, похоже, что я Корейца распотрошил…

Гоша не успел докончить предложения, как Чемодан со всего размаху влепил огромным кулаком прямо в лицо сыну. Удар пришёлся по шевелившимся губам и разбил их в кровь.

– Я знал, что ты идиот, но никогда не догадывался, что ты идиот из идиотов… Козёл без бороды! Ну скажи, тебе разве не хватает чего-то? Какого хера ты полез в те холодильники? Ну даже посмотрел ты, что там внутри, за кой чёртом брать было порошок?

– Не подумал я, бать… Прости, – Гоша размазал ладонью кровь по подбородку.

– У тебя не выросло то, чем люди думают, мудак! Замочить людей Корейца, умыкнуть его товар и вдобавок сорвать бизнес Когтю… – Чемодан понизил голос до едва слышного шёпота. Ты, наверное, думаешь, что я хочу воевать с ними? Нет, милый мой, ошибаешься. Я войну не люблю, особенно когда против меня не один, а двое. Война – это последнее, на что я пойду, ибо мне моя голова ещё не надоела… Ты, дорогуша, вляпался не то что по яйца, а вместе по самый что ни на есть кумпол. И скажу тебе честно, не хочется мне помогать тебе, несмотря на родную кровь. Сам отстаивай свою задницу.

– Батя! – слабо закричал Гоша, но отец шумно покинул палату и вышел в коридор.

Проходя мимо Сергея, он ничего не сказал. Он выглядел мрачнее тучи и ушёл быстрыми шагами, сразу облепившись со всех сторон охранниками, точно магнит крупинками железа. В коридоре очень быстро установилась тишина. Где-то звякнула упавшая со стола алюминиевая ложка. На лестничной площадке послышался сдавленный кашель. Сергей посмотрел на дверь, ведущую в палату. Всё указывало на то, что разговор отца с сыном был серьёзным, и Лисицын утвердился в этой мысли, заглянув в палату и увидев окровавленную физиономию Гоши. Лис поднял голову, навострил уши, повёл носом. В воздухе царил дух круто заваренной опасности.

– Чем же ты его так осердил? – как можно более удивлённо и вместе с тем задушевно спросил Сергей.

– По-моему, мне пора заказывать место на кладбище.

– Брось. Что такого ты мог натворить? Переспал, что ли, с кем-то из баб Когтева? – улыбнулся Сергей, делая наивные глаза.

– Какие там бабы, Лис. Если бы это были бабы… Сам не понимаю, как это я так…

– Говори толком! Или заткнись совсем…

– Я сломал ему бизнес, выбросил на рынок дешёвый порошок.

– Какой порошок? Наркотики? Ты разве этим занимаешься? – насторожился Лис. Наркотики обещали неприятности. Неприятностей хватало и без наркотиков.

– Нет. Это я по глупости. Попал мне в руки чужой товар, я его и толкнул задёшево. Лёгкие деньги. Не смог отказаться. Порошок я украл у Корейца и испортил дело Когтю…

– Ты это наверняка знаешь? – нагнулся к нему Сергей.

– Видишь кровь на моей роже? Это родной отец припечатал меня в знак похвалы. Теперь представь, что сделают со мной те, кому я по-настоящему насолил. – Гоша бросил голову на подушку, глаза его наполнились слезами.

– Откуда же это стало известно Когтю? Твои пареньки, что ли, сболтнули?

– Понятия не имею, да теперь это и неважно. Охота на меня началась. И знаешь, Лис, я боюсь. Я до жути боюсь. Я хочу жить, а они меня порешат. Ты не знаешь этих людей, Лис…

Сергей хорошо понимал состояние Гоши Саприкова, но не испытывал ни капли сострадания к зарвавшемуся рок-музыканту Его мысли усердно пытались найти ответ на целый ряд возникших вопросов. С чьей стороны работал человек в маске? Чей заказ выполнял? Скорее всего, Корейца. Это объяснение выглядело наиболее правдоподобным. Не мог же наёмник стрелять в Гошу, видя людей Когтя. Неужели не боялся убить их? С другой стороны, почему бы и нет? Если у него контракт, ему плевать на остальных. Нет, скорее всего, он послан Корейцем. Но могло ведь быть и что-то ещё. Сергей не знал ничего о делах Гоши Саприкова, поэтому всякое предположение оставалось лишь предположением. И то, что он только что услышал от Гоши, не облегчало, а лишь усложняло его положение, ибо он совсем не имел желания влезать в бандитские разборки.

– Гош, я думаю, что твой отец просто пристрастить тебя захотел. Я уверен на все сто процентов, что он тебя не бросит. Можешь на него положиться. Отец он тебе или не отец? Он разберётся, переговорит и с Корейцем, и с Когтем.

Музыкант бессильно пошевелил разбитыми губами.

– Сейчас я позову сестру, она тебя приведёт в норму, – с воодушевлением улыбнулся Лисицын и направился к двери. – Я пока уеду, Гош, а ты мне звякни, как только я потребуюсь… Только вряд ли я чем смогу. У вас своё поле деятельности… Держись, не унывай.

Стоявшие в коридоре телохранители кивнули Сергею бритыми головами. Шагая по коридору, Лисицын продолжал обдумывать произошедшее. Люди Когтя открыли огонь. Они могли стрелять в него, но могли и в Гошу. Кто же был их мишенью?

Город и горы

Выйдя на улицу, Сергей облегчённо вздохнул. Но уже через несколько шагов он остановился.

– Вот чёрт! – шлёпнул он себя ладонью по лбу, вспомнив, что не позвонил, как обещал, Романову.

Сотового телефона у Лисицына не было, так как он видел в мобильной трубке лишь повод для лишней суеты. В отличие от большинства людей, которые обзавелись переносной трубкой и считали своим долгом поднести трубку к уху в любом месте, даже находясь в многолюдном писсуаре («Извини, старик, ты не перезвонишь через пару минут, а то мне ширинку застёгивать не с руки»), Лисицын не видел необходимости быть досягаемым где угодно и когда угодно. Не понимал он и тех, кто считал особым шиком позвонить из автомобиля и прервать срочную беседу (ведь она была срочной, иначе зачем звонить на скорости) словами: «Слушай, я тебе перезвоню чуть позже, а то тут ситуация сложная на дороге. Понасажали всяких козлов за руль! Ездить невозможно!»

Сергей Лисицын не приобрёл мобильный телефон по принципиальным соображениям: у него никогда не было настолько срочных дел, чтобы звонить кому бы то ни было посреди спектакля или из-за стола в ресторане. В отличие от других, он всегда мог перенести свой разговор на более позднее время. Всегда, но не теперь. В этот раз поговорить нужно было немедленно. Пришлось бежать к таксофону.

– Алло, Ваня! – закричал он в трубку таксофона. – Прости, что заставил тебя ждать. Тут такое творится…

Полковник перебил его:

– Ночью сообщили, что на загородной свалке лежат два трупа, какие-то ханыги. Сегодня результаты дактилоскопии показали, что это именно те, которые наследили на кладбище, их пальчики на всей поверхности гроба… Лис, их явно убрали парни Когтя. Другого быть не может. У каждого пуля в переносице. Слышишь меня? Ты откуда? Не стоит тебе домой возвращаться.

– Почему?

– Если они видели, как Ксения садилась в такси, тогда Когтев уже наверняка откопал того водилу, значит, и адрес, куда он отвёз Ксению. В этом я не сомневаюсь. Он прытко работает… И вообще, сукин сын, почему ты не позвонил утром? Серёжа, ты домой не ходи, приезжай ко мне в контору…

– Не дрейфь, Ваня. Не из таких навозных ям ты меня вытаскивал. Вспомни хотя бы Ченгрем…

– При чём тут Ченгрем? Мы совершенно в другой обстановке… Алло, ты меня слушаешь?

На мгновение время раскрутило свою спираль и выстрелило в глаза Сергею мокрым пейзажем зелёной гористой местности. Серая грунтовая дорога лениво петляла среди тёмно-зелёных деревьев. Натужное гудение КамАЗа и посвистывание ветра, пропитанного ароматом горных трав, навеивали сон. За бортом плыли влажные от прошедшего дождя листья. Дождь смывает все следы. Но все ли? Разве можно смыть следы смерти? Жуткая картина разбомблённых домов, обрывки человеческого мяса, лужи крови, обезумевшие крики местных жителей – всё это постоянно вставало перед глазами.

Теперь, когда Сергей отправился с группой офицеров в инспекционную поездку по ближайшим сёлам, война, казалось, отступила назад. Однако внутренний голос подсказывал молодому журналисту, что война не может закончиться сразу, хотя основные главари боевиков уничтожены. Война станет другой, сменит лицо, характер, но не закончится. Войны вообще не заканчиваются. Война похожа на болезнь, она то затухает, то проявляется обострённо, но не кончается, покуда организм жив. А организм, приютивший вирусы войны, – это народ и территория, где живёт данный народ. Ченгремский район населяли настоящие горцы. Они воевали тысячелетиями. Разве могло что-то заставить их отложить оружие? Разве могли они отказаться от своих стремлений быть похожими на неуловимых горцев восемнадцатого и девятнадцатого столетий, на горцев, которые налетали на врага стремительным вихрем и уносились прочь, чтобы похвастать очередными трофеями?

Сергей посмотрел назад. За КамАЗом катили три «уазика», подпрыгивая на кочках. В кабине раскачивались люди в фуражках…

Первая автоматная очередь полоснула по КамАЗу и повалила водителя, молодого паренька в сдвинутой на затылок пилотке. Следуя рефлексу, Сергей сжался. Последовавшие пять-шесть очередей остановили движение небольшой колонны. Сидевшие в кузове КамАЗа солдаты вскинули оружие, под скрип тормозов лязгнули затворы. Машина качнулась, безнадзорно сворачивая в сторону и сползая в кювет. Сергей не смог дотянуться до руля и выправить движение, прячась от сыпавшегося града пуль. По поверхности дороги пробежали тяжёлые фонтанчики сырой земли. Впереди появился легковой автомобиль с выдавленными стёклами и вырезанным в крыше квадратным отверстием, в котором стоял в полный рост темнолицый человек с автоматом на уровне головы.

– Огонь! – раздался чей-то голос сзади.

Из КамАЗа начали выпрыгивать солдаты. Всего десять человек. Офицеры в «уазиках» растерянно мельтешили руками. Штабные, далёкие от боевых условий теоретики… С обеих сторон от дороги треснули пронзительные выстрелы. Теперь, когда двигатель грузовика замолк, Сергей услышал собственное громкое дыхание.

– Огонь! – кричал голос сзади.

Некоторое время Сергей лежал неподвижно, ожидая, что произойдёт дальше. Он ждал, что кто-нибудь подскажет ему, как надо действовать. Но никто не подсказывал. Вывалившиеся из кузова солдаты отвечали нападавшим короткими очередями из своих «Калашниковых». Подняв голову, Сергей увидел сквозь грязное треснувшее стекло, что трое или четверо пареньков лежали неподвижно, выпростав безвольные руки в стороны. Сергей пошарил в ногах и нащупал свой фотоаппарат. Позади, возле первого «уазика», ухнуло, земля поднялась комьями, разбросалась горячими осколками, ударила грязным белым дымом. «Уазик» накренился, два других стали разворачиваться. Вражеская автомашина быстро приближалась, поливая свинцом прятавшихся под колёсами КамАЗа солдат. Снова что-то взорвалось, тряхнув грузовик. Сергей ударился головой о какую-то железку, попытался отворить заклинившую дверь. Стекло посыпалось на него отовсюду. В кабину потянуло гарью… Выглянув наружу, он увидел, как из леса выбежали человек десять с короткими автоматами наперевес. Несколько из них прятали свои лица под чёрными шерстяными масками. Сергей заёрзал, дверца резко распахнулась, и в кабину сунулся ствол с круглой трубкой пламегасителя. Следом за стволом Сергей увидел коричневое от загара лицо в густой бороде. Большой, мясистый, рельефно слепленный нос, чёрные шныряющие глаза над широкими скулами, выцветшая красная повязка на лоснящемся лбу, бисерные капли дождя и пота.

– Выходи!

Сергей осторожно, оглядываясь по сторонам, вылез из кабины. Из-под облепленных грязью колёс выбирались с поднятыми руками пять солдат. Автомобиль с дыркой в крыше остановился перед завалившимся офицерским «уазиком», бородач выпрыгнул наружу и, заглянув внутрь машины, сделал по короткой очереди в каждого из лежавших там людей. Сергей с удивлением обратил внимание, что вокруг продолжали мирно чирикать птицы. Неожиданно прозвучал взрыв. За деревьями показался на склоне холма БТР федеральных войск.

– Ложись! – крикнул бородач Сергею. – Ложись, кому говорю!

Сергей заполз под колёса грузовика. Самообладание постепенно возвращалось к нему. Приготовив фотоаппарат, он стал наблюдать. Гул двигателя БТР нарастал, но бородатые люди не спешили пускаться наутёк. Их командир негромко переговаривался со своими людьми, они понимающе кивали и ждали… Что-то ударило Сергея в грудь, обожгло, заставило широко раскрыть рот. Сергей подчинился горячему давлению изнутри, захрипел, сплюнул густо и солено, мутно увидел кровь на себе и стал задыхаться…

Вся эта сцена из далёкого прошлого втиснулась в несколько секунд и теперь оборвалась.

– Алло, Лис, ты меня слышишь? – хрипела телефонная трубка голосом Романова.

– Слышу, конечно, – ответил Лисицын, – вспомнилось вдруг, как меня ранили в Ченгреме.

– При чём тут Ченгрем, мать твою?! Где ты находишься? Я больше не могу ждать и еду за Ксенией. Время вышло!

– Подожди! – закричал Лисицын в трубку. – Слушай, тут такая каша заварилась… Я не случайно про Ченгрем вспомнил. Я под обстрел попал, двух громил Когтева прикончили на бульваре.

– Ты что? Когда? Повторяю: не смей появляться дома! Где ты сейчас?..

В трубке запищало, и связь прервалась. Лисицын порылся в карманах в поисках жетона, но ничего не нашёл. Да, в такую минуту ему очень пригодился бы мобильный телефон.

«Ладно, из дома перезвоню, – решил Лисицын. – В конце концов от судьбы не уйдёшь…»

***

Сергей мысленно вернулся к тому дню, когда федеральная пуля поймала его под брюхом грязного КамАЗа. Бородатые налётчики не бросили Сергея помирать среди расстрелянных машин, а унесли с собой. Видно, его фотокамера сослужила ему добрую службу. Будь в его руках автомат, его наверняка оставили бы вместе с другими ребятами с пулей в голове. Но он принадлежал к непонятному по своей сути сословию людей, которые приезжали в «горячие точки» без всякого оружия, имея при себе только фотовидеоаппаратуру. Сергей был журналистом, а боевики уважали журналистов, хоть редко кого из них жаловали своей любовью…

Он очнулся в низеньком домике.

– Русский глаза открыл, – услышал он.

– Как ты, парень? – нагнулся над Сергеем бородач с красной тряпкой на голове. Тот самый бородач, который заставил его выйти из кабины грузовика. – Неделю без памяти лежал. Крепкий, очень ты крепкий!

– Обычно такие умирают, – присел рядышком другой, медленно пережёвывая что-то сильно пахучее.

– Где я? – шевельнул Сергей губами, но не издал ни звука.

– Где ты? В горах. Здесь тихо и хорошо. Здесь нет никого, кроме нас и наших друзей. Здесь пасутся наши козы, здесь летают орлы.

Ночью он видел сквозь распахнутую кривую дверь ярко пылающий костёр и танцующих вокруг него вайнахов. Они двигались, смотря друг другу в затылок и положив руки друг другу на плечи. Кто-то громко пел, остальные вторили.

– Где я? – спросил Сергей на следующее утро.

– Зачем спрашиваешь? Как я объясню? На ноги поднимешься, сам увидишь.

На ноги Сергей поднялся через две недели, может быть, раньше. Он не считал дней, часто проваливаясь в глубокий жаркий сон и видя там прямые линии, оставленные в воздухе трассирующими пулями. Когда он смог ходить, ему принесли его фотоаппарат.

– Возьми, – сказал глубокий бархатистый голос, – это твоё.

Началась жизнь среди бородатых людей, столь отличных от горцев времён Лермонтова и вместе с тем столь похожих на них. За стеной дома тянулся длинный забор, сложенный из камней. Лежали сваленные в кучу черепа баранов. Зелёный склон убегал резко вниз и таял в плывших внизу облаках. Сразу сзади поднималась каменная гряда, уходящая наверх к словно зависшим в небе призрачным снежным шапкам. Вдали бродили козы. Вблизи сидели, косо поглядывая на Сергея, мрачные люди с оружием на коленях. Их было не больше тридцати человек. В дверях второй хижины виднелась женщина, вся закутанная в чёрное. На коротком стволе сваленного молнией дерева устроились старики, деловито обсуждая что-то едва слышными голосами, иногда кто-то из них вскрикивал, взмахивал руками, начинал почти кричать и яростно жестикулировать. Сергей обратил внимание на человека чуть поодаль.

– Ты говоришь по-русски? – неуверенно присел рядом с ним Сергей. – Кажется, это ты разговаривал со мной?

Тот молча кивнул в ответ, не поворачивая лица. Его взор был устремлён в синеватую даль.

– Ты кто? – спросил Сергей, пытаясь завязать разговор.

– Сурен. Так назвала меня мать. Она была армянкой, её привезли в эти края маленькой девочкой.

– Ты с таким вниманием глядишь вперёд, Сурен. Ты что-то выискиваешь?

– Нет. Я просто смотрю. Мне нравится смотреть. Мне нравится это место. Я родился здесь и вырос здесь, в Ченгреме. Но родина для меня – весь Кавказ, в моём сердце хватает места всем скалам и ущельям, всем деревням и отдельно стоящим домишкам, всем здешним людям. Даже пришедшие сюда русские солдаты вмещаются в моё сердце, потому что без них, без войны против них я не был бы настоящим горцем, настоящим воином.

– Тебе нравится воевать? Разве можно любить войну, кровь?

– Мужчина должен быть воином, а воин не умеет жить без сражений. Сейчас без войны нельзя, потому что люди думают лишь о том, как что-нибудь урвать… Нет, сейчас без войны не получится, сколько ни старайся. Без войны можно будет жить, когда люди начнут мыслить по-другому, но не сейчас… А раз без войны нельзя, то я должен быть воином. – Сурен говорил медленно, с расстановкой, как бы подбирая нужные слова, и произносил их с густым кавказским акцентом. – Что же касается крови, то я воюю не ради неё, да и другие тоже. Кровь можно пустить и втихомолку, не вступая в бой, просто подкравшись к человеку сзади и перерезав горло, как беззащитному телёнку. Я этого не люблю. Убить врага – дело нехитрое. Поверь мне на слово. Мне важнее одолеть его, не убивая, но сломив его силу. Моя победа таится в самом противнике, а моё поражение – только во мне. Я – воин. Я живу битвой. Я не насилую женщин, не пытаю пленников, не нанизываю отрубленные пальцы врагов на шнурок и не делаю из них ожерелья.

– Не хочешь ли ты сказать, что все тут похожи на тебя, – осторожно спросил Сергей, – и что все тут придерживаются таких суждений? Я видел и наших и ваших, которые стреляли в затылок раненым.

– Все люди похожи друг на друга. Честные похожи на честных, мерзавцы похожи на мерзавцев. – Сурен сидел неподвижно, глядя далеко вперёд, где опускавшееся солнце окунало искрившиеся снеговые шапки в красную дымку. – Мой брат, например, отрезал уши у всех, кого он убил. У него были две большие связки ушей. Сначала я пытался переубедить его, отговорить, но позже плюнул, понял, что не могу ничего поделать. Им двигает чувство ненависти. Без этого чувства он не стал бы драться. У него нет другой причины, чтобы воевать – только слепая ненависть. Ненависть привить человеку очень легко… Вокруг меня почти всеми движет ненависть… Некоторые хватаются за оружие из чувства мести. Кое-кто из молодых парней хочет убивать, думая, что через это можно стать мужчиной. Они ничего не понимают, всё спуталось в их головах. Жестокость они принимают за твёрдость, упрямство – за упорство, ненависть к пришельцу – за верность своей земле… Такие воюют ради убийств и наживы, а прикрываются религией, верой. В них нет места воинскому духу… И потому они не получают удовлетворения. Каждый бой наполняет их новой и новой ненавистью…

– А ты, Сурен? – Сергей изучающе разглядывал крупные черты лица своего собеседника. – Ты тоже ненавидишь нас?

– Нет. Вы пришли с оружием, но пришли не сами. Вас послали. Федеральная армия – это не армия воинов. Среди вас мало таких, кто стреляет в нас по убеждению. Ваши солдаты – люди подневольные. Разве я могу ненавидеть таких врагов? Разве я могу называть таких солдат врагами?

– Тогда я не понимаю, зачем ты воюешь?

– Я воин, – повторил Сурен. – Мне нравится такая жизнь.

– Но мы давно живём не в средневековье, Сурен. Сейчас надо решать споры без кровопускания, сейчас не время вести войну.

– Но она идёт.

– Идёт, – согласился Сергей. – Да, идёт война. Но ведь ты сам говоришь, что почти все эти люди, – Сергей кивнул через плечо и понизил голос, – воюют просто из ненависти. Они убивают даже невинных. Разве не так?

– Так.

– Тогда я не понимаю тебя… А что с твоим братом, Сурен? Он здесь?

– Он погиб в прошлом году. Его застрелили, когда он задержался возле очередного трупа, отрезая ему уши. Я знал, что его жизнь закончится именно так. Воин не должен посвящать себя глупостям, они губят его. Страсть губит человека… Но мой брат не был воином. Воин покидает дом не ради трофеев, не ради очередной зарубки на прикладе. Воин ищет вкус жизни. Вкус жизни под звоном клинков, вкус жизни под свистом пуль. Воин ищет остроту этого вкуса. Так закаляется дух…

– На войне дух черствеет, – сказал Сергей.

– Дух и сердце черствеют на убийствах. А в войну надо играть. Надо проявлять ловкость, хитрость, дальновидность, храбрость. Надо уметь проползти под самым носом у врага и остаться незамеченным. Подползти, подождать и уползти. В этом вкус игры. Ты лежишь в двух шагах от него, а он тебя не видит и он весь в твоей власти, но ты не трогаешь его, ведь ты уже победил, раз он в твоей власти… Понимаешь меня?

– Но почему ты всё-таки на стороне этих людей, которые не являются тебе близкими по духу? – продолжил гнуть свою линию Сергей. – Разве ты не можешь быть воином, не имея дела с этими людьми?

– Как я могу? Кем я буду?

– А кто ты сейчас? Разве ты не можешь закалять свои воинские качества, сражаясь за установление закона на твоей земле? Ведь сейчас ты разрушаешь жизнь на Кавказе. Ты красив и силён, за тобой пойдут многие, но куда ты поведёшь их? На войну против своих же? Зачем?

За такими разговорами Сергей Лисицын проводил целые вечера. Днём ему приходилось работать, помогать по хозяйству единственной в лагере женщине, участвовать в стряпне, заниматься стиркой. Многое давалось Сергею с трудом, ранение напоминало о себе ежесекундно. Но он не сетовал, помня, что за возвращение в жизнь надо заплатить. Мужчины не общались с ним, лишь изредка кто-нибудь кричал:

– Эй, русский! – и указывал рукой на что-то, что требовалось перенести с места на место.

Иногда появлялись новые лица, злые, мрачные, источавшие холод беспощадности. Это были боевики из соседнего отряда. От них веяло жестокостью и беспощадностью, их смех напоминал собачий лай, подчёркнуто громкий, устрашающий. Несколько раз приходили арабы.

Сурен никогда не разговаривал ни с кем из этих людей, не протягивал им руки, оставался в стороне. Сергею иногда приходилось сносить от этих людей не только грубость, но и презрительные пинки, на которые он не смел отвечать.

– Это чужие люди, они воюют ради денег, – сказал однажды Сурен. – Это не воины, просто бандиты и убийцы. Могут тебя убить в дурном настроении. Они умеют только убивать, то есть не умеют ничего… Но тут я хозяин. При мне тебя не убьют, разве что кто-то будет сильно пьян… Вчера тебя хотел купить Мустафа. Помнишь человека с кудрявой бородой?

– Помню

– Он хотел взять тебя, чтобы получить большой выкуп. За журналистов можно выручить хорошие деньги…

– Как я понимаю, ты отказал ему?

– Отказал.

– Послушай, Сурен, – осторожно заговорил Сергей после продолжительной паузы, – вот ты говоришь, что мы, русские, тут чужие и что поэтому ты воюешь против федералов.

– Да.

– Но ведь эти арабы тут тоже чужие. Разве не так?

Сурен посмотрел на Лисицина и неохотно ответил:

– Так.

– Почему же ты воюешь в одних рядах с ними? Почему не протестуешь против их присутствия? Ведь эта земля им гораздо более чужая, чем русским. Казаки тут обосновались уже сотни лет назад, а эти… Почему же ты считаешь нас врагами, а их – нет?

– Потому что так случилось. – Сурен отвёл глаза. – Случилась эта ошибка… Что я могу поделать? Не могу же я велеть моим людям сложить оружие…

– Но ты же хочешь добра этой земле, разве не так? Федералы пришли сюда, чтобы установить порядок, потому что эта территория – законная часть России, но на ней стали хозяйничать бандиты.

– Да, бандитов здесь много.

– Но ты не бандит. Почему ты не поможешь своей земле?

– Ты задаёшь слишком много вопросов, – взгляд Сурена стал жёстким, – а у меня слишком много больных мест на сердце, чтобы я с лёгкостью мог отказаться от выбранного образа жизни. Оставь эту тему…

– Ладно. Но я считаю, что сильный человек – воин – должен уметь смотреть правде в глаза, даже если правда причиняет боль…

Как-то раз Сергей услышал, как Сурен пел песню. Слова были непонятны.

– О чём ты пел только что, Сурен? – спросил он, устраиваясь рядом на расстеленной овчине.

– Это старинная песня. В ней говорится: «Луна над пограничными горами восходит. Светлая луна восходит. Ничто не мешает видеть её. А ветер несёт через снежные горы слух о том, что враги наступают. Враг рыщет в нижней долине. Нам отправляться пора на бой. И тот, кто поёт эту песню, знает твёрдо, что с поля того никто не вернётся живым домой. И воины мрачно глядят на рубеж. Женщины тихо вздыхают, смотря на луну». Вот такая песня. Про всех нас, кого ты видишь здесь, рассказывает. Мы все знаем, что не вернёмся из боя.

– Но вы возвращаетесь. Вы и меня принесли, – не согласился Сергей.

– Мы возвращаемся, чтобы снова уйти. Такова наша жизнь.

– Почему ты принёс меня сюда, Сурен? Ведь это именно ты принёс меня сюда? – с волнением спросил Сергей.

Горец посмотрел на небо. Бездонная синева неподвижно нависала над головой. Ветер мирно посвистывал в траве.

– Я видел сон, видел засаду и окровавленного врага. Во сне я вынес этого раненого из-под колёс грузовика. Зачем? Не знаю… Когда я увидел твоё лицо, мне показалось, что ты был тем человеком в моём сне. – Сурен повернулся к Лисицыну. – Я привык слушать то, что называется внутренним голосом. Воин должен слушать этот голос. Движение в сердце, ощущение потребности… Я всегда прислушиваюсь к себе… Тот сон – знак. Я обратил на него внимание. Что дальше? Не знаю. Но я вынес тебя из-под пуль не для того, чтобы снова бросить там же. И я принёс тебя сюда. Зачем? Не представляю. Но раз ты оправился после такой раны, значит, я не зря потратил силы, чтобы донести тебя до этих вершин… Время покажет…

Прошло ещё несколько дней.

– Тебе пора возвращаться, Сергей, – сказал Сурен, сидя перед костром.

За его спиной стояли две неизвестно откуда приведённые лошади. Несколько стариков с длинными седыми бородами разговаривали тихими голосами, опираясь на толстые палки. Вдалеке лязгали затворы автоматов. Кто-то негромко покрикивал. Блеяли бараны.

– Пора возвращаться. Сейчас я увожу вниз отряд, – продолжил горец, – и я хочу взять тебя с собой. Я доведу тебя до русских.

– Ты не предупредил меня заранее, почему?

– А разве пуля предупредила тебя, когда летела в твою грудь?

Сергей осмотрелся. Его горная жизнь подошла к концу. Настала пора возвращаться. Жизнь не топталась на месте, менялась беспрестанно. Пора сменить и это место, дикое и гостеприимное одновременно.

– Странно.

– Что странно? – спросил Сурен.

– Мне нравится здесь… Нравится, но я знаю, что моё место не тут. И я должен был попасть сюда для того, чтобы понять это. Как ты думаешь, Сурен, мог бы я оказаться здесь при других обстоятельствах?

– Ты попал сюда при этих обстоятельствах, зачем спрашивать про другое?

– Сурен…

– Что?

– Заканчивай воевать. У тебя хорошее сердце, неужели ты не можешь найти другого пути, чтобы проявить себя?

– Не нужно говорить со мной об этом. Молчи.

Неподалёку от хижины кто-то запел. К первому голосу присоединились ещё два, затем ещё. Сергей обернулся на песню и увидел вставших в круг мужчин. Их руки лежали на плечах друг у друга, ноги неторопливо переступали, двигали людей по часовой стрелке. Сурен подошёл к танцующим и присоединился к хороводу. Темп песни постепенно убыстрялся, и в какой-то момент Сергей обнаружил, что хоровод двигался почти бегом. Мужчины издавали короткие, но очень громкие выкрики. Непривычно было видеть, как люди, облачённые в камуфляжные военные одежды, держались за руки, подобно резвящимся детям, и стремительно кружились, то наклоняясь вперёд всем корпусом, то распрямляясь и вскидывая головы в козьих шапках, армейских фуражках и чёрных пиратских платках. Нечто непостижимое, далёкое, властное выплёскивалось из того буйного танца. Даже пришедшие сегодня откуда-то два незнакомых старика присоединились к пляске, сверкая глазами. В какой-то момент танцоры подхватили с земли автоматы. Некоторые подняли их над головами, кое-кто прижал к груди. И все продолжали плясать.

Сергей следил за горцами, не отрывая взора. Когда же всё вдруг прекратилось, он растерялся. В ушах продолжали звучать песня и дружный топот человеческих ног.

– Пошли, – возвратил его к действительности Сурен, поправляя небольшой рюкзак за спиной и автомат.

Отряд насчитывал не более десяти человек. Все они передвигались мягко, легко, хотя большинство из них было обуто в тяжёлые башмаки, лишь двое носили на ногах потрёпанные кроссовки. Шли молча. Ночью сделали остановку в крохотной деревеньке, число домов которой Сергей Лисицын не смог определить из-за быстро сгустившейся тьмы. В горах темнеет быстро, если не сказать стремительно. Партизаны всегда пользовались этим, чтобы легко отрываться от преследований или выходить из окружения. Совсем рядом журчал ручей, и пришедшие, не расставаясь со своим оружием, дружно направились к воде, чтобы обмыть вспотевшие за время перехода тела. Сергея не переставала удивлять чистоплотность горцев. Они не имели возможности часто стирать бельё и носили вечно грязную одежду, но никогда не упускали случая ополоснуть интимные части тела. Если поблизости была вода, они шли умываться, и если рядом стреляли, это не останавливало их.

– Человек должен быть чист, – повторяли люди Сурена.

Рано утром в дом, где спал Сергей, без лишнего шума вбежал кто-то бородатый и бросил Сурену:

– Федералы!

Горцы быстро поднялись и выглянули в окна, оценивая обстановку и перебрасываясь короткими фразами на своём языке. По стене дома гулко и громко ударила пулемётная очередь. Пискнула рассыпавшаяся штукатурка.

– Не забывай, – Сурен показал рукой на фотоаппарат Сергея.

Однако фотографировать не пришлось. Совсем близко раздались короткие автоматные очереди, послышались шумные шаги, и с обратной стороны дома появились солдаты. Они бежали, низко наклонившись вперёд, закатав рукава гимнастёрок. Двое ближайших были одеты в майки, на их головах красовались чёрные платки, трепещущие от бега. Над Сергеем просвистели пули. Он увидел, как боевики юрко покидали хижину ползком. Последним уходил Сурен. Очередная свинцовая струя распорола стену домика изнутри, одна пуля задела рикошетом плечо Сурена. Он развернулся от удара, пошатнулся, стукнулся о стену и зажмурился, пробормотав что-то невнятное.

В следующее мгновение в окно заглянул человек, держа автомат на уровне глаз. Лисицын узнал за грязью на лице черты Ивана Романова.

– Ваня! – воскликнул Лисицын и вскочил навстречу автомату.

– Твою мать! – ввалился запыхавшийся Романов, дёрнул стволом, увидел Сергея, и в ту же секунду повернулся, чтобы добить раненого Сурена.

– Стой! – крикнул Сергей. – Стой! Не стреляй!

Романов мотнул головой туда-сюда, ничего не понимая, но привыкший быстро реагировать на команды, и вновь вскинул автомат. Однако Сурен исчез из хижины.

– Какого хрена, Лис? – сплюнул Романов. – Зачем ты удержал меня?

– Он ушёл?

– Да! Такой экземпляр! – Романов прыгнул в комнату, ломая ветхую оконную раму, пробежал, пригнувшись, через комнатку, опрокинул два стула, прижался к дверному косяку, выглянул, чертыхнулся, бросился дальше.

Через несколько минут он возвратился, неся автомат в опущенной руке.

– Ушёл? – снова спросил Сергей.

– Кто? – сплюнул Романов.

– Сурен?

– Это которого я не успел шлёпнуть? Ушёл, – усталый кивок в ответ. – А что ты так беспокоишься за него? Кто он тебе? И вообще, Лис, как ты тут очутился? Где ты пропадал столько времени?

– Лечился на горном курорте, – хмыкнул в ответ Сергей.

Дядя Ваня

Романов был человек решительный. Если он совершал один неверный ход, то обязательно спешил сделать после этого сразу пять-шесть других, дабы упредить противника. Возможно, его ошибка и не была замечена врагом, но он не собирался ждать, пока само собой разъяснится, так это или не так. Уже после возвращения Сергея Лисицына с дачи, где он оставил Ксению, Романов испытал заметную нервозность из-за того, что важнейший свидетель остался без надзора. Но он обещал Сергею дождаться его звонка и ничего не предпринимать до тех пор. Обещал по глупости, но обещал…

– Нет, милый мой Лис, больше я не могу куковать, – Романов нажал на кнопки селектора и рявкнул: – Тимохина ко мне срочно!

Каких-нибудь двадцать минут спустя по направлению к его даче уже неслись, поднимая пыль, два невзрачных «жигулёнка», в каждом из которых устроились по четыре человека. Всего восемь группа на случай захвата. Все – молодые ребята (кроме полковника Романова), в обычных рубашках и джинсовых куртках, под которыми были надеты бронежилеты.

– Что там будет? – спросил один из них.

– Думаю, что заглянет некто Когтев Эм Эм.

– А что он забыл на вашей даче?

– Там девушка находится. Нам, кстати говоря, важно её не напугать. Она и без того перепугана… Так вот, Когтев не появится один, а сколько с ним приедет человек, я не представляю. Наша задача: забрать девушку и увезти её в Москву. Я полагаю, что для этого нам достаточно двух человек. Остальные будут ждать появления Когтева и его людей.

– А если он не приедет?

– Теперь приедет… У него выхода нет, – уверенно ответил Романов. – Эта девушка ему больше жизни нужна, потому что её показания зароют его так же, как он зарыл её…

Дорога убегала под колёса. Проносились смазанные скоростью в размытую акварельную массу белые стволы берёз и зелёная гуща крон. Мелькали электрические столбы. Тянулись, плавно прогибаясь, провода.

Сидевший за рулём Влад задумчиво глядел на стремительный бег чёрточек разделительной полосы. На другом конце Москвы вечером его ждала женщина по имени Вера. Она годилась ему в матери, но была любовницей и хотела, чтобы он женился на ней. Её сына мучил рак, и врачи утверждали, что ему не выбраться из койки. У неё большая квартира, просто огромная, досталась от скончавшегося несколько лет назад мужа. Влад приезжал к ней вечерами и занимался с ней любовью, утопая в её гигантских грудях, а в дальней комнате стонал от боли её сын. Недавно она сделала аборт по настоятельному требованию Влада, и теперь он переживал, что заставил её пойти на этот шаг. Не то чтобы сожалел о неродившемся дитяти, но что-то беспокоило, что-то совершенно незнакомое.

«Может, это чувство вины? Откуда оно? В чём я провинился? Разве я кого-нибудь убил? – размышлял Влад, упираясь руками в руль. Не перестать ли мне встречаться с ней на кое-какое время?»

– Ты гони-гони, да не забывайся, – бросил сидевший справа от водителя оперативник, когда автомобиль вильнул с излишней прытью. – Загрустил, что ли? Или о бабах мечтаешь?

– Всё в порядке, – ответил Влад.

– Когда подъедем, – заговорил Романов, – остановимся поодаль, чтобы не привлекать внимания. Подойдём пешком. Ты, Володь, перемахнёшь через ограду (я покажу место) и аккуратненько осмотришься там. Если Ксения одна, позовёшь нас…

Ксения была одна и сидела на кухне в ожидании, когда закипит вода в чайнике. При виде мужчин она отшатнулась к залитой солнцем дощатой стене и едва не закричала, но к ней шагнул Романов.

– Ксюша, ты не узнаёшь меня? Дядю Ваню помнишь? С Лисицыным ты ко мне заезжала…

– Конечно, конечно! И вы все из милиции? – Ксения прижала руки к груди с чувством откровенного облегчения. – Проходите, пожалуйста. У меня чайник поспевает как раз.

– Нет, Ксюша, – отказался Романов наотрез. – Чай нам пить некогда. Мы с тобой сию же минуту уезжаем отсюда, а хлопцы мои будут поджидать других посетителей.

– Кого? – насторожилась девушка, обводя зелёными глазами молодых парней, лица которых выражали полное спокойствие.

– Кого? Ясное дело – Михал Михалыча Когтева, твоего разлюбезного муженька, – пояснил Романов, непонятно зачем заглядывая в пустую кастрюлю. – А ты хоть ела что-нибудь?

– Нет.

– Ну, Лис, привёз женщину на постой и даже куска хлеба не оставил, – возмутился он.

– Некогда было… ему…

– Ты не заступайся, он сам расскажет. Одним словом, отрывайся от стула и шагай следом за мной. Влад, ты с нами.

В дверях он обернулся и без тени улыбки сказал оставшимся:

– Свистите мне, как только что-то с места сдвинется. А сдвинуться должно не позже, чем истекут эти сутки. Дольше можете не ждать. А до тех пор глаз не смыкайте.

– Не беспокойтесь, Иван Васильевич, мы своё дело знаем.

– Надеюсь. Иначе на кой лях вы мне нужны?

Он быстрыми шагами прошёл вдоль забора, задевая рукой кусты малины и поглядывая вокруг, и указал Ксении на машину.

– Садись назад, я с тобой.

Она повиновалась беспрекословно.

– Влад, сейчас дуй во всю прыть, а на трассе можешь не спешить. Нам главное, здесь не засветиться, – распорядился Романов.

По мере того как машина удалялась от дачных участков, Ксения успокаивалась. Полковник сидел рядом, опершись плечом о дверь, и молча разглядывал спутницу.

– Мне до боли знакомо твоё лицо, Ксюша, – сказал он наконец.

– Ничего удивительного.

– Да я не фотографии твои имею в виду, не рекламные клипы, – он нахмурился, избороздив лоб морщинами. – Тут что-то другое. Где-то в другом месте я видел тебя, как-то иначе. Ты бы рассказала мне о себе. Откуда ты?

– Вообще-то я родилась в Краснодаре.

– В Краснодаре?

– Да. Родителей у меня нет.

– Как так? Такого не бывает. Всех нас кто-то произвёл на свет.

– Мама умерла при родах. Об отце я вообще ничего не знаю, так как спросить не у кого. Кто может рассказать? Да теперь и не нужно… Но мне почему-то кажется, что маму я хорошо помню. Странно, да? Ведь я никогда не видела её, ни разу. Мне кажется, что был какой-то пожар и она пострадала в огне. Но я понятия не имею, откуда я взяла это. Мне вообще про неё никто ничего не рассказывал. В детдомах, где я воспитывалась, про неё и слыхом не слыхивали.

– Как твоя фамилия?

– Когтева.

– Я имею настоящую, то есть эту… – Полковник защёлкал пальцами, забыв нужное слово.

– Девичья, что ли? Литвинова.

– Литвинова, – повторил Романов. – Литвинова…

Он задумался о чём-то и словно провалился в другое измерение. В голове закружился калейдоскоп лиц.

– Иван Васильевич, – Ксения потрясла полковника за рукав и добавила ласково, как-то по-детски: – Дядя Ваня! Что-нибудь не так? Вы что-нибудь дурное вспомнили?

– Как звали твою мать? Маша?

– Да, Маша, – удивилась девушка и вдруг побледнела. – Вы знали мою маму?

– Маша Литвинова… Маша… – Романов долго смотрел на Ксению, переводя взгляд с её губ на нос, на глаза. – Маша Литвинова… И сколько же тебе лет? Подожди… Двадцать… Двадцать два? Верно?

Ксения вытаращилась на полковника.

– Чего вы подсчитывали, дядя Ваня? Вы с чем-то увязываете мой возраст? Вы хотите сказать, что… знали мою маму?

– Маша Литвинова из Краснодара, – тихонько засмеялся полковник, покачивая головой.

Через минуту он мягко похлопал водителя по плечу:

– Влад, тормозни-ка. Сделаем коротенький привальчик. – Романов открыл дверь и вышел из машины.

День был жаркий. Над горизонтом собиралась гроза, но над дорогой не брызнуло до сих пор ни капельки. Далеко впереди темнел лес, спрятавшись под серость медленно надвигавшихся туч. Сунув руки в карманы, полковник Романов запрокинул голову и посмотрел в небо. Прямо над его головой облака преображали свои очертания, таяли на глазах, вновь рождались, перетекали друг в друга подвижной ватой. И ни намёка на грозу. Всё вокруг было в цвету, шелестела трава, звенели птицы.

– Как хорошо, – вздохнул Романов.

Ему захотелось подойти к машине, вытащить оттуда Ксению, сгрести её в охапку и признаться в любви. Но в какой? Что за любовь охватила этого зрелого мужчину? Любовь отца к дочери? Или любовь мужчины к женщине? Что за наваждение?

– Дядя Ваня, – возникла возле него Ксения. – Что вы знаете о маме?

– О твоей маме я знаю только то, что я любил её в то время, когда почти три месяца жил в Краснодаре. Мы были молоды. Я был героем, прошедшим сквозь войну Ченгрема, крепким мужиком, прошедшим сквозь пейзажи ада и не свихнувшимся от запаха крови. Она была красавицей, простодушной девочкой, смотревшей на мир вот такими же большущими и наивными глазами.

– Вы были ей как муж?

– Да. Муж на три месяца. Но я был горяч, желал постоянных перемен, и военная жизнь удовлетворяла мои потребности вполне. Мне нравилось скакать с места на место. Мне и сейчас нравится это. Потому я продолжаю бегать, ползать, стрелять. Но, случается, накатывает одиночество…

– А что мама?

– Маша? Машенька была Машенькой. Она тоже любила меня, пока я был там. Но нам и в голову не приходила мысль о том, чтобы создать семью. Нам просто было хорошо вместе, и мы вовсю пользовались предоставленным нам счастьем.

– А потом?

– Потом я уехал. Не знаю, как бы всё сложилось, останься я там на год-два. Скорее всего, мы бы разошлись, исчерпав самих себя в наших отношениях.

– А я? Я кто? – серьёзно спросила Ксения. – Я чья? Вы думаете, что я могу быть вашей дочерью?

Он обнял её за плечо. Обнял сильно и нежно.

– Может быть, моя, Ксюша, а может быть, и не моя. Красивая женщина редко сходится лишь с одним мужчиной. А Маша была красивая… Посмотри в зеркало, и ты увидишь её.

– Так что же теперь? – Ксения отступила на шаг. – Как же теперь? Кто я вам? Вы мне кто? Дядя Ваня или папа Ваня? Как мне называть вас? Как относиться? Что думать? Неужели так бывает? Неужели мир настолько тесен?

Он ухмыльнулся, как ухмыляются счастливые люди. Он знал одно: Ксению он полюбил, полюбил в её лице вернувшуюся Машу, полюбил возможную свою дочь, полюбил всё то, что не любил до этой минуты по-настоящему, чего был лишён.

– Какая разница? Называй так, как тебе легче. Дядя Ваня ничуть не хуже папы Вани… Не хуже…

– Странно всё это, так странно, что у меня нет слов.

Ксения повернулась и побрела в сторону машины. Внезапно ей пришло в голову, что завертевшаяся карусель страшных и опасных событий предназначалась именно для того, чтобы свести её с человеком, который мог быть её отцом и, скорее всего, был им. Неужели они не могли встретиться никак иначе?

Вверху громыхнуло, звук перекатился по небосводу, как тяжёлый шар по железным листам.

– Хорошо, – Романов развёл руки в стороны, ловя ладонями посыпавшиеся редкие капли, – очень хорошо, просто чудесно. Весь этот кавардак ради такого чуда…

Он быстро догнал Ксению, дружески шлёпнул её по попе и сказал курившему в машине Владу:

– Поехали. Прямо ко мне домой.

– А почему не в контору?

– Нечего нам делать в тамошней сутолоке… Да и вообще… – Он засмеялся. – Всё приобретает совершенно иной смысл…

Я знаю, ты хитёр

Сергей увидел свой дом. Рядом стоял его «жигуль». Не дойдя ста метров до подъезда, Лисицын ощутил напряжение. Что-то было не так. Что-то забеспокоило. Ни с того ни с сего учащённо заколотилось сердце. Казалось, вот-вот что-то произойдёт. Сергей остановился напротив своего подъезда и прислонился спиной к шершавой стене. Проносящиеся автомобили, гудящие, рычащие, тарахтящие, обдавали ветром. Вспорхнул из-под ног брошенный кем-то газетный лист, вспорхнул с шелестом, скользнул над асфальтом и вновь распластался, уставившись на Сергея фотографией какой-то знаменитости в шляпе.

– Глупости, – шепнул себе Лисицын. – Никого тут нет. Всё нормально. Что я дурака валяю?

Он перешёл улицу и задержался перед дверью. Осталось взяться за массивную медную ручку и потянуть её на себя. Он медленно выдохнул, как бы растворяясь своим дыханием в окружающем пространстве и обостряя этим своё чутьё. Чутьё зверя.

Застыл. Шевельнул ноздрями. Потянул дверь на себя и шагнул в подъезд. Пространство отозвалось на его шаги гулким эхом. Поднявшись по лестнице, Сергей ещё раз огляделся. Конечно, его могли запросто поджидать внутри квартиры. Зачем бандитам караулить его на лестнице? Чтобы убить? Тогда они уже выстрелили бы. Но ничего не произошло, значит, всё было в порядке. До поры до времени. Сергей недовольно махнул рукой, выругал сам себя. Сколько ошибок он уже сделал в этой весьма недолгой истории. Теперь ещё ошибка – глупая, ничем не обоснованная самонадеянность, которую можно простить только пацану, но никак не Лису.

Лисицын вставил ключ в скважину и вошёл внутрь. Сделал шаг, другой, осмотрелся, сдерживая дыхание. Посторонних не было. Сергей вымыл руки и ополоснул лицо. Затем он сел в кресло перед рабочим столом и щёлкнул включателем компьютера. В ту же минуту в коридоре тренькнул звонок. Сергей ухмыльнулся.

– Вот и гости… Покой нам только снился.

Он ни секунды не сомневался, что пришли те, кого он так внимательно высматривал. Он прошёл в коридор, отпер дверь и увидел Когтева. Михаил Михайлович перешагнул через порог, приветственно поднял трость, держа её у основания рукояти, и с едва заметной тенью подозрительности оглядел квартиру.

– Сергей Владимирович, могу я поговорить с вами полчаса наедине?

В тоне его не было ничего угрожающего, ничего таинственного, ничего тревожного. Просто вопрос. Не дожидаясь ответа, он показал двум сопровождавшим его громилам, чтобы они вышли за дверь. Они послушно выполнили приказ, оставив язычок замка на предохранителе. Когтев с интересом оглядел квартиру. На столе громоздились сложенные в стопку книги. Двухтомник Генри Миллера с множеством закладок, «Жизнеописание Агриколы» Тацита, «Церемония Ювипи» Пауэрса, «Звук хлопка одной ладони» Раджнеша, толстенный справочник по алкогольным напиткам и несколько этнографических журналов.

– А жилище у вас, Сергей Владимирович, весьма скромное, как я погляжу. Учитывая вашу известность, вы могли бы обзавестись более шикарной квартирой.

– Меня устраивает эта. Вполне устраивает. Я шиковать не люблю.

– Так-таки не любите? – Когтев указал тростью на пустую бутылку «Наполеона».

– Это подарок одного приятеля. Сам-то я не разбираюсь в коньяке. Мне что «Мартель» пить, что водку с добавленным в неё для цвета коньяком.

– Неужели? – Когтев сел на стул и увидел брошенное в углу платье Ксении. – Я посылал сюда людей, пока вы отсутствовали. Но они не сообщили мне о Ксюшином платье. Наверное, не догадались, что это её одежда. Как же это она без платья-то?

Сергей повернулся и увидел платье Ксении, которое она бросила, отправляясь в душ. Отпираться было бессмысленно.

– Она переоделась, – сказал Лисицын. – Просто я решил, что ей будет неприятно носить платье, в котором она была похоронена.

– Разумеется, вы правы. – Когтев кивнул и положил обе руки на трость. – Вы можете задёрнуть штору на окне?

– Зачем?

– Могут следить.

Теперь кивнул Лисицын и выполнил просьбу гостя.

– И во что же вы переодели мою Ксению? У вас тут водятся женские наряды? – Когтев с любопытством поднял глаза на Сергея.

– Нет. Не водятся. Я одолжил ей мои шорты и рубашку. Шорты пришлось сильно перетянуть ремнём.

– Великоваты?

– Ещё как… – Сергей опустился на стул напротив.

Повисла пауза.

– Ну и как она? Как её самочувствие? – вновь заговорил гость. – Не передавала ли она привет бывшему мужу?

– Почему же бывшему? Вы же не в разводе, – сказал Лисицын, всеми силами пытаясь не проявить свою нервозность. – Или собираетесь разойтись?

– Послушай, Сергей, – резко перешёл Когтев на «ты», но интонации его не изменились, голос звучал бесстрастно. – Давай не будем таиться, не будем ходить вокруг да около. Ксения меня предала. Я предательств не прощаю. Всё прощаю, но не предательство.

– И вы решились на убийство?

– Ты меня не старайся усовестить. Не надо, нет у меня никакой совести. Совесть моя отмерла, отвалилась давно за ненадобностью. Лишний груз… Совесть, мораль… Конечно, мораль необходима. Но каждому для своих нужд. Она защищает интересы «ближнего». А для меня ближний – это я сам. Если у меня есть жена, красивая жена, то я объявляю всем закон: не возжелайте моей жены. Равно как я говорю всем, чтобы не желали моих денег, моих дворцов и прочее, прочее, прочее. Каждый богач, каждый собственник – моралист, ибо он желает сохранить своё для себя. Мораль богатых – деньги. Мы не воруем, а покупаем. Но Ксения, оказывается, жила по другим правилам. Она не думала хранить мне верность, за которую я щедро заплатил ей. Это было чуждо её морали. Это не вписывалось и в мораль Павла Шеко. Он не был хозяином Ксении, потому не переживал, что её украдут. Он жил по своим убеждениям. И его убеждения позволяли ему воровать. Он был нищим художником, перебивался подачками людей моего круга. Нищие легко идут на воровство, ибо они твёрдо знают, что никто не поступит с ними так, как они поступают с другими. Никто не обкрадёт их, у них нечего красть… Да, богатые покупают, а нищие воруют… Ксения, моя золотая девочка. Она забыла, по каким правилам обязалась жить. Она пошла на сговор с нищим! Она помогла ему обокрасть меня! За это я вышвырнул её на свалку, как непригодную вещь…

– Живой человек в гробу, Михал Михалыч… Согласитесь, что это… – Сергей Лисицын удивлённо развёл руками.

– Не твоё дело, Лисяра. Она принадлежала мне. Зачем ты помог ей? Что ты хочешь? Что у тебя на уме?

– Я не собирался помогать ей. Я понятия не имею, что привело её ко мне. Больше того: я был уверен, что всё это – розыгрыш. Похороны эти, история об убийстве скульптора… Но она плакала, рыдала, билась в истерике. Я поверил. А когда в меня из двух «Макаровых» сразу лупасить стали, я поверил окончательно. Только вот что я скажу вам, Михал Михалыч, я очень не люблю быть дичью. Я сам привык охотиться. В вашем деле для меня нет интереса, это ведь обычный криминал, а меня всегда влекло другое. Но в меня уже стреляли ваши парни. Почему?

– Не знаю. Это какая-то чушь, путаница, мешанина. Я не велел им. Почему-то всё пошло не так после моего юбилея… – Когтев недовольно заёрзал. – Что-то случилось. Митька никогда не ослушивается, он преданный пёс. Что-то случилось чрезвычайное. Я не распоряжался. Останься они в живых, я бы с них шкуру спустил за эту выходку, уж можешь мне поверить…

Когтев помрачнел.

– Я верю, – сказал Сергей.

– Убивать тебя я не собирался, по крайней мере до того момента, как я отыщу Ксению. Без тебя мне не узнать, где она сховалась.

– Это я хорошо понимаю, – Сергей ухмыльнулся. – Но жалко мне отдавать её в ваши когтистые руки, Михал Михалыч. Может, сжалитесь? Доведись вам лично увидеть её после кладбища, уверен, что и ваше каменное сердце дрогнуло бы.

– У меня не каменное сердце, Лис, не каменное. Я очень ранимый человек. Потому я и поступил так с Ксенией. Ты считаешь меня жестоким, но жизнь – воплощение жестокости, если мыслить человеческими категориями. Люди приходят сюда, чтобы умереть. Весь наш жизненный путь готовит нас к смерти. Вопрос не в самой смерти – её-то не избежать – вопрос в том, как мы пройдём этот путь. Будем ли мы наслаждаться или же изнурять себя терзаниями. Я предложил Ксюше условия почти идеальные для того, чтобы она могла вкушать любые удовольствия. За это от неё требовалось одно – уважение, рамки принятого приличия. Мне эти рамки не нужны, однако их требует окружающее меня общество! То есть и обществу, честно говоря, насрать на эти рамки, но общество готово смешать с дерьмом всех, кто официально в эти рамки не вписывается. И я не хочу, чтобы меня выставляли куском дерьма, чтобы надо мной насмехались из-за молодой писюшки! Ты можешь это понять?.. Повторяю, что у нас с ней была договорённость, ей разрешалось встречаться с другими. Я же не олух, я всё прекрасно понимаю. Но я просил элементарного уважения. Она плюнула мне в лицо. Не спьяну, не под влиянием травки, не со зла. Осознанно плюнула! Она причинила мне боль, сильную боль, нестерпимую боль. И я решил вырвать эту занозу. Так что не проси за неё. – Лицо Когтева сделалось усталым, осунувшимся, горевшие только что глаза потухли. – Конечно, мне её жаль… красивая… Но она уже умерла. Один раз умерла… Второй раз не имеет значения… Кроме того, я не могу вернуть её в жизнь, ибо она начнёт мести языком. Красивая-то она красивая, но вовсе не умная. Она не сможет жить потихоньку, с её-то привычками и запросами! Так зачем мне подписывать смертный приговор самому себе? Я ещё поживу. Так что ты уж сделай одолжение, Лис, укажи место, где она скрывается. И я тебя оставлю в покое.

– Я не знаю, где она.

– А кто знает?

– Я отвёз её к моему давнему приятелю…

– Что за приятель?

– Он из МВД. – Сергей поднялся, достал из шкафа бутылку водки и наполнил две рюмки. Первую он опорожнил сразу, вторую протянул Когтеву но тот раздражённо отодвинул рюмку.

– Мне только мента не хватало в таком деле. Зачем ты передал её ему? Зарыть меня решил? Зря. Не тебе тягаться со мной.

– Нет, Михал Михалыч, этот мент не знает, в чём дело. Он даже не знает, что за женщину я привёз в нему, – солгал Сергей. – Я лишь попросил его укрыть барышню на время. У него есть какие-то специальные места для подобных случаев, где свидетелей укрывают.

Сергей выдержал долгий взгляд Когтева, ничем не показав, что его слова не соответствовали действительности.

– Допустим, – чёрные зрачки вновь ожили и пронзили Сергея насквозь. – И что дальше? Долго она будет прятаться у него?

– Он её увёз, быть может, на неделю. Я подумал, что за это время всё можно утрясти, договориться, – опять соврал Сергей и опорожнил очередную рюмку водки.

– Ну вот что, Лисяра, – Когтев выпрямился, поднялся, мягко прошёл вдоль стены, едва опираясь на резную трость, остановился возле книжного шкафа с темнеющими корешками старых книг, обернулся и продолжил: – Я знаю, что ты хитёр. Не случайно Бог наградил тебя фамилией Лисицын. Но меня ты не проведёшь, Сергей Владимирович. Ты говоришь очень спокойно, но я не уверен в том, что ты говоришь правду, совсем не уверен. Можно даже сказать, что этим твоим словам я вообще не верю.

– Зря вы так.

Когтев поднялся, постучал тростью о раскрытую ладонь:

– Я могу вытрясти из тебя всё. Сейчас же вытрясти. Ребята за дверью ждут.

Сергей тихонько вздохнул. На доли секунды его охватило желание схватить Когтева за горло и вырвать ему кадык, но он подавил возникший порыв. Справиться со стоявшим перед ним пожилым человеком Лисицыну не составляло труда, так как Михаил Михайлович не принадлежал к числу физически развитых людей. Лис же умел хорошо драться. В двадцатилетнем возрасте он впервые надел спортивное кимоно и шагнул в тренировочный зал, после чего появлялся там дважды в неделю в течение десяти лет. Правда, последние пять лет он совсем не тренировался, но это не означало, что он не сумел бы несколькими ударами превратить лицо финансового магната в кровавую лепёшку. Но за дверью стояли вооружённые громилы…

– Я могу вытрясти из тебя всё. Ребята ждут за дверью… Стоит мне щёлкнуть пальцами, – повторил Когтев.

– Пусть ждут. Из меня ничего не вытрясти, господин Когтев! Ибо я сказал всё, что знают вот эти самые журналистские мозги! – Лисицын яростно постучал кулаком по своему лбу. – Хотите убедиться? Тогда зовите своих костоломов, пусть они сдерут с меня мою лисью шкуру, пусть отрежут уши, пусть оторвут яйца!

На его громкий голос в дверь быстро вбежали охранники.

– Не ори, – прошипел Когтев.

– Вот они, велите им разорвать меня на части, – не унимался Сергей, – пусть я сдохну. И уж тогда мой ментовской дружок наверняка поинтересуется, нет ли какой случайной связи между моим изуродованным трупом и барышней, которую я упросил его спрятать на время. И думается мне, что он эту связь уловит…

– Что ты предлагаешь? – миролюбиво спросил Когтев.

– Предлагаю обсудить всё в спокойной обстановке. Начнём с того, что я мог бы сразу сдать Ксюху в соответствующее обстоятельствам учреждение. Я так не поступил.

– Почему?

– Признаюсь, сам не понимаю. Ситуация настолько неординарна, что мысли пошли кругами, соответственно, и поступки неадекватные. Но тот факт, что я не отвёз её ментам, не стоит расценивать как желание прогнуться перед вами, Михал Михалыч. Иначе я привёз бы барышню прямо к вам.

– Логично. Тогда что тебе надо? Насколько я понимаю, нормальный (как это принято в нашем обществе) человек не может не донести на убийцу. Что же позволяет тебе не сгорать от стыда, сознавая, что ты покрываешь преступника?

– Человек, каким я был, не существует более, – проговорил Сергей.

– Я не понимаю тебя, Лис. Много ли ты знаешь таких вот историй?

– Вроде вашей, Михал Михалыч? Некоторые мне известны.

– И у тебя никогда не возникает желание обнародовать их?

– Зачем? Во-первых, себе дороже обойдётся. Во-вторых, общество от этого не изменится в лучшую сторону. – Сергей говорил искренне. – Не может оно измениться из-за того, что кого-то покарают. Свято место пусто не бывает. Одного главаря сменяет другой. Так было и будет всегда. Цезари уходят и приходят, а человеческие страсти остаются, и корни преступности сокрыты в этих страстях.

– Ты против того, чтобы наказывать преступников? Я правильно понял тебя? Надо признаться, это странная точка зрения.

Они в очередной раз замолчали. Когтев поднялся и сделал несколько шагов по комнате. Сергей налил себе третью рюмку. Он начинал уставать. Продолжительная болтовня страшного гостя натянула струны его нервов до предела. Сергей выплеснул содержимое рюмки себе в рот. Глубоко в душе у него теплилась надежда, что всё происходящее – это сон, который вот-вот оборвётся, завершится, перекроется сверху другим сном, пусть столь же ненормальным, но другим. Сложившаяся ситуация не сулила никакого выхода. Её нужно было просто смыть набежавшей волной, загасить катастрофой, сломать собственной смертью или внезапным пробуждением, что было бы приятнее всего. Однако пробуждение не наступало. Сон продолжал тянуться, рассыпаясь в тишине комнаты крупным тиканьем часов и воплощаясь в сидящей мужской фигуре, руки которой, лёжа одна поверх другой, опирались на красивую трость из слоновой кости.

– И всё-таки я тебе не верю, – вдруг сказал Когтев. Сергей вздрогнул всем телом. В животе неприятно похолодело.

– Не верю, что ты не знаешь, где Ксения. А раз не верю, то не могу отпустить тебя. Даже на пять минут не могу отпустить, продолжал говорить Когтев, не поднимая головы. – Володя!

В дверь быстро шагнул один из охранников.

– Проводи нашего гостеприимного хозяина в мою машину. Мы немного прогуляемся. Хочу познакомить господина Лисицына с одним прелюбопытнейшим человеком.

Сергей поднялся:

– Спасибо, у меня на сегодня иные планы.

– Нет уж, дорогой Лис. Придётся принять моё приглашение, иначе я очень обижусь. Тебе, такому любознательному, грешно отказываться от знакомства с моим Химиком. Володя, ты проверь, нет ли у него чего-нибудь стреляющего.

Крепкие руки огладили Лисицына со всех сторон и извлекли из заднего кармана джинсов маленький пистолет.

– Это мы оставим здесь, – сказал Когтев, взвесив оружие на ладони, и положил его на письменный стол.

О последствиях разных знакомств

Сергей не стал сопротивляться. Он понимал, что сопротивление может причинить только лишнюю боль, но никак не избавит от уготовленной участи, раз уж он попался в ловушку, как глупая дичь.

Перед ним стоял небольшой столик на колесиках, на белой поверхности находились шприц и эмалированная посудина, на дне которой лежало несколько ампул с розовым содержимым. Он не стал сопротивляться. Против трёх амбалов, мёртво впившихся в него со всех сторон, ему было не устоять в создавшейся ситуации. Двое держали за руки, один – за горло сзади.

– Пустите, – прохрипел Лисицын, глядя в глаза Когтеву Тот сидел напротив, упершись локтями в колени и подавшись вперёд корпусом.

– Пустите, – повторил Сергей, – я не побегу…

– Отпустите, – велел Когтев.

– Спасибо, Михал Михалыч, – отдышался Сергей. – Век не забуду доброты вашей.

– Значит, сам руку подставишь?

– Сам, сам. Если не сам, то всё равно заставите. Куда мне против ваших орангутангов? – Сергей сглотнул и облизал пересохшие губы.

– Ты на редкость разумный человек, Лис. И мне бы хотелось иметь такого возле себя.

– Если ваш укол меня не добьёт, то мы обсудим ваш тонкий намёк позднее, – хмыкнул Сергей.

– Почему же ты, такой разумный, не хочешь сам сказать, где Ксения?

Лисицын пожал плечами.

Позади амбалов появился человек в белом халате, его лицо закрывала марлевая повязка.

– Вот наш знаменитый Химик, – улыбнулся Когтев, указывая рукой на белую фигуру. – Всегда одет соответственно случаю. Не то что мы, люди без резиновых перчаток и без халатов. Это, кстати заметь, он усыпил Ксению. Талантливый человечище! Столько всякого разного наизобретал…

Человек, названный Химиком, приблизился к Сергею и перетянул его руку резиновым жгутом.

– Покачай рукой, согни в локте несколько раз, – приказал он, – вот так.

Он взял шприц, наполнил его из одной ампулы, и глаза его усмехнулись. На кончике иглы вздулась капля розового цвета. Марлевая повязка приблизилась к лицу Лисицына. Игла мягко проткнула кожу. Лис внимательно смотрел на то, как розовое содержимое шприца легко перекачивалось в его вену.

Почти сразу он услышал шум в голове. Шум напоминал гудение ресторана – множество голосов, шаркающие подошвы, вальсирующий ритм музыки. Шум разрастался, быстро выливаясь за пределы черепной коробки и заполняя окружающее пространство. Постепенно к звукам присоединились тени, их издававшие. Комната уплыла в небытие. Но в пространстве остались чьи-то вопрошавшие голоса. Первоначально Сергея тошнило от этих голосов, вопросы вызывали ощущение омерзения и невыносимой тяжести, затем внезапно накатило понимание, что, как только вопросы исчезнут, наступит покой. Уверенность в этом была столь велика, что Лисицын немедленно начал говорить. Он не сопротивлялся, не упирался. Да, Ксения прячется на даче. Найти её можно без труда. Никакой охраны, совсем никакой. Он отвечал на вопросы с удовольствием, с жаром, пытаясь быть точным в словах и ни в чём не ошибаться, ибо он понимал, что только ответы избавят его от головокружения и тошноты. Язык плохо слушался его, но мысли были ясными. Правда, мысли не касались ничего, кроме звучавших вопросов. Остальной мир перестал существовать. Были только вопросы, ответы и густая тошнота, разлившаяся по всему телу.

– Значит, там будет указатель «Сосняки», – уточнял голос Когтева. – Какой дом? С какой стороны улицы?

***

Москва дремала, окунувшись в серо-голубую вуаль раннего утра. Чёрный «мерседес» стремительно и мягко объехал пару машин, стоявших на светофоре на Кунцевской, в считанные минуты оставил Крылатское позади и стрелой полетел вперёд по серому утреннему шоссе к тихому деревянному домику полковничьей дачи.

Когтев молчал. С того самого момента, когда он узнал о раскопанной могиле, в нём что-то сломалось. Рассыпалась в прах его непоколебимая твёрдость, заметалась никогда прежде не метавшаяся уверенная мысль, нарушилась логика. Весь организм его сделался в одночасье совершенно другим, чужим, неузнаваемым. Когтеву казалось, что он наполнился изнутри горячим воздухом, будто надувной шарик, руки и ноги ощущались неимоверно толстыми и тяжёлыми. Когда он хотел глубоко вздохнуть, он начинал задыхаться. Его распирало какими-то неведомыми кипящими пузырьками, бешено бегающими от головы к пяткам и обратно.

Когтев молчал. Сейчас, когда разговор с Лисом остался позади, Михаил Михайлович уже не был так спокоен, как прежде. Лисицын, разумеется, выложил всё, что знал. Но ведь могло быть нечто такое, что ему было неизвестно. Например, этот мент по фамилии Романов запросто мог уже забрать Ксению с дачи. Зачем ему упускать такой случай?

Когтев молчал. Временами водитель поднимал глаза к зеркальцу, что-то спрашивал, но видел каменное лицо хозяина и обрывал себя. Когтев молчал. Былая уверенность покинула его. В голове закопошилось то, что он всегда называл ерундой. Всплывали разрозненные картинки из далёкого детства.

Он вырос в обеспеченной семье, но никогда не знал, что такое семейный уют, покой, радость – одним словом, никогда не знал семейного счастья. Отношения родителей были холодными, как сталь брошенного в снег тонкого клинка. Обладая богатым воображением, Миша всегда представлял отца и мать стоящими друг против друга, а из их ртов, глаз и даже раскрытых ладоней вытягивались металлически-синеватые стержни, спицы, иглы, которыми они норовили проткнуть друг друга. Ревность была воздухом семьи. Ревность и буйно проросшая на её почве молчаливая ненависть. Однажды Миша стал свидетелем того, как отец возвратился с деловой встречи сильно пьяный. Войдя в спальню, он шагнул на кровать, не снимая блестящих башмаков и строгого синего костюма, и сдёрнул одеяло со спящей матери. На самом деле мать не спала (Миша знал это точно), она ждала возвращения мужа, чтобы встретить его привычной сценой безмолвного упрёка. Отец не стал дожидаться сцены и первым ринулся в атаку.

– Спишь, что ли? А давай поговорим!

– Отстань.

– А это видела?

Отец спустил брюки и рухнул на кровать. Мать сдержала его падение руками, но он всё же придавил её своей массой. Послышалась возня, назойливый скрип пружин. Миша ночевал в те дни в родительской спальне, так как сильно простыл и нуждался в постоянном догляде. Из-под натянутого на голову одеяла он видел, как отец сильно раздвинул материнские ноги, развалил своими обнажёнными ляжками её колени и стал грузно плюхать задом вверх-вниз.

– Кроме этого, ничего тебе и не нужно от меня, – услышал Миша сдавленный голос матери.

От прозвучавших слов в животе у него вздулся ледяной ком. Мать произнесла это слово! Гадкое, мерзкое, вонючее слово, которое вместе с другими словами из этого ряда относилось к категории отвратительных. Эти слова были запретными, их произносили на улице люди низшего сорта, люди опустившиеся, люди-нелюди. И теперь он услышал такое из уст матери! Всё остальное уже не имело значения. Мир перевернулся с ног на голову. Правда оказалась не такой, какой её пытались представить Мише. Она имела совершенно иное лицо. Она пользовалась не одним, а сразу десятком или сотней раздвоенных змеиных языков. Правда была ложью. Всё, что от Миши скрывали, всё, что называли недостойным, всё, что было нельзя, это всё вдруг стало настоящим, допустимым, досягаемым, всё это можно было увидеть и даже пощупать.

Миша увидел, как отец грузно перекатился мешком на бок, открыв взору сына свой скользкий колбасистый орган. До Миши донёсся их запах. Снова зазвучали слова, громкие, беззастенчивые, болезненно-гадкие…

– Шеф, – голос вырвал Когтева из пучины воспоминаний, мы приехали. Вот надпись «Сосняки». Всё, как говорил Лисицын.

– Тормози, – приказал Когтев.

Он вышел из «мерседеса» и заложил руки за спину, держа трость в горизонтальном положении. Утренний воздух был чист и необычайно прозрачен. Внезапное желание бросить всё, развернуться и уехать овладело Когтевым. Он наклонил голову, сжал челюсти и закрыл глаза. Свежесть близкого леса проникала в ноздри, а в голове пульсировала чёрная кровь ненависти. Нет, раз он приехал, он не повернёт.

– Ступайте вперёд. Дом должен быть справа от дороги, примерно посередине улочки. Я отсюда вижу колодец. Лис сказал, что колодец прямо возле калитки… Только никакого мне фейерверка! Понятно? Тихо, без шума…

– Ясно, шеф.

– Я жду здесь, – он занял водительское место и впился глазами в три удаляющиеся фигуры.

Они шагали неторопливо, переговариваясь о чём-то с видом беззаботных дачников. Их голоса отчётливо слышались в умиротворяющей тишине, хотя слова не различались. Под башмаками рассыпчато хрустел гравий. Жёлтая сияющая пыль поднималась с разбитой дороги из-под их ног. Солнце всплыло над крышами домов, и Михаил Михайлович чувствовал на лице тёплые лучи. Но они не радовали его, солнце светило в глаза и мешало ему наблюдать. Он нервно поднялся и вышел из машины, оставив дверцу открытой. Слева тявкнула мелкая собака, ей отозвался более далёкий басовитый лай.

– Быстрее, – проговорил Когтев, мысленно подгоняя своих парней.

Они приблизились к колодцу. Остановились. Крайний слева бросил вниз ведро, и Когтев услышал шелестящее повизгивание лебёдки и громыхание разматывающейся цепи. Пока ведро летело вниз, парни поглядывали через ограду. Один из них лениво подошёл к калитке, перегнулся, протянул руку, откидывая задвижку. Двое других поднимали ведро и осматривали улицу. В самом конце улицы появился мальчуган на велосипеде, сделал пару разворотов и свалился. До Когтева долетело едва уловимое треньканье звоночка. Малолетний велосипедист поднялся, потёр ручонками ушибленные коленки и покатил в обратную сторону. Когтевские парни поспешно прошмыгнули в калитку.

– Ну? – Михаил Михайлович ощутил, как ладони его взмокли.

Он бросил трость в распахнутую дверцу «мерседеса» и, не в силах справиться с волнением, сделал несколько шагов в сторону интересующей его дачи. Что там? Где Ксения? Почему так медленно? Или вовсе не медленно? Совсем никуда не годятся нервы. Поскорее разделаться с этой девкой, и всё! Всё! Уехать! Отдыхать! Наплевать на все дела!

Раздавшийся выстрел заставил Когтева вздрогнуть. Выстрел прозвучал там… Или не там? Нет, именно в том самом доме. Послышались громкие голоса, крики, топот, звон, грохот. Когтев пробежал несколько шагов вперёд и увидел троих во дворе. Ловкими движениями двое из них (чужие) скручивали третьего. Ещё одна фигура (свой), доставая на бегу пистолет, стремительно выбежала из двери, нагнулась, подобрала и швырнула через плечо ведро, легко перемахнула через забор, мелькнув белыми кроссовками. Резко прозвучал второй выстрел, мгновенно растаяв в разлитой тишине. Убегавший человек будто споткнулся, подвернул ноги, кубарем пролетел вперёд, ударился головой о стенку колодца и затих.

Когтев пришёл в себя и услышал своё громкое дыхание. Эти несколько секунд показались ему вечностью.

– Суки! Бляди! – брызнул он слюной, нажал на педаль и пустил «мерседес» задом по улице, продолжая смотреть вперёд.

Он видел ещё одного выбежавшего человека, который поднял руку, примерился для стрельбы, но почему-то не выстрелил. В ту же секунду Когтев услышал удар «мерседеса» о что-то твёрдое, оглянулся назад. От машины откатывался пожилой мужчина с корзинкой в руках. Прикованный взглядом к людям, устроившим засаду, Михаил Михайлович не заметил, как позади его автомобиля появился дачник, вышедший по грибы и ягоды и остановился в полной растерянности от разыгравшейся на его глазах сцены. Любопытство сослужило дачнику дурную службу. Застыв на месте, он попал под колёса сорвавшегося с места «мерседеса».

– Плевать! – Когтев выжал педаль до упора.

Сбитый им дачник остался на дороге. Машина домчалась задом до широкого места, и Когтев ловко развернулся, не останавливаясь ни на секунду. Поднялась пыль.

– Теперь всё. Теперь конец. Теперь только на дно! – выдохнул Михаил Михайлович, впившись зубами в нижнюю губу.

Доброе утро, Лис

Зелёные стены помещения шевелились, будто дышали. В отдельных местах краска топорщилась и отслаивалась чешуйками, и шевеление стены делалось похожим на дыхание рыбы, на колыхание её жабр.

– Что-то я… – Лисицын тихонько покачал головой, пытаясь встряхнуться.

Голова отозвалась сгустком тяжести, который качнулся туда-сюда и взбаламутил целую волну тошноты.

– Ой, мать моя… – Сергей опустил голову на твёрдую поверхность и понял, что подушки не было. Похоже, он лежал на полу или на деревянной лавке.

– Когда же я успел так нализаться?

Помигивая сквозь трепещущую листву, в помещение проник через окно солнечный луч, и Сергей увидел перед собой прутья решётки. От яркого света голова отозвалась новым спазмом. Сергей закрыл глаза. Опущенные веки дрожали, как лошадь, встряхивающая с себя мошкару. Опущенные веки источали кровавый свет. Опущенные веки не желали открываться.

– Смотри-ка, Вань, наркота пробуждается, – услышал Лисицын чью-то речь. – И не стонет, не ломает его…

– Может, он и не глотал ничего? – предположил второй голос.

– Конечно, не глотал. У него же на руке след от укола.

Лисицын заставил себя открыть глаза. За решёткой стояли два человека в милицейской форме. Один из них добродушно улыбался:

– Ну, приятель, чем порадуешь служивых?

– Где я? – ответил вопросом на вопрос Лисицын.

– Любопытство лежит в основе человеческого прогресса, – второй сунул руки в карманы брюк и выпятил нижнюю губу. Удовлетворяю твоё любопытство, несчастный. Ты находишься в отделении милиции…

Дальше Сергей не расслышал, так как в ушах громко зашумело. Но дальше слушать было необязательно. То, что он был в милиции означало, что он не умер. Это радовало.

– За что вы меня забрали? Я журналист. Моя фамилия Лисицын, Сергей Лисицын.

Его имя не произвело на стражей порядка ни малейшего впечатления.

– Да хоть Медведев. Мне-то что? – ответил стоявший с руками в карманах.

– Что же вы на улице-то валялись, если журналист? – сочувственно спросил тот, кого Сергей мысленно окрестил добряком. Неужто вы с такими общение водите, которые вас на иглу соблазняют, а потом бросают в кустах.

– В каких кустах?

– В обыкновенных, – засмеялся строгий, – в зелёных насаждениях. Было бы неплохо штраф содрать за порчу. Деньги все пропил, как я погляжу.

– Я не был пьян, – попытался объяснить Сергей, но язык плохо слушался его. – Моя фамилия Лисицын. Я работаю в журнале «Плюфь». Взгляните на мои документы.

– Нет у тебя ничего, Лисицын, никаких документов и ни копейки денег. И мы обязаны тебя задержать до выяснения твоей дурацкой личности.

– Дайте мне телефон. Я позвоню в редакцию. Который час?

– Пора вставать, – заржал строгий, – уж скоро обед.

– Вот телефон, – указал рукой добряк, – какой номер набрать? Кого позвать?

– Я сам… Можно я сам?

Трынь, трынь, пальцы застревали в заедающем диске.

Гудок, ещё гудок. Голова вновь закружилась.

– Чем же они меня накачали?

– Кто накачал-то? Вы что пили?

– Я не пил… Алло, кто это? Артём? Хорошо, что ты на месте… Это Лисицын… Нет, не пьян… Меня чем-то напичкали… Потом, всё потом… Мне нужны деньги и мои документы… Удостоверение в ящике посмотри… Должно лежать… Мне очень трудно говорить, я в милиции, – он протянул телефонную трубку дежурному. Объясните всё сами, я не могу… Скажите, как сюда добраться…

Сергей отошёл к деревянной лавке, служившей ему койкой.

– Вот, оказывается, как бывает, – подошёл к Лисицыну строгий милиционер, голос его звучал гораздо доброжелательнее, чем пару минут назад. – Получается, что вы приличный человек. А где же вас так угораздило? Вообще-то похоже на то, что вас хорошенько протащили по земле. Вон, смотрите-ка, рукав порван, царапины на носу.

– И голову ломит вот тут, – Сергей прикоснулся к затылку и нащупал шишку. – Ударился… ударили… Да вы пока оформляйте, что вам там надобно… У вас работа… – Лисицын вытянулся на спине и уставился в потолок. Потолок замедлил своё кружение и остановился.

Минут через сорок появился Артём Шаровик, что-то говорил, возмущался, правда не слишком уверенно.

– Неужели вы не слышали про Лисицына? – слышал Сергей его расстроенный голос. – Это же, наверное, самый известный человек.

– Самый известный человек – это Семён Егорыч Кузьмачкин по кличке «Хулёныш», – убеждённо ответил строгий милиционер.

– Кто такой Семён Егорыч? – спросил Артём.

– Наш майор.

– Понятно, – засмеялся молодой журналист. – Только я не про это. Я о журналистике. Вы «Плюфь» читаете?

– Это журнал, что ли, такой? Я слышал название, но не читал. Толстый, шикарный и дорогой слишком. Это не для нашего брата.

– Ясно, – кивнул Артём, – вы, наверное, правы. «Плюфь» на самом деле дорогой. Я как-то не думал об этом.

– А что такое «Плюфь»? Что за слово такое? Я раньше не встречал.

– Да глупость это, – искренне засмеялся Артём, – кто-то однажды ляпнул это звукосочетание, и оно прижилось в редакции. Вот и весь секрет.

– Вот-вот! – нахмурился строгий милиционер. – Вы, журналисты, так именно и пудрите нам мозги. Слепите какое-нибудь словцо шутки ради и начинаете народу втолковывать связанные с ним проблемы. Это мы знаем. Это мы проходили. Это мы каждый день видим и слышим… А потом вы же возмущаетесь, почему народ не говорит на нормальном русском языке…

Они ещё немного поперебрасывались словами, затем Артём поблагодарил милиционеров за что-то и повёл Лисицына к автомобилю. Усевшись на переднее сиденье, Сергей зачем-то тупо потёр ладонью лобовое стекло.

– Отвези меня домой, к тебе домой или к кому-нибудь из наших, – попросил Сергей. – Я не могу пока появляться у себя.

– Что с вами произошло, Сергей Владимирович?

– Чуть позже я поведаю тебе забавнейшую историю из жизни твоих обожаемых «сливок», дружок. Только сперва нужно довести всё до логичного и бесповоротного конца. А пока не задавай лишних вопросов. Что там у нас на работе? О чём судачат? Эх, тошнит меня, укачивает.

– Остановить?

– Поезжай, мне надо позвонить, – махнул рукой Сергей.

– Я же говорил, что вам, Сергей Владимирович, без мобильного телефона нельзя… И где же вы всё-таки погуляли, что в отделение угодили?

– Балда ты, дружок, – вяло засмеялся Сергей.

«Жигулёнок» завернул на Вражский переулок.

– Ты куда меня везёшь? – огляделся Лисицын.

– Я на минутку, Сергей Владимирович. Это я к Наташе Неглинской заехал. Я у неё оставил случайно мой диктофон. Решил забрать, раз уж мимо едем.

– Ты у неё ночевал, что ли? Уже приклеился к ней?

Артём молча кивнул.

– Прыткий же ты оказался, Артём.

– Очень уж она мне нравится, Сергей Владимирович. Вы меня, наверное, осуждаете?

– За что?

– Втюрился в знаменитость, – виновато произнёс молодой журналист.

– Балда ты. Втюрился, так наслаждайся чувством.

Лифт поднял их на второй этаж, пешком Лисицын отказался идти наотрез. Наташа Неглинская встретила нежданных гостей в халате на голое тело. От неё пахло душистым мылом и джином. Она выглядела на редкость соблазнительно, несмотря на растрёпанные волосы, и заплаканные глаза не портили этого впечатления. Возможно, именно влажные глаза и придавали её облику особое обаяние и чувственность. Женские слёзы – великое природное украшение, хотя страшно бесчестное. И женщинам это известно.

– Мальчики, как хорошо, что вы заехали ко мне, – всхлипнула она.

– Что у тебя стряслось? – нахмурился Сергей, хотя его брови висели и без того низко и весь облик однозначно говорил, что сочувствия от него не дождаться.

– Ты продолжаешь из-за своего кино? – спросил Артём актрису.

– Да. Опять и снова. И так будет всегда, мой дорогой, – капризно заявила она, уперев руки в бока.

– Дайте мне присесть, а там выясняйте свои проблемы, – Сергей раздвинул их руками и прошёл в комнату. – Угостили бы чем-нибудь. Что в этом тереме могут предложить к завтраку, кроме хныкания? Кофе? Чай? Апельсиновый сок с накрошенным льдом? Наташка, сделай одолжение, пошевели гостеприимно ножками и наклей на свою мордашку шикарную улыбку. Ты ведь умеешь так очаровательно улыбаться.

Неглинская прошла в гостиную следом за Сергеем и опустилась на диван рядом с ним. Артём увидел свой диктофон и поспешил сунуть его в карман.

– Поухаживать за вами, что ли, господа? – добродушно засмеялся он. Ему явно нравилось находиться в обществе двух знаменитостей, разговаривать с ними запросто, как принято трепаться со старыми друзьями. – Пойду сварганю что-нибудь на кухне.

Неглинская положила голову Сергею на плечо.

– Серёженька, напиши про меня статью, расхвали меня покрепче, пожалуйста, – плаксиво протянула она.

– Какую статью? О чём ты говоришь?

– Мне не дали роль. Ты должен помочь мне. Сделай мне рекламу.

– Ты пьяна?

– Вовсе не пьяна. Просто выпила немного для поднятия тонуса, – Наташа придвинулась к Сергею, взяла его руку и положила её себе под халат на то место, где сходились её ноги.

– Наташка, ты ведёшь кошачью жизнь, – устало улыбнулся Лисицын, ощутив её мягкую мокрую плоть. – Тебе стоит лишь подумать о мужике, как ты уже готовенькая.

– Неужели ты не соскучился по мне?

– Во-первых, здесь сейчас Артём, а я не участвую в групповухах, по крайней мере при раскладе двое на одного при мужском большинстве. А во-вторых, Наталья, у меня такое тяжёлое состояние, что трахаться сейчас мне просто невмоготу.

Она прилипчиво поцеловала его в губы, нахально протолкнув язык между его зубами, и отодвинулась.

– Ну и не надо. Мне и самой-то не очень хочется сейчас. Это я по привычке. Увидела тебя и потянулась. Извини, дорогой. Давай я плесну тебе выпить. Джин с тоником сойдёт? Или вермут?

– Один чёрт, – Сергей хлопнул в ладоши и потёр ими одну о другую, выражая тем самым готовность начать разгульную жизнь.

Пока Неглинская гремела бутылками, Сергей нашёл среди развала цветных подушек телефонную трубку с антенной и набрал служебный номер Романова.

– Где ты, сукин сын, пропадаешь?! – закричала трубка ему с таким нетерпением и с такой озлобленностью, что Лисицын отодвинул её подальше от уха.

– Вань, дело тухло. Коготь, кажется, выведал у меня, где Ксения. Её надо увезти оттуда. Он мне какую-то гадость ввёл, и я, похоже, что-то рассказал ему.

– Я уже забрал барышню, не беспокойся, – спокойно сообщил Романов. – Более того, я оставил на даче людей. Сегодня утром за Ксенией уже приезжали, мои парни уложили одного и двух взяли живыми.

– А Коготь?

– Когтя не было. Или же он улизнул. Кто-то наблюдал за сварой из чёрного «мерса» и уехал, увидев, что его жлобы попались. Может, это был сам Михал Михалыч. Кто бы там ни был в машине, Когтев теперь в курсе, что Ксения у нас и что до неё ему не добраться. Стало быть, он заляжет или бросится бежать.

– Как же быть?

– Объявлен розыск. Ты не высовывайся. Сиди, где сидишь, строго произнёс Романов. – Я не шучу, Лис. Шутки кончились. Началась серьёзная охота.

– Я сам охотник, – возразил было Сергей.

– Дерьмо ты без крема и сахара, а не охотник, – отрезал Романов. – Где ты находишься? Оставь мне телефон.

– Я у Неглинской Наташи.

– Вспомнил старую любовь? – протянул Романов, и в голосе его прозвучала незнакомая Сергею нотка.

– Ничего я не вспомнил, я тут случайно.

– Блядун ты, – сказал полковник с нескрываемым осуждением и повесил трубку.

Лисицын недоумённо посмотрел на трубку, словно пытаясь найти в её конструкции причину внезапно пробудившегося в полковнике беспокойства за нравственность Сергея, но ничего не обнаружил. Тем временем Неглинская вышла на несколько минут в ванную комнату. Артём заглянул в гостиную:

– Сергей Владимирович, я вспомнил, что мне нужно срочно уехать.

– Валяй, журналист.

– А вас двоих можно оставить наедине? – Артём мотнул головой в коридор, где скрылась Наташа.

– Балда, взгляни на меня, – улыбнулся Сергей и придурковато скривил губы, – во-первых, мне дурно от одной мысли о каких-либо телодвижениях. Во-вторых, как ты разговариваешь с начальством?

– Сергей Владимирович, вам-то я доверяю. Но ведь она – искусительница, а мы, мужчины, отличаемся нетвёрдостью духа.

– Вали отсюда, маленький зануда, – отмахнулся Сергей. Это у тебя дух похож на детские сопли, а мой дух – кремень. Правда, сейчас он несколько обмяк, поэтому мне надо привести себя в порядок, отдохнуть. Звони мне сюда постоянно, у нас с тобой куча дел в «Плюфе». Кстати, мои встречи все до одной отмени, ничего никому не объясняй и ни в коем случае не говори, где я.

– Так точно, начальник, – Артём взмахнул рукой и скрылся. Хлопнула дверь.

– Варил, варил он кофе и не принёс ни шиша, – вздохнул Сергей.

Неглинская направилась на кухню и остановилась посреди коридора. Бросив хитрый взгляд назад, она изящно приподняла пальцами полы халатика и обнажила стройные ноги настолько, что открылись основания её голых ягодиц. Солнце живописно обрисовало сияющей желтизной соблазнительные окружности.

– Серёжа, ты уверен, что хочешь только кофе и больше ничего?

– А юношу не жалко обманывать? – Сергей криво улыбнулся, тошнота явно оставила его в покое. – Он ещё ключ зажигания в машине не успел повернуть, а ты уже навострилась… Ай-ай-ай.

– Разве это обман? – Наташа на цыпочках подбежала к распластанному на спине Лисицыну. – Разве это обман? Никакой не обман. Просто мы с тобой легко и по-дружески перепихнёмся.

Наташа распахнула халат и встряхнула крепкими грудями с яркими торчащими сосочками. Сергей положил руку на женскую талию, привлёк шикарное тело к себе и взял губами упругий сосок, но через секунду выпустил его и бросил голову на подушку. Неглинская прижалась лбом к его лбу и лизнула в щёку.

– Кошка, послушай, – произнёс он, – оставь меня в покое. Хотя бы на сегодня. Ладно?

– Какой же ты противный. Фу, какой противный!

– Ты можешь потерпеть самую малость? – Лисицын по-отечески обнял женщину. – Честное слово журналиста, мне сейчас не до дружеского порева. Я чудом жив остался.

– Тем более! Это надо отметить! Это надо закрепить любовным цементом!

Он чмокнул её в кончик носа и приподнялся, высматривая телефонную трубку.

– Куда ты опять телефон зашвырнула?

– Сам ищи. Я тебе не помощница в твоих глупостях.

Сергей нащупал трубку.

– Алло, Гоша? Привет, Лисицын на проводе. Как твои дела? Болит? Так и должно быть. Не болело бы, значит, попадание было бы с иным исходом.

Сергей замолчал, прислушиваясь к голосу в трубке.

– Слушай, Гош, я сперва ополоснусь. У меня ночь была хуже твоего вчерашнего дня. Так что дай мне оклематься маленько, и я тебя навещу…

Неглинская вернулась в комнату с двумя чашками.

– Ваш кофе, сударь. Желаете в постель? Или оставить в чашке? – Она кокетливо наклонила голову.

– Мерси за обслуживание, – он отпил кофе. – Всё-таки славная ты девка, Наталья.

– Нравлюсь?

– Нравишься, всегда нравилась и будешь нравиться. Если бы ещё актрисой не была, то я бы тебя просто обожал.

Сергей поднялся.

– Полотенце дашь? – спросил он и пояснил, увидев непонимание на лице Неглинской: – Душ хочу принять.

– А спину потереть пустишь? – Она надула губки.

– Пущу.

– Тогда ступай, сейчас принесу полотенце.

– Кстати, Наталья, ты не одолжишь мне свою машину? Я же на Артёме прикатил. Мне нужно в больницу смотаться, а я в таком состоянии, что на собственных ногах не дотяну.

– Ладно, но за это я потру тебе не только спину. Обещаю, что через полчасика ты будешь в самой нормальной форме. Я таким классным штучкам научилась…

– Ты про что?

– Я про массаж… Ну, в общем, это можно назвать массажной разновидностью…

Музыкант Гоша Саприков

Гоша Саприков был игрок, настоящий игрок в карты; он был из тех игроков, у которых отсутствуют какие-либо тормоза и которые способны проиграть всё до последней нитки. Примерно за полгода до событий, о которых идёт речь, Гоша вернулся из гастролей по странам Ближнего Востока, счастливый и утомлённый, и на следующий день появился в доме Ивана Денисова, у которого не бывал уже давно. Денисов славился своим гостеприимством и подчёркнутой строгостью заведённого в доме порядка. Этот молодой человек с тонкими чертами вытянутого лица никогда не упускал случая упомянуть о своём дворянском происхождении и не скрывал своего высокомерного отношения к людям безродным. Возможно, в этом и таились корни его некоторой нелюбви к Гоше.

– Плебей, он и есть плебей, – повторял Денисов, – а модную шумиху можно и вокруг валенка раздуть.

Саприков хорошо знал о чувствах Ивана Денисова в свой адрес и мечтал растопить ледяную корку существовавших отношений, повинуясь непобедимому зову амбиций. Когда его отвергали, он прилагал все усилия для того, чтобы вернуть утерянную благосклонность.

Войдя в квартиру Денисова, Гоша увидел холодный взгляд светлых глаз хозяина. Иван стоял у двери, будто ждал появления музыканта.

– Давно не видались, – сказал он, – а это кто с тобой? Почему не представишь?

Гоша спохватился, что пришёл не один, и взял за руку стоявшую позади него девушку.

– Карина, – представил он спутницу и наклонился к Денисову: – Вообще-то у неё более сложное имя, но все называют её Кариной. Так привычнее и удобнее.

Девушка была одета в коричневые тона, но смоляные длинные волосы и не менее чёрные глаза создавали впечатление, что гостья была укутана в чёрную мантию. В гостиной Гоша увидел огромную золочёную раму с изображением генеалогического древа рода Денисовых, висевшую напротив такой же громадной рамы с масляным портретом человека в шлеме и со щитом, который должен был изображать родоначальника рода Денисовых и происходить чуть ли не от самого Рюрика. Саприков узнал в нарисованном самого Ивана Денисова и одобрительно закивал головой. Он понимал, что Иван гораздо больше сочинял о своих предках, нежели знал в действительности, но Гоша искренне завидовал размаху его воображения и клял себя на чём свет стоит, что у него-то не доходили руки до такого. А ведь мог бы и он украсить стены квартиры и особняка не жалкими своими афишами и плакатами, где он рекламировал шампунь против перхоти, а такими же портретами вымышленных далёких предков.

– Мы только что сели играть, – сказал Денисов с улыбкой. – Не желаешь присоединиться?

– Я не думал, – смутился Гоша и потряс прядями паклевидных волос. – При мне мало денег.

– Остановишься, когда проиграешь все, – мрачно пошутил Денисов. – А захочешь играть дальше, так я поверю тебе на слово.

Гоша сел за стол и указал Карине на дверь в другую комнату, где сидели в креслах подруги гостей и, совсем не по-светски забросив ногу на ногу, обменивались светскими сплетнями. Игра затянула Саприкова с головой. Через полтора часа большинство участников отодвинулись от стола и сделались наблюдателями. Вся игра сосредоточилась на Денисове и Саприкове. Гоша давно сидел без копейки, и проигрыш записывал в длинный столбик. В сущности, все разумные пределы остались позади, но Гоша, болезненно сверкая глазами, красный и потный, не позволял прекратить игру. Лицо его было страшным и жалким одновременно. Иногда он хватал первую попавшуюся из стоявших на краю стола хрустальных рюмок с вензелем Денисова и подставлял её под горлышко винной бутылки.

– Гоша, – покачивал головой Иван, – это не такое вино, чтобы его глотать залпом, это редкий букет. Успокойся, возьми себя в руки.

Саприков лишь мычал в ответ, согнувшись к самой поверхности стола и барабаня нервными пальцами по перевёрнутым картам.

– Хватит, – решительно сказал Денисов. – Игра не имеет смысла. Я дал тебе возможность, но ты…

– Я расплачусь, Иван, я точно расплачусь. Ты же знаешь меня.

– Гоша, взгляни на сумму. Ты понимаешь, о чём идёт речь? – Денисов предостерегающе поднял руку с вытянутым указательным пальцем.

– Ещё разок.

– Нет. Будь любезен заплатить.

Гоша провёл авторучкой вдоль цифр, пометил жирной линией что-то и сказал:

– Вот это я принесу завтра.

– Что же с остальными? Кажется, ты говорил, что тебе можно верить на слово? – Денисов сложил руки на груди и обвёл глазами замолчавших присутствующих. – Вы слышали, друзья? На что же это похоже?

– Возьми залог, – Гоша опустил голову, не в силах выдержать устремлённые на него взгляды.

– Залог? Давай. Но что ты дашь?

Саприков резко поднялся, опрокинув стул. Все вздрогнули. Голова Гоши вышла за пределы жёлтого круга, высвеченного старинной лампой в пунцовом абажуре, и музыкант стал выглядеть обезглавленным. Зато его дрожащие руки ослепительно выделялись под лампой на фоне кожаной куртки с мелкими клёпками.

– Так что ты дашь?

Гоша в несколько прыжков придвинулся к Карине, измученной долгим просиживанием в кресле, и схватил её за руку.

– Вот! Она останется в залог!

На несколько минут тишина в комнате сделалась угнетающей. Карина побледнела, отступила на шаг, но ничего не сказала. Присутствовавшие следили за разворачивающимися событиями в полном молчании.

Гоша нервно прикусил губу. Вспомнил, как ещё утром Карина лежала у него в кровати, выгнувшись в спине и раскинув ноги. Вспомнил её влажный взгляд… Она была чудесна, неописуема нежна и горяча. Возможно, она была и по-настоящему предана ему, но…

– Я хочу оставить её в качестве залога, – повторил упавшим голосом Гоша.

– Наш круг не признаёт… – начал было Денисов, но через несколько секунд размышления качнул кистью руки в знак согласия. – Ладно. Твоя… спутница останется до полной выплаты. Свидетелей много. А теперь уходи… Будь нынче другое время, я бы вызвал тебя на дуэль…

Гоша шагнул за дверь и оскалился:

– Дуэль? Дерьмо вы тут все, и ваше дворянство тоже дерьмо! Я из «калаша» постриг бы вас всех в пять минут. А ты мне про дуэль…

– Гоша, – мрачно проговорил Денисов, понизив голос до шёпота, – будет лучше, если ты не скажешь больше ни слова.

Саприков замолчал, учуяв в голосе хозяина дома настоящую угрозу. Взмахнув в прощальном жесте рукой, он поспешил уйти.

– Дуэль! Тоже мне князь! – выкрикивал он, шагая по снегу. Настоящий дворянин небось не согласился бы на такой залог, а этот… Да я сам тебя на дуэль… Я вам всем, сукам, устрою однажды такое… такую… Эх, подонки…

Через месяц Саприков привёз Денисову часть денег, но до полного погашения долга оставалась ещё кругленькая сумма. Его доходы вполне позволяли ему рассчитаться с Иваном, однако еженедельно он проигрывался в других местах, и деньги утекали, да и не очень-то любил он возвращать долги. Он с удовольствием забыл бы о Карине, не так уж дорога была ему эта черноглазая кавказская красавица, но Гоша боялся, что об этом вскоре прознают её родные из ченгремской диаспоры в Москве, и тогда они решили бы его проблему своим путём.

Перестрелка с пассажирами «микрика» и внезапно попавшие в руки Саприкова наркотики показалась ему подарком судьбы. Теперь он мог получить деньги, выкупить Карину и никогда больше не возвращаться к этому сволочному делу. Он сразу позвонил Денисову и заверил его, что не позднее чем через неделю полностью расплатится с ним. Но первый вздох облегчения очень быстро сменился последовавшим за ним страхом. Прогремели выстрелы, просвистели пули, пролилась кровь. Страх налетел на него, как огромная каменная глыба, сорвавшаяся с вершины горы, и придавил его.

– Будь прокляты эти карты, – шептал во сне Гоша и вздрагивал от любых шумов. – Будь проклято всё на свете!

Кореец

Оставив машину Неглинской перед воротами больницы, Сергей порылся в карманах в поисках денег, чтобы купить Гоше что-нибудь, но вспомнил, что так и не взял у Артёма ни гроша.

– Пусть так, значит, не получит Гоша от меня ни шиша, кроме добрых рассказочек…

Подходя к палате, где лежал Саприков, Сергей немало удивился появлению ещё двух охранников. Теперь в коридоре стояли четыре жлоба, и за дверью наверняка торчал хотя бы ещё один. Гоша боялся. Гоша надеялся на стволы своих мордоворотов.

Лисицын остановился, позволяя стоявшему возле входной двери жлобу обыскать его.

– Ты решил устроить здесь крепость? – спросил он у Гоши, войдя в палату.

Рыжий Лис очухался после головокружительной ночи, устроенной ему Когтевым, и навострил уши, потянул носом. Гоша боялся, значит, этим нужно воспользоваться. Коготь сбежал после засады на даче, значит, Романов его не отыщет. Зато братва сумеет найти.

– Ты думаешь, что Коготь осмелится сюда прийти? – спросил Сергей.

– Не знаю, но я боюсь, – проворчал Гоша, он выглядел лучше вчерашнего, бледность сошла, голос звучал твёрже. – Хочу сегодня же выехать отсюда.

Сергей присел на краешек стула и сказал:

– Послушай, я думаю, что Коготь сейчас попал в передрягу и вряд ли найдёт время заняться тобой.

– О чём ты? В какую передрягу?..

За дверью послышалось громкое шарканье подошв и напряжённые голоса, но не донеслось ни единого внятного слова. Гоша и Сергей переглянулись. Находившийся в комнате телохранитель проворно достал «Макаров» из подмышечной кобуры и прилип спиной к стене возле двери. Сергей вздохнул полной грудью.

– Опять чехарда какая-то, – медленно проговорил он, не спуская глаз со стеклянной двери, замазанной белой краской.

Гоша побледнел и потянул одеяло, закрыв себя до середины лица. Так обычно прячутся дети от великой опасности. Одеяло самая надёжная защита, под ним никто никогда не обнаружит, под ним становишься невидимым, потому что его окружает сказочный ореол спасительных детских иллюзий. Однако в данном случае дело обстояло прозаичнее. Из-за двери прозвучал голос:

– Эй, в палате, не дурите. Мы тут всех тихарей повязали. Кладите стволы на пол и не рыпайтесь.

Телохранитель, покрывшись крупными каплями пота, выжидающе перевёл глаза на Гошу. Лисицын впервые видел охранников в такой передряге. Вопрос стоял о жизни и смерти. Ситуация сложилась явно не в пользу больничной палаты, и телохранитель мог бы со спокойной совестью положить оружие. Но он ждал. Он был на работе. Он был на войне. Он был честным исполнителем обязательств. Он был готов умереть заданное им слово. Сергей невольно вспомнил Когтева. «Договор – вот единственный закон». У этого взмокшего от напряжения жлоба с пистолетом в руке был заключён договор, и расторгнуть этот договор мог только Гоша.

– Вы слышите нас? Мы входим! Нас много!

– Опусти… опусти, – выдавил из себя музыкант, – оружие опусти… пусть войдут… иначе…

Телохранитель переложил «Макаров» в левую руку и поднял её вверх, правой открывая дверь. В палату вошли, зыркая по сторонам, пять человек. Одеты кто как (майки, рубашки, куртки), зато все при оружии.

– Быстро собрались и свалили отсюда, – сказал первый, словно объявив о чём-то сделанном.

– Куда?

– К Корейцу, Гоша, к Корейцу. Он сгорает от нетерпения, чтобы ты сбацал ему на гитаре и поцеловал в задницу.

Саприкова схватили под руки с двух сторон и поволокли к двери.

– А ты что стоишь? – длинноволосый парень в затемнённых очках ткнул Сергея стволом пистолета в спину. – Приглашаются все, кто тут находится.

– Я-то при чём тут?

– Там разберутся. Будешь лишний, так тебя пинком под зад выпроводят.

Сергей устало вздохнул, но перечить не стал. Похоже, охотничий нюх опять подвёл его. Снова ловушка, снова не на него, и снова он попадает в неё, как самый последний дурак. В коридоре молча толпились крепкие ребята. На первый взгляд могло показаться, что они просто чего-то ждали, но, рассматривая их внимательнее, можно было заметить, что некоторые из них явно держались более уверенно, другие – менее, одни подпирали других пистолетами и короткими автоматами. Когда Гошу вытащили из палаты, все шевельнулись.

– Спокойно, спокойно. Все на своих местах. Мы уходим, вы остаётесь здесь, – скомандовал кто-то.

Возле Лисицына лёгкой походкой прошёл парень с большой сумкой на плече, укладывая в неё оружие и трубки мобильных телефонов, отобранные у телохранителей Саприкова.

– Всё, братва, теперь мы отваливаем, а вы заходите в палату. Руки держите за спиной. Лёня, свяжи их. Передавайте привет Чемодану!

Налётчики покинули больницу, не поднимая шума. Один из них остался в конце коридора последить, не выберется ли кто из палаты Саприкова немедленно, и через пятнадцать минут тоже ушёл, скрипя кроссовками. При выходе из больницы никто не обратил на молчаливую группу людей никакого внимания. Они распределились по трём «жигулёнкам» и быстро уехали.

Гоша не решился издать не звука, ощущая болезненное прикосновение ствола к своим рёбрам. И каким же нелепым показался ему мир в ту минуту! Недосягаемой роскошью были обшарпанные лавочки вдоль чугунной ограды, шум высоких берёз и тополей, тявканье бездомной собаки, чей-то беззаботный смех. Всё, что недавно выглядело жалким и презренным, вдруг наполнилось величайшим смыслом и ценностью. Потрескавшийся на дорожке асфальт, брошенный огрызок яблока, гудящая муха над собачьими экскрементами, люди в простенькой одёжке. Все вокруг могли дышать, просто дышать, просто смотреть под ноги или в небо. И никто не содрогался от ужаса. А он, Гоша Саприков, певец и композитор, которому поклонялись тысячные толпы, не мог даже остановиться теперь по собственному желанию, не мог шевельнуть пальцем без чужого на то дозволения. Его желания кончились, как кончилась, вероятнее всего, вся его хмельная жизнь, наполненная миллионами теперь ненужных вещей. Да, каким нелепым казался ему в ту минуту весь мир!

Машины неслись по Садовому кольцу. Ярко светило солнце. Сергей с профессиональным интересом разглядывал лица сидевших по обе стороны своих сопровождающих и затылки двух передних. Они казались на диво толстокожими, эти парни, хотя наверняка кожа была самой обыкновенной и легкоранимой. Но она лежала на шеях такими плотными складками, и прорастающая щетина сбритых волос настолько усиливала их сходство со свиной шкурой, что никак нельзя было избавиться от впечатления, что эти жлобы – толстокожие.

Первая машина остановилась перед центральным входом в кафе «Титан», две другие, что везли Гошу и Лисицына, вкатили во двор, поочерёдно подпрыгнув на асфальтовой кочке и всплеснув коричневую лужу. Они остановились возле железной двери чёрного входа.

– Вылазь! – сидевший справа от Гоши бесцеремонно рванул музыканта за рукав.

– Больно мне!

– Вылазь, не то больнее станет, – скомандовали из машины и пнули Гошу в зад.

Лисицын вышел, не дожидаясь специального приглашения.

Дворик выглядел грязно, вдоль стен возвышались нагромождения старых ящиков, стоял металлический контейнер, забрызганный серой краской, валялись проржавевшие до дыр вёдра. Коридор, куда втолкнули пленников, освещался двумя лампами – одной в начале, другой в конце. Лестница с обкрошенными уголками ступенек вела вверх. Она осталась сбоку, скорее всего, поднявшись по ней, можно было попасть в зал «Титана». Естественно, что Гошу и Сергея туда не пригласили. Они прошли за двумя громилами вдоль по коридору, причём Саприков несколько раз умудрился споткнуться из-за охватившей его слабости и стукнуться плечом о стену, с грохотом обвалив какие-то криво прислонённые доски.

– Ты, пидор, ходить, что ли, разучился? – обернулся к нему шагавший впереди жлоб и замахнулся, готовый садануть насмерть перепуганного музыканта по лбу, но сдержался.

Над головой проплыла вторая лампа, мутная, облепленная паутиной, почти не дающая свет. Лязгнула гулкими петлями тяжёлая дверь с блестящими заклёпками по периметру. За ней в двух шагах стояла вторая. Их втолкнули в тесный подвал с низким потолком, вдоль которого тянулись покрытые ржавчиной трубы. С одной трубы свисали здоровенные крюки, штук пять или шесть. В углу стоял грязный стол и два стула. На столе виднелся небольшой телевизор и видеопротяжка под ним. На том же столе стояла на длинной тонкой ноге яркая галогеновая лампа. Пленникам велели остановиться под трубой с крюками и подняли им руки вверх, предварительно крепко связав руки в запястьях.

– Вот так-то оно самый клевяк, – прокомментировал один из жлобов.

– Телята, – хохотнул другой.

Сопровождавшие вышли, закрыв за собой тяжёлую дверь. С пленниками остался лишь один человек. Он подвинул стул к столу, лениво щёлкнул пультом и включил видеомагнитофон. На экране замельтешили свинцового цвета грузовики, из их кабин выглядывали толстомордые люди и поливали друг друга из автоматов жёлтыми струями огня.

– Зачем вы нас сюда приволокли? – спросил Сергей, обращаясь куда-то в потолок.

– Раз приволокли, значит, надо, – отрезал охранник, не отводя глаз от телевизора.

В подобные переделки Сергей Лисицын не попадал никогда, и сейчас он мысленно проклинал судьбу за то, что Ксения Литвинова-Когтева приехала к нему, а не к своей подруге. И никакие оправдания, мол, она была в шоке из-за всего перенесённого, не имели теперь для Сергея никакого значения. Всё завертелось из-за Ксении!

И тут он оборвал ход своих мыслей. Нет, не из-за Ксении. Лис сам открыл дверь, сам впустил её в свой дом, сам отвёз на дачу, а не передал на руки Романову, сам вернулся в больницу к Саприкову. Он всё сделал сам, всё от начала и до конца. Никто ни разу не заставил его силой совершить тот или иной шаг.

В своё время он сам вызвался поехать в Ченгрем и потому не вправе винить кого-либо за то, что был ранен и попал в плен. Он сам выбрал дорогу журналиста, предпочтя её всем другим профессиям. Он сам выбрал журнал «Плюфь» и создал в его недрах собственную рубрику «Твёрдый знак». Всю жизнь он, Сергей Лисицын по прозвищу «Рыжий Лис», поступал согласно собственным убеждениям, следовал своим личным порывам и мотивам. Так что никого он винить не мог. Даже теперь, когда болтался на крюке с задранными над головой связанными руками.

– Привезли? – В коридоре послышались шаги.

– Да, двоих.

– А второй-то кто? Откуда второй?

– Хрен его поймёт. Хмырь какой-то. В палате у Саприка торчал.

В подвал вошёл человек в тёмных очках и остановился напротив двух подвешенных фигур.

Сергей сразу понял, что перед ним стоял Кореец, хотя ни корейцем, ни китайцем, ни японцем он не был. Впрочем, надо признаться, что прилизанные чёрные волосы и жёсткие короткие усики на круглом лице придавали ему необъяснимое сходство с гангстерскими персонажами гонконговских фильмов. Рядом с Корейцем стояли двое: белобрысый парень, сидевший в машине с Лисицыным по дороге сюда, и какой-то коротышка с громадной плешивой головой и выкатившимися водянистыми глазами.

– Думаю, что могу не извиняться за такую форму гостеприимства, – заговорил Кореец и снял тёмные очки. – Просто я был уверен, что Саприк не принял бы приглашения в другой форме. Не так ли, Гоша?

Взгляд Корейца можно было бы назвать мягким и даже ласковым, если бы не обстоятельства, исключавшие всякое добродушие. Подойдя к Саприкову Кореец легонько постучал болтающегося музыканта кулаком.

– Да, дружок, – его обманчивые глаза ощупали пленника с ног до головы, и взгляд затвердел. – В далёкие времена люди пили кровь только что погибших гладиаторов. Говорят, что тёплая кровь очень полезна для здоровья, поэтому нужно пить её прямо из отверстия раны, там чувствуется самое дыхание жизни.

Кореец завернул просторную рубашку Гоши и медленными движениями, наслаждаясь собственной неторопливостью, стал снимать бинты с тела Гоши. Когда осталась последняя полоска, прилипшая к пропитанному кровью тампону, Кореец остановился.

– Сейчас будет немножко больно, – предупредил он и потянул марлю разок, другой, третий.

Гоша заскулил.

– Так вот о свежей крови, – продолжил Кореец, – я решил проверить, действительно ли она так питательна, как о том говорили древние римляне… этот, как его… Цицерон, что ли…

– Насколько мне известно, – сказал Сергей, болезненно сглотнув, – это проповедовал Скрибоний Ларг.

– Вполне возможно, – улыбнулся Кореец, он был ровесником Сергея. – Я не столь начитан, как вы, господин Лисицын. Вы же Сергей Лисицын? Я правильно узнал вас? Тот самый Сергей Лисицын из того самого «Плюфя»? Мне очень лестно познакомиться с вами. Жаль, что в такой обстановке. Признаюсь, я большой ваш поклонник. Мне страсть как нравятся ваши статьи. Если мне удастся быстро уладить возникшие проблемы с господином Саприковым Младшим, то мы обязательно посидим в уютном кабинете наверху. Обещаю вам это. Честное слово, я чертовски рад встрече с Сергеем Лисицыным.

– Я бы дал вам автограф, – вяло пошутил Лисицын, – но у меня руки дрожат после прошедшей ночи.

– Пить надо меньше. Впрочем, это ваше дело, – Кореец поднял обе руки, показывая, что он и не думал вмешиваться в чью-то личную жизнь. – А вот заниматься разбойными нападениями, увозить чужой товар и убивать чужих солдат – это чьё дело? Это ведь твоих рук дело, Саприк? И давно ли ты ступил на эту дорогу?

– Это ошибка, – зашептал Гоша, – это ужасная ошибка.

– Неужели? Про какую ошибку ты говоришь? – Кореец приблизился к музыканту вплотную и поднял лицо. Пленники висели таким образом, что их головы располагались значительно выше уровня головы Корейца.

– Я ни в чём не виноват перед тобой, Кореец.

– Разве? Ты так вот прямо говоришь мне это? И ты не краснеешь от стыда? – Кореец повернулся к стоявшим за его спиной двум спутникам. – Почему его мама не умерла при родах?

Его голос выражал такое огромное удивление, такое откровенное потрясение от услышанных только что слов, что коротышка не удержался и захохотал.

– Ну, Корюха, я обоссусь щас, – коротышка ткнулся плешью в Корейца, содрогаясь всем телом. – Ты, бляха, в театре должен выступать.

– Тебе тоже смешно, Костик? – обратился Кореец к белобрысому, который расплылся в улыбке, глядя на трясущегося коротышку.

– А чё? Малыш и вправду обоссытся. Он пива выдул бутылок пять.

– А я не обоссусь, – Кореец повернулся к Гоше и с размаху ткнул его локтем в бок, где болтались мелкие клочки ваты на застывшей коричневой болячке.

– Ох! – Саприков качнулся, закрутился вокруг своей оси и провис, хотя провиснуть ниже было невозможно.

Рана тотчас открылась от нанесённого удара.

– Болит? – участливо спросил коротышка и, сцепив руки в «замок», без всякой нежности хлопнул Гошу по кровоточащему отверстию.

– Я ведь не случайно заговорил про кровь, – сказал Кореец, останавливая вращение Гоши. – Я буду пить твою кровь сам и угощать ею тебя, Гоша, чтобы ты оздоравливался по ходу нашего разговора.

Он вновь ударил пленника. Саприков дрыгнулся. Свет лампы врезался ему в глаз, пламенно разлился кругами. Комната завертелась, охваченная широким круговым движением, тысячи теней вплелись в хоровод поплывших пятен и предметов. Затем наступила кромешная тьма…

Лисицын, похолодев всем телом, беспомощно взирал на обмякшее тело музыканта.

– Похоже, наша беседа в уютном кабинете откладывается, господин Лисицын, – разочарованно развёл руками Кореец. – Может быть, вы слышали что-нибудь от Саприка по поводу украденного у меня товара?

– Нет.

– Это точно?

– Это точно.

– Ладно. Подожду, пока этот фрукт созреет, – Кореец шагнул к Гоше и обеими руками надавил на его рёбра, между которыми раскрылась чёрная плоть. Струйка крови брызнула налицо и грудь бандита. – Вот, срань, заляпался…

Кореец испытывал наслаждение. Он жадно глядел на свою жертву, и глаза его загорелись огнём, когда Саприков взвыл. Боль, лишившая Гошу сознания, теперь возвратила его в чувство. Глаза его стали выпуклыми и покраснели подступающими истерическими слезами. Нижняя челюсть отпала, обнажив белый ряд зубов и трясущийся язык. И в следующую секунду он закричал. Его вопль оглушил не только Лисицына. Все мастера заплечных дел бросились на Саприкова одновременно, колотя его со всех сторон и затыкая рот. Они не на шутку испугались, что крик такой дикой силы мог прорваться наружу через все стены.

– Сука сраная! Заткнись!

Гоша снова потерял сознание. Когда же он очнулся, Кореец мирно спросил:

– Может, скажешь, куда порошок мой дел?

– Отдал, – еле слышно вдохнул Гоша.

– Кому? – спокойно поинтересовался бандит, надевая тёмные очки.

– Сни…

– Что?

– Сни… ми…

– Не понимаю, – Кореец подошёл к нему.

– Сними… меня…

– Костик, сбрось его, – Кореец щёлкнул пальцами и указал на крюк.

Белобрысый обнял Гошу за ноги, приподнял немного, и верёвки соскочили с крюка.

– Может, вы и меня снимете по такому случаю? – устало спросил Сергей.

Кореец вперился в него чёрными стёклами и отрицательно покачал головой.

– Сперва этот член выложит мне всё до конца, а там посмотрим, – бандит склонился над Гошей.

И тут что-то случилось. Где-то громыхнуло, посыпалось, зашумело.

Позже Сергей многократно возвращался к тяжёлому грохоту, припоминая впечатление от него. Это был особенный грохот, не сравнимый ни с чем. Оглушительный, рассыпчатый и с металлическим каким-то оттенком.

Мгновение… И всё замерло. Кореец удивлённо повёл головой.

– Что ещё такое?

– Бомба? Кто бы мог? – перепуганно спросил коротышка.

Все находившиеся в комнатушке переглянулись, охваченные молчаливым непониманием и внезапным напряжением. Вскоре послышались голоса, неровный топот ног. И тут же гулкое стрекотание автомата прервало затянувшееся томительное ожидание. Свинцовая струя пробежала по стене, выдавив несколько человеческих вскриков, и забарабанила в дверную обшивку. Кореец метнулся к стене, затаившись там, куда должна была распахнуться дверь. Белобрысый Костик взглянул на коротышку и на парня, продолжавшего сидеть возле видеомагнитофона.

– У кого пушка с собой?

Все пожали плечами.

– Вы что? – прошипел Кореец. – На отдых сюда спустились, что ли? Почему стволы оставили?

– На кой хрен они здесь нужны? – виновато прошептал белобрысый.

– На этот вот самый, – главарь указал на дверь, за которой хлопнул очередной выстрел.

И вновь тишина. Затем голос:

– Кореец! Не глупи! Бросьте все стволы, и мы не станем мочить вас!

– Кто говорит? – Кореец втискивался в стену, будто желая раствориться в бетонной поверхности.

– Чемодан!

– Вот отсос! – крякнул белобрысый, стоявший за спиной обмякшего Гоши. – Теперь он нам яйца оторвёт.

– Как пить дать… – Кореец медленно обвёл помещение чёрными стёклами очков. – Эй, журналюга, тебе будет о чём написать, если…

– Батя-а-а! – закричал во всё горло Гоша, и его тело затряслось в луже крови.

За дверью хлопнуло два пистолетных выстрела. Кто-то протяжно матернулся в глубине коридора.

– Чемодан! Скажи, чтобы твои не стреляли! У нас нет оружия! – закричал Кореец.

– Тогда отпирай, и поживее!

К двери медленно подошёл белобрысый Костик и отодвинул засов. Железо оглушительно лязгнуло, и дверь открылась. В ту же секунду раздался выстрел, и Костик рухнул на грязный пол. Саприков Старший перешагнул через труп, за ним в помещение вбежали ещё человек пять.

– Ну? – Он не сразу определил, кто висел на крюке, а кто лежал в кровавой луже на полу.

Боевики Чемодана, беспощадно молотя прикладами, согнали Корейца, коротышку и оставшегося парня, которого Лисицын так и не успел разглядеть, в угол.

– Всё, – сказал им Саприков.

– Чемодан, – упавшим голосом заговорил Кореец, – мы же никого не замочили…

– А это что? – Саприков мрачно указал рукой на лужу крови, в которой лежал Гоша.

– Он жив, он жив, я клянусь! – закричал коротышка.

– Бывайте!! – Чемодан поднял автомат и дал длинную очередь по трём скорчившимся фигурам в тёмном углу.

От стен с визгом посыпалась крошка, поднялась душная пыль, брызнуло на раскуроченную штукатурку тёмно-красным. Зрелище было страшным. Точно так расстреляли на глазах Сергея Лисицына весь штаб Амерджан-хана в Ченгреме. Зрелище было страшное. Там шла война. А здесь… Здесь тоже, оказалось, шла война. Война шла повсюду. Война шла беспрестанно.

– Снимите его, – Чемодан указал на Лисицына и только теперь склонился над сыном. – Досталось тебе?

– Досталось, – улыбнулся Гоша окровавленным ртом.

– Теперь сматываемся. Мы и без того задержались.

Они побежали в коридор. Двое несли на руках бессильного Гошу. Нырнули туда, где недавно стояла вторая дверь, закрывавшая путь в подвальный коридор. Вместо неё был огромный провал, откуда клубился дым. Груда холодного кирпича…

– Бегом, бегом!

Понеслись в глубину коридора мимо дыма и железной дверной рвани. Кто-то трясся на полу, лежа на спине, и орал. Через пару шагов корчился другой. И было жутким мелькание тех умирающих людей под бегущими ногами.

– Скорее! – торопил Чемодан. – Сейчас на улице толпа набухнет!

И правда – перед входом стояли уже ротозеи, пытаясь высмотреть что-нибудь интересненькое в разлетевшихся окнах. На ступеньках лежало головой вниз тело женщины – случайная жертва стремительного нападения на «Титан», – лёгкая юбка закинулась до живота и открыла на обозрение нижнее бельё, курчавая причёска рассыпалась, изо рта высунулся окровавленный язык. На пороге появились юркие фигуры с автоматами в руках, и любопытные немедленно отпрянули от двери. Но мало кто бросился наутёк, большинство лишь отскочило на несколько шагов, продолжая с интересом наблюдать за бесплатным кровавым представлением. Стоявшие вдоль тротуара четыре «жигулёнка» с готовностью распахнули дверцы и, заглотнув вооружённых людей, сорвались с места.

Игры охотника

Гошу внесли в комнату, положили на кровать, запачкав бельё кровью, и кто-то из парней притащил воды, чтобы обмыть музыканта.

– Вызвали врача?

– Да, шеф.

– Что сказал Сафроныч?

– Уже в пути.

– Ладно, – Чемодан вздохнул и склонился над сыном. – Как ты?

– Уже хорошо, – ответил тот и сделал попытку улыбнуться.

– Вот и прекрасно. Скоро Буратино подвалит. Вот удивится-то, что ты из больницы сбежал. Но хватит с меня больниц. Дома веселее.

В квартире стояла негромкая, но настоящая суета. Люди что-то складывали, что-то приносили и уносили. Лисицын видел повсюду разложенное оружие. Затем как-то сразу почти все исчезли. Чемодан раскинулся в мягком кресле и пригласил Сергея устроиться напротив него.

– Лёнька, тащи водку!

На зов явился высокий парень, поставил на стол бутылку водки «Абсолют» и тарелки с разложенными на них ломтиками лимона, грудинки и карбоната.

– Я не спросил тебя, Лис, может, ты предпочитаешь что-нибудь сладенькое? Вино? Ликёр?

– Нет, Тимофей Григорьевич, я этот сахар на спирту не люблю, – Сергей сделал отрицательный жест.

– А то смотри, Лёнька у меня мастер приготавливать всякие коктейли. Сливает в одну кучу анисовую настойку, виски, кофе, взбалтывает всё это, добавляет взбитые сливки…

– Спасибо. Я предпочитаю чистые напитки: водку, виски, коньяк, джин.

– Правильно. Мы с тобой снюхаемся на этой почве, – Чемодан с удовольствием крякнул. – Простота – залог здоровья…

В соседней комнате послышались голоса, и Саприков Старший обернулся. В коридоре стоял, негромко разговаривая с кем-то из охраны, низенький человек. Увидев его, Сергей сразу понял, что именно о нём говорил недавно Чемодан, называя его Буратино. Человек (это оказался доктор) действительно напоминал знаменитую куклу – длинный нос, круглые глаза-пуговки, не хватало длинного колпака с кисточкой на конце.

– Ну что же у вас такое? – развёл руками Буратино. – Вчера только уложили Гошу, всё я сделал своим руками, а вы…

– Мы тут ни при чём, Сафроныч, – Чемодан встал и подошёл к Буратино. – Так случилось. Шорох был… Ты уж сделай всё чин-чинарём. А про больницу забудь. Его же из больницы просто унесли, ворвались и унесли. Он ведь не дурак какой-нибудь, чтобы самому сбегать от лекарств. Но теперь ему хуже, Сафроныч. Эти цафлеры круто его отштамповали…

– Сейчас разберусь, – врач махнул рукой Чемодану, чтобы тот не беспокоился, и шагнул в комнату, где спал измученный Гоша.

Лис дождался возвращения хозяина и указал на водку:

– Пить будем?

– Угу. Ты расскажи мне теперь, Лис, каким боком ты влип в это дерьмо? – спросил Чемодан, явно успокоившись с приездом врача.

Чемодан положил на ладонь бутылку, встряхнул её зачем-то, привычно обнял горлышко другой рукой и скрутил крышку. Сергей сел напротив, уперевшись локтями в стол. Холодная водка вязко наполнила стаканы до половины.

– Так что? Тебя-то за что Кореец прибрал?

– За компанию. Я пришёл Гошу навестить, а тут эти нагрянули.

– Одним словом, ты теперь в курсе того, что мой парень натворил, – он поднял стакан и неторопливо влил в себя его содержимое.

– Я и раньше был в курсе, – признался Сергей и опорожнил свой стакан.

– То есть?

– Когда вы, Тимофей Григорьевич, поговорили с ним в больнице и лицо-то ему разбили с досады…

– А ты бы расцеловал его на моём месте? – прервал Чемодан, нервно вскинув свою квадратную голову и выпятив и без того несуразную челюсть.

– Так вот вы ушли, а он всё рассказал мне.

– Вот шлепало! – тяжело задышал Чемодан и налил по новой порции. – И что же ты? Ты знал, что он по уши в говне и не побоялся прийти к нему? Молоток. Я думал, ты просто огурчик цивильный, фраерок модный, а ты, оказывается, солдат!

– Скорее, охотник, – произнёс Сергей, глядя куда-то вдаль. Там, в той дали, возвышались синие горы, искрился снег на их вершинах, плыли по небу могучие птицы, густо зеленели ели и сосны на горных склонах. Там, вдали, жила душа вольного Лиса.

– Охотник? – переспросил Чемодан. – На кого же?

– Сейчас охочусь на Когтя, – медленно сказал Сергей.

– На кого? На Когтя? Чем же он тебе насолил?

– Я, собственно, за тем и шёл к Гоше, Тимофей Григорьевич, – Сергей покрутил стакан в руках, ощущая головокружительный бег опьянения. – Я узнал про него кое-что существенное и решил, что Гоше это может сыграть на руку, учитывая последние события.

– Что имеешь в виду?

– История долгая, но в двух словах она заключается вот в чём: Когтев заживо похоронил свою жену.

– Бред, я присутствовал там, она была мертва, – нахмурился Чемодан.

– Я тоже стоял поблизости и тоже так думал. Но она жива. Он усыпил её и уложил в ящик. Её достали из гроба ночью два искателя сокровищ, решившие, что на покойнице полным-полно драгоценностей. К тому моменту Ксения проснулась и уже начала задыхаться. Появись эти искатели сокровищ чуток позже, она бы умерла, как и рассчитывал Михал Михалыч, и никакого шума не произошло бы. Однако она оказалась жива. Естественно, наутро обнаружилось, что тело исчезло из склепа. Коготь понял, что против него есть важная свидетельница. Он узнал, куда она поехала, и отправился следом. А там менты уже уготовили ему засаду. Сам он свалил, но парни его попались. Теперь он в розыске.

– Откуда ты знаешь?

– От мента, который ведёт это дело. Мы с ним давние друзья.

– Вот как? И много у тебя таких друзей?

– Угу. Полагаю, что не меньше, чем у вас. Мне по работе всякий люд надобен.

– Да, такие друганы всем нам необходимы. Без связей в наше время просто тухляк. Да и по работе, как ты верно заметил, с ними встречаться приходится, разговаривать и договариваться. Да-с… Выходит, Коготь в бегах, по бритве ходит…

– Я уверен, что теперь ему будет не до Гошиного «хулиганства», – Лис многозначительно понизил тон. – А вы можете воспользоваться ситуацией в более широком смысле.

– Любопытно…

Лисицын утвердительно кивнул. Ещё бы не любопытно!

Теперь он знал наверняка, что всё происходившее до сих пор вовсе не было его ошибкой. Иначе не должно было быть. Иначе ход событий не привёл бы Лиса сюда, в очередное логово хищников. Иначе вожак стаи не заглотил бы только что наживку, потому что не было бы повода. И если бы Ксения, потеряв ориентацию, не приехала к Лису, то Коготь давно бы сцапал её. И не было бы никакого свидетеля, которого нужно было бы прятать и охранять. И не было бы у Когтя причины ходить по бритве, как выразился Чемодан, то есть проявлять особую осторожность и прятаться сейчас от милиции. И не появилось бы у Чемодана желание расправиться с Когтем, почуяв его слабину.

Нет! То, что Рыжий Лис принял сначала за свою ошибку, ошибкой не являлось. Это были точно расставленные властной рукой Судьбы фигуры, предназначенные для хитрой игры. Все ходы были рассчитаны заранее. Предначертаны. Доведены до вот этой самой минуты, когда Лис уселся напротив Чемодана и начал пить с ним водку. Его не интересовало теперь, что Саприков Старший расстрелял на его глазах четырёх человек. Его не интересовали личности погибших. Весь его интерес сосредоточился, как бы собравшись в жёсткий наконечник иглы, на дальнейших своих шагах. Саприков явно клюнул, хоть и не показывал ещё этого открыто. Но прищур его вспыхнувших глаз подтверждал правоту Лиса.

– Да, – облизнулся Чемодан и погладил свою голову.

Его толстые пальцы с набрякшими воспалёнными суставами скользнули с затылка вниз по щеке, вернулись к уху, помяли отвисшую мочку и снова вернулись к затылку. Он думал, оценивал. Неожиданность была привычна. Приятная неожиданность настораживала. Настороженность обостряла чувства. Чемодан облизнулся.

– Да, – повторил он, – пожалуй, такой шанс упускать грешно.

– Ваши дела – это ваши дела. Я в них не суюсь и соваться не намерен, дабы не поскользнуться где не надо и не прикусить язык. И всё же я волей-неволей стал участником событий, поэтому считаю себя вправе высказать кое-какие мысли.

– Жми дальше.

– Принимая во внимание сегодняшнюю кончину Корейца, – подлил масла в огонь Лисицын, – вы, Тимофей Григорьевич, становитесь в наивыгоднейшее положение. Не так ли?

– Ну… – Чемодан неопределённо поводил рукой возле головы.

– Я хочу сказать, что Кореец вышел из игры. С его стороны больше не будет наездов. Когтев тоже не на плаву, ему нынче разборками заниматься некогда, значит, он вам не помеха… покуда не всплывёт…

– Это, конечно, верно…

Чемодан смотрел на дно стакана. Когтев на время выпал из игры. Этим нужно пользоваться, не дожидаясь, пока финансовый король оправится. Нужно не позволить ему всплыть. Пусть останется на дне. Помочь ему в этом не составляет труда, главное – не упустить время. Лис, конечно, прав, хитёр парень, умён. Но не стоит говорить ему ничего. Просто кивнуть, да, просто кивнуть, но не выказывать никакого восторга.

– Это, конечно верно, – повторил Чемодан, – однако… Если ментам известно о том, что на нём висит мокруха, то они приложат максимум сил, чтобы повязать его: Михал Михалыч – крупная птица, когтистая. Ха-ха!

– А он приложит не меньше сил, чтобы не попасться, – настойчиво проговорил Сергей. – И я думаю, что ваши люди отыщут его гораздо быстрее, чем наша доблестная милиция.

– Да, Михалыч теперь захочет юркнуть низом, – Чемодан скрипнул зубами.

Конечно, действовать нужно немедленно, иначе менты запустят лапы в когтевские дела и порвут все отлаженные ниточки… Этого допустить нельзя. Нужно опередить их. Нужно найти Когтева в срочном порядке.

– Лис, а почему ты рассказываешь мне про это?

Лисицын понимал, что этот обоснованный вопрос возникнет, и был к нему готов.

– Я хотел помочь Гошке. Я, конечно, не предполагал, что дело дойдёт до большой крови…

– Так вышло. Я не мог ждать, пока с него сдерут кожу, – как бы оправдываясь, сказал Чемодан. – Ты видел всё, и мне по душе, что ты не гонишь всякую хлять. Другой бы стал дурачка-простачка из себя строить, мол, ничего я вашего видеть не видел…

– Что уж тут ломаться-то? Я сам видел, на что способен Кореец. А кровь… Так я повидал её в своё время, наглотался и нанюхался. Но я не о том… Когда я шёл к Гоше, я надеялся, что мои новости по крайней мере успокоили бы его. Он бы поговорил с вами. Теперь же, когда вы меня вытащили из подвала Корейца, я считаю своей прямой обязанностью отблагодарить вас, Тимофей Григорьевич. И думаю, что моя информация даст вам повод для размышления.

Чемодан медленно улыбнулся. Ему нравилось, как Сергей разговаривал с ним. Ему нравились прямота журналиста и его уважительный тон. Ему нравился ход мыслей Сергея. Такого мужичка было приятно иметь в числе близких друзей. Жаль, что они не сошлись раньше, хоть и вертелись поблизости друг от друга.

– Что ж, Лис, – Чемодан нетерпеливым движением взъерошил волосы, – я всё намотал на ус, теперь есть над чем подумать. Может быть, Лёнька всё-таки взболтает тебе какой-нибудь бургундский пунш или шерри-флип?

– Вообще-то я уже окосел, Тимофей Григорьевич. Мне бы домой.

– Я скажу, чтобы тебя довезли.

– Тогда у меня ещё одна просьба. Вот ключи от машины, на которой я приехал в больницу. Это не моя тачка. Я обещал вернуть её сегодня. Пусть ваши парни отгонят её на Вражский переулок. Это возможно?

– Нет вопросов, Лис. Напиши адрес и забудь об этом. И квартиру укажи, кому ключ вручить.

Сергей написал адрес и протянул Чемодану. Этим он выражал полное доверие Саприкову Старшему и тем самым льстил ему.

– Только я хочу предупредить, – уточнил Сергей мягким тоном. – Там живёт актриса. Неглинская Наташа…

– Смотрел её в кино, знаю. Шикарная девка.

– Пусть ваши орлы не напугают её.

– Всё будет в полном порядке. Положись на меня.

***

Войдя в свою квартиру, Сергей первым делом рухнул на диван и набрал номер романовского телефона. Услышав голос полковника, Лисицын сказал с чувством облегчения:

– Ваня, у меня неплохие новости.

В ответ трубка разразилась нечленораздельной бранью, явно пытаясь говорить как можно тише, чтобы кто-то из стоявших неподалёку не слышал его грубой ругани.

– Ты что кипятишься? – не понял Сергей. – Я только что из камеры пыток выбрался по счастливой случайности, новости тебе принёс, рассчитывал если не на медаль, то по крайней мере на шампанское с шоколадом, а ты…

– Почему ты, чёрт возьми, никогда не можешь не только явиться, но и позвонить вовремя? – не утихал Романов. – Почему ты не умеешь быть пунктуальным?

– Потому что я вольный стрелок, – устало ответил Лисицын.

– Дурак ты вольный с вольным ветром в башке, – сказал Романов. – В новую историю влез? Снова по черепу получил? Отвечай! А вообще-то можешь помолчать до моего появления и подумать о смысле жизни. Сейчас я приеду за тобой! Сам приеду! И чтоб ни ногой из квартиры! Ты понял меня?

– Понял, – с готовностью кивнул Сергей, – я и не могу никуда идти, ноги не слушаются.

Он бросил трубку на рычаг и откинулся на спину. Сейчас он со всей ясностью понял, через что ему удалось пройти и остаться в живых. Усталость накатилась на него с силой тяжеловесного катка, утрамбовывающего асфальт.

– Сейчас бы в холодную речку, – шепнул он, повернув голову набок и поглядев в зеркало. – Сигануть бы туда, поднять столб брызг, всплыть на поверхность, лечь на спину, и пусть бы вода понесла по своему усмотрению, будто я опавший листочек… Хорошо бы…

Он поднялся, потёр лицо руками, скинул одежду и голышом направился в ванную комнату. Включив душ, он улёгся на дно. Вода была похожа на дождь. Дождь. Тёплый дождь. Ласковый дождь. Дождь приятно грел живот. Жаль, что этот дождь не мог охватить сразу всё тело, как настоящий ливень. Сергей заткнул пяткой сливную дырку. Вода быстро поднималась. В детстве он любил лежать в ванной на спине и прислушиваться, как вода убегала из-под него, с каждой секундой делая тело тяжелее и тяжелее.

– Какой это редкий кайф, – едва слышно прошептал он.

Когда вода дошла Лисицыну до подбородка, он шумно сел, всплеснув вокруг себя.

– Хватит балду балдеть.

Быстро ополоснувшись, он вышел из ванной и неторопливо прошлёпал мокрыми ногами в комнату. Водянистые следы заблестели по коридору. Порывшись в шкафу, он облачился в свежую одежду и прошёл на кухню, дважды поскользнувшись на мокром полу и стукнувшись при этом плечом о косяк кухонной двери.

– Это гораздо приятнее, чем получать по роже от каких-нибудь громил с мордами обожравшихся шимпанзе, – поделился он мыслями сам с собой, потирая ушибленное плечо.

Пока он варил кофе (кофе он пил только натуральный и на дух не переносил никаких растворимых «нескафе», «чибо» или чего-либо другого, что называлось instant coffee), в дверь позвонили. Сергей осторожно, на цыпочках подкрался к двери и прижался к глазку. На лестничной площадке стоял Романов, добродушный, простой, почти невзрачный человек с редеющими на макушке волосами.

– Милости прошу, – впустил его Лисицын.

– По тебе не скажешь, что тебя били.

– Лупили Гошу Саприкова, а я рядышком раскачивался на крючке и любовался происходящим. Ты проходи, башмаки можешь не снимать, у меня тут мусорно после разных гостей. Ой, хрен такой-сякой, у меня же кофе на плите…

Он прошмыгнул мимо Романова на кухню.

– На меня хватит? – спросил полковник.

– Поровну разделим, джезва большая. Ты усаживайся.

– А ты излагай, что было. У тебя, похоже, на целую книгу наберётся всяких похождений.

– Ты умеешь зреть в корень, Ваня, – подмигнул Лисицын другу. – Так вот… Во-первых, тебе нужно немедленно связаться со своими и обложить со всех сторон Чемодана и его компанию. Я думаю, что он уже выпустил всех своих ищеек и развесил повсюду уши, чтобы отыскать Когтя. Это дело он выполнит вместо тебя. Милиция может спать спокойно. Главное, чтобы твои ребята обвесились всякими там наблюдательными стекляшками и не пропустили момент, когда Чемодан выберется на отстрел Когтя…

– А теперь подробнее…

Минут пятнадцать Сергей излагал, что с ним произошло, начав с того самого момента, когда машину Саприкова обстреляли и погибли люди Когтя, и закончив своим благополучным возвращением домой. Он говорил точно, не вдаваясь в лирику, но не упуская своих личных впечатлений от состоявшихся бесед.

– Да, ловко придумано! – ухмыльнулся Романов, отодвигая пустую чашку. – Похоже, что у тебя мёртвая хватка. Ты и впрямь охотник, Лис. Стало быть, эти костоломы поработают на нас. Всё-таки хорошо, когда есть две-три отъявленные сволочи, которых можно использовать в своих интересах. Да, ты прав, в истории с Когтевым настоящую погоду теперь может сделать, пожалуй, только Чемодан… Пойду позвоню…

Полковник набрал номер.

– Алло, Петрович, здравствуй, дорогой. Да, это я… Про семью после спрошу. Ты вот что скажи мне, Корейцем ты занимаешься?.. Да знаю я, что ФСБ его ведёт. А ты-то? Он у тебя проходит как-то? Сегодня? Ты имеешь в виду разборку в «Титане»? О, у меня для тебя есть очевидец этого приключения. Да, старик… Но об этом попозже. Мне вот что нужно. В «Титане» поработал Чемодан. Как решился на это? Из-за сына своего. Кореец хотел разделаться с Саприковым Младшим, и папашино сердце не удержалось. Да сам знаю, что никогда бы он не решился против Корейца пойти. Только вот пошёл и теперь пойдёт дальше… Объясняю, Петрович, объясняю. Я сейчас занимаюсь Когтевым, а он ускользнул от меня. Дело там очень понятное, никаких сомнений, потому Коготь и залёг. Так вот у меня есть все основания предполагать, что Чемодан будет своими силами искать Когтя и в ближайшие дни отыщет его. Зачем? Это задачка без неизвестных, Петрович. Затем, чтобы воспользоваться случаем и подмять под себя его дело. Обсудим, да, обсудим. Ты лучше скажи, сможешь ли ты сделать так, чтобы Чемодана не трогали ближайшие дня два-три? Надо обложить его с всех сторон, не спускать с него глаз. Помоги, Петрович, один хомут несём, дело же общее…

Васко да Гама

Отель «Васко да Гама» заслуженно пользовался репутацией самой престижной гостиницы. Здесь останавливались именитые деятели искусства, культуры и политики. Случалось, в «Васко да Гама» появлялись московские лица первой величины, чтобы снять шикарный номер на несколько часов или на ночь, ничуть не таясь и не смущаясь того, что об их времяпровождении будут знать. Служащим отеля строго запрещалось обсуждать постояльцев за пределами гостиничных стен, но кто же устоит перед соблазном посудачить дома с приятелями и родственниками о самом-самом известном поэте страны, скрывшемся на три часа в президентском номере в обществе не менее известного «голубого» танцовщика, или о скандале в номере люкс, где депутат Государственной думы (прилежный отец семейства) пытался изнасиловать приезжую чернокожую певицу, но, будучи чрезмерно пьян, был выставлен ею в голом виде в коридор, где добрые тридцать минут потрясал своим беспомощным половым приспособлением, угрожая «поиметь им» всю страну. О таких событиях умолчать было трудно, но о них быстро забывали, так как очередные звёздные постояльцы давали повод для новых пересудов.

Михаил Михайлович Когтев появился в «Васко да Гама» в сопровождении четырёх высоких молодых мужчин и лохматой собаки. Он не привлёк к себе ничьих взглядов, так как его лицо обычно не тиражировалось на страницах газет и журналов, чему он был теперь несказанно рад. Не ответив на приветствие девушки-администратора, сидевшей за зеркальной стойкой, он властно потребовал немедленной встречи с владельцем отеля Кошелевым.

– Я не знаю, здесь ли сейчас Николай Трофимович, – неуверенно пожала плечами девушка, продолжая вежливо улыбаться, но я соединюсь и узнаю…

– Он здесь, я недавно созвонился с ним, – рявкнул Когтев, проводите меня к нему.

– Хорошо. – Девушка нажала тонким пальцем с длинным алым ногтем на одну из двух десятков кнопок на пульте перед собой: – Лена, подойди ко мне срочно.

Откуда-то сбоку выпорхнула другая девушка в синей униформе и быстрыми шагами приблизилась к строгому гостю. На её кукольном личике сияла приветственная улыбка.

– Вы к Николаю Трофимовичу? Пожалуйста, я провожу вас, он ждёт.

Отражаясь в лакированной поверхности коричнево-белых паркетных квадратов, вся процессия скрылась за могучими дубовыми дверьми.

– Михал Михалыч! – воскликнул суховатый с виду Кошелев, поднимаясь из-за громадного стола навстречу Когтеву и показывая сопровождавшей девушке Лене, чтобы она немедленно исчезла. – Я жду вас. Всё готово, как вы просили. Вот ключи. Третий этаж. Угловой номер. Тот самый…

«Те самые» апартаменты представляли собой две просторные смежные комнаты в конце коридора на третьем этаже. Их никогда никому не сдавали из гостей, ибо они предназначались для крайне редких случаев, о которых друзья Кошелева предпочитали не думать, так как никто не любит думать о возможном своём крахе. Особенность этого номера заключалась в том, что в дальней от угла комнате имелась дверь в соседний номер, состоявший из трёх комнат, где тоже никто никогда не жил. Предполагалось, что в случае нужды можно будет покинуть угловые апартаменты через дверь соседнего номера, незаметно выйдя на противоположном конце коридора почти возле самого лифта.

– Меня здесь нет ни для кого, кроме Семёнова, – внушительно произнёс Когтев, холодно глядя в лицо Кошелеву.

– Я всё понимаю, Михал Михалыч. Не извольте беспокоиться. Уж я-то понимаю, что такое конфиденциальность…

– Плевать мне на конфиденциальность! Меня здесь просто нет! Нет, и всё! – отрезал Когтев, взмахнув тростью с такой силой, что раздался свист рассекаемого воздуха. – Никто из обслуги пусть ко мне не приходит. Еду и прочее всякое должны привозить на этаж, а мои ребята уж сами провезут тележку через коридор в номер.

– Слушаюсь, Михал Михалыч.

– Ты хорошо понял меня?

– Не сомневайтесь, Михал Михалыч, – закивал Кошелев.

***

Эдуард Семёнов был лет на восемь моложе Когтева, но пользовался, в отличие от большинства людей своего круга, привилегией называть Михаила Михайловича на «ты» по причине очень давнего знакомства с ним. Эдуард Семёнов (для всех он был просто Эдиком) отличался высоким ростом, и за счёт этого его полнота, проявлявшаяся особенно в верхней части ног, не очень бросалась в глаза. Короткие волосы всегда лежали ровно, но прядь над левым виском обязательно скручивалась искусно уложенным вензелем. Обычно Семёнов носил шёлковое китайское кимоно и таджикскую тюбетейку, расшитую крупным речным жемчугом. Ходить ему приходилось в основном в помещении, на улице он успевал сделать лишь несколько шагов, чтобы покрыть расстояние между дверью дома и отворённой дверцей шикарной автомашины, так что опасаться за чистоту своего наряда ему не приходилось. В «Васко да Гама» он явился в своём привычном обличье, не изменив собственному вкусу, и сразу обратил на себя внимание всех присутствовавших в фойе.

Охранники Когтева пропустили его в комнату Когтева, не проронив ни слова. Войдя в номер, Семёнов дал знак двум своим сопровождающим, чтобы они обождали за дверью.

– Эдик, дорогой! – Когтев нетерпеливо поднялся из глубокого кресла, из соседнего кресла вынырнула лохматая чёрная собака. – Войка, сидеть!

– Миша, что стряслось? Почему ты здесь, мой славный? – Семёнов жеманно вскинул руки, заколыхав широкими рукавами фиолетового кимоно.

– Дерьмо стряслось. Ты не поверишь, Эдик, какое стряслось дерьмо.

– Куда мне сесть? – Семёнов огляделся, выбирая удобное место.

Когтев всегда относился к Эдуарду Семёнову с сильной, но хорошо скрытой брезгливостью. Он не понимал, как мужчина, имеющий всё, чего только можно пожелать, мог потерять мужской облик и мужскую сущность. Последним увлечением Семёнова был главный модельер страны, и чувство это было взаимным. Никто из них не скрывал своей привязанности, впрочем, они не позволяли себе вольностей на людях. Как-то раз после продолжительного банкета Когтев спросил Семёнова:

– Эдик, неужели тебе не надоело вот это всё?.. Ты изображаешь из себя девочку-цыпочку туза червонного, но ведь ты мужик по природе… Признайся, тебе разве ничуть не стыдно за это?

– Почему я должен стыдиться этого? Разве я превратился в подонка, ссучился? Разве это мешает мне заниматься делом? Нет. Тогда почему я должен скрывать мои чувства? Почему я должен стыдиться, что мне нравятся мужчины? Разве это ужасно? Если да, то почему ты позволяешь себе открыто пить водку? Водка-то уж точно порок, она вредит здоровью. Но ты прилюдно поднимаешь рюмку за рюмкой, и никто не осуждает тебя. Я же прилюдно даже не целую моих любимцев, но все шепчутся за моей спиной, что я веду себя недостойно. Почему? Я никого не насилую, не принуждаю. Я вступаю в добровольные отношения. Или я не имею права на свободный выбор?

– Но ты же не будешь отрицать, что это выходит за нормальные рамки, – настаивал Когтев, потряхивая седой прядью волос над глазами.

– Почему за рамки? Я же не стремлюсь, чтобы мой мальчик забеременел от меня. Это, конечно, было бы ненормально, я согласен. А нежничать я могу с кем угодно. Люди тискают щенков, котят, наслаждаются ароматом цветов – это в порядке вещей. Но возвращаясь к той же водке и вообще к алкоголю, я скажу, что это никак не может считаться нормальным, но подавляющая часть народонаселения нашей планеты потребляет алкоголь, вдыхает дым табака, дурманит себя наркотиками. Я этим, заметь, ничем не пользуюсь. А то, что мне нравится тот или иной мужчина, вовсе не грех…

Когтева не убеждали доводы Семёнова, и он оставался при своём твёрдом мнении. Сейчас, глядя на шелковистые волны семёновской одежды, он вспомнил этот разговор и улыбнулся. Принадлежал Эдик к мужскому роду или к женскому, оказалось несущественно, но за помощью Когтев обратился именно к нему, к странному «голубому» человеку, которого до вчерашнего дня считал самым нетвёрдым. Сегодня же он был для Когтева самым надёжным.

– Ну-с, я слушаю тебя, Миша, – Семёнов забросил ногу на ногу и просительно выставил руки вперёд. – Давай, вываливай свою проблему.

– Я убил Павла Шеко и хотел убить Ксению, но…

– Положил в гроб и закопал заживо? – Эдик умилённо захлопал в ладоши. – Браво! Какая игра воображения, Мишенька. Ты явно начитался античной литературы. Но почему ты говоришь, что попытался закопать её? Я был на похоронах. Я видел, как её…

– Её достали какие-то козлы, и теперь меня со всех сторон обложили менты.

– Забавная картина. Ксения видела, как ты убивал Шеко?

– Да. Я застукал их вместе и вспылил.

– Хороша вспышка! Потерпеть денёк-другой ты не мог, чтобы поручить кому надо разобраться со своей потаскушкой? Разве тебя жизнь не научила, как себя сдерживать?

– Я всё понимаю.

– Ты поступил очень опрометчиво, мой милый. Мы с тобой принадлежим к миру королей. Мы не имеем права… э-э… разбираться с неугодными людьми нашими собственными руками. На это у нас имеется множество добросовестных исполнителей, которые никогда не бросят тень на нас, их хозяев, покровителей, кормильцев. Они преданы нам, потому что мы щедро платим… Да не оскудеет рука дающего…

– Я не мог сдержать себя, – объяснил Когтев; его голос звучал, как у провинившегося мальчишки.

– Это я уже слышал. Ты помнишь, на чём погорел Исаков? На точно таком же деле. Этот несчастный своими руками зарезал жену и её любовника на глазах у гостей. Сколько на его совести заказных дел было, и никто ничего не мог предпринять, а тут он сгорел. Теперь отбывает.

– Перестань, Эдик. Мне и без того тошно.

– А что я могу? Ты ведь не просто убил Шеко, ты с большой изощрённостью попытался разделаться с женой. Это серьёзная, скажем так, провинность.

– Мне нужна твоя помощь.

– Чем могу…

– Во-первых, пошебурши в прокуратуре, может, как-то можно сдержать рвение ментов. Во-вторых, достань из-под земли мою Ксению и Лисицына…

– Это которого?

– Журналист из «Плюфя».

– А он тут при чём?

– Всё при том же. Он в курсе всех деталей. Я сдурил, что не удавил его, но что уж теперь… И в-третьих, выясни, кто именно занимается моим делом, чья бригада устроила мне засаду и так далее…

– Что потом?

– Их всех надо убрать.

– У тебя, Мишенька, губа не дура. Голливудский размах, – Семёнов в задумчивости откинулся на спину, почти утонув в кресле. – А не поздно ли?

– Что мне остаётся? – Когтев в бессильной злобе стукнул тростью о пол. – Сваливать за бугор? Я понимаю, что этого не избежать. Но я не могу навсегда.

– Почему?

– Потому, Эдик, что я привык здесь жить. Я люблю эту сраную страну.

– Так ты патриот? – поднял брови Семёнов. – Кто бы мог подумать. Ха-ха-ха!

Когтев раздражённо встал и прошёл широкими шагами вдоль стены.

– А костюмчик-то на тебе, Мишенька, не отечественного пошива, и денежки в твоём кошельке хрустят не наши, – покачал головой Эдик Семёнов. – Зачем тебе оставаться здесь? Езжай отсюда, и у тебя будет гораздо больше шансов остаться на свободе. Ты же хочешь остаться на воле?

– Я не намерен обсуждать это. Я прошу тебя о помощи. Ты сможешь сделать то, о чём я прошу?

– Я попытаюсь. Но за один день, как ты понимаешь, этого не провернуть. У тебя слишком большой аппетит, мой милый.

Чаепитие

Ксения ждала возвращения Романова от Лисицына с нетерпением. После всего случившегося она оставалась в состоянии полной растерянности и никак не могла расставить всё по своим местам. То есть всё было вполне ясно, но вместе с тем всё сделалось другим, новым. Романов внезапно превратился в человека близкого и надёжного. Он мог быть не просто другом по имени дядя Ваня, он мог быть её отцом, кровь которого наполняла её плоть. Двадцать два года она жила без отца, и теперь вдруг появился человек, который мог называться им. Он не навязывался, не утверждал, он сам не знал наверняка, да это и не было нужно. Начиная с их разговора на обочине шоссе, Ксения стала испытывать к нему огромную нежность и доверие. Чувства были острее и сильнее, чем девичья влюблённость и сексуальная страсть. Они были основательнее, громаднее, просторнее. Она не противилась им. Наоборот, ей хотелось этих чувств, она лелеяла их, наслаждалась ими. Она с головой отдалась тому, чего была лишена все прежние годы.

«Пусть он и не отец мне, – размышляла Ксения, – но он близко знал маму, он любил её. Он связан с той жизнью, от которой у меня не осталось ничего, кроме имени и фамилии. Он пришёл оттуда. Он соединил прошлое и настоящее в одно целое! Ах, как хорошо, как здорово, что появился дядя Ваня!»

Дожидаясь его возвращения, она невольно перебирала в памяти события прошедших дней, вновь и вновь содрогаясь от накатывавшего на неё кошмара. Опять её глаза шарили в непроницаемой тьме по крышке гроба, опять видела она дрыгающееся на полу тело Павла Шеко, опять смотрела безумно на стекающую с морды жующей собаки кровь. И ужас пронизывал её всю миллионами острых иголок. Но иногда к ней подкрадывалось незнакомое чувство, исходившее будто не от неё самой, а от кого-то ещё, может быть, от Сергея Лисицына.

Сергей. Странный человек. Непонятный. Ей приходилось много слышать о нём, читать его статьи в дурацком «Плюфе». Многое в его писанине оставалось для Ксении непонятным, но статьи непременно наводили на размышление. Она знала, что не отличалась особым умом, но никогда не страдала от этого, тем более что дорогу в жизни она прокладывала иными своими достоинствами. Именно поэтому «Твёрдый знак» Лисицына всегда удивлял её. Сергей рассуждал о вещах вроде бы хорошо знакомых, говорил о понятиях, давно навязших в зубах, но выворачивал их наизнанку и выставлял в новом свете. Это понимала даже Ксения, несмотря на своё… Как он назвал это – невежество? Невежество идёт по пути желания. Невежество постоянно жаждет. Невежество хватает всё, что попадается под руку, не утруждая себя вопросами, нужно это или нет. Только невежество хочет обладать знаниями, только невежество хочет быть респектабельным, богатым, могущественным. Человеку, которого невежество не поглотило, всё это не нужно. Однако невежеству так трудно противостоять, оно неукротимо, дико и тупо.

Ксения вспоминала эти слова из последней публикации Лисицына и содрогалась, понимая, что они полностью отвечали её характеристике. Она всегда стремилась чем-то завладеть: положением в обществе, модными картинами, книгами, туалетами, знакомствами. Она спешила получить в свои руки побольше. Но никогда не нуждалась ни в чём из того, что получала и что выставляла напоказ. Она прекрасно могла обходиться без своего богатства, ей не нужны были её многочисленные приятели и приятельницы. Однако она неустанно прибирала к себе всё новых и новых. Что это? Болезнь? Или невежество? А ведь так не хотелось принадлежать к этой категории людей, к этим так называемым сливкам общества…

Тьфу! При чём тут это?

Если сказанное Лисицыным не относилось к ней, тогда почему она так задета этим? Он не называл ни одного имени, ни одной фамилии, но на следующий день после выхода «Плюфя» все почему-то всегда оправдывались. Не то чтобы открыто говорили: «Это не про меня!», но всё-таки яростно оспаривали написанное Сергеем.

Да, Лисицын не был похож на остальных. И то, что Ксения познала его как мужчину, лишь утвердило её в этой мысли. Он был человеком на все сто процентов, но человеком, абсолютно отличным от других людей. Ему, разумеется, были свойственны обычные человеческие качества, у него была нормальная мужская эрекция, под мышками пахло потом при возбуждении, но разве в этом дело? Он оценивал всё происходившее с ним и со всей толпой человеческой будто бы с изнаночной стороны. Он сам был изнанкой человека.

Что до истории с Когтевым, то Ксения ощущала всей своей природой, что в закружившем её вихре скрывалось нечто глубокое, важное. Не просто из-за её увлечения молодым скульптором случилось убийство и захоронение. Не просто из-за шокового состояния она перепутала адрес и пришла к Лисицыну. Нет, нет и ещё раз нет! Бывают случайности, но не бывает целой цепи случайностей, которые приводят к опять же случайной и очень важной встрече. А встреча произошла. Встреча с Романовым. Значит…

Какие странные повороты задумывает штука под названием жизнь.

Ксения росла беспризорницей, красивой беспризорницей. Своего первого мужчину она познала в четырнадцать лет. Многие её подруги, прошедшие через детские дома, начали половую жизнь гораздо раньше. Будучи симпатичной девчонкой с ядовито-зелёными глазами, выворачивающими любого встречного парня наизнанку, вскоре поняла, что её притягательная внешность может обеспечить ей сносное существование. Поначалу продавать своё тело было забавно, но вскоре первое любопытство, свойственное всем подросткам, было удовлетворено, и его сменило понимание того, что заниматься проституцией придётся без всякого удовольствия. Неожиданно возле Ксении появился волосатый бугай Мишка по кличке «Штырь». Он взял Ксению под своё крыло и сам подыскивал ей клиентов, получая от них богатое вознаграждение. Ксения не сразу поняла, какой хомут надела на себя. Проституция оказалась делом болезненным. Не в смысле телесного недуга, а в душе. Каждый раз уходя с клиентом, Ксения ощущала, что в неё впрыскивалась очередная порция яда. Её мутило, она подолгу отлёживалась, медленно приходила в себя. Но снова и снова шла на работу, убеждая, что это был единственный шанс скопить денег и начать новую жизнь. Однако с каждым разом ей становилось труднее. Непереносимая тяжесть давила на неё. За полтора года Ксения насытилась своей профессией настолько, что готова была броситься в море головой вниз. Спасение явилось в облике красивого молодого человека. Он приехал из Москвы в Краснодар в поисках красивых девчонок для агентства фотомоделей. Такова была его работа – ездить по стране и вылавливать повсюду красивую молодёжь. Увидев Ксению, он не колебался ни секунды. Пронзительный зелёный взгляд сразил его сразу, на остальное он даже не смотрел, хотя тело Ксении, хоть и не развившееся ещё полностью, обещало в будущем превратиться в идеальную форму. Мишка Штырь не пожелал отпустить Ксению, и тогда появились ещё какие-то люди, тоже приехавшие из Москвы. Сперва они предложили Мишке денег, но он упрямился и даже угрожал москвичам.

– Вы так просто наших тёлок не угоните. Я не позволю. У меня здесь крутые подвязки, парни. Лучше не суйтесь в мои дела…

На следующий день Мишка Штырь пропал, и никто не помешал Ксении отправиться в Москву в сопровождении сказочного принца. Она влюбилась в него сразу. Он же не ответил ей ни единым поцелуем, хотя проявлял удивительную нежность и внимание. Лишь много времени спустя она узнала, что он не интересовался женщинами как сексуальными партнёрами.

– Вот твой контракт. Здесь изложены все условия: что обязуешься ты и что обязуемся мы, то есть я.

Ксения обязалась не иметь никаких сексуальных контактов в течение двух лет обучения в агентстве «Пафос» и не обзаводиться семьёй в течение трёх лет после окончания учёбы. «Пафос» взял на себя заботу по её содержанию и обеспечению работой по окончании учёбы. Так началась жизнь фотомодели Ксении Литвиновой. Жизнь была пёстрой, шумной, денежной, но однообразной. Очень быстро пришла известность, появились поклонники. Казалось, что Ксения добралась до вершин того, о чём могла мечтать девчонка из провинции. Но ей чего-то не хватало. Затем появился Когтев. Взрослый, умный, обаятельный и головокружительно богатый. Ксения получила мужа, но она по-прежнему не испытывала сладкого чувства, называемого счастьем.

Иногда ей вспоминался голодный и грязный детский дом. В те годы она умела быть счастливой, своровав на рынке недозрелый банан или апельсин и сжевав его, лёжа где-нибудь на гнилой крыше сарая. Это далёкое наслаждение теперь казалось недосягаемым. Получив деньги, Ксения лишилась счастья.

***

Входная дверь внезапно отперлась. Ксения заметила, что охранявший её Влад уже стоял в тёмном коридоре, держа дверь под прицелом. Надо же! Она ничего не слышала, а он уже достал пистолет и готов стрелять. Как же они умеют это? Как умеют не забываться, не улетать в своих мыслях далеко-далеко? Наверняка ведь у Влада есть свои заботы, свои переживания, но кажется, что в голове у него нет ничего, кроме возложенной на него обязанности. Он пришёл на работу и вот уже вспрыгнул, обнажив оружие, молча шагнул навстречу пришельцам и готов умереть за Ксению, за эту совершенно чужую ему и, вполне возможно, презираемую им девчонку.

Входная дверь открылась, но Ксения не вздрогнула. Впервые за этот страшный отрезок времени она не вздрогнула, осталась совершенно спокойной. Откуда-то пришла твёрдая уверенность в том, что опасность не угрожала. В двери показались Романов и Лисицын.

– Как дела, караси?! – крикнул вместо приветствия Романов.

– Дела у вас, Иван Васильевич, а у нас делишки, – откликнулся Влад, убирая пистолет.

– Да, Владик, у нас действительно дела! – хохотнул Иван Васильевич Романов. – Дела, как говорится, широкого покроя. Все на ушах стоят от волнения и нетерпения.

Навстречу пришедшим шагнула Ксения. Сергей остановился, увидев её.

– Так ты её у себя прячешь, Вань? – посмотрел он на полковника.

– Ну, не к тебе же мне её вести. Ты опять чего-нибудь нагородишь, утащишь её в какую-нибудь «малину», подвесишь там на крючок и предоставишь братве использовать её в качестве боксёрской груши. Нет, дружок, эта девочка поживёт у меня. На то имеются веские причины, – он подмигнул Ксении, мол, теперь у нас с тобой есть секреты от них, Ксюха, а у них от нас – ничего.

– Так вот почему ты шёпотом матерился по телефону. Стыдно было, что молодая и красивая женщина услышит, какой ты, оказывается, невоспитанный мужчина. – засмеялся Сергей.

– Матерился… Это я по-доброму это как бы и не по-матерному… Кхе, кхе… Ксюша, сваргань-ка нам чайку. Я перезвонюсь со своими, узнаю, раскрутился маховик или нет. Влад, ты останься пока у меня, звякни, если кому обещался быть сегодня вечером, скажи, что дела срочные. Что-то подсказывает мне, что Когтя будем брать сегодня ночью, под утро…

В квартире царила вполне домашняя обстановка. Посторонний человек и не помыслил бы, что здесь собрались люди, ожидающие развязки трудного кровавого дела.

– Чай готов.

Они сошлись в этой квартире, охваченные напряжённым ожиданием. Каждый думал о своём, но все вместе думали об одном и том же.

– А что, сахар в твоём доме не водится разве?

Где-то на улице рыскали бандиты и сотрудники правоохранительных органов, рыскали в поисках одного и того же человека. Разные охотники по разным причинам вынюхивали след одной дичи.

– Кто-нибудь слышал анекдот про того еврея, который хранил секрет, как правильно заваривать чай?

– Слышали, с бородищей анекдот…

В городе шла война. На улицах и в квартирах появлялись трупы с простреленными насквозь черепами. Трупов было много. С каждым днём их становилось всё больше. Но так было всегда. Война никогда не прекращалась. Она перетекала из одной формы в другую. Она меняла боевые костюмы. Она переделывала прежние песни на новые. Но она не исчезала никогда. Война была неотъемлемой частью общества, которое поставило своей целью достижение материального благосостояния. Общество боялось этой войны, но не прекращало её, ибо не умело наживать свои богатства без войны. Общество стремилось к богатству, запутавшись в своих желаниях, но дорога к богатству и жизнь в богатстве порождали страх. И люди жили в страхе.

– А вот я уже не боюсь, – сказала Ксения.

– Что ты вдруг расхрабрилась? – нежно улыбнулся Романов. С другой стороны, оно понятно: три мужика рядом, три здоровых мужика, три богатыря…

– Я не расхрабрилась, – кокетливо качнула головой Ксения. – Просто я вдруг поняла, что всё будет хорошо. Пусть ещё хоть что угодно случится, но теперь всё закончится хорошо. Я так чувствую.

– Но пока ещё не всё хорошо, – сказал полковник и повернулся к Сергею: – Слушай, старик, обзвони свои газеты и журналы.

– Какие такие «мои»? – не понял Сергей.

– Ну, я не так выразился. Приятелей своих обзвони. Скажи, что намерен сделать заявление (кстати, Ксюша тоже выступит) о негодяе Когтеве и так далее. С некоторыми подробностями…

– Это зачем же? Сейчас уже поздно, никто не приедет. Для чего такой трюк? – удивился Лисицын.

– Чтобы задницу прикрыть, балбес. Об этих звонках непременно станет известно и Когтеву и Чемодану, и всем остальным. Пусть понервничают. Я хочу заставить их всех зашевелиться активнее. Они задёргаются, захотят убрать Когтя побыстрее. Естественно, что работать будут неаккуратно. Мне только этого и нужно. Разве это не очевидно?

– Очевидно? – Лисицын налил очередную чашку чая. – Дурацкое слово «очевидно». Откуда взялось слово «очевидно»? Почему не говорят «ухослышно» или «ногоходно»?

– Какое такое «ухослышно»? – вступил в разговор Влад.

– Обычное, – ответил с невозмутимым лицом Лисицын. «Очевидно» происходит от «очи» и «видеть». Почему тогда нет соответствующих слов, связанных с другими действиями?

– Влад, он сейчас начнёт тебе мозги втирать, – пояснил Романов своему подчинённому. – Его хлебом не корми, дай словечками поиграть. Ты не видишь, что ли, как он подбирается, выискивает повод для активного спора, чтобы разложить вас и пригвоздить своими разглагольствованиями? Знаете, братцы, как он однажды, когда мы ещё торчали в Ченгреме, ораторствовал перед нашими солдатами на тему войны? Не поверите! Я уже подумывал о том, что его придётся выслать оттуда за разложение морального духа моих бойцов или посадить под арест. Он тогда в плену у горцев побывал, насмотрелся на их жизнь и ну загибать про всякое…

– Ничего я не загибал, – возмутился Сергей. – Я говорил о том, что видел. А видел я, как мужики в горах танцевали перед боем. И тогда я понял, что нам таких людей не одолеть. Наёмников одолеть, а этих, вольных, – нет. Вольные навсегда останутся вольными.

– Вот-вот. Нашёл, что сказать солдатам во время войны.

– А когда мне им говорить это? Когда они по госпиталям будут валяться без рук, без ног, без глаз? Я и сейчас повторю то же самое. Никакие правительственные войска со всей своей бронетехникой ни на что не годятся против таких партизан. Правительственные войска, которые военное дело воспринимают только как умение точно стрелять по цели, могут уничтожить такого врага физически, но не морально. Солдаты – люди подневольные. Такая армия может вести успешные боевые действия только против такой же армии. Что же до горцев или каких-либо иных аборигенов, то они воюют иначе. У них дух другой. Они танцуют, хороводами вокруг костра ходят. А это такую силищу даёт, что мало не покажется. Они прекрасно знают, для чего идут в бой. У них настрой вот здесь, в сердце, настоящий воинский дух. Мы же не танцуем.

– При чём тут танцы, Сергей? – взвился Романов.

– Воинское искусство держится не только на умении правильно держать нож или пистолет. Взгляни на всю свору, которой окружил себя Коготь и ему подобные. Там очень сильные ребята найдутся, и головой они своей рискуют точно так, как наши солдаты на войне. Разве что деньги здесь получают за риск и верную службу совсем другие. Но вряд ли кого из этих амбалов можно назвать воинами.

– Конечно, они не воины. Обыкновенные бандиты! – гнул своё Романов.

– А чем они отличаются от солдат, стреляющих в горах по местным жителям? – возмутился Сергей. – Если там солдаты, то и эти бандиты такие же солдаты, Ваня. И ты не отнимешь у их профессии ни риска, ни страха, ни смерти.

– Они воюют не за Родину.

– А наши пареньки в Ченгреме и других «горячих точках» воюют за свою Родину, что ли? Бросьте, господин полковник, не надо юлить перед самим собой. Их туда швыряют, потому что они бесправны, никто не спрашивает их согласия, а за отказ выполнить приказ их упекают за решётку. А те, которые по контракту идут, так их тоже патриотами не назовёшь. Они деньги зарабатывают. И никогда такие парни не будут петь горячие песни перед костром, чтобы кровь вскипела. Они лучше водки жахнут, чтобы страх придавить… Воин это образ жизни. Нет, я ничего не хочу сказать против спецназовцев, Ваня, ты же знаешь, с каким уважением я отношусь ко всем спецам. Но всё-таки это – их работа. Они всегда могут оставить её и перейти на другую. Сколько твоих ребят бросило работу из-за мизерной зарплаты? Сколько ушло вкалывать в частные структуры, которые фактически работают против государства?

– Самураи тоже часто шли наёмниками, – проговорил Романов. – А мне кажется, что самураи – воины из воинов. Или я ошибаюсь?

– Мне начинает казаться, что вы сейчас поссоритесь, а я так и не пойму, о чём вы толкуете, – нахмурилась Ксюша. – Вы для начала разберитесь в терминологии, а потом уж затевайте спор, ладно? Я не разбираюсь в самураях и не разбираюсь в тонкостях спецназа, но вы же говорите о том, что знаете. Почему же вы не понимаете друг друга? Воин это кто? Или что? Это профессия? Или призвание? Или духовность?

Мужчины посмотрели на Ксению с удивлением…

Ночные передвижения

Эдуард Семёнов приехал к Чемодану не сразу. Он долго размышлял о Когтеве, прикидывал все «за» и «против». Конечно, Когтев влип. В том не было никаких сомнений. Влип основательно. Скорее всего, его возьмут, так как уже разыскивают повсюду. Через пару часов после встречи с Когтевым в «Васко да Гама» Семёнову позвонил главный редактор «Волонтёра» и застрочил, точно пулемёт:

– Эдик, я только что имел разговор с Лисицыным. Он сегодня, несмотря на поздний час, собирает журналистов, чтобы сделать какое-то заявление насчёт Когтева. Оказывается, Михал Михалыч свою красотку живьём в землю зарыл! Голова кругом идёт!..

После пары таких звонков Семёнов понял, что с Лисицыным разбираться поздно. Информация уже получила широкую огласку. Значит, Когтева не отмыть. Если же его не отмыть, то от него следует избавиться. И по возможности быстрее. Теперь Когтев становится опасен для всех. Он слишком тесно завязан на Семёнове, Саприкове, Фелимонове, Жбане и других. Нельзя допустить, чтобы он потянул за собой хотя бы одного из этих людей. Один низложенный король не должен свалить других королей. Нет, Когтев человек конченый. И кончать его нужно очень быстро. Ни о каком сходняке не могло быть и речи. Решать нужно было самому или… Семёнов расстроенно вздохнул и набрал номер Саприкова Старшего.

– Алло, Чемоданчик? Это Эдик говорит.

– Можешь не представляться, старик, я твой нежный голосок из тысячи других узнаю, – ответил Чемодан пьяным голосом.

– Мне бы поговорить с тобой надо.

– Валяй. Мои локаторы наготове.

– Не по телефону. Пошушукаться. Это очень важно и срочно. Касается Михалыча.

Чемодан громко засопел в трубку.

– Ладно, я дома. Ты подъедешь или хочешь где-то ещё?

– Приеду к тебе.

Они встретились через сорок минут.

– Что у тебя? – с порога начал разговор Чемодан. – Не ходи кругами, выкладывай прямо.

– Несколько часов назад я разговаривал с Когтевым. Он просил у меня помощи. Он спрятался в углу и не имеет возможности высунуть нос.

– Я в курсе, – Чемодан провёл Семёнова в гостиную, – знаю, что Коготь шнуркуется.

– Я полагаю, надо сделать так, чтобы он не поставил нас в неудобное, очень волнительное положение, – негромко произнёс Эдуард, элегантно поправляя завитую прядь волос на виске. – Ведь менты скоро вычислят его. Ни ты, ни я в этом не заинтересованы.

– Ты намекаешь, что он может потянуть за собой и нас? – нахмурился Чемодан.

– Мало ли как повернётся дело. Он в отвратительном состоянии.

Чемодан наклонился вперёд. Его так и подмывало открыть Семёнову, что он сам уже собрался разделаться с Когтевым. Но Чемодан сдержался. Он прекрасно знал Эдика, этого тонкого, скользкого, хитрого, опасного и изящного, как змея, человека. «Пусть мои пожелания останутся при мне», – рассудил Саприков Старший, переборов пьяное желание поведать о своих замыслах, и вместо этого спросил:

– Ты пришёл сблатовать меня на эту работу?

– Я пришёл обсудить положение, – улыбнулся хитро Семёнов.

– А затем на меня укажут рукой, что я воспользовался случаем? Никто же не поверит потом, что положение Когтя было полный горюн! – Произнося эти слова, Тимофей Саприков мысленно улыбался. Эдик Семёнов появился в его доме с своим предложением как нельзя более кстати. Теперь совесть Саприкова очистилась. То, что несколько часов назад он единолично принял решение убить Когтева, нарушив законы своего мира, не имело теперь никакого значения. Отныне он мог не беспокоиться. Решение о ликвидации Когтева принадлежало не ему одному.

– У Когтя два пути, – Семёнов повысил голос, – либо к ментам язык распускать, либо в холодильник с бирочкой на левой ноге… Согласен ты с этим? А чтобы твоя совесть была чиста, Чемодан, и чтобы ты не сказал потом, когда мы начнём кроить когтевские дела, что я не участвовал в этой работе, мы провернём операцию совместными усилиями.

– А Коготь звал тебя зачем? Помощь, говоришь, просил? – ухмыльнулся Чемодан. – Стало быть, если бы он не был в полной жопе, то ты бы помог ему?

– Безусловно. Всё-таки мы партнёры. Но я не могу рисковать, – развёл руками Эдик.

– Ну ты и жук, – засмеялся Саприков.

– Я честен, Чемоданчик, просто предельно честен. Ты просил не ходить кругами, и я не хожу. Я свистеть не люблю.

– Много ли у него с собой людей?

– Я видел пятерых возле дверей. Вполне может быть, что столько же тихарей бродит по фойе отеля.

– Так он в отеле шнуркуется? В каком?

– «Васко да Гама».

– Где же он в «Ваське» спрятался? Место шумное, людное.

– Третий этаж, угловые апартаменты, обозначенные номером 222. Окна выходят на две стороны. Одни смотрят на площадь, другие на перекрытый сейчас из-за стройки узенький проезд. Там стоит блочный дом, из которого, я думаю, можно взять Когтя на прицел.

– Снайпер?

– А почему бы нет? – Семёнов произнёс это с каким-то особым мальчишеским задором, и Саприков вспомнил, как давным-давно, ещё в молодые годы, он повздорил с Эдиком и стукнул его кулаком в лицо, разбив ему нос. Эдик увидел льющуюся кровь и с точно такой же интонацией воскликнул, что не стыдно и даже приятно получить затрещину от настоящего мужчины.

– А почему бы и нет? – повторил Семёнов.

– Снайпер… Пусть пойдёт снайпер. Я отправлю Лешака на это дело. Но не думаю, что мы обойдёмся выстрелом издалека. Лешак работает со свечкой наверняка, когда есть время подготовиться, а тут сплошная скороспелка. Я, пожалуй, сам пойду в «Ваську».

Семёнов одарил Саприкова пронзительным взглядом:

– Не боишься, что можешь засветиться?

– Меня там никто не пасёт, да и разве не могу я появляться в «Ваське»? Что хочу, то и делаю. Я, может, Кошелева навестить желаю.

– Верно говоришь. Но всё же там после тебя труп останется.

– Это не моя забота. Даже если я свидетелем буду по его убийству проходить. Откуда мне знать, кто его сделал? У Когтя врагов – как у сучки блох. Я пришёл, поговорил, а тут выстрел в окно. Я же ни ухом ни рылом. Стрелять не мне. Зато я буду уверен, что Коготь не слиняет, а останется там, – оскалился Чемодан.

– Очень, как я вижу, тебе охота увидеть его в таком качестве.

– Охота, есть причины. Так что приступим, Эдик.

– Мои ребята подстрахуют! – Эдик хищно улыбнулся, показывая ровный ряд мелких зубов.

То, с какой быстротой Чемодан согласился взять на себя ликвидацию Когтева, навело Семёнова на мысль, что Саприков уже строил такие планы. Значит, с ним следовало держать ухо востро.

***

– Закопошились, черти, – Романов опустил трубку на рычаг. – Что-то даже слишком быстро. Торопятся.

– Выехали, что ли? – насторожился Лисицын.

– Собираются. К Чемодану приезжал Семёнов. Думаю, они решили действовать сообща. До этого Семёнов был в «Васко да Гама». Полагаю, что Когтев именно там сховался.

Романов взял телефонную трубку:

– Алло? Шкаликов? Поднимай команду. Отправляемся в «Васко да Гама». Только никакого шума. Пусть обложат этот притон со всех сторон. Все входы и выходы держать под прицелом. Ясно? Там может начаться сильная стрельба. Место людное, так что надо приложить максимально усилий, чтобы эту самую стрельбу пригасить… А я что могу?.. Петрович со своей стороны должен посодействовать… Нет, не надо… Не мне тебя учить… Чёрт, ни хрена мы не готовы к этому броску, ничего у нас не отработано… Одна группа пусть ведёт Чемодана от самого дома. И на всякий случай пошли людей к Семёнову, но я уверен, что он лично никуда не поедет, переждёт на хате… Всё, я выезжаю…

Романов бросил трубку и горящими глазами посмотрел на Сергея и Ксению.

– Вот, братцы мои дорогие, началось! Так, что ли, князь Андрей говорил? Началось то самое, о чём так думалось, о чём переживалось… Я помчался. Влад, пошли.

– А мы-то что? – поднялся Сергей.

– А вы с Ксюшей смотрите детективы по телевизору. Они безопаснее.

– Ты хочешь сказать, что не пригласишь меня с собой? – спросил Лисицын.

– И не подумаю. Ты уже нагулялся вдоволь. Всё! Мне некогда!

Хлопнула дверь.

Наступила тишина.

– Мы опять вдвоём с вами, Сергей, – смущённо проговорила Ксения.

– Вообще-то после того… после дачи ты могла бы вполне обращаться ко мне на «ты», как я обращаюсь к тебе. Я люблю уравновешенные отношения.

– Я не могу.

– Почему?

– Вы старше, Сергей.

– А мужа ты тоже во множественном числе величала?

– С мужем всё иначе.

– Но он же старше тебя. И даже старше меня.

– Он старше годами. А вы как-то по-другому. Я вас уважаю.

– Спасибо. Но я вроде бы не проявил себя никак, чтобы заслужить твоё уважение.

Она сверкнула глазами в ответ.

– Вот что, Ксения дорогая, ты глазами своими на меня так не смотри. Я уже купился на них однажды. До сих пор себя ругаю.

– Вам было плохо со мной?

– При чём тут «плохо» или «хорошо»? Дело в другом. Я с тобой встретился по иному поводу, по иной причине.

– Разве одно другому мешает? – спросила девушка, как бы настаивая на чём-то.

– Нет, конечно, но…

***

Выйдя из дверей лифта и повернув за угол, Саприков и его сопровождающие, со спрятанными под пиджаками пистолетами, попали в коридор, просматриваемый насквозь охранниками Когтева.

– Четверо, – шепнул ближайший к Чемодану мордоворот, здесь только четверо. Нас тоже четверо.

– Эдик сказал, что пятеро, – бросил в ответ Чемодан.

Они мягко прошли по ковровой дорожке до конца коридора и остановились.

– Михалыч меня не ждал, но он не будет огорчён моим появлением, – сказал Саприков высокому парню, закрывшему собой дверь в номер. – Доложи ему.

Парень молча кивнул, но внутрь не вошёл. Он лишь сделал шаг в сторону и пропустил за дверь другого охранника, сам же продолжал наблюдать за гостями.

– Михал Михалыч, там Чемодан пришёл, – сказал вошедший в комнату парень полулежащему в кресле и потягивающему коньяк хозяину.

– Чемодан? Откуда он узнал?

Охранник пожал плечами.

– Пусть войдёт, – разрешил Когтев. – Но без охраны. Вы все будьте начеку. Чуть шорох – сразу сюда.

Он повернулся к сидевшему в углу комнаты пятому охраннику.

– Ты тоже не спи. Чемодан – свой, но я его не ждал, так что не убирай руку с пушки.

Тот понимающе кивнул.

Дверь открылась, и на пороге появился Саприков Старший.

– Как ты нашёл меня, Тимофей? – протянул руку Когтев.

– Эдику меня был. Рассказал про твою беду. – Саприков изобразил на лице глубокое сочувствие и пожал протянутую руку. Но я не думаю, что из-за этого стоит переживать. Ты же не один и не в пустыне. Мы всё сделаем.

Когтев кивнул.

Тимофей Саприков внимательно оглядел комнату. Белые стены с тонким золотистым рисунком, напоминающим паутину. На каждой стене по большой печальной картине в коричневых тонах. Светильники в форме золотых оленьих рогов. Лепной бордюр под потолком. Четыре низких кресла вокруг невысокого столика с наставленными на нём блюдами. Громадные окна, наполовину закрытые тяжёлыми тёмно-зелёными шторами. Чемодана интересовали эти окна. Особенно то, что выходило на проезд Волконского. Где-то там должен был уже пристроиться верный ему Лешак с неразлучным своим чёрным футляром. Но занавески, пожалуй, слишком мешали обзору. Отодвинуть бы проклятые занавески, сорвать их к чёртовой матери.

Сквозь распахнутую дверь в соседнюю комнату виднелись стулья с высокими спинками, обтянутые красным бархатом, и полностью задёрнутые красные занавески на окне. Охранник следил из угла комнаты за каждым движением гостя. Дремавшая во втором кресле Войка что-то проскулила во сне.

Саприков не любил такую обстановку. Его всегда утомляли бессмысленные украшения, вензелюшки, бантики. Он не любил подчёркнутого изящества. Ему по душе было всё, что выглядело натурально, не несло на себе толстого слоя грима, не пряталось за тугие корсеты и искусно уложенные складки. Саприков не любил дорогие гостиницы, хотя вынужден был посещать их по крайней мере раз в неделю, встречаясь с нужными людьми. Он с удовольствием выезжал на свою дачу, где не было никаких атрибутов высшего общества. Он дышал обычным лесным воздухом, радовался доносившемуся с ближайшей фермы запаху навоза, посиживал на простенькой деревянной лавочке перед горящим в небольшом углублении костром. Саприков Чемодан считал, что удобства богатой жизни слишком изнеживали людей, расхолаживали любой характер, что человек, попадавший в зависимость от удобств, лишался части своей природной силы, умения добывать себе корм, терял зрение и слух. Доказательством его убеждений служил откинувшийся в кресле Когтев. Некогда он был сильным зверем, не страшившимся ничего, не боявшимся лично участвовать в каких бы то ни было заварушках. Но он очень быстро оброс жирком уюта, армией прислуги и телохранителей. И вот теперь, когда жизнь вцепилась Когтеву в горло, он оказался совершенно неспособным дать отпор неприятностям и целиком зависел от чужих рук и умов.

Раскинувшийся в кресле Когтев венчал собой окружавшую его обстановку. Чемодан внимательно наблюдал за ним. Ему было любопытно смотреть на человека, которому предстояло через несколько минут покинуть мир живых. И Чемодана радовало, что он, над которым Когтев постоянно посмеивался за неотёсанность, сможет приложить к этому свою широкую руку и доказать, что грубая рука, налитая грубой силой, служит человеку вернее изысканного разума.

– Не переживай, – повторил Саприков, – ты не один в этом мире, тебя окружают сильные люди.

– Это меня и расстраивает. Сейчас я предпочёл бы находиться именно в пустыне. Тишина не убивает никого из людского рода. Никогда не думал раньше, что отсутствие людей покажется мне гарантией безопасности.

– Мы стареем, Михалыч, – покачал головой Чемодан, – но это не означает, что мы имеем право падать духом.

– Я не падаю духом! – воскликнул Когтев и поднялся из кресла. – Но я чертовски расстроен, я взбешён, я хочу отдохнуть. А отдохнуть негде! Это мне-то! С моими-то деньгами! Как такое может быть? Где справедливость?

– Где-то ты перешагнул черту, Михалыч.

– Чушь! – Когтев снова плюхнулся в кресло. – Нет никакой черты. Если её не было раньше, то её не может быть и сейчас.

Саприков, прищурив глаза, следил за движениями Когтева. Когда тот встал и принялся нервными шагами ходить по комнате, то несколько раз прошёл возле окна, и Тимофей Григорьевич затаился в ожидании выстрела. Но выстрела не последовало. Лешак почему-то ждал или не мог нажать на спусковой крючок своей винтовки. Если не мог, то дело осложнялось.

– Чушь! – снова крикнул Когтев. Несколько раз он снова порывисто поднимался, делал в полном молчании несколько нервных шагов по комнате и вновь падал в кресло, будто лишившись сил.

– Михалыч, – Саприков встал, – поделись, что у тебя на душе.

Когтев в очередной раз резко поднялся и шагнул в сторону. На его резкое движение поднялся сидевший в углу охранник. В ту же секунду послышался звон стекла.

***

Лешак остановил свою машину в самом начале переулка. До нужного ему строения оставалось не более двадцати шагов. Лешак осмотрелся. Блестящие чёрные глаза его сверкнули, как зрачки на пёсьей морде. Его лицо, похожее на пластиковую маску, ничего не выражало. Но таким лицо становилось лишь на время работы. В другое время Лешак умел и любил смеяться, широко разевая огромный рот и запрокидывая лохматую голову. Он производил впечатление весёлого парня, когда проводил время в компаниях, но выглядел одиноким и страшным, оставаясь наедине с собой. Сейчас он смотрелся именно так. Обведя знающими глазами пустынную улочку, Лешак быстро прошёл в подъезд и поднялся, бесшумно ступая, на третий этаж. Окинув взором стену «Васко да Гама», Лешак поднялся ещё на один этаж. Отсюда работать было удобнее. Нужное окно просматривалось полностью, качающиеся ветви деревьев не создавали помех.

Третий год он занимался заказной ликвидацией людей и достиг исключительного мастерства в своём деле, но никогда не брался за работу без предварительного изучения жертвы. Это не означало, что он тратил по нескольку месяцев на сбор информации о маршрутах и охране будущей жертвы, но обязательно выяснял всё, что гарантировало ему успешный результат и обеспечивало собственную безопасность. В этот раз он «купился» на уговоры Чемодана, предложившего большую сумму авансом.

Лешак раскрыл футляр и неторопливыми движениями уверенных рук начал собирать винтовку. Постороннему наблюдателю могло подуматься, что Лешак собирал фигуру из деталей детского конструктора – настолько спокойным было его лицо, настолько не соответствовало оно предстоящему делу. Но сам Лешак удивился бы, узнав, что его спокойствие могло удивить кого-то. Он никогда не нервничал на своей работе. Нервничать было нельзя. Нервы вселяли в руки дрожь, а глаза наполняли ненужной влагой. Он никогда не нервничал, но сегодняшнее задание было ему не по вкусу, и Лешаку казалось, что внутренняя уверенность изменила ему. Слишком всё внезапно, без всякой подготовки, суетно, непрофессионально. Такая работа могла сломать всю жизнь. Былые годы он отдал профессиональному спорту, привык покрывать большие дистанции и стрелять по движущимся мишеням. Его окружал шум болельщиков, приветственные крики, овации, сияющие глаза поклонников, блеск телевизионных камер, внимание репортёров. И вдруг всё куда-то рухнуло, исчезло в одночасье, как по мановению руки. Привычный ритм и напряжение сменились полным бездельем и последовавшей за ним апатией.

– Ясное дело, – говорил он, стискивая зубы и глядя на собственное отражение в зеркале, – выжали из парня всё, что могли, а теперь – на помойку. Отработался, Лешачок…

Всё чаще появлялось на его столе спиртное, всё меньше оставалось денег. Но на горизонте не возникло ни тени надежды. Да и ждать-то было нечего. Как спортсмен Лешак кончился бесповоротно.

Однако вскоре в его жизни внезапно появился его первый тренер, с которым Лешаку давно не приходилось встречаться. Он-то и оказался «доброй феей», посулившей хорошие заработки. Убить предложили не сразу. Поначалу пригласили на должность охранника. Но разговоры о чужой смерти велись постоянно, будто подкрадываясь к нему и прощупывая, сгодится ли парень, сдюжит ли.

– Убивать на заказ? – рассуждал напарник Лешака. – Я бы согласился без всякого. Работа не ежедневная, а денег побольше, чем у нас с тобой сейчас.

– А как же совесть? – колебался Лешак.

– Дерьмо. Вот вылетит сейчас какой-нибудь урлак из-за угла и начнёт палить в нас. Ты разве о совести будешь кумекать? Нет, нажмёшь на крючок, и амба. Так что мы с тобой уже вписаны в тот листочек, где мокрушники перечислены.

– Но ведь есть разница.

– Какая, в жопу, разница?

И однажды Лешаку предложили заказ – убрать директора одной мелкой фирмы. Деньги обещали в тот же день. Он был в дурном расположении духа и согласился. Желание отказаться пришло лишь в тот момент, когда он достал пистолет и направил его в грудь жертвы. Он стрелял с двух шагов, хорошо видел лицо мужчины, чувствовал исходивший от него запах лосьона после бритья, видел крохотную царапинку на подбородке, складки дряблой кожи под непроспавшимися глазами.

«Нет, я не могу так запросто всадить в него пулю. Я не могу бить в него, словно он картонная мишень. Ведь у него дрожат губы! У него блестит слюна на зубах! Он совершенно живой, совершенно настоящий, как я сам. Я не могу в него стрелять. Я должен отказаться от этой работы. Сегодня же отказаться!»

Лешаку показалось, что всё это он произнёс вслух, с хорошей интонацией, внушительно, с расстановкой, но в действительности мысли прожужжали в доли секунды одновременно с прозвучавшим выстрелом. Человек шумно уронил чемодан и начал громко дышать. Лешаку запомнилось именно его дыхание. Создалось впечатление, что весь воздух состоял из этого дыхания, громкого, испуганного, частого. Лешак выстрелил ещё раз, приставив ствол к груди в области сердца. В дальнейшем он всегда стрелял повторно только в голову. Так требовали правила. Ещё позже он перешёл на ликвидацию с большого расстояния, пользуясь винтовкой с оптическим прицелом.

Так было и в этот раз. Лешак поднял приклад к плечу и приложил глаз к оптическому прицелу. Нужную комнату он увидел сразу, рассмотрел двух людей – пожилого и молодого. Пожилой, вероятно, и был его целью. Молодой, судя по всему, был телохранителем. Входная дверь открылась, и в номер вошёл Чемодан. Поздоровавшись с пожилым, он плюхнулся в кресло. Стало быть, Лешак угадал правильно, пожилой был тот, кого нужно убрать.

Пожилой сел в кресло напротив Чемодана и почти вышел из поля видимости. Хорошо различались только его ноги. Верхняя часть откинувшегося туловища скрадывалась занавеской. Дурацкие занавески! Очень плотные, не пропускающие сквозь себя ни тени. Сквозь такие гардины пришлось бы палить наугад, а в работе Лешака подобный стиль не имел права на существование.

Внизу на улице прошла шумная компания молодёжи. Пронеслась чья-то безумная машина, оглушительно взвизгнув тормозами.

Лешак сидел неподвижно, не отнимая приклада от плеча. Его глаз неотрывно следил за жёлтым квадратом гостиничного окна. Когтев несколько раз быстро поднимался, метался туда-сюда в проёме занавесок, вновь исчезал. Лешак ждал. Если бы он знал, что условия будут такими, он бы отказал Чемодану сразу, но теперь отступать было поздно, хотя он прекрасно понимал, что результат его просиживания здесь мог быть нулевым. Но уйти, не сделав ни одной попытки, Лешаку не позволяла профессиональная этика.

Вдруг Когтев опять поднялся, рывком обогнул кресло и в ту самую секунду, когда его фигура скрылась за занавеской, Лешак выстрелил, проследив за движением своей жертвы длинным стволом винтовки. Он не должен был промахнуться. Из-за шторы вывалилось тело. Но тело не Когтева, а охранника.

– Чёрт! – прошептал Лешак.

Значит, охранник стоял за занавеской прямо на линии огня и по чистой случайности закрыл собой Когтева. Чемодан взглянул на окно и вскочил. В ту же секунду к окну подбежал Когтев, быстро осмотрел стекло и сразу отпрыгнул в сторону. Лешак увидел, как Чемодан проворно сунул руку под пиджак, быстро обернулся на входную дверь, достал пистолет и поднял его перед собой, направляя на невидимого Лешаку Когтева. В то же мгновение с кресла сорвалась громадная собачья тень и бросилась на Чемодана. Тимофей Саприков метнулся вправо, пытаясь сбросить собаку и ударить её пистолетом, но, стукнув дважды по её туловищу, не отогнал. Зверь вцепился в вооружённую руку мёртвой хваткой. Судя по всему, в номере поднялся шум, но Лешак наблюдал за происходящим с расстояния и не слышал ни звука. На шум распахнулась входная дверь, ввалились все телохранители разом. Не в силах разобрать, что случилось, они рассыпались по апартаментам. Кто-то увидел разбитое окно, согнулся над трупом коллеги. Другой кинулся оттаскивать псину от Чемодана, вцепившись ей в задние лапы. Ещё два саприковских человека выстрелили в растерянных телохранителей Когтева. Три фигуры (кто чей?) слепились в дерущийся клубок и покатились по полу. Саприков, яростно потрясая головой, пинал кого-то ногами.

Лешак быстро развинчивал винтовку, складывая её части в футляр. Дело приняло неожиданный оборот. Взглянув последний раз на жёлтый квадрат окна, Лешак невольно вздрогнул. Его глазам предстало совершенно непредсказуемое зрелище. На пороге номера выросли две высокие фигуры с короткими автоматами в руках и направили оружие на дерущихся телохранителей. Лешак видел, что ни один из них не произнёс ни слова. Значит, они не были ментами. Они не приказали бросить оружия, заложить руки за голову. Да и было-то их всего двое. Нет, это не милицейская группа захвата. Тогда кто они?

Двое вошедших хладнокровно нажали на спусковые крючки, длинные автоматные очереди оросили пол и стены. Стрелявшие не упустили из поля своего зрения никого из находившихся в помещении, под пули попали все охранники без разбора: когтевские и чемодановские, стоящие и уже свалившиеся. Задрыгался под свинцовой струёй и сам Саприков. После этого оба автоматчика быстро скрылись за дверью. На Лешака вовсе не произвёл впечатления массовый расстрел, но он удивился, насколько хитро кто-то обстряпал это дело.

– Кто ж такой? – спросил сам себя снайпер.

Тут он вспомнил, что Чемодан, поручая ему несколько часов назад это задание, обмолвился, что люди Семёнова тоже примут участие.

– Эдик-педик! – прошептал Лешак. – Ловкач, ничего не попишешь. И с Чемоданом разделался, и Когтя убрал…

Лешак вспомнил про Когтева. С того момента, как Михаил Михайлович откатился от окна, снайпер больше не видел его. Но в то время Когтев был жив, его даже не задело. Получается, что он мог оставаться живым до настоящего момента. Впрочем, не мог. Семёновские палачи явно изрешетили и Когтева.

Лешак отряхнул брюки и неторопливо спустился по лестнице.

***

Романов, увидев Чемодана с его людьми в фойе «Васко да Гама», нервно облизал губы.

– Прилетели голубчики, – Романов подмигнул сидевшим возле него парням. – Пойдём и мы. Только осторожно, нежно, чтобы никого не вспугнуть. Пусть эта свора пройдёт по адресу. Дадим им минуту-другую… Коля, глянь: как там наши соседи?

– Вижу. На парковке прогуливаются, на нас смотрят, ждут…

– Хорошо.

– Может, начнём? Нервно как-то.

– Ничего сегодня у нас не получится, – вдруг произнёс Романов.

– Почему не получится? – Влад повернулся за рулём. – Чемодан пришёл, Коготь тут…

– Не знаю. Я вижу, что они здесь, но чувствую, что не выгорит сегодня дело. Никого сегодня не возьмём. Ничего не получится, хоть уезжай…

– Грешно уезжать, когда такое… Столько народу понагнали.

– И я про то же, – кивнул полковник и поднял рацию, подумал о чём-то и нажал кнопку. – Начали, ребята! Начали!

С разных сторон к главному входу одновременно помчались люди в штатском и человек десять в серой милицейской форме, закрытые чёрными квадратами бронежилетов. Ничего не подозревающий праздный люд в ярко освещенном фойе и за стеклянными стенами ресторана на первом этаже шумно расступился, повскакивал на ноги, заверещал. Группа захвата тёмной лавиной захлестнула пространство, взбаламутив пёструю толпу расслабленных обывателей.

– Что случилось? Что такое? – неслось отовсюду.

На стенах виднелся орнамент из начищенного до блеска старинного оружия.

– Соблюдайте полное спокойствие!

Вдоль стен покачивались величаво широкие листья африканских пальм.

– Не двигаться!

Откуда-то сверху донеслись устрашающие звуки выстрелов.

– Наверх! Быстрее! Не выпускать!

В фойе наступила глубокая тишина, лишь то и дело пробегала волна вздохов. Что-то мелко рассыпалось по полу, где-то прокатились упавшие монетки, журчала вода в трёхступенчатом фонтане посреди зала, из ресторана донеслось дзыньканье опрокинутых нервными пальцами бокалов. И шаги бегущих милиционеров, поверх которых накладывались отрывистые пистолетные выстрелы. Затем вдруг пронзительно затрещали длинные автоматные очереди.

– Всем лежать!

И другие выстрелы после команды.

Романов быстрыми шагами пересёк фойе с распластавшимися на полу и на креслах перепуганными людьми. Глаза! Сколько боязливых глаз! Золото… Мелкие и крупные золотые капли, подвески, кольца, броши. Золото игриво вспыхивало, когда полковник Романов проходил мимо его владельцев. Духи, одеколоны, лосьоны… Их запах имел какой-то отвратительный привкус, но он заменял этим людям воздух. Романов шевельнул ноздрями. Ах да! Это запах золота, запах денег. А говорят, что деньги не пахнут. Романов огляделся. Платья, туфли, чулки, драгоценности, краска на лицах, причудливые причёски… В этом перепуганном фойе было всё, кроме обычных человеческих форм. От людей остались только перепуганные глаза… Страх…

Сверху опять донеслись выстрелы, затем всё стихло окончательно, если не считать шумных шагов множества ног.

– Ну что там? – спросил Романов у подбежавшего к нему капитана.

– Гора покойников. Что-то поразительное. Друг друга перестреляли. Одни явно охотились на других. Едва мы выскочили из лифта, как увидели двух жлобов с автоматами. Они шли от того номера, только что отстрелявшись. Увидели нас – и давай поливать из обоих стволов. У меня двое раненых.

– Что с бандитами?

– Все мертвы.

– Когтев тоже?

– Не знаю, там человек десять… и собака…

– Хорошо постреляли братишки! А собака-то откуда?

– Она, похоже, на Чемодана набросилась. У него вся правая рука разорвана.

– Значит, это собака Когтя: защищала хозяина.

– Там вообще кровищи налито…

– Пошли посмотрим, – позвал Романов кивком кого-то сзади. – Чует моё сердце, что не увидим мы Когтя, язви его душу…

***

Теперь Михаил Михайлович знал наверняка, что его жизнь в Москве завершилась. Кто бы ни заказал его убийство, это означало, что его хреновым положением решили воспользоваться недавние друзья и избавиться от него. Едва увидев пулевое отверстие в стекле, он бросился в соседнюю комнату. Краем глаза он успел заметить, как Чемодан выхватил пистолет и как Войка с громким рычанием бросилась на него. Дальше Когтев слышал беспорядочную стрельбу. Кто в кого палил, его не заинтересовало ни на секунду. Инстинкт самосохранения швырнул его к двери, через которую он в одно мгновение попал в соседний номер, запер её на ключ с обратной стороны, пробежал через три комнаты в противоположный конец апартаментов и там остановился, прислушиваясь. Тяжёлое дыхание мешало ему разобрать, что происходило. Он осторожно надавил на ручку и приоткрыл входную дверь. Сквозь образовавшуюся щель Когтев увидел коридор и распахнутую в конце коридора створку двери в номер, который он только что покинул. По коридору быстрыми шагами двигались в сторону той двери два незнакомых человека, доставая на ходу из-под пиджаков короткие автоматы. Когтев впился глазами в их широкие спины. Кто послал этих людей? Неужто Эдик? Решил-таки одним хлопком накрыть и Когтева, и заглянувшего к нему Чемодана. Хитрый педрила…

Когтев на цыпочках двинулся в противоположную от двух незнакомцев сторону, благо от угла, за которым стоял спасительный лифт, отделяло всего два шага. Выйдя из плавно разъехавшихся дверей лифта на первом этаже, он обнаружил, что в фойе отеля царил переполох. Повсюду сновали люди в бронежилетах и с автоматами в руках, тут и там крепкие парни в штатском переговаривались по рации.

– Понагнали янычар, – неслышно шепнул он.

Когтев понял, что теперь ему не выбраться. Разборка Когтев – Семёнов проходила под колпаком милиции. Ничего хуже Михаил Михайлович представить не мог. В ту секунду и раздались сверху длинные автоматные очереди.

– Всем оставаться на своих местах!

Толпа заколыхалась, хотя стрельба происходила на третьем этаже и никому в фойе не угрожала. Женщины завизжали. Кто-то неподалёку от Когтева грохнулся на пол, поскользнувшись на паркете.

– Мне дурно, – услышал он женский шёпот за своей спиной.

– Потерпи, дорогая, сейчас всё кончится, – успокаивал заботливый мужской голос перепуганную спутницу.

Эти слова заставили Когтева действовать. Он схватился трясущимися руками за воротник рубахи и принялся рвать его пальцами, пытаясь расслабить узел галстука.

– Помогите, я задыхаюсь, – бормотал он, расталкивая всех на своём пути и двигаясь к выходу.

– Помоги мужчине, – распорядился кто-то из людей в форме, – выведи на воздух и кликни «скорую».

– А где «скорую» поставили?

– Там же, на парковке, увидишь.

– Вы присядьте, – безразлично произнёс молоденький парень в бронежилете, надавливая на плечи Когтева и тем самым проявляя свою скупую заботу о пожилом человеке. – Вот здесь присядьте на бордюрчик. Позвать врача?

– Спасибо, у меня есть валидол. Здесь уже лучше… Воздух… Просто нервы подкачали…

– Посидите, отдышитесь, – паренёк был доволен, что со стариком не пришлось возиться. – Только туда сейчас не входите. Обождите, пока всё утрясётся…

Когтев облегчённо вздохнул. Уж куда-куда, а в отель он возвращаться не собирался. Дождавшись, когда паренёк скрылся из виду, Михаил Михайлович поднялся, не отряхивая штанин, и мелкими шажками побрёл прочь от «Васко да Гама». К своему «мерседесу» он подойти не решился.

Что делать? Куда податься? Положиться было не на кого. Доверие лопнуло. Он остался один, совершенно один. Никогда прежде Когтев не был так одинок. Никогда прежде Когтев не был в положении затравленного зверя. Впрочем, зверем его никто бы уже не назвал. Он был маленькой зверушкой, обезумевшей от страха.

Будни

Сергей видел, как Романов вернулся домой, но не поднялся ему навстречу. Он знал, что они непременно принялись бы обсуждать операцию и тогда полковник не сомкнул бы глаз до утра.

А ему требовался сон. Сергей слышал, как его друг повздыхал на кухне, пыхтя сигаретой, затем улёгся там же на крохотном диванчике. Зато поутру Романова разобрало, он разразился отчаянной бранью, не направленной ни на кого конкретно, но, выпустив пар досады, понемногу утих.

– Я чувствовал, что Коготь уйдёт! – хрипло промычал Романов, усаживаясь за стол. – Ещё до начала операции у меня под сердцем что-то стало ныть, как будто с досады.

– А кого же вы тогда накрыли? – спросил Сергей.

Ксения поставила на стол горячий чайник.

– У нас нет ничего к завтраку, – сказала она виновато. – Только половина батона сухой колбасы.

– Бросай её на стол, сгрызём, – распорядился Романов и добавил, возвращаясь к разговору о ночной операции: – Никого не накрыли мы. Только трупы. Куча телохранителей, Чемодан и два киллера, неизвестно кем подосланные.

– Чемодан? – удивился Сергей.

– Какой чемодан? – спросила Ксения.

Мужчины переглянулись удивлённо. Они никак не ожидали, что она, будучи женой Когтева, не слышала ни разу этой клички.

– Чемодан – это не чемодан, то есть не сумка, а человек, – вразумляюще произнёс полковник. – Это такая бандитская кликуха.

– А-а, теперь понятно. Я-то думала, что какой-то чемодан со шмотками нашли.

– Чемодан этот был не менее крутым зверюгой, чем твой недавний муж Михал Михалыч. Кроме того, он доводился родным отцом знаменитому Гоше Саприкову

– Гошин папаня? – искренне удивилась Ксения. – Потрясно! Дядя Ваня, они все, что ли, там такие?

– Где «там» и какие именно «такие»? – уточнил Сергей.

– Бандиты.

– Девочка моя, – спокойно ответил Романов, – ты напоминаешь мне свалившегося с неба ангелочка. Ты прикидываешься?

– Ничего я не прикидываюсь. И никакой я не ангелочек. Я с четырнадцати лет проституцией занималась. Ангелам такое не по силам, дядя Ваня, кишка тонка у ангелов. Что же до всех «этих», то я на самом деле никогда ни во что не лезла. Клянусь вам. У меня были деньги, но я не вкладывала их ни во что. Несколько раз у меня брали взаймы, затем возвращали и даже проценты приплачивали. А уж как и куда мои денежки пользовали, я не знаю. Честное вам пионерское слово даю.

– А ты пионеркой разве была?

– Нет.

– Оно и видно, – бросил небрежно Сергей. – А проституцией своей можешь не похваляться. Не великая это заслуга.

На минуту или две в кухне стало тихо. Все испытали какую-то неловкость от сказанных Сергеем слов.

– Ты, Ксюша, не горюй, мы все не без греха, – сказал с некоторой печалью в голосе Романов. – А про бандитов я тебе вот что скажу.

Он чиркнул спичкой и глубоко затянулся сигаретой. Белый дым окутал его усталое лицо.

– Я вот, к примеру, настоящий честный мент, милиционер то есть. Но честность моя заключается в том, что я не кормлюсь от бандитов, никогда ничего беру от них, кроме показаний на допросах. Встречаются и другие менты, ведь мы – такие же люди из костей, мяса и мозгов. Но с профессиональной точки зрения я по сути своей ничем не отличаюсь от моих врагов… К сожалению, мы с ними одной породы. Я вынужден также, как они, подкарауливать, ставить капканы, стрелять им в грудь или в спину – одним словом, убивать. И разница между ими и мной лишь в одном.

– В чём? – спросила девушка.

– В оплате. Бандюги работают за большие деньги, а я и мне подобные – за гроши. Получается, что я вкалываю не за жалованье, а за совесть, а они – только за денежки. Так что пусть это и единственное отличие, но оно существенное, очень даже существенное. И, на мой взгляд, оно перевешивает всё остальное.

– Но вы, дядя Ваня, ещё и от имени закона действуете. Разве это не имеет значения?

– Имеет, но куда меньше, чем моя совесть. Закон – зверь хитрый и гибкий, он часто меняет личину, сбрасывает шкуру, меняет цвет, выскальзывает из рук. Если я верно служу ему, то мне нередко приходится подлаживаться под то, что в душе меня вовсе не устраивает. Случалось ведь так, что вчера мне приходилось ловить тех людей, которых нынче я обязан защищать. Глянь-ка на Государственную думу. Мало ли там всяких… как бы их назвать?.. Совсем недавно я разговаривал с одним вором в законе и сказал ему, что я имею честь служить закону, которому подчиняется большинство народонаселения нашей страны и по которому, следовательно, население живёт. На это он ответил мне так: «Врёшь, начальник, это я живу по такому закону, как и большинство людей. А ты, начальник, служишь тому закону, который провозглашают во всеуслышание и который остаётся только на словах. Но в каждом человеке таится потребность жить не по лжи, а по правде. А правда велит драться за своё существование и сметать тех, кто на пути». Вот так сказал мне уголовник. И в том, что касается борьбы за существование, я не могу не согласиться с ним. Чтобы выжить, приходится грызть чужую глотку. И я не исключение. Я стреляю в бандитов ради того, чтобы они не уничтожили меня. И когда я пытаюсь оправдать мои поступки тем, что я служу закону и уничтожаю людей вне закона, я всегда вспоминаю, что для бандитов я сам нахожусь вне закона – вне их закона…

– И всё-таки вы работаете, а бандиты не работают, – не унималась Ксения.

– Ты и тут ошибаешься, детка. Они тоже работают. И не просто работают, а работают профессионально. И за работу получают деньги. Кроме того, множество тех, кто сейчас выступает по другую сторону баррикад, раньше стояли со мной бок о бок, были моими друзьями, мы с ними одну лямку тянули. Не так это всё просто, как представляется на первый взгляд, девочка… Бандиты, воры, шулеры – все они занимаются каждый своей работой. Они так и говорят: «работать». Когда условия изменяются по той или иной причине, например власти затягивают удавку закона потуже, вся эта братва так и говорит: «Работать совсем стало невозможно». Для них это работа. Такая же работа, как для чиновников сидение за конторским столом от звонка до звонка.

– Вы так рассуждаете, дядя Ваня, будто оправдываете их.

– Ничуть. Я никого не оправдываю. Я просто пытаюсь смотреть на вещи отстранённо. Иначе я не смогу понимать, что происходит. А мне нужно понимать преступников. Преступник ведь не считается официально преступником до тех пор, пока суд не объявит его преступником. Когда же политика вдруг поворачивает оглобли, всё перемешивается. Совсем, кажется, недавно строго каралось распространение журналов с голыми девками. А сегодня это в порядке вещей. Ты вот, к примеру, на этом сделалась звездой.

– А до того была проституткой, – вспомнил Сергей, но тотчас поспешил сгладить сказанное: – Извини, Ксюха. Я не в том смысле, что я тебя презираю, не подумай. Проституция – способ зарабатывания денег, стало быть, тоже профессия. Одни латают ботинки, другие малюют картины, третьи сеют хлеб, четвёртые раздвигают ноги… Любопытная штука – профессия. Большинство из нас работает для того, чтобы ублажать других. Можно или нельзя прожить без продукта нашего труда – это вопрос особый. Но факт есть факт: мы все ублажаем других. Музыканты, художники, писатели, официанты, массажисты, артисты всех мастей все мы клоуны, из кожи лезем вон, чтобы развлечь клиента и получить за это деньги. Желательно побольше денег. И получается, что все мы занимаемся проституцией. Так что ты, Ксюха, не обижайся на меня. Я ведь не обвиняю тебя. Ты принадлежишь к одной породе, я – к другой. Кому-то нужен я, кому-то – ты. В этом нет ничего обидного.

– Я не обижаюсь, – негромко ответила она. – Чего мне обижаться. Я и не стесняюсь этого, когда вам говорю. Другим не сказала бы, а с вами могу позволить себе такую роскошь. Почему-то при вас я хочу говорить то, что думаю.

– А что касается торговли промежностью, – продолжил Сергей, – то я скажу вот что ещё. Ты бросила это дело, не смогла заниматься им. Другие не бросают, потому что мозги и тело у них устроены иначе. Проституция требует лошадиности, ослиности, сучести… Называй это любым бредовым словом, но только бредовым, ибо нормальные слова не соответствуют проституткам. У этих женщин смещены все центры, я имею в виду энергетические центры. Частая смена мужчин приводит к полной закупорке многих каналов, иначе тело просто не выдержит этого. Такова физиология женщины. А такая энергетическая закупорка приводит к колоссальным изменениям в деятельности тела и мозга.

– Яд, – произнесла Ксения.

– Какой яд?

– Мне казалось, что в меня вливали яд, – пояснила девушка. После каждого клиента я чувствовала себя словно отравленной.

– Это и есть то, о чём я говорю, – щёлкнул пальцами Сергей.

– Не переживай, Ксюша, – улыбнулся Романов и нежно взял Ксению за руку.

– А чего вы так нежничаете, друзья мои? – не понял Сергей. – Я уже вчера обратил внимание, что вы как-то смотрите друг на друга… не просто так… Ваня? Что случилось-то? Журналист я, в конце концов, или не журналист? Свой я человек или не свой? Могу я спросить вас обоих об этом без всяких там выкаблучиваний?

– Спроси.

– Спрашиваю. Что вы от меня скрываете?

– Ничего.

– Хо-хо! А то у меня глаза растут на заднем месте и я не очень хорошо разбираюсь, что происходит передо мной. Так, что ли? – Лисицын демонстративно отодвинул чай. – Скрытничаете?

– Нет, – ответил Романов, широко улыбаясь. – Но признаться тебе не в чем. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Одно могу открыть: давным-давно я был близко знаком с Ксюшиной мамой.

– Что? – Сергей откровенно вылупил глаза. – Не может быть! Этого просто не может быть! Ничего себе встречка! Ничего себе зигзаг жизни! Я, братцы, хочу по этому поводу принять сто грамм.

– В доме ничего нет, – повторила Ксения то, что уже говорила недавно. – Я вас предупреждала, что есть только половина колбасного батона.

– Я пить не могу, – поднял руки Романов.

– Почему?

– Работать сегодня надо. Когтев ведь смылся.

– И что ты намерен предпринять? – Лисицын зевнул.

– Не знаю. Фотографии его повсюду разосланы. Будем ждать. Ведь где-то он должен прятаться. Обязательно объявится у кого-то из своих. Одному в такой ситуации не потянуть. Другое дело, что наверх он уже не сунется, так что придётся рыться в нижнем эшелоне… А теперь я помчался на службу.

– Мне тоже надо в редакцию, – поднялся Лисицын.

Крутые повороты

Закончив свои дела в редакции, Сергей позвонил Романову. Подошла Ксения.

– Как дела, подруга? – бодро начал он разговор.

– Отлично. Серёжа, я хочу сказать вам кое-что очень важное.

– Валяй.

– Я знаю, куда мог податься Когтев.

– Куда? – Лисицын в одно мгновение перестроился с редакционного настроения, затаил дыхание, превратившись в насторожившегося охотника.

– На мою квартиру. О ней никто не знает. Я сама бываю там крайне редко. Так что это, пожалуй, единственное место, где его никто не будет искать. Я чувствую, что он там.

– Ты кому-нибудь уже сказала об этом?

– Нет. Я хотела было сама туда поехать, но мне боязно. Миша ведь меня уже убил один раз, он меня сразу убьёт опять, если я появлюсь там.

– Молодец, что сдержалась, девочка. Всё-таки голова у тебя варит, хоть ты и фотомодель. Сейчас я к тебе подкачу. Жди меня. Если вдруг Романов приедет раньше, ничего не говори ему до моего появления, иначе он ждать меня не станет. А во мне что-то сегодня азарт пробудился нездоровый, его нужно утолить.

Вскоре Сергей Лисицын уже подруливал к подъезду полковника Романова. Ксения нетерпеливо смотрела в окно, и он увидел её сразу. Она высовывалась по плечи, жадно вглядываясь в каждый проезжавший автомобиль.

– Спускайся, – позвал он, выйдя из машины и делая приглашающий жест.

– Уже бегу! – крикнула она в ответ и скрылась в окне. Ржаво скрипнув, открылась дверь, и Ксения появилась перед Лисицыным, прыгая вниз по ступенькам.

– Вот и я, – счастливым тоном сообщила она.

– А вот и я, – послышалось сбоку, и на дворовой дорожке появился между деревьями полковник Романов. – Далеко собрались, молодые люди? Неужто на свадебную прогулку? Было бы недурно.

– Хочешь с нами прокатиться? – бросил в ответ Лисицын.

– Далеко ли?

– Не очень. Ксюха сейчас покажет. Она знает одно любопытное местечко. Обещает хороший интерес, – загадочно ответил Сергей.

– Что ж, ежели приглашаете, то я прошвырнусь с вами, – согласился Романов, усаживаясь сзади.

Ксения внимательно посмотрела на Сергея:

– Мы разве ничего не скажем?

– Всему своё время, – отрезал Лисицын. – Сегодня у нас большущий разгуляй. Показывайте дорогу, сударыня.

Некоторое время они ехали молча.

– Совсем близко уже, – сказала Ксения.

– Ладно, раскалывайтесь, в какие гости мы едем? – не выдержал Романов. – Может, пузырёк надо купить?

– Не надо, Ваня. Лучше проверь, чтобы твой «Макаров» в порядке был.

– Зачем тебе?

– Да не исключается возможность, что мы Михал Михалыча встретим, – развязно произнёс Лисицын, поворачивая руль.

– Где это? – насторожился полковник.

– Видишь ли, Вань, у Ксении возникла нужда заглянуть на свою старую квартиру за кое-какими вещами, – начал врать Сергей, не меняясь в лице, – и она попросила меня подвезти её. Но про эту квартиру, оказывается, знает Когтев. И никому больше про эту хату не известно. Выходит, что для Михалыча это весьма выгодное место, чтобы сховаться. Логично?

– Логично.

– Представляю себе его, – продолжал разглагольствовать Сергей, – сидит себе Коготь, сидит в Ксюхиной комнатушке в полной темноте и плачет: мол, какой прекрасный финансист пропадает…

– Теперь давайте по порядку, – строго сказал Романов. – Вы серьёзно думаете, что Когтев там прячется?

– Да, начальник.

– И поехали вы туда, конечно, не за вещами, а именно из-за Когтя?

– Угадал, начальник, – Сергей продолжал улыбаться.

– Тогда тормози.

– Зачем?

– Я вызову группу.

– Поздно, Ваня, мы приехали. Вот моя деревня, вот мой дом родной, – развёл руками Лисицын, выключая зажигание. – Теперь моя Зебра у Михалыча на виду. Ждать нам нельзя. Если он там, то убежит, застукав нас здесь. У него нюх сейчас очень обострён на опасность. Представляешь, увидит он машину, из которой никто подозрительно не вылезает.

– Или подозрительно вылезают его старые друзья, – мрачно покачал головой Романов.

***

Что-то заставило Когтева вздрогнуть. Он нажал на выключатель, и свет погас. Стоя посреди темнеющей комнаты, он прислушался к звукам улицы. Мрачно и холодно было в тёмной квартире, где Ксения не бывала уже давным-давно. Мутно виднелась запылившаяся полировка мебели, вертикальные тени косяков, тусклый блеск зеркала, синева окна. Снаружи хлопнули дверцы автомобиля, и Когтев снова вздрогнул, почувствовав, что донёсшийся звук имел к нему прямое отношение.

В темноте сухо и холодно выступили чёткие линии совершенно белого лица Михаила Михайловича. Лицо его придвинулось к стеклу окна и глянуло мёртвым взором на улицу.

– Да, я был прав, – шепнул Когтев. – Она должна была привести их сюда. Она догадалась, что мне более негде скрыться. Проклятая девка! Зря я закопал её живьём. Никогда не следует идти на поводу у своих чувств. Разум, холодный рассудок – вот чем следует руководствоваться. Впрочем, что уж теперь рассуждать.

Когтев тенью метнулся к двери и выбежал на лестничную площадку. Снизу послышались шаги и приглушённые голоса.

– Идут! За мной идут, сволочи! – едва заметно шевельнул он губами и поднялся на один пролёт выше. – Пусть войдут в квартиру…

Он позволил трём фигурам осторожно открыть дверь, дождался, пока они скрылись внутри, и тут же поспешил вниз.

– А его и нет здесь, – сказал Романов, держа пистолет наготове.

– Он здесь был, – уверенно заявила Ксения. – Вон стоит чашка на столе. Он пил чай.

– Точно, – подтвердил Лисицын, взяв чашку в руку, – горячая чашка.

– Он засёк нас и улизнул!

– Э! Да вон наш злой гений! – Сергей указал в окно. Когтев семенил вдоль улицы, размахивая рукой и пытаясь остановить машину.

– Вниз! Бегом! – Романов сорвался с места, не дожидаясь остальных. – Вот старый гадёныш! Сейчас ведь уйдёт, подлец!

Едва автомобиль затормозил возле Когтева, Михаил Михайлович сунул в лицо водителя пистолет.

– Быстро выматывай!

– В чём дело?

Когтев ответил на этот неуместный вопрос сильным тычком ствола в лицо вопрошавшего. Тот поспешно распахнул дверь и позволил сумасшедшему старику занять водительское кресло. Машина сорвалась с места, громко взревев.

Романов, размахивая «Макаровым», вылетел из подъезда и пробежал несколько шагов следом за уезжающим бандитом.

– Он мою машину украл! – закричал, растопырив руки, обалдевший владелец автомобиля.

Романов махнул в ответ на этот выкрик пистолетом и пустился к «жигулёнку», в который уже впрыгнули Сергей и Ксения. Синяя вечеревшая улица озарилась светом включённых фар, расплывчатые жёлтые пятна скользнули по фасадам домов, протащили по стенам изломленные тени деревьев, чёрные изогнутости корявых ветвей, выхватили из мутного сумрака вертикальную трещину в стекле киоска.

– Прыгай! – крикнул Сергей, распахивая дверцу автомобиля, и махнул Романову рукой.

Тот ввалился в салон, и машина сорвалась с места, не дожидаясь, пока полковник устроится в кресле.

– Видишь, господин полковник, как надо преступников искать, а ты не хотел нам довериться.

– Помалкивай, охотник липовый. Жми на педаль.

– Да, теперь главное не потерять его. Шустрый дьявол! Смотрите, как давит на гашетку. Надеюсь, моя Зебра не подкачает.

– Помалкивай, Лис. Смотри вперёд.

– Я и без твоих советов смотрю вперёд.

Ладони Лисицына вспотели. Весь организм его, вся нервная система сжались до размера крохотного комочка, поместившегося на поверхности взмокших ладоней и распластавшегося по кожаной оплётке руля. Окружающий мир прекратил своё существование. Остался лишь руль, его точные движения вправо и влево.

Дорога мелькала белыми штрихами разделительных полос. Пятна встречных огней проскакивали мимо, коротко вжикая моторами.

– Быстро жмёт, сволота! – повторял изредка Сергей, не спуская напряжённых глаз с шоссе.

– А у тебя нет даже мобильного телефона, – проворчал Романов. – Какой же ты крутой журналист, если у тебя сотового нет?

– На кой лях, Вань, тебе дался сотовый?

– На тот, чтобы позвонить, куда следует, проканифолить им мозги, а они бы перекрыли шоссе. Мы-то ничего не можем сами на твоём драндулете, любитель скромности.

– У тебя же свой собственный мобильный был.

– Батарея села, – огрызнулся Романов.

– А ты пальни в Когтя, Вань, пальни разок-другой. Или ты боишься промахнуться?

– Мы в городской черте и несёмся сломя голову. Куда я пальну? В прохожих? Или вон в ту машину на повороте?

– Не бойся, сейчас Михалыч за Кольцевую вырвется, там уж ты налупасишься из своего многозарядного, – Сергей попытался поднять тон голоса до весёлости, но весёлости не получилось.

Скорость была бешеной. «Жигуль» рычал остервенело, вилял из стороны в сторону, бросая пассажиров от борта к борту.

– Главное, чтобы нас гаишники не остановили, иначе Когтя нам не видать.

– Коготь урвёт когти, – пошутил Сергей.

– Жми давай, а не разговаривай, остряк!

Лисицын жал. Но больше выжать не получалось.

Москва осталась позади вместе с вынырнувшими из поста ГАИ фигурками, взмахнувшими руками.

– Может, присоединятся к нам? – предположил с надеждой Романов.

– Фиг тебе, мы пролетели мимо них на такой скорости, что они и не поняли, кто или что это было. Не поедут они за нами, – уверенно сказал Сергей.

– Пусть так, – Романов открыл окно и высунул руку. – Быстро шпарим, руку сдувает. Шиш с маслом, а не стрельба получится.

И всё же он рискнул. Коротко прозвучали два выстрела, и звук их мгновенно улетел во тьму, словно сдёрнутый со ствола пистолета властным рывком. Машина Когтева никак не отреагировала и продолжала мчаться дальше.

– Ксюха, а где твой Когтев научился так лихачить?! – крикнул Сергей.

– Откуда мне знать? При мне он вообще редко за руль садился. Обычно за рулём был Митька или Николай.

– Николай, Николай, кого хочешь выбирай, – промычал Сергей. – Мне представляется, что Михал Михалыч просто тронулся умом от нервного напряжения.

***

Вера Степановна Пулкова отличалась завидной внешностью. Крупные черты лица, немного напоминавшие цыганские, приковывали глаза мужчин. Пышная грудь и крутые бёдра, которые многих женщин делали «разбабистыми», Веру наоборот украшали, наделяя её какой-то необъяснимой физической притягательностью. Крепкая прямая спина внушала уверенность, что Пупковой всё было нипочём. Глядя на это могучее, как у отставного атлета, тело, мужчинам обычно сразу хотелось прижаться к Вере Степановне, чтобы ощутить струящуюся под её горячей кожей силу.

На прошлой неделе ей исполнилось сорок три года, и она отпраздновала эту годовщину в тесном кругу сослуживиц, назвав свой день рождения «естественным, но безрадостным подарком судьбы».

В соседней комнате лежал за плотно затворённой дверью её двадцатилетний сын Коля, совсем ослабший и превратившийся в живой скелет от терзавшего его рака. Вера редко звала подруг, боясь испугать их стенаниями несчастного Коленьки. Но на день рождения они пришли сами, напрочь позабыв о домашней обстановке Веры. Единственным человеком, кого Вера Степановна принимала у себя дома, был Влад. Он был моложе Веры на десять лет, но уже второй год подряд встречался с ней, обуреваемый бесконтрольной страстью.

– Почему ты любишь меня? – спрашивала она его. – Ты любишь меня? Или что? Скажи, Владик, миленький мой мальчик, ответь мне. Я очень люблю тебя. Я умру, если ты вдруг оставишь меня.

То, что рано или поздно момент расставания должен был наступить, Вера понимала хорошо. И думая об этом, она холодела. Боязнь разлуки сделалась настолько велика, что перекрыла собой страх за жизнь сына. Впрочем, к мысли о его гибели Вера уже привыкла. Коля высыхал на глазах. Кожа его с каждым днём становилась желтее и суше, мышцы исчезали, рёбра вылезали наружу всё сильнее и сильнее, суставы ног и рук всё больше приобретали сходство с обглоданными цыплячьими окорочками. Коля умирал, и мать знала это. Час последнего прощания приближался. Но Вера уже не переживала из-за этого. У неё оставался Влад. Он приходил к ней чуть ли не ежедневно, и она раздевала его посреди комнаты, наслаждаясь каждым мгновением. Она сбрасывала с себя халат, надетый обязательно на голое тело, и подставляла Владу свои громадные груди. Он жадно кусал их, мял крепкими руками, тискал, будто надувные игрушки, затем выпускал их и падал на пол, будто лишившись сил. Он падал таким образом, чтобы видеть над собой расставленные крепкие ноги и густой чёрный куст между ними. Этот куст волос, скрывающий пухлые складки, манил его более всего на свете.

У Влада было две страсти. Первая – работа. Но не работа милиционера вообще, а безумное напряжение, которое охватывало его во время операций захвата, риск, вкус риска, колеблющаяся грань между жизнью и смертью, ежесекундная возможность очутиться по ту сторону. Наверное, в его природе присутствовало нечто от самоубийцы. Он ждал внезапного наступления смерти, ждал её коварного удара в спину или молниеносного попадания в лоб. И всякий раз он жадно глотал воздух, когда всё оставалось позади. Он глотал воздух, прислушивался к эластичному расширению своей грудной клетки и радовался, что смерть пронеслась мимо. Второй страстью Влада была Вера Степановна. Он сошёлся с ней, работая по делу об убийстве её подруги. Когда же работа подошла к концу, Влад обнаружил, что ему захотелось увидеть Пулкову снова. И он заглянул к ней домой, не зная, как оправдать свой визит. Вера не спросила ничего, но пригласила в комнату. Далее всё произошло само собой. Ни она, ни он не смогли впоследствии объяснить, кто сделал первый шаг, кто протянул руку, кто решился расстегнуть пуговицы… Следующая встреча оказалась гораздо более трудной. Оба помнили о случившемся накануне, оба хотели повторения, но не могли решиться. Влад смотрел на Веру и видел в ней свою мать. О том, чтобы вступить в сексуальную связь с матерью, Влад не мог и помыслить. Но Вера не была его матерью. Она была его любовницей, страстной, сильной и ненасытной. Это Влад тоже понимал…

Недавно Вера забеременела от него. Влад испугался. Он трепетал от мысли о её лоне, о взрослом женском запахе, о её всегда испуганных и вместе с тем горящих желанием глазах. Но он не мог быть отцом её ребёнка.

– Ты должна сделать аборт.

Он повторял эту фразу снова и снова, отказываясь ласкать Веру и тем самым принуждая её избавиться от плода. Вера не могла уже жить без ощущения Влада внутри себя, без прикосновения его крепких молодых бёдер к себе. Она без Влада сходила с ума.

Вера принадлежала к категории людей, которым всегда было плохо. Правда, это её качество не бросалось в глаза с первого взгляда, но, став однажды заметным, оно превращалось в назойливую муху. Влад умел не замечать, когда его любовница начинала тихонько ныть, в его же власти было оборвать всякое неудовольствие Веры угрозой, что он больше не появится в её доме. И она умолкала.

Но после сделанного аборта что-то случилось с ней. Она перестала сдерживаться, поскуливание обиженной собачки превратилось в настойчивый лай. В тот день, когда Влад ехал на дачу Романова, его грызла одна мысль: Вера стала надоедливой, невыносимой, но он не мог обходиться без её плоти.

– Мне пора к психиатру, – шептал он себе.

В ночь после операции в «Васко да Гама» Влад уехал домой, но вечером уже сидел в комнате Веры Степановны Пупковой. Сидел молча, нахмурившись, полный множества горячих слов, но не знающий, как именно эти слова произнести.

– Вера, нам нужно расстаться… на время…

– Почему? Я перестала нравиться тебе?

– Не в этом дело. У меня сложности… личного порядка. Нервы сдают… Я должен разобраться в себе…

– Ты меня бросаешь! Ты хочешь оставить меня в самый трудный момент моей жизни! На днях умрёт мой сын. Ему осталось всего ничего. И ты хочешь уйти. Ты не любишь меня! Ты ненавидишь меня! Ты презираешь меня! За что? В чём я провинилась перед тобой? Пожалуйста…

Она причитала очень долго, затем вдруг вспрыгнула, подбежала к двери, закрыла её собой и закричала во всё горло:

– Не пущу! Не отдам!

Из соседней комнаты послышался протяжный стон Коли.

– Тебя сын зовёт, – Влад показал пальцем на стену.

– Не пущу! Не отдам! – снова закричала Вера, дрожа всем телом. Влад встал и пошёл к двери, ведущей в соседнюю комнату. До сих пор он ни разу не видел сына свой любовницы, она не пускала его к Коле. Теперь ему безумно захотелось рассмотреть лицо того, кто стонал за стеной от боли в то время, как его мать стонала от страсти.

– Не отдам! – повторила Вера и тут увидела на столе ключи от машины Влада.

Бросившись вперёд, она схватила ключи и выбежала на улицу.

Влад услышал, как хлопнула дверь, но не придал этому значения. Вера ушла, теперь мог уйти и он. Но сперва он должен был увидеть больного юношу. В тёмной комнате на кровати лежал под простынкой Коля, похожий на мумию. Он мучительно раскрыл глаза и посмотрел на Влада.

– Болит? – спросил милиционер.

Коля закрыл глаза.

– Я бы хотел тебе помочь…

Помочь было нечем. Он повернулся и пошёл прочь. Больше в этот дом ни ногой. На улице он увидел, как его автомобиль рывками сдвинулся с места и поехал вдоль улицы.

– Вера! Куда ты? – закричал Влад, прибавляя шаг. – Остановись!

Вера Степановна сжала зубы и выехала со двора. Она не знала, куда поехала, она просто жаждала движения, быстрого движения, выветривающего чувства. Наступал вечер. Синий летний вечер. Дорога стремительно улетала под колёса. В какой-то момент Вера обнаружила, что давно покинула пределы Москвы, и остановилась, чтобы справиться с обуревавшими её чувствами. В голове пульсировало, в глазах стояли слёзы.

– Одна! Теперь я буду одна! Это смерть! – Руки её тряслись. – Ладно, значит, так было нужно…

Она завела машину на обочину и стала медленно разворачиваться. В эту минуту мимо с шумом пронёсся автомобиль.

– Сумасшедший! Дурак! – крикнула Вера, испугавшись внезапно промчавшегося, как снаряд, транспорта.

Она развернула машину и в ту же секунду увидела мчащиеся на неё фары. Скорость приближавшегося «жигулёнка» была огромна. Вера резко вильнула в сторону, надавила на педаль газа, вдавилась в спинку сиденья. Её автомобиль с хрустом прыгнул вперёд, получив удар в бок, развернулся на месте и перелетел через дорогу. Веру выдернуло из-за руля, ударило головой о лобовое стекло и бросило вместе с осколками в ночную темноту. Она слышала, как гремела её машина, медленно переворачиваясь через капот на крышу и тяжело опускаясь на её разметавшееся тело. Такой тяжести не могли вынести даже крепкие кости Веры Степановны Пупковой. По всему её телу пробежал громкий хруст. В голову хлынула кровь.

***

Появление поперёк шоссе какой-то машины было полной неожиданностью. Лисицын повернул руль, но скорость его «жигулёнка» была слишком велика.

– Ах ты…

«Жигулёнок» подскочил на ухабе, вильнул влево и, прежде чем кто-то из пассажиров успел понять что-либо, скользнул боком по той самой машине, перевернулся в прыжке, пролетел через встречную полосу и с оглушительным грохотом рухнул в чёрный кювет. При падении «жигулёнок» опустился на колёса, будто его не крутило в воздухе. Но огни его погасли, двигатель замолк.

– Ох, мама, – прошептал Лисицын, хрястнувшись затылком о потолок. – Карусель, карусель… Ксюха, ты любишь кататься на карусели?

В ответ – невнятное мычание.

– Не очень? – прошептал Сергей. – Жаль, а то я бы сводил тебя на аттракционы… Ты вообще-то живая? Ваня, а с тобой что? Я-то языком могу шевелить, сейчас проверю, как себя ощущают руки и ноги.

– Ну…

– Что «ну», Ксюха? – откликнулся Лисицын на раздавшийся из-за спины голос. – Жива, что ли? Попку свою красивую не ушибла?

– Ушибла.

– А я затылок примял. Хотелось бы надеяться, что я не стану от этого хуже соображать. Господин полковник, ты вставать собираешься? Мы приехали, Зебра дальше не пойдёт, пока её не починят… Что это за дура выросла у нас на пути? Ты видела этот фокус, Ксюха? Интересно, что с той бабой? Она тоже перевернулась или как?

Сбоку послышался шум тормозящих колёс. Свет фар полоснул по крыше «жигулёнка» и отвернулся.

– Кажется, нам сейчас помогут.

Однако вместо нормального человеческого голоса, вопрошающего, не требуется ли пострадавшим помощь, раздался выстрел. Пуля ударила по крыше салона, издав отвратительный металлический звук.

– Опля! – воскликнул Сергей, ещё не сообразив до конца, что сие означало.

– Кто это? – поперхнулась Ксения.

– Наш друг Когтев, – ответил Лисицын, толкнул дверцу плечом и вывалился в траву. – Ксения, давай сюда!

Послышался скрип задней дверцы. Одновременно с ним прозвучал второй выстрел. Пуля вновь ударила в крышу.

– Весёленькая прогулка. Как мы легко превратились из преследователей в преследуемых, – с подчёркнутой досадой проговорил Сергей и нащупал свесившуюся из машины ногу девушки. – Что ты разлеглась там, матрёна? Вываливайся сюда кубарем! Бежим, пока есть время.

Всё это заняло не более пяти секунд.

Теперь со стороны дороги донёсся звук открываемой машины Когтева и шаги по гравию на кромке шоссе.

– Ползи сюда быстрее, – прошептал Сергей, дёргая Ксению к себе.

Они опустились на четвереньки и поспешили отойти таким образом от «жигулёнка». В свете фар они разглядели ссутулившуюся фигуру Когтева. В его руке угрожающе подрагивал пистолет. Не дожидаясь очередного выстрела, Лисицын поднялся во весь рост и поволок за собой девушку.

– Бежим! – крикнул он.

Громкий шелест травы и раздвигаемых веток кустарника не мог остаться незамеченным, и Когтев пустил ещё две пули наугад. Остановившись на пару секунд, Сергей услышал шаги преследователя.

– Чёрт его подери! За нами двинул! Бежим во все лопатки! Эх, Романов, Романов, что ты там спишь, Ваня, родной мой?

Самая короткая ночь

Гудящая автострада осталась далеко позади. Теперь не слышалось ничего, кроме дыхания беглецов и шумных их шагов сквозь высокую траву. Сергей поднял руку.

– Стоп. Вроде бы мы отвязались от него. Не думаю, что Михалыч нас догонит. Ноги не те, дыхалка не та, расстояние не то.

Они остановились. Справа умиротворяюще шумела река. Вода серебристо сияла в свете луны.

– А ведь темно, – шепнула Ксения, вцепившись в руку Сергея.

– Ты наблюдательна.

– Хватит надо мной смеяться.

– Я и не смеюсь. Просто я не заметил, что темно. Ночь ведь на дворе, разве что-нибудь можно заметить?

Они прошли несколько шагов молча, затем Ксения спросила:

– А дядя Ваня?

– Что? Поднимется наш дядя Ваня, если ещё не поднялся. Дело привычное. Стукнулся, перевернулся, отлежался, поднялся.

– Не надо было его бросать.

– А стрелять из пальца ты умеешь, Ксюха? Ты видела, как твой Михалыч лупанул в нас? То-то и оно, малыш. А Романов если погиб, то мы бы ему ничем всё равно не помогли. Зато если он в порядке, то он своё дело сделает.

– Что это? – дёрнула Ксения Сергея, чтобы он остановился.

– Где? – прислушался Лисицын.

– Впереди. Голоса какие-то.

– Точно голоса. Вроде бы песню поют. Смеются.

– А вон огонёк дрожит.

– Слушай, девчонка, а ты чертовски наблюдательная! Я вот ничего не успел заметить, а ты уже всё знаешь.

– Это потому что вы, Серёжа, головой ударились, когда машина переворачивалась, – съязвила Ксения.

– Я же говорю, что ты наблюдательная. Даже шишку мою не обошла вниманием… Кто же в такую даль от дороги ушёл и песни поёт?.. Слушай, Ксюха, а ведь сегодня Купала! Точно! Самая короткая ночь в году!

– И что?

– Это значит, что кто-то празднует Купальскую ночь.

– Что такое Купальская ночь?

– Древний народный праздник, запрещённый в своё время церковью. Ты вообще-то хоть что-нибудь знаешь? Неужели ничего не слышала об этом? Через костры люди сигают, венки плетут…

– Голыми купаются, – неуверенно добавила Ксения.

– Наконец-то! Хоть что-то тебе известно. Поздравляю. Голышом, правда, не только на Купалу купаются, но не будем усложнять. Для первого раза ты молодец.

Они пошли на огоньки. Вскоре перед ними открылось пространство на берегу реки, охваченное слева тёмным лесным массивом. Множество больших костров с треском и шипением бросало в густую небесную синеву снопы искр.

– Купальская ночь, – прошептал заворожённо Сергей. – Кто бы мог подумать.

Вокруг костров сидели, стояли и пританцовывали люди. Большинство было в обычной городской одежде, но на некоторых женщинах виднелись живописные русские сарафаны, пышные белые рукава с тонким красным рисунком на плечах и манжетах, а кое-кто из мужчин нарядился в старинные широкие портки и рубахи почти до колен. Впрочем, таких Сергей приметил немного. Зато почти все собравшиеся украсили себя венками из полевых цветов. Отовсюду слышались смех и песни. Где-то неумело плакала гармошка, ей подтренькивала гитара. Но по большей части песни звучали без аккомпанемента. Возле центрального костра толпилось особенно много народа. Над огнём покачивался большой котёл, и крупный мужик с выразительной лысиной и окладистой бородой важно помешивал в котле длинной деревянной ложкой. Поднимавшийся пар нёс в себе запах вина и терпкой травы. На лесной опушке прорисовывались очертания пяти или шести туристических палаток, от которых то и дело бегала к кострам и обратно горстка детишек. Неподалёку от Сергея и Ксении в ночной синеве белело несколько голых фигур.

– Вон тебе и голые, – сказал Лисицын, толкая девушку в бок.

– Точно. Значит, это нудисты.

– Логично. – ответил Сергей. – Что ж, я думаю, что нам нужно затеряться в массах.

– Зачем?

– На всякий, как говорится, пожарный. Когтев хоть и медленно ходит, но всё-таки может доковылять, а у него есть огнестрельная игрушка. Я действие таких игрушек испытал на себе и должен признаться, что не получил никакого удовольствия, если не сказать наоборот.

Он взял Ксению за руку и повёл через поляну. На них никто не обратил внимание. Здесь не было посторонних, здесь никто не таился. Это был праздник, большой, шумный, красивый русский праздник. Они прошли между кострами к берегу реки и сели на траву.

– Мне сейчас хорошо, – сказала Ксения.

– Отдыхай.

– Сейчас отдохнёте, – скрипнул за спиной чужой голос.

Они резко обернулись и увидели Когтева. Он стоял перед ними с пистолетом в руке. Он выглядел совершенно старым и седым.

– Как вам удалось… – Сергей растерянно замолчал.

– Ненависть придаёт сил. С возрастом это становится особенно понятно, – качнул головой Когтев, его губы дрожали. – Но вам не придётся этого узнать. Вы не доживёте даже до моих лет.

За его спиной вспыхнуло над костром большое соломенное чучело. Яркий свет залил окружающее пространство. Люди громко закричали, запрыгали на месте, захлопали в ладоши. Красный отблеск огня высветил лицо человека с пистолетом. Когтев казался мумией, ничуть не живее мумии.

– Хоть раз в жизни побывать на Купале, – проговорил он задумчиво. – Праздник огня и воды. Чудный праздник. Почему он в загоне?

– Может, присоединимся к хороводу? – рискнул отвлечь его Сергей, видя, что Михаил Михайлович совершенно невменяем. Его глаза шныряли туда-сюда, стеклянно застывали на несколько секунд, затем начинали усиленно моргать.

– К хороводу? После, после, – задрожал Когтев. – Нужно сначала успеть… Ночь такая короткая. Вы знаете, что это самая короткая ночь в году?..

– Да.

– Для вас она будет самой короткой в жизни, – он выпрямил трясущуюся руку и поднял пистолет на уровень глаз.

– Бросьте пистолет, Михал Михалыч. Всё кончено, – как можно более спокойно сказал Сергей.

– Миша! – почти прокричала Ксения. – Ну зачем тебе нас убивать? Что это изменит?

Когтев молчал. Его рука дрожала, ствол пистолета ходил из в стороны в сторону. Сергей знал, что выбить оружие из рук старика не составило бы труда, стой они друг к другу чуть ближе, но его отделяло от Когтева расстояние не менее чем в пять шагов.

– Изменит или не изменит, мне, душечка, как-то наплевать, но оставить вас, превративших меня в пустое место, я не могу. Я был всем, а нынче я никто. Я хуже бездомного пса. Ноль без палочки и палочка без нолика. Я гнался за вами через этот лес не для того, чтобы махнуть прощально рукой и убраться восвояси. Нет! Я гнался, чтобы убить вас. Я бы с удовольствием перегрыз вам обоим горло собственными зубами и выпил бы вашу кровь до последней капли. Но у меня нет сил. Я устал. Я постарел. Я просто застрелю вас.

– Нет, Коготь!

Позади трясущейся фигуры Когтева внезапно появился полковник Романов.

– Стрелять буду я. И на этот раз ты никуда не смоешься от меня, гадёныш. Похоже, что я всё-таки сцапал тебя.

В вытянутой руке Романова мерцал «Макаров». Когтев съёжился, но свой пистолет не опустил. Жерло ствола продолжало смотреть на Сергея.

– Брось оружие, – отчётливо произнёс Романов.

Лисицын сделал шаг в сторону, затем другой. Он передвигался очень медленно, не спуская глаз с пистолета в руке Когтева. Жерло смотрело на него, гипнотизируя своей бездной, как чёрным зрачком. Сергей отошёл ещё. Когтев не стрелял, и Лисицын понимал, что теперь Михаил Михайлович не нажмёт на спусковой крючок просто так. Он уже не выстрелил. Он опоздал. Теперь его могло толкнуть на это только что-то неожиданное, что-то резкое, что-то внезапное и пугающее. До того момента будет тянуться пауза.

Весь мир сосредоточился для Сергея Лисицына на кончике Когтева оружия. Тело напряглось, по мышцам побежала звериная энергия. Тонкая, колючая, наэлектризованная волна поднялась от ног до макушки, обернула Сергея невидимыми нитями и скрутила их в пучок, готовый вырваться из любой части тела в виде мгновенного удара. Рука Когтева дрогнула и перевела пистолет с Сергея на Ксению, затем качнулась обратно, задержалась и вновь стала поворачиваться к Ксении. Движения руки были недолгими, но этим вполне можно было воспользоваться. Этим нужно было воспользоваться. Этим нельзя было не воспользоваться. Увидев, как пистолет двинулся в противоположную сторону, Лисицын сделал стремительный выпад и кубарем полетел под ноги Когтева. Так летит брошенный с силой боевой топор, срывая на пути вражеские головы. Сергей услышал, как щёлкнул курок романовского «Макарова», но выстрел не последовал. Осечка. Что ж, такое случается. Не всё должно идти гладко. Не всё, как говорится, коту масленица. Случаются и осечки.

Мгновение…

В глазах мелькнула перевернувшаяся земля, светлеющее небо с мутно-синими облаками, тёмные стебли травы с мелкой россыпью цветочных лепестков, пылающие пятна костров, взвившаяся рука с пистолетом. Шумно зашелестело в ушах листвой, вскрикнуло стариковским голосом, откликнулось полковничьим матерным словом.

– Ох! – неопределённый звук.

Сергей выбросил вперёд обе ноги, сдвинутыми ступнями ударил в мягкий когтевский живот, правый кулак метнулся к щуплому запястью врага (или жертвы?), оплёл его волосатую поверхность цепкими, как щупальца, пальцами, рванул на себя, переломил разом ослабшее тело недавнего финансового магната пополам, молниеносно перебросил правую ногу поверх захваченной руки, с хрустом изломив её в локтевом суставе…

Когтев перелетел через Сергея Лисицына и с размаху шмякнулся головой в мягкую береговую землю. Земля ответила на удар тела глухим звуком. Тело издало вялое «хрусть».

– Ох! – оборванно вырвалось изо рта упавшего.

Сергей по-кошачьи извернулся, пока Когтев пролетал над ним, встал на четвереньки и, едва обмякшее тело коснулось земли, сразу же кинулся на него. Пальцы стремительно овладели пистолетом, стиснули рукоять и ткнули стволом в лицо замеревшему человеку. В ту же секунду над головой Когтева завис «Макаров» Романова.

– Коготь! Всё кончено!

Михаил Михайлович молчал. Его безумный глаз неподвижно таращился куда-то в сторону. Вывернутая голова не издала ни звука. Из порвавшейся на локте Когтева рубашки торчала окровавленная кость.

– Всё, – Романов распрямился, – готов старикан.

– С чего бы это? – Сергей подёргал Когтева за воротник. – Похоже, он шею свернул.

– Твоих рук дело, – откашлялся полковник. – Не мог помягче толкнуть его?

– Извини. – Сергей протянул другу отобранный пистолет. – Переборщил немного.

– Ох уж эти твои восточные фокусы! – хмыкнул с деланной серьёзностью полковник Романов. – Такой материал насмарку пошёл.

– Может, ты на меня дело возбудишь за превышение необходимой самообороны? – Лисицын сел на траву возле покойника.

– Непременно, – Романов сморщил лоб. – Ты же напал на невинного мужичка. Он себе гулял-гулял по лесу, а ты ему кость из руки выдрал, позвоночник оприходовал ни с того ни с сего. Чёрт знает что творится в стране! Как я объясню, что слабый, беззащитный пожилой человек подвергается нападению со стороны распущенного журналиста-здоровяка?

– Дядя Ваня! – приблизилась к ним бледная как смерть Ксения. – Вы что? Вы вправду? Он же нас защищал! Это же случайно у Миши шея сломалась!..

В ответ на её жалобный тон раздался дружный хохот. Романов плюхнулся в траву возле Лисицына и затрясся что было мочи. Мужчины смеялись громко, упоительно, заразительно, выплёскивая из недр своих всю тяжесть, скопившуюся в них за последние дни, как вязкий горький осадок.

– Ксюша! Ха-ха-ха! Девочка моя! О-хо-хо! Я просто не могу! – дрыгал ногами Романов, то и дело задевая каблуком плечо мёртвого Когтева.

– Га-га-га! Я тащусь! – булькал Лисицын, колотя руками по земле. – Ты просто умора, а не девка!

– Теперь я верю, детка, что ты на самом деле ни сном ни духом про мужние дела, – проговорил Романов, успокаиваясь. – Ты, глупышка, наивна, как только что вылупившийся цыплёнок…

– Вот, вот, Ваня. У тебя есть на кого излить силу своей врождённой воспитательской страсти, – сказал Сергей, досмеиваясь. – Ксюха – это благодатная почва.

Они затихли. Отовсюду доносились разрозненные песни и звонкий смех. Где-то сухо ломались ветви. Романов запрокинул голову и прислушался.

– Как в кино… Лис, а что здесь за праздник?

– Купала. Самая короткая ночь, – быстро ответила Ксения, падая на землю возле мужчин.

– А тебе откуда известно? – удивился дядя Ваня. – То ты ни шиша не знаешь, а тут вдруг на тебе! Купала! Откуда такая уверенность?

– А мне Сергей сказал, – важно сообщила девушка. – Мы костры увидели, и примчались сюда, чтобы от Миши спрятаться. А мне же интересно, откуда столько народу, столько огней. Сергей растолковал.

– Так вы, оказывается, беседой развлекались, покуда я в перевёрнутой машине беспамятствовал! Славненько получается!

– Дядя Ваня, я же только об этом и успела спросить, – Ксения виновато прижала ладони к груди.

Неподалёку послышалось шуршание травы. Две девицы в коротких платьицах шумно раздвигали голыми ногами траву. На головах у обеих красовались богатые венки из луговых цветов, торчали во все стороны длинные стебли. Из-под цветов красиво рассыпались длинные распущенные волосы. Повернувшись лицом к девицам, Сергей положил руки поперёк Ксении и тут же услышал, как длинноволосые подруги затянули громкую песню:

Схватил девку поперёк,

Отнёс девку во лесок,

За пень, за колоду,

Под белу берёзу.

Постой, парень, не валяй,

Моё платье не марай!

Сама платье скину,

Под себя подкину.

Руки-ноги разложу,

И тропинку укажу!

А тропинка торна,

К моей штучке чёрной!..

Девки скрылись. Романов проводил их взглядом, поднявшись на локтях.

– Весёлые куплетики!

– Купала, – засмеялся тихонько Сергей. – Попасть бы на это веселье при нормальных обстоятельствах, попрыгать через костёр, поцеловаться в хороводе…

– Так пойди попрыгай.

– Устал, однако, как чукча после охоты на кита.

– А скажи мне, друг Лис, всегда, что ли, в эту ночь наш народ так развлекается?

– Не знаю, Вань. Я как-то лет пять назад был на Купале, но там всё выглядело скромнее. Народу собралось поменьше нынешнего, да и одежду сбросили человека два-три, чтобы умыться росой. Стеснялись. А тут, я вижу, размах! Никогда не думал, что у нас, в нашей провонявшей ладаном стране так лихо гуляют на Купалу, по-настоящему.

– Получается, что у нас язычество, что ли, на ноги встаёт? удивился Романов.

– А чем это плохо? Язычество веселее и здоровее христианства. Оно от земли и от неба, а не от принесённых из-за моря книг. Оно от души, от народного духу…

– К чёрту эти разговоры! – потянулся Романов и посмотрел на труп Когтева. – Мы устроились тут, как на пляже. А надо бы и за дело взяться. Не забывайте, друзья мои, что на наших руках покойник, которого надлежит сдать в соответствующее место.

– Что ты предлагаешь? – Лисицын приподнял голову и посмотрел на полковника.

Романов тяжело поднялся и отряхнулся.

– Пройдусь, – сказал он, рассовывая по карманам пистолеты.

– Куда вы, дядя Ваня?

– Обратно. Нужно поймать попутку и добраться до телефона, чтобы вызвать машину за этим, – он кивнул в сторону Когтева. – А вы тут ждите меня. Теперь уж бежать не от кого и не за кем. Далеко не уходите и не пускайте особенно никого сюда, не то народ зашугается, завидев страшного дядьку со скрученной башкой…

– А мы скажем, что это пьяный водяной дрыхнет…

Полковник неторопливо побрёл по мятой траве, обходя затухающие костры и сбивая росу широкими штанинами.

– А я хочу туда, – Ксения указала рукой за костры. – Хочу голышом.

Сергей взял её за руку.

– Пошли. Думаю, что сейчас самое время сбросить с себя одежду и поваляться в росе.

– Ты серьёзно?

– Вполне. И ты – наконец-то! – произнесла, обращаясь ко мне, «ты».

– Сейчас можно.

– Отчего же? Почему раньше было нельзя?

– Потому, что сейчас мы словно родились заново.

– Резонно. Мы действительно родились заново. Вдвоём. Под дулом пистолета.

– Сейчас мы на равных. И мы будем прыгать нагишом, – Ксения потянула Сергея за руку, свободной рукой расстёгивая пуговицы на рубашке. – Пошли. Я очень хочу туда!

– А Михалыч пусть без присмотра лежит?

– Пусть. Его больше нет.

– Его больше нет, – согласился Сергей, сбрасывая башмаки и наступая босиком на влажную траву.

– Я совершенно свободна!

Они двигались с каждым шагом быстрее и быстрее, сбрасывая на ходу одежду и оставляя её лежать на земле белыми комьями. Уже заметно рассвело по сравнению с ночью, и очертания предметов сделались легко различимыми. Впереди громко смеялись женщины. Их было человек пять-шесть. Все нагие. Стоя на коленях в высокой прибрежной траве, они водили руками вокруг себя, осторожно стряхивая на ладони капли росы. Чуть в сторонке топтался, покачиваясь, худой мужчина в плавках. Его голову украшала неуклюжая маска из мешковины с прорезанными отверстиями для глаз, поверх маски лежал венок из стеблей травы. Мужчина делал несколько шагов вперёд, затем пятился назад и прижимался спиной к стволу высокой берёзы. Всякий раз прикасаясь к ней, он выкрикивал:

– Ого-го!

Затем его действия повторялись. Немного дальше толпилось человек двадцать в обычной одежде, но почти все украшенные цветами и травой на голове. Они переговаривались едва слышно и наблюдали за голыми женщинами. У двоих или троих в руках виднелись зажжённые свечки. Метрах в десяти ближе к лесу над костром возвышалась вертикальная жердь с дымящимися останками сгоревшего недавно чучела. От того же костра тянулась в сторону колдующих нагих ведьм вереница галдящих юнцов. Со стороны реки несся дружный смех, слышался шумный плеск воды. Оттуда же летело бренчание гитары.

Всё это Сергей и Ксения успели разглядеть на бегу, стуча босыми ногами по сырой земле и чувствуя холодящее похлёстывание травы по икрам.

– Хорошо! – прокричали они в один голос и с разбегу перемахнули через ближайший костёр, крепко держась за руки.

Их приветствовал дружный хор радостного улюлюканья и невнятных возгласов. Сергей ощутил, как внутри у него развернулось веером незнакомое доселе чувство. Воздух омыл его со всех сторон влажным ветром, огладил кожу невесомыми руками, прикоснулся к глазам свежестью, влетел в распахнутый рот сильным чистым дыханием. Сергей раскинул руки, готовый упасть от внезапного наслаждения. Воздух поддержал его, подставив под спину невидимые гигантские ладони. Поддержал и подтолкнул вперёд.

Сергей легонько подпрыгнул и закружился на месте, словно приплясывая. Рядом с ним кружилась Ксения. Так, и только так, должен был чувствовать себя настоящий Лис-охотник. Так, и только так, мог праздновать Лис завершение охоты. Под возбуждающее пение женщин, под плеск холодной воды, под довольный смех парней, под потрескивание костров, под пробуждающиеся голоса птиц.

Сергей остановил кружение и нащупал за собой Ксению. Она протянула ему свою руку. Сергей стоял к ней спиной, но ему почудилось, что он увидел спиной белую кожу, её нежную, тонкую почти до прозрачности структуру, ощутил струящееся из неё тепло. Он шевельнул пальцами и услышал ответное движение.

– Ой, люди, ой, люлёшеньки! – заголосил кто-то в стороне. – Ой, люли, ой, люлёшеньки! Поцелуй меня, милёшенький!

Этот внезапный женский голос пронзил Сергея насквозь. Позади с новой силой вспыхнуло пламя костра, подкормленное брошенной в него охапкой сухого хвороста.

– Хоровод! – с пьянящей радостью закричал мужской бас.

Сергей рывком притянул к себе Ксению и припал губами к её рту. А вокруг приплясывали люди. И люди захлопали в ладоши.

– Хорошая пара, – донеслось со стороны.

Сергею почудилось, что его язык проник в бездну Ксюшиного горла, проскользнул до середины тела. Он весь оказался внутри девушки.

А вокруг плясали люди, держась за руки. И люди весело смеялись.

– Колесо! Давай колесо!

Ксения прильнула к Лисицыну и вдруг задрожала, сперва мелко, затем сильнее. Неведомая сила сотрясала её изнутри. Ноги ослабли, подкосились. Было такое чувство, что кто-то отвернул чудодейственный крантик и выпустил, как воду, силу из девичьих ног. Сергей подхватил её за талию, подбросил, перехватил и положил на руки. А вокруг громко пели. Пестрела одежда в жёлтом колышущемся свете. Кто-то вкатывал в круг старое, невесть откуда взявшееся колесо телеги.

– Колесо! – вновь заорал кто-то.

Сергей проворно пробежал мимо танцующих, перед ним расступились, парусом раздулись лёгкие юбчонки, сверкнули белые улыбки, возбуждённо вспыхнули глаза, чья-то шаловливая рука шлёпнула его по голым ягодицам, посыпались сверху и упали на грудь Ксении брошенные в воздух цветы.

– Колесо! – кричали сзади.

Сергей обернулся на бегу и увидел, как из толпы выкатило горящее колесо.

– Смотри, – он остановился и поставил Ксению на землю.

Колесо лениво прыгало по неровностям и бежало, покачиваясь и брызгая искрами, вниз по пологому склону к реке.

– Здорово! – выпалила Ксения, продолжая дрожать. Сергей почувствовал её горячую ладонь у себя на теле и в ту же секунду понял, что давно находится в предельном возбуждении.

– Больше не могу терпеть! – прошептала Ксения. – Хочу тебя! Пусть все видят!

Они свалились в траву. Упали так, словно их сначала приподняли и затем швырнули на мягкую землю с огромной силой. Та же неведомая сила раскрыла Ксению, едва не вывернув её наизнанку, и протолкнула Сергея в развернувшуюся плоть женщины. Две изумрудных искры мелькнули перед ним, два огромных глаза поглотили их, как пучины зелёных озёр. Крупно появились красные губы, вздрогнувшие, словно лопнувшая мягкая глина, и обнажившие под своей сладкой мякотью белые зубы. Вытянулась шея, тонкая, сильная, напрягшаяся шея женщины, похожая на белую лебяжью линию. Мужская рука проникла под неё и приподняла, пальцы вдавились в пульсирующую артерию, ощутили биение крови – то же биение, что внизу, где тесное скольжение пульсировало из тела в тело.

Ксения вскрикнула. Голос её прозвучал открыто, как было открыто её тело, обвившее руками мужские плечи и сжавшее коленями его бёдра. Крик влился в уши Сергея, заставил податься вперёд всем корпусом, ткнуться лицом в золотую россыпь её волос. Вскинулись её руки, высоко, томно изломившись в локотках, и он губами прижался к бледной тени подмышек. Над головой зашумел ветер. Двинулись из стороны в сторону кроны деревьев, то подступая, то откачиваясь прочь от свившихся в клубок голых тел. Сбоку промчался круглый сноп огня – горящее колесо набралось силы в беге и полетело к журчащей воде.

Ксения застонала и подняла бёдра, толкая Сергея снизу.

– Всё! Всё! Всё!

Он сделал рывок и в ту же секунду почувствовал крепкую хватку у себя между ног. Чья-то рука властно выдернула его из распалённого девичьего лона и отвела вздутый орган вниз. Сергей непонимающе повернул голову и увидел перед собой лицо в обрамлении коротких желтоватых волос. Поверх волос лежала ромашковая косичка, а на лбу красовалась лента из стеклянных бус красного, синего и белого цвета. Крупные бусины также свисали гирляндами с висков, придавая облику сказочность. Лицо принадлежало незнакомой женщине. И женщина эта крепко держала Сергея за его плоть, полную зудящего огня. Не просто держала, но жёстко двигала пальцами.

– Сегодня нужно поделиться с Землёй! – властно сказала она и сделала заключительное движение ладонью, будто отпирая ей одной ведомый запор и позволяя белой лаве вырваться наружу. – Все, которые любят сегодня друг друга, отдают семя Земле! Она Мать!

Ксения безвольно откинулась на спину. Сквозь прикрытые глаза она тоже видела женщину, но она слишком обессилела, чтобы понимать происходящее. Сергей же не переставал смотреть в глаза незнакомки, легонько вздрагивая в бёдрах. Он по-прежнему держался на руках и всё ещё находился во власти женской руки, доившей его движениями вверх-вниз. Семя брызгало на землю между раздвинутыми ногами Ксении.

– Вот так, вот так, – приговаривала незнакомка. – Коли пришли на наш праздник, поступайте по праздничным законам и помните, что не блудим мы здесь, а любим, поклоняемся и прославляем!

Она разомкнула пальца, и Сергею показалось, что внутри него не осталось ни капли силы. Он рухнул лицом на грудь Ксении, поймав губами прилипший к ней полевой цветок, и закрыл глаза. За спиной продолжала звучать песня, свистела свирель, гремели бубенцы.

– Ксюха, нам бы надо к реке вернуться, к несчастному Михал Михалычу, – вспомнил Лисицын.

– Куда он денется?

– Уехать может. С Романовым.

– Тогда пошли…

– Не хочется, – Сергей оставался неподвижен.

– Тогда не пойдём.

– Но ведь надо.

– Тогда вставай.

– Не хочется, – прошептал он, продолжая лежать в том же положении.

Краем глаза он видел удалявшуюся от них женщину в длинной одежде. Просторные белые рукава волновались от дыхания лёгкого ветерка, подол платья шевелился невесомыми синими складками. Фигура казалась призрачной в своём бесшумном движении. Отойдя шагов на двадцать, женщина обернулась, и на её лице появилась улыбка, едва заметная, но вместе с тем глубокая и пьянящая, как утренний воздух, наполненный свежестью. Женщина приподняла левую руку, коснулась своей левой груди и прощально помахала пальцами, что-то неслышно произнося сладкими губами.

***

Михаил Михайлович Когтев лежал на берегу. Возле самой его головы плескалась вода, журча обегала и шевелила стебли высокой речной травы. Его одежда всё ещё была мокрой, но кровь перестала струиться из сломанного локтевого сустава, загустела, набрякла бурой массой в слипшейся ткани рубашки. Глаза безучастно взирали сквозь стеклянную призму омертвелости на пологий склон, где дымились кострища и блуждали в наползающем тумане человеческие фигуры. Михаил Михайлович Когтев умер, окружённый праздником, но так и не ощутив присутствия буйного торжества. Он лежал, похолодевший и никому не нужный, как выброшенная кукла, отслужившая своё. А над туманным берегом лилась нехитрая песня с постоянно повторяющимися словами:

– Ох, как ночь хороша на Купалу!

Последний рывок

Собравшиеся в «Премьер-Центре» журналисты ждали откровений и сенсаций, но их не было. К сообщениям об убийствах, пусть и самых кровавых, люди давно привыкли. Герои? Да, они есть и будут всегда, однако они-то интересовали журналистов меньше всего. Романов скромно кивал. Да, он кое-что сделал, но разве можно похваляться хорошо выполненными обязанностями? Он так привык. И журналистам это не нравилось. Они жаждали сочных деталей. Быть может, Ксения поведает им что-нибудь особенное? Она обворожительно улыбалась сразу всему миру. С момента их знакомства Сергей впервые видел её в «боевой раскраске». Не вернёт ли Ксения себе девичью фамилию? Достанется ли ей что-нибудь из имущества Когтева? Чем она собирается заниматься дальше? Разве это важно? Журналистам важно. Им всё важно. Им нужно о чём-то посудачить…

– Скажите, Сергей, а вот сейчас, когда всё осталось позади, о чём вы мечтаете? Есть ли у вас заветное желание?

– По поводу заветного желания мне вспоминается одна забавная история. Трёх человек осудили каждого на десять лет и упекли в одиночные камеры. Этими людьми были француз, еврей и русский. Перед тем как они разошлись по камерам, им предложили выполнить любое их желание. Француз сказал: «Хочу женщину». Еврей сказал: «Хочу телефон». Русский скромно сказал: «Сигаретку бы». Каждому принесли и привели в камеру то, что он просил. Через десять лет француз вышел из своей камеры со своей француженкой и кучей детишек. Еврей – со своим телефоном и огромным счётом в банке. А русский открыл дверь и сказал: «Братцы, не найдётся ли у кого-нибудь спички, чтобы я мог наконец зажечь эту проклятую сигарету?» Так что заветные желания – дело тонкое. К ним надобно относиться с вниманием.

– Вопрос к господину Романову. Скажите, правда ли, что музыкант Саприков тоже связан с этой историей? Если да, то каким боком?

– Наверняка известно, что он замешан в убийстве нескольких человек, перевозивших героин. Возможно, он связан с рынком наркотиков.

– Где сейчас Гоша Саприков?

– Ищем. Он исчез в ночь, когда погиб его отец. Саприков теперь – человек вне закона…

***

– Сергей Владимирович, – раздался в трубке голос Артёма. – Как ваше настроение?

– Спасибо, дружок, справляюсь. А ты чего в воскресенье не на отдыхе?

– Я потому и беспокою вас. Мы с Наташей решили вас пригласить куда-нибудь на отдых. Не желаете присоединиться?

– На пикник? За город? Сказать честно, у меня никаких особых дел не намечалось. Заезжай ко мне.

– Ладно.

Сергей легко выпрыгнул из постели и побежал в ванную. В ту же секунду телефон запищал снова.

– Алло? Серёжа? Это Ксения.

– Доброе тебе утро, барышня.

– Чем ты сейчас занят? Ты один?

– Я один и занят мыслями о прохладном душе. Не хочешь присоединиться?

– К прохладному не хочу, а к тёплому не прочь, – вкрадчивым голосом ответила Ксения.

– Слушай, Ксюха! – воскликнул Лисицын. – А как ты смотришь на то, чтобы гульнуть куда-нибудь за город?

– Можно. А куда? Есть идеи?

– Нет. Артём зовёт на пикник. Думаю, что подразумевается дача Наташи Неглинской.

***

– День так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело! Не правда ли? – выпорхнула из машины Ксения.

– Не только правда, но правда с восклицательным знаком.

– Вот именно. А чьи это слова? – спросила Ксения, не переставая кружиться.

– Мои, – пожал плечами Сергей. – Тебе нравятся? Я дарю тебе все слова с восклицательным знаком!

– Что вы сидите по своим тачкам? Вылазьте! Прошу на свежий воздух! – Наташа Неглинская широко взмахнула рукой, приглашая на дачу. За её спиной высился крепкий двухэтажный дом, утопающий в яблоневой зелени.

– Барышни, – сказал Артём, вытаскивая из багажника сумки с продуктами, – вот наши супермаркеты, пользуйтесь продуктами бесплатно. Если что-то надо, свистите нам, мы прилетим на крыльях любви.

– А вы-то куда? – удивилась Неглинская, увидев, что мужчины беззаботно развернулись и побрели куда-то вдаль.

– Мы пойдём знакомиться с окрестностями.

– А мы? Нам, значит, готовить жратву придётся? – Наташа возмущённо поставила руки в бока.

– Вы же претендуете на звание настоящих подруг, – пожал плечами Сергей, не поворачивая головы.

Они вышли за ограду и огляделись. В лесу было почти жарко, ветер не чувствовался, деревья держались спокойно, трава не шевелилась. Щебетание птиц пронизывало воздух насквозь.

– Сергей Владимирович, а я ведь надумал сделать Наташе предложение, – негромко сказал Артём, оглядываясь на девушек.

– Серьёзно? Я думал, ты не настолько скороспелый в своих решениях. Впрочем, дело твоё.

– Сергей Владимирович, а почему вы всё-таки не женились? Вы же не женоненавистник.

– Наоборот. Я большой любитель женского общества, ценитель женских прелестей и поклонник любовных игр. Но всё это не имеет ни малейшего отношения к супружеству.

Пригретый летним солнцем, он сделал несколько шагов и опустился на землю под сосной, прижавшись спиной к прямому стволу. Наверху, между качающимися кронами деревьев различались бегущие по небу белые клочки облаков.

– Мои взгляды на семейную жизнь построились не на пустом месте, дружок. Не знаю, как так вышло, но информация о том, что я был женат, почему-то пролетела мимо тебя.

– Вы были женаты? – искренне удивился Артём.

– Да, я был женат целых три года. Срок, конечно, не великий, но достаточный для того, чтобы я разобрался досконально, что такое семейная жизнь.

– И что же? Вы не ладили друг с другом?

– Мы были чудесной парой. Нам все завидовали.

– Тогда в чём дело?

– Дело в том, что я не создан для семьи. Мне интересно жить для себя. Но совесть не позволяла мне относиться по-свински к жене, и я всячески душил мою собственную природу. В конце концов я пришёл к выводу, что тихонечко загнусь, продолжая жить так, как я жил. Никто бы этого не заметил, просто вышло бы само собой, что я прекратил бы своё существование. Одним словом, я вовремя спохватился. Однажды между нами состоялся серьёзный разговор. Было очень трудно, тяжело на сердце. Казалось, что весь мир рушился, падали стены, падал потолок, обваливался пол под ногами. Но мы прошли через это, и выжили без особого труда. Самым сложным было решиться. Вообще я заметил, что самым сложным всегда бывает именно принятие решения, в результате которого что-то сильно должно измениться.

– И как же вы теперь?

– Мы живём каждый своей жизнью. Каждый может посвящать себя именно своему делу. Но суть даже не в этом. Главное – мы развязали узел, мы не привязаны друг к другу, мы свободны. Ты не представляешь, как жена переживала всякий раз, когда я задерживался на работе; я имею в виду семейный период нашей жизни. Ужас просто. Я тоже страшно дёргался, если опаздывал. У меня были дела, а я знал, что должен, просто обязан уделить время и ей, моей жене. Одним словом, любой человек должен выбирать, для чего он живёт: для семьи или для работы. Совмещать эти вещи нельзя, если хочешь хотя бы в одной из них быть полноценным.

– Вы избрали работу?

– Нет. Я избрал свободу. Я не могу жить ради работы. Для меня это такое же безумие, как если бы я жил ради чего-то другого. Нельзя жить ради чего-то. Жизнь даётся для жизни, чтобы можно было глубоко дышать, когда в глубоком вздохе есть настоящая потребность, чтобы можно было мочиться, когда подступает такая необходимость. И так далее. Жизнь – процесс естественный. А если жить ради чего-то, то это уже жизнь на заказ, отработка, каторга, даже если она украшена всякими бантиками, цветочками и колокольчиками.

– Ваша жена считает так же? Она согласна?

– Теперь да. Она умная женщина.

– Вы встречаетесь?

– Изредка. Бывает, что мы спим вместе. И эта любовь сильнее нашей прежней.

– Как же так?

– Она не связывает нас. Мы легко проводим время вместе и не страдаем при разлуке. Разве это не здорово?

– Но ведь любовь предполагает боль и страдания, не так ли? – Артём посмотрел Сергею прямо в глаза.

– Ты говоришь о любви собственника. Ты любишь книгу, перечитываешь её постоянно, но боишься дать её кому-либо, потому что её могут испортить. А бывает и того хуже. Бывает, что боишься дать её кому-либо, потому что эту книгу может полюбить кто-то другой. Это я испытал на себе.

– Не верю. Вы же совсем не жадный.

– И ещё я не ношу усы и бороду.

– При чём здесь это?

– При том, что это не означает, что я не носил их раньше. Мало ли что было во мне прежде. Я богат на всякие гадкие чувства. Я умел сильно ревновать, жутко ненавидеть, желал людям дурное, однажды даже проклял кого-то… Было. Разное было.

– Получается, что я ничего не знал о вас.

– Тебе нечего знать обо мне. Я ничего не представляю собой. Попытайся понять это. Этого долго не могла понять моя жена. Она считала, что меня можно любить за что-то, я же всегда пытался растолковать ей, что во мне нет ничего такого, что характеризовало бы именно меня. Каждое из «моих» качеств можно было найти в ком-то ещё. Земля полна чудесными людьми. По сути своей все люди хороши. Но они не всегда хороши. Каждый из нас помещён в определённые обстоятельства, где он проявляет либо одни, либо другие качества. Я бываю отвратителен в некоторых случаях. Жена, например, не переваривала, когда я пил водку. Она утверждала, что я становился похож на животное. Тем не менее это был я. И она почему-то продолжала меня любить. Но именно из-за её желания видеть меня только хорошим, только соответствующим её пожеланиям, мы и расстались. Вернее сказать, это послужило причиной для понимания.

– Вы странный человек, Сергей Владимирович.

– Я нормальный человек.

– Вы любите всё, но ничего не хотите.

– Тебе так кажется. Я много чего хочу, но я ни о чём не мечтаю.

Сергей поднялся и, не стряхнув налипшую на штанины хвою, неторопливо двинулся дальше. Артём пошёл следом. В лесу было тенисто и густо. В солнечных лучах то и дело проявлялась нежно подрагивающая паутина.

– Сергей Владимирович, а как было на войне? Вы же участвовали в ченгремских событиях? – спросил молодой человек.

– Что это тебя заинтересовало вдруг?

– Вы рассказывать умеете. У других редко что и клещами вытащишь.

– Значит, просто не хотят. А рассказывать о Ченгреме можно так же долго, как о любом другом месте и о любом другом событии. Мне там повезло. Меня спас случай. Вернее, не случай, а человек, которого случай послал ко мне. И он не мог объяснить толком, зачем он притащил меня в свой лагерь. Ведь я был практически мёртв. Я-то думаю теперь, что он – мой ангел-хранитель, воплотившийся в человеческом теле. Интересный человек. Я бы хотел повидаться с ним снова…

Тем временем девушки накрывали на стол, отмахиваясь от наседавших со всех сторон комаров.

– Надо было репеллент прихватить.

– А мы сейчас попросим ребят развести костёр и отгоним мошкару дымом.

– Да уж! Дозовёмся мы их! Жди больше!

За оградой послышался мягкий шум мотора, хлопнула дверца. Ксения поднялась на цыпочках и вытянула шею. Перед воротами стоял «ситроен» бледно-голубого цвета.

– Кто бы это мог быть?

За листвой кустарника скользнула тень, и в воротах появился Гоша Саприков. Он выглядел печальным, длинным, больным. Его грязные волосы были стянуты на затылке в неопрятный хвост.

– Гоша! – воскликнула Неглинская.

– Гоша! – удивилась Ксения.

– Гоша, – ответил, кивая, музыкант. – Да, девочки, меня зовут Гоша. Гоша Саприков, сын Тимофея Саприкова…

Страх накатил на девушек одновременно.

– Гоша, что с тобой? – насторожилась Неглинская, видя жуткое выражение на лице приближающегося парня. – Ты болен?

– Нет. Я здоров. Немного бок ноет от когтевской пули, но это пустяки в сравнении с остальным. Где Лис?

– Сергей где-то там, в лесу, – неопределённо махнула рукой Наташа.

– Я подожду его. У меня есть время.

Гоша плюхнулся в соломенное кресло и положил на колени невесть откуда появившийся здоровенный пистолет. Девушки притихли. Голова Ксении закружилась. В одно мгновение в памяти восстали все недавние события. Перед глазами всплыла пузырящаяся кровь. Гоша тихонько вздохнул. По его лоснящемуся лицу медленно сползали капли пота. На нижней прикушенной губе виднелся след запёкшейся крови. Его руки беспокойно шарили по гладкой поверхности оружия.

– Скоро Лис вернётся?

– Мы не знаем.

– Он мне нужен. Куда он ушёл? – Гоша вдруг нервно вскочил. – Куда он подевался, суки?! Говорите, где его искать!

Он выпростал обе руки перед собой. Левая рука наставительно трясла указательным пальцем, а правая сжимала пистолет, направленный на девушек. Ксения обмерла. Эту картину она уже видела в Купальскую ночь. Точно так стоял и сжимал пистолет содрогающимися руками другой мужчина. Тому была нужна жизнь Ксении и Сергея. Этому был нужен только Лисицын, но его оружие смотрело на неё. Ксения отступила назад и наткнулась на ступеньку.

– Ах!

Она не удержалась и упала на спину. Наташа Неглинская завизжала от неожиданности. Гоша втянул голову в плечи, зажмурился и нажал на спусковой крючок. Оглушительно прозвучал в лесной тишине выстрел. Загалдели перепуганные вороны. В стороне надрывно залаяла собака. Пуля ударила в деревянную стену над верандой.

– Где Лис?! – снова закричал Саприков, держа пистолет почти вертикально.

– Он в лесу, он в лесу! – визжала Неглинская.

Гоша взвыл. Его распирало чувство, с которым он был не в силах совладать. Казалось, тело готово было разорваться, оно пылало изнутри, оно клокотало, как вскипевшая кастрюля, оно гудело. Гоша ощущал все эти процессы одновременно и задыхался от переизбытка чувств. Он то и дело широко раскрывал рот, глотая воздух. Иногда он цеплялся за своё горло, словно пытаясь разорвать его и через проделанное отверстие впустить в себя побольше кислорода.

Ксения безвольно переваливалась со спины на бок, чувствуя, как руки выворачивались в суставах при движении. Бедро тяжело навалилось на ладонь, тыльная сторона которой упёрлась в торчащую из ступени щепку. Щепка проткнула кожу, и выступила капля крови.

– Кровь, – прошептала девушка, не слыша ничего вокруг себя.

– Не хочу кровь…

– Где Лис, суки?! – кричал Гоша, плюясь и надвигаясь на Наташу Неглинскую. – Говорите, не то пристрелю обеих, как последних собак! Лис, ты где?! Я пришёл за тобой!

Гоша развернулся и побежал к воротам. Он тяжело переставлял ноги, они заплетались и цеплялись за землю. Выбежав за территорию дачи, он остановился, затем внезапно сел на корточки и зарыдал. С момента, когда прозвучал выстрел, прошло не более двадцати секунд, но Гоше казалось, что он топтался по дачному участку уже целый час. В лесу послышался треск ломающихся веток и топот ног. Гоша лениво повернул голову и скосил на звук красные глаза. Сергей и Артём прибежали на звук выстрела и остановились в нескольких шагах от скорчившегося Саприкова, заметив в его руке оружие.

– Вот и ты, Лис. А я к тебе приехал. Я за тобой приехал, падла.

– Что тебе надо? – спросил Сергей, не спуская глаз с пистолета.

– Я пришёл убить тебя.

– Почему? Что стряслось?

– Потому что ты подстроил ловушку моему отцу. Ты подговорил его пойти охотой на Когтя, и ты сдал его ментам. Ты самая последняя тварь, Лис. И ты не можешь жить дальше… У меня ничего и никого не осталось! Пусть у тебя тоже ничего не будет, ни сердца, ни крови, ни жизни…

Гоша выпрямился. Его вялое тело покачивалось, плечи вздрагивали. Медленно подняв оружие, он закрыл глаза на пару секунд, затем посмотрел в лицо Лисицына. Жизнь завершилась. Лис видел, как срез ствола разросся до размеров пушечного жерла. Он увидел, как из пистолета вылетела пуля, громадная, как снаряд, круглая, как макушка черепа. Он услышал, как звенящая лесная тишина загудела, вздулась могучим грохотом.

Но нет. Всё это лишь почудилось. Гоша всё ещё выжидал. Ещё секунда. Ещё мгновение…

Выстрел прозвучал совсем с другой стороны. Прозвучал негромко, мягко окутавшись призрачным эхом. Гоша качнулся от удара, вскинул руку вверх и нажал на спусковой крючок. Теперь громыхнул его пистолет. Пуля вжикнула вверх, отломила тонкую ветвь и просыпала ленивую сосновую хвою на землю. Глаза Гоши помутнели, заволоклись. Он медленно опустился на колени, упёрся обеими руками в землю и сплюнул с таким выражением на лице, будто его сильно тошнило. Затем он отнял одну руку от земли и шлёпнул ею себя по шее. Из-под ладони потекла кровь. Она падала на пыльную тропинку и сворачивалась тёмными шариками.

Сергей посмотрел туда, откуда прозвучал выстрел. По тропинке быстрыми шагами двигался человек в чёрной маске на всю голову. Незнакомец ни на кого не смотрел, будто и не было никого возле окровавленного Саприкова. Подойдя к Гоше, он склонился над ним, крепко взял его за грязную косу и рванул голову на себя.

– Я хочу, чтобы ты знал, собака, за что умираешь, – произнёс человек в маске, он говорил с густым кавказским акцентом. Каждый имеет право знать, почему в него летит пуля.

– За что? – едва слышно прохрипел Гоша. – Кто ты?

– За мою сестру. За мою младшую сестру.

– Я не… не знаю…

– Ты продал её, мерзавец, как продают барана. И ты заслужил смерть.

– Какую… кто…

– Ты помнишь Карину?

– Да…

– Вот и хорошо, – кавказец приложил пистолет к затылку Саприкова и выстрелил.

Не было в его действиях сомнений и колебаний. Просто поднёс пистолет к голове человека и нажал на спусковой крючок. Вставил ключ в скважину и повернул. Привычно, легко. Выстрелил и убил. Гоша ткнулся лицом в лужицу крови. Исчезла ненависть, исчезла боль. Наступил всеобъемлющий покой. Гоша затих. Его мутные глаза остались открытыми, и на их поверхность налипла пыль.

Сергей и Артём взирали на всё происходящее молча. Человек в маске посмотрел на них, затем перевёл взгляд на деревянный дом, возле ступеней которого сидели Ксения и Наташа, и сказал, указывая на свой пистолет:

– Я бы застрелил его раньше, и он бы не напугал ваших женщин, но мой пистолет дал осечку…

– Кто ты? – не удержался Сергей и шагнул к кавказцу, но тот остановил его жестом. – Твой голос. Я помню его. Я знаю твой голос…

– Голоса бывают похожи, брат.

Незнакомец повернулся и пошёл прочь, похожий на дикого зверя. Он двигался спокойно, без напряжения, на ходу пряча пистолет под чёрную куртку. Было в его походке нечто от походки льва, мощное и гипнотизирующее. Сергей смотрел, как убийца удалялся, и вдруг крикнул:

– Сурен!

Человек остановился, снова сделал несколько шагов и вновь застыл на месте. Он медленно повернулся. Сергей побежал к нему, но тот вновь подал знак не приближаться.

– Ты узнал меня? Я тоже узнал тебя. Я много раз видел тебя по телевизору. Жизнь – любопытная штука, не правда ли?

– За что ты убил его?

– Зачем спрашиваешь? Разве тебе жаль эту падаль?

– Я хочу знать, – настаивал Сергей.

– Закон гор. Он отдал мою младшую сестру в уплату карточного долга. На днях я выкупил её, но этого мало. Этот человек обязан был заплатить за свою подлость. Он позволил себе расплатиться чужой жизнью за свои долги. Теперь он отдал свою жизнь взамен чужой. Это справедливо. Это правила игры. Плата за долги, брат. А теперь я пойду.

– Как же так?

– Мне надо идти. Может быть, мы свидимся когда-нибудь снова. Жизнь – любопытная штука.

– Но, Сурен, как же ты нашёл его здесь?

– Я пытался застрелить этого пса раньше, но только ранил. Охрана его помешала мне. Я видел там тебя… Затем он пропал… А когда я услышал про всю эту бандитскую кашу, я стал следить за тобой. Я был уверен, что он, – Сурен кивнул на мёртвого Гошу, – обязательно захочет расквитаться с тобой. Я не ошибся.

– Ты опять спас мне жизнь, Сурен.

– Никто из нас не знает, зачем и почему мы совершаем некоторые поступки. Быть может, я вытащил тебя из-под того грузовика в горах, чтобы ты остановил направленный на меня автомат… Помнишь? Или для того, чтобы я через тебя смог выйти на этого жалкого червя и отомстить за бесчестье сестры…

Сурен повернулся, сделал несколько шагов и остановился. Обернувшись, он сказал:

– Может быть, я спас тебя для того, чтобы услышать твои слова о правде, которую должен уметь видеть воин. Ты помнишь тот разговор, Лисицын?

– Помню, – ответил Сергей.

– Никто не знает наверняка, зачем судьба подносит нам ту или иную возможность и что мы должны вынести из этого…

Сурен быстро пошёл по дорожке, поднимая пыль и мелькая солнечными зайчиками. Удаляясь, он стянул с головы шерстяную маску и сунул её в карман чёрным комочком. Никто из стоявших возле мёртвого Саприкова не увидел его лица.

– Кто это был? Вы знаете его, Сергей Владимирович? – набросился Артём с вопросами, то и дело поглядывая на мёртвое тело Саприкова. – Вы назвали его по имени.

– Жизнь – забавная штука. В ней ничего не бывает случайного. Несколько минут назад мы мирно прогуливались по лесу, и ты спросил меня про Ченгрем. Я сказал тебе пару слов о человеке, который выходил меня от смертельной раны. Это он и есть. Теперь ты видел этого человека своими глазами.

– Потрясающе! Невероятно!

– Согласен, невероятно. Так случается только в кино. Он появился здесь именно в тот момент, когда нужно было спасти меня. Но сам-то он был уверен, что приехал мстить за сестру. Да, это невероятно… – Сергей задумался, огляделся. – Иногда я вообще не могу понять, по какому закону строится жизнь и её сюжеты. Добро, зло, причины, следствия – всё это очень зыбко, очень… очень погранично, очень неосязаемо… Что на самом деле лежит в основе всего? Логика? Но чья эта логика?.. Впрочем, как бы то ни было, теперь пора вызывать «скорую» и милицию. Эта история подошла к концу…

Часть третья. Паутина страстей

А ты милый, чернобровый, присунься блызенько!

Из старинной песни

Точка отсчёта

Виктор Кривошеин был высок, плотен, казался довольно приятным благодаря добродушному выражению, которому никогда не позволял сходить с лица при посторонних. Улица была исключением, так как её всегда заполняла толпа, то есть людская масса, бурлившая, согласно представлениям Кривошеина, за пределами его мира, следовательно, и за пределами круга, включавшего посторонние лица. Толпа всегда была для Виктора толпой, безымянной и безликой.

Он вышел из приземистого чёрного «шевроле» и повёл плечами. На лбу залегла пара морщин, не столько от возраста, сколько от привычки сводить брови во время размышления. Дела неотступно следовали за Кривошеиным, и напряженная мысль не переставала пульсировать в его голове ни на секунду. Он пошевелил губами, будто пережёвывая остатки пищи, потрогал гладко выбритый подбородок и машинально взглянул на часы. Остановился перед просторной витриной цветочного магазина. Кривошеину был нужен букет побольше, даже не букет, а целая корзина цветов. Он не испытывал любви ни к розам, ни к пионам, ни к полевым ромашкам, но он никогда не забывал купить букет, отправляясь на свидание. Цветы заменяли ему пышный павлиний хвост, который требовалось ритуально распушить перед избранницей, исполняя церемониальный танец ухаживания. Сегодня Кривошеин ехал к женщине, которой намеревался сделать предложение. Была ли это любовь? Вряд ли. Скорее, это следовало назвать хорошо продуманным деловым решением. Впрочем, его избранница не ждала от Виктора любви, она хотела материальной надёжности, а Кривошеин хотел исполнительной супруги, в меру умной и привлекательной. Они устраивали друг друга, и поняли это давно, оставалась формальность…

Выходя из магазина, он снова взглянул на часы, и в ту самую секунду на противоположной стороне улицы прогремел взрыв. Звук оказался настолько силён, что Кривошеин сразу оглох. В окружившей его ватной тишине он увидел словно нарисованные стрелы дыма и вертящиеся в воздухе обрывки металла, похожие на истерзанный картон. На фоне серого осеннего неба мягко кружился целый рой каких-то лёгких клочков, мелкими чёрными штрихами взвились ввысь болты и гайки.

Ударившая в лицо воздушная волна заставила Виктора закрыть голову руками и откинуться назад, в результате чего затылок его стукнулся о широкий косяк. Из-за спины пёстрой гирляндой высыпались цветы, и Виктор догадался, что позади него опрокинулся служащий магазина, кативший коляску с уложенными в неё букетами.

Над головой Виктора что-то шмякнулось, витрина ответила звонким шлепком, и Виктор понял, что слух вовсе не пропал, но сделался каким-то избирательным. Запрокинув лицо, Кривошеин увидел прилипшую к стеклу кисть человеческой руки, похожую на резиновую хирургическую перчатку, наполненную водой. Пальцы нелепо шевелились, словно силясь сжаться в кулак, но не сжались. Кровавые лохмотья на основании кисти взболтнулись, размазывая по воздуху жидкие красные нити. В следующее мгновение витрина мягко покрылась белой паутиной крупных трещин и начала рассыпаться.

«Как же медленно бежит время, – пульсировало в голове Виктора. – С какой силой должна была лететь эта рука, чтобы разбить толстое стекло? Или что-то ещё попало в витрину? А ведь красивая была витрина, ёлки-палки! И сколько же им тут убираться теперь придётся! Да о чём это я?..»

В ту же секунду мир пришёл в активное движение, зашумел, посыпался звонкими осколками, загудел вспыхнувшими языками пламени, наполнился испуганными криками, лязгом падающих железок. Виктор Кривошеин сжался в комок, откатываясь по асфальту от падавших сверху стеклянных крошек. Он раскрыл рот, чтобы выругаться, но смог выдавить из себя лишь неясное шипение.

Вдоль тротуара проскакало вниз по улице, высоко подпрыгивая, автомобильное колесо. Неподалёку от Виктора корчились пять фигур. Почему-то сразу запомнилось, что пострадавших прохожих было именно пять. Ближайшее к нему тело лежало в большой луже крови и едва заметно шевелило правой ногой. Кто-то протяжно стонал. Пассажиров взорвавшегося автомобиля не было видно, скорее всего, останки их тел раскидало по всей улице. Поднявшийся внезапно ветер пустился гонять вдоль стен клочья синтетической набивки из растерзанных сидений машины. Из-за угла высыпала толпа любопытных, все хватались за голову, в ужасе прикрывали глаза ладонями, но не расходились. Толкая собравшихся, к месту происшествия бежал какой-то военный, сверкая золотом пуговиц и тёмными стёклами очков. Откуда-то вылетела грязно-жёлтая собака и принялась безумно лаять на горящую машину, испуганно приседая и пятясь.

– С вами всё в порядке? – услышал Виктор женский голос над самым своим ухом и обернулся.

Перед ним стояла женщина в просторном белом платье. То есть сперва Виктор увидел ноги, стройные длинные ноги в белых чулках и в белых же остроносых туфельках, затем его взгляд скользнул по плескавшемуся вокруг этих ног подолу платья, и лишь потом он рывком поднял голову и увидел тяжёлую копну чёрных волос. Волосы густо шевелились на ветру и то и дело закрывали бледное женское лицо с горящими чёрными глазами.

– С вами всё в порядке? – повторила свой вопрос незнакомка.

– Да, да, конечно, всё отлично, – возбуждённо затараторил Виктор. Его глаза безумно вращались, левая щека подрагивала. – Надо признаться, что такие удачные дни выпадали на мою долю не слишком часто за мои сорок пять лет.

– Вы называете это удачей? – спросила женщина, сдерживая волнение и поглядывая на место взрыва.

– А то как же? – Виктор встал на четвереньки и увидел, что его серый плащ испачкался в луже.

– Ничего себе удача, – проговорила незнакомка, переводя взгляд с одного окровавленного тела на другое. По её лицу пробегали тени смешанных чувств.

– Ещё бы не удача! – Виктор выпрямился и замахал руками. – Вы только взгляните на меня, стою себе на обеих ногах, весь целёхонький. Разве это не удачный исход? Мне тоже могло бы что-нибудь оторвать, например ухо или палец, а то и глаза вышибить. Так ведь нет. Всё на месте. Ни единой царапинки. Представляете?

Незнакомка внимательно посмотрела на Виктора, как бы оценивая, вполне ли он в своём рассудке, и вновь обвела взором картину катастрофы. Купленный Кривошеиным пару дней назад «шевроле» понуро стоял неподалёку от взорванной машины, выставив на всеобщее обозрение исцарапанный борт и оконные каркасы с выбитыми стёклами.

– Пожалуй, вы правы, – сказала незнакомка и повернулась, чтобы уйти прочь.

– Послушайте! – закричал Виктор Кривошеин, отряхиваясь. – Послушайте, куда же вы? Как вас зовут? Позвольте я провожу вас! У меня машина…

– Благодарю, но если ваша машина это вон тот «шевроле», то полагаю, что вы не скоро сдвинете его с места. Кроме того, я сама за рулём. Ещё раз благодарю вас.

Со всех сторон доносились приближающиеся милицейские сирены.

– Подождите! – Кривошеин никак не мог придумать, что бы ещё сказать, чтобы задержать женщину. Он не хотел, чтобы она уходила. Он не мог оторвать глаз от её лица. – Я, кажется, немного не в себе… Не уходите… Я хочу подарить вам цветы… Ой, чёрт, все мои цветы погибли!

– Ваши цветы?

– Да… Собирался… на свидание. У меня была назначена встреча… Но теперь уж не до того. Послушайте, может, мы посидим где-нибудь? Выпьем кофе? Или хотите коньяка? – Он засуетился, как-то нелепо расставил ноги и руки, будто желая поймать незнакомку в невидимые сети.

– Вам надо домой, почиститься, – она по-прежнему посматривала через его плечо на место взрыва. – В таком виде вас просто никуда не пустят. Да и вообще после всего этого…

– Да, да… Но где я вас найду потом? Как же я отыщу вас? Как вас искать? Кто вы? Как вас звать? – Он нервничал, сам не понимая причины. В голове начинала пульсировать тупая боль. Его распирали сразу тысячи чувств.

– Если судьбе будет угодно, мы ещё встретимся, но думаю, что этого не случится, – она повернулась к нему спиной и бросила эту фразу через плечо, уходя быстрым шагом.

Виктор жадно шагнул к ней, но в глазах помутнело, он взмахнул руками. Улица перекосилась, поднялась стеной, ударила вздыбившимся асфальтом Кривошеина в лицо.

***

– Гражданин…

Виктор открыл глаза.

– Вот и славненько…

Перед ним сидела на корточках пухлая девушка в белом халате и с флаконом нашатыря в руках.

– Да он в порядке, – справа подошёл длинный парень, тоже в белом, – у него там крохотная царапина, я уже посмотрел.

– Вы потеряли сознание, у вас был шок, – пухленькая говорила медленно, чтобы Виктор усвоил её слова.

Виктор осмотрелся. Он полулежал, прислонившись спиной к стене дома. Его ноги перегораживали весь тротуар. На штанинах темнели подозрительные пятна.

– Вы можете встать? Хотите в больницу?

Он отрицательно покачал головой, и от этого движения его замутило.

– Я сняла с вас плащ, – сказала девушка и указала рукой куда-то в сторону, – он весь засыпан стеклом, его надо хорошенько вытрясти, но лучше выбросить…

– Ленка! Кончай трепаться, здесь помощь нужна!

Виктор остался сидеть один. В глазах плавали цветные круги. Вместо девушки над Кривошеиным нагнулся милиционер.

– Как вы себя чувствуете?

– Как будто проскакал на голове вдоль всей улицы.

– Это пройдёт. Вы ударились лицом при падении. Вы могли бы сообщить, что вы видели? Вы что-нибудь помните?

– Я помню оторванную руку. На ней болтались кровавые сопли…

Вечер встреч

Сергей Лисицын сидел в кресле, закрыв глаза и вслушиваясь в ровный гул двигателей самолёта. Перелёт был долгим и нудным, если учесть тот факт, что Сергей летел один, знакомиться ни с кем из попутчиков не пожелал и провёл весь путь в полном молчании, нарушая его лишь для того, чтобы попросить у стюардессы порцию виски, когда сбрасывал с себя дремоту.

В течение трёх месяцев он колесил по дорогам Америки, изнывая от летней жары и безостановочной болтовни двух американских коллег, взявшихся познакомить его с красотами и достопримечательностями их любимой родины. Его до основания вымотала их нарочитая бодрость, выраженная в неугасаемых резиновых улыбках и регулярных предложениях подкрепиться очередной сосиской и запить её холодной сладкой водой, которую в Америке почему-то принято называть ледяным чаем.

– Почему ты не улыбаешься, Сергей? – они не уставали повторять один и тот же вопрос каждый день. – Тебе не нравится Америка? Почему? Мы знаем, что у вас в России повсюду грязные дороги и никому не платят зарплату. Почему тебе не нравится Америка? У вас в России плохо. Много разбойников, много беспорядка.

– У нас беспорядка не больше, чем у вас. Просто у нас порядки разные. А что до бандитов, то и вы этим добром ничуть не обделены. Просто мы с вами чуток поменялись местами. Раньше у вас был Дикий Запад, теперь он у нас. У нас в каждом уважающем себя городе на центральных улицах непременно устраивают перестрелки. Любой крупный бизнесмен считает себя обязанным иметь телохранителей, даже если они ему не нужны. Это своего рода шик, признак принадлежности к определённому социальному классу…

Имя Сергея Лисицына было хорошо известно в России. Московский журнал «Плюфь» не сильно отличался от других глянцевых изданий, таких было много. Зато рубрика «Твёрдый знак» была уникальной, и сравнить её было не с чем. Второй год подряд на Лисицына была мода. Его всюду приглашали, он был не просто желанным гостем, многие считали лестным для себя пожать ему руку и постоять бок о бок с ним перед объективами фотокамер. В то же время имя Сергея Лисицына заставляло многих холодеть, ибо его «Твёрдый знак» был тем самым столбом позора, на котором никто из обывателей не пожелал бы увидеть своей фамилии.

Лисицына пригласили в США на проходивший в августе ежегодный симпозиум работников прессы. Американцы всегда любили заморские диковинки, будь то люди или музейные экспонаты. На них смотрели, о них много говорили, но к ним быстро теряли интерес, если диковинки обходили вниманием саму Америку, ибо больше всего на свете американцы любят свою страну, где нет, как им кажется, недостатка ни в чём. Они упиваются собственной самодостаточностью и не желают знать ничего о мире за пределами государственной границы. Когда же до них докатился-таки слушок о знаменитом русском журналисте, которого обожал и одновременно страшился весь высший свет России, коллеги из Лиги независимых репортёров не могли устоять перед соблазном встретиться с ним на своей территории. Сергей согласился.

Теперь он возвращался домой. Душистый, но нестерпимо жаркий воздух прерий остался далеко позади и представлялся Лисицыну пусть ярким, но всё же кратковременным сном. Россия властно тянула к себе.

Встретить Лисицына в Шереметьево приехал Артём Шаровик.

– Сергей Владимирович, я рад вас приветствовать! – почти закричал он, приветственно раскинув руки. Он был откровенно счастлив возвращению Сергея Лисицына.

– Здесь уже здорово похолодало, – Сергей поёжился, глядя на тёмную улицу.

– Начало ноября, скоро зима.

Они прошли на автомобильную стоянку.

– Багажом, я смотрю, вы не богаты, – сказал Артём. – Неужто ничем не соблазнились там?

Они сели в машину. Снаружи забарабанил мелкий дождь. Сергей сразу почувствовал себя дома. За стеклом лилась вода, бежала грязь, брызгалась слякотная неуютность, и от этого на душе стало как-то по-родному легко.

– Ну что там Америка? Хорошо?

– Ерунда, – искренне ответил Сергей.

– Неужто совсем никакое впечатление? – не поверил Артём.

– Во-первых, Америка – это страна тупиц. Всех, кто у них есть с мозгами, американцы купили за рубежом… Ты не отвлекайся, на дорогу посматривай. Во-вторых, Америка – это бескрайняя деревня, сплошные пустыни, фермы и автомобильные дороги. За три месяца, пока я там был, у меня сложилось твёрдое убеждение, что сущность Америки составляют дороги. Не будет дорог, не станет и Америки. Я имею в виду цивилизацию, а не дикую природу, конечно.

– Да бросьте вы, неужто там ничего нет, кроме дорог? А где же у них тогда кино снимают? Куда же все небоскрёбы подевались?

– Есть, дружок, и небоскрёбы, есть и навесные шоссе в три яруса, но их мало. В кино показывают в основном крупные города, такие как Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго, но они настолько же не Америка, насколько Москва – не Россия. Это островки нагромождённой цивилизации. Правда, в отличие от нас, таких островков у них много. В целом же Америка – страна одноэтажная, как очень метко заметили когда-то Ильф и Петров.

– Многим нравится там.

– О вкусах не спорят.

***

Второй день в Москве.

После обеда Сергей вышел из дома и сел за руль своего «жигулёнка».

– Ну, Зебра, покатаемся маленько? – погладил он руль автомобиля. – Застоялась ты без меня? А я по тебе соскучился, хочешь – верь, хочешь – не верь.

Сергей выехал из-под навеса, устроенного во дворе, на мокрую улицу и удовлетворённо вздохнул.

Сидя за рулём, он отдыхал. Так бывало не всегда. Временами Лисицыну не сиделось в автомобиле, мысли одолевали настолько, что он бросал Зебру и ехал городским транспортом, где духота, шум и общая сутолока создавали иногда обстановку, наиболее подходящую для успокоения. Но сидя за рулём сегодня, он приходил в себя, вживался в родную атмосферу. Всё казалось таким же, как до отъезда в Америку, но Лисицыну требовалось прочувствовать, убедиться, что в столице всё осталась на своих местах. Он разъезжал по городу без всякой цели, сворачивая наугад, иногда попадал в тупики или в тесные дворики, где и развернуться толком нельзя.

Он продолжал колесить…

Уже смеркалось, когда он нырнул в очередной неизвестный ему переулок.

В переулке стоял джип с раскрытыми дверьми. Проезжая мимо, Сергей увидел, как два здоровых парня выволакивали на улицу третьего, заломив ему руки. Было ещё достаточно светло, но лиц Лисицын не разглядел. Никто из троих не обратил внимание на проскочивший мимо «жигуль». Сергей свернул за угол и остановился. В животе похолодело, руки взмокли, но это был не страх. Это был Голос. И Голос заставил его нажать на тормоз.

Сергей крайне редко встревал в уличные разборки, хотя драться умел отменно. За его спиной лежали десять лет активных тренировок. Последние пять лет он не появлялся в зале, но память жила в каждой клетке тела. От случая к случаю он навещал старых товарищей по спортивной жизни и с большим удовольствием участвовал в спаррингах. Организм легко включался в боевой режим, руки и ноги работали автоматически, быстро выпадая вперёд, нанося удары, перенося вес тела с ноги на ногу, словно подвижную жидкую массу. Впрочем, с противником одной весовой категории и одного уровня, но регулярно тренирующимся, Сергею приходилось туго.

– Подзапустил ты себя, парень, – смеялись в таких случаях друзья. – Глядишь, так и жирком заплывёшь вскорости.

– Ваша правда, ребята…

Сергей редко ввязывался в уличные драки, можно сказать, что этого практически никогда не случалось. Но в этот раз всё его существо потребовало вмешаться в происходящее. Что происходило возле джипа, Лисицын не знал. Он не успел разглядеть ничего толком.

Выйдя из «жигулёнка», Сергей лёгкими шагами завернул за угол дома. Двое крепышей уже вытащили третьего, тоже крепкого, но явно не столь богатырского сложения, как нападавшие, парня из машины.

– Эй, братцы, что стряслось? – спросил Лисицын, приближаясь к ним быстро и беззвучно.

Крепыши не ожидали появления постороннего. От неожиданности они даже вздрогнули. Ближайший из них выпустил воротник жертвы, и в его руке тускло блеснул «Макаров». Сергей мысленно матернулся. Разборки – разборками, внутренний голос внутренним голосом, а ствол в руках человека с такой рожей не предвещал ничего хорошего.

– Чё тебе, чувак? – голос бандита был похож на рычание тигра.

– Вали отсюда, – рявкнул второй.

– Может, помощь нужна? – Сергей продолжал шагать вперёд. Он двигался быстро и уверенно, словно робот. Остановиться он не мог ни на секунду. Ещё три шага – и он будет у цели. Рука с пистолетом начала подниматься вверх.

– Не суйся не в своё… – крепыш вытянул руку перед собой. Он знал, что любой человек должен был остановиться как вкопанный, увидев направленный на него ствол. Его уверенность в этом была непоколебимой. Он не мог представить иного. Он даже не собирался стрелять, его палец лежал на спусковом крючке, но кисть была расслабленной. Бандит знал, что каждый нормальный человек отступит, когда на него направлено оружие.

Внезапный удар ногой полностью нарушил его равновесие. Ничего подобного он не ожидал, ни к чему подобному не был готов. Он не успел ничего заметить, не успел ничего понять. В его глазах застыло, как фотография, лицо Лисицына, выражение которого не изменилось, даже когда он подпрыгнул и махнул правой ногой снизу вверх и слева направо. Вложенная в это движение сила развернула бандита, рука с пистолетом рассекла холодный воздух, описывая широкую дугу, и размашисто саданула стоявшего сзади напарника по переносице. Пока бандит с покалеченным лицом падал навзничь, парня с пистолетом настиг второй удар. В этот раз он пришёлся между лопаток. Сделав перескок с ноги на ногу, Лисицын вложил в этот второй удар всю свою мощь. Секунду он держался на левой стопе и провожал взглядом из-под поднятой правой ноги отлетающую фигуру бандита, затем выпрямился, ощутив землю под обеими напряжёнными ступнями, и взглянул на жертву бандитского нападения.

– Как ты, приятель? – спросил Сергей, делая шаг в сторону поверженных врагов.

Жертвой оказался человек одних с Лисицыным лет. Он быстро встал на ноги, бросился к бандитам, опередив в этом Сергея, подхватил с асфальта «Макаров» и направил его на распластавшихся налётчиков.

– Сейчас мы их… – Сергей не успел произнести слово «скрутим», как раздались два выстрела.

Что бы там Лисицын ни думал делать, теперь это не имело значения. Незнакомец, только что бывший в роли жертвы, в одно мгновение превратился в несдерживаемого мстителя и дважды нажал на спусковой крючок. Тела дрыгнулись. Обе пули попали в головы.

– Бежим отсюда! – выкрикнул незнакомец и толкнул растерявшегося Лисицына в бок.

Сергей двинулся следом, на ходу соображая, что он, судя по всему, стал свидетелем, а то и соучастником убийства.

– У меня машина, – машинально сказал он.

– Лучше и быть не могло, – бросил незнакомец, не сбавляя шаг. Он вытащил из-за пояса подол рубашки и тщательно протёр им пистолет, после чего швырнул его через плечо к джипу. – Мне чертовски повезло, что вы проезжали мимо.

Они сели в «жигуль» и рванули прочь со всей возможной прытью.

– Что случилось? – спросил Сергей, немного придя в себя. – Вы их знаете? Чего они хотели?

– Я их не знаю, но они хотели меня пришить, – убеждённо ответил незнакомец, – иначе не притащили бы меня на эту глухую улицу.

Его лицо сделалось холодным и стало похоже на восковую маску.

– Как же вы так? – Сергей не нашёлся что сказать. – Надо было их связать, что ли… А вы сразу стрелять…

– Ничего не поделать, – услышал Лисицын в ответ. – У меня рефлекс. Я не умею раздумывать. Я бывший спортсмен, привык стрелять по движущейся мишени.

– Но ведь вы теперь…

– А кто видел? Кто знает? Кроме того, подумайте, куда бы мы их потащили? Эти парни не из карманников, вы же понимаете… Они работают на кого-то. Их бы вскоре выпустили, может быть, даже уже завтра. Они нашли бы не только меня, но и вас тоже. Не думаю, что такие гориллы обладают большим интеллектом, но запомнить номер автомашины и вычислить по нему владельца, то есть вас, они бы сумели.

– Оно, конечно, верно…

Выехав на Бульварное кольцо, Лисицын припарковался. По улице прогуливались люди, пылали огни рекламных вывесок, качалась туда-сюда гостеприимная дверь универмага.

– Это называется, я решил подышать воздухом московских улиц, – хмыкнул он.

– Забудьте обо всём, – спокойно сказал незнакомец.

Глядя на него, Сергей отметил про себя, что его попутчик обладал железными нервами. Его лицо оставалось бесстрастным, глаза смотрели прямо перед собой, руки, несколько минут назад пустившие в человеческие (пусть и бандитские) головы пули, спокойно лежали на коленях.

– Забудьте обо всём случившемся, – повторил попутчик. – Если со мной что-то произойдёт, я не упомяну о вас, не беспокойтесь. Я обязан вам жизнью.

Он открыл дверцу, быстро вышел и через несколько секунд растворился в толпе.

***

У тротуара стояла серая «вольво». Дверь водителя беззаботно распахнулась, и на проезжую часть выпорхнула женщина в короткой дублёнке. Тряхнув густыми чёрными волосами, она вытянула одну руку, прося проезжающую машину остановиться.

Сергей нажал на педаль тормоза, но проскочил на несколько метров дальше. Он увидел лишь затылок незнакомки, но у него сразу создалось ощущение, что женщина на редкость хороша собой. Объяснить свою уверенность Лисицын не смог бы никак, просто понял это. Подав машину задом, он дотянулся через соседнее сиденье до ручки и опустил стекло. Нагнувшаяся к окну женщина была роскошна. Охотничий нюх не обманул Сергея.

– Вас подбросить?

– Если не затруднит. Я буду крайне признательна, – она села рядом с ним.

– Вам куда?

– Барыковский переулок.

– Это тот, где Барыковская богадельня стояла? – попытался завязать разговор Сергей.

– Не знаю ничего про богадельню, а вот пивной бар там сейчас имеется на углу, – улыбнулась попутчица.

– А что у вас с машиной? – полюбопытствовал Сергей. – Зачем вы оставили её?

– Второй раз уже такое, – посетовала попутчица. – Позвоню в сервис из дома, как назло, я оставила дома мобильный телефон. Глохнет машина без всякого повода, менять надо.

– А моя Зебра бесперебойно пашет.

– Какая зебра?

– Эта самая, – Сергей ласково погладил панель управления, – я её Зеброй зову. Представляете, однажды пришлось поиграть в догонялки с одним знакомцем, в результате чего я оказался в кювете. А знакомец мой вдобавок из пистолета палить начал, крышу продырявил. Но Зебра моя живучая оказалась.

– Вы бандит, что ли? – засмеялась женщина.

– Боже упаси! Разве я смахиваю на бандита?

– Бандиты нынче разные. Есть и на вас похожие.

– Откуда вы знаете? – улыбнулся Сергей.

– Кино смотрю, – ответила она и тут же спросила: – Кто же вы, если не секрет?

– Журналист.

– И гоняетесь за вооружёнными преступниками? Они, должно быть, интервью не хотели давать вам?

– Вроде того.

– Для кого же вы пишете, журналист?

– Журнал «Плюфь» читали? Вот на них-то я и горбачусь. Рубрика «Твёрдый знак».

– Хотите сказать, что вы – Сергей Лисицын? – удивилась женщина.

– Он самый. А что вас так смущает? Вы представляли меня в чёрном смокинге и на белом лимузине?

– Вообще-то… Уж точно не на «жигулёнке», – она, похоже, смутилась. – Не поверю, что у вас не хватает средств на что-нибудь более солидное.

– Я люблю мой драндулет, – Сергей взглянул на попутчицу, – ну, теперь дело за вами. Как вас величать?

– Лариса.

– Будем знакомы, Лариса, – Лисицын протянул ей руку.

– Я думала, вы другой, – она энергично ответила на пожатие, – но не знаю, какой именно. Вообще-то я думала, что вас не существует в действительности.

– Почему же?

– Очень уж разные у вас темы, а иногда вы вообще противоречите сами себе. Вернее… Не знаю, как бы это… Одним словом, вы пишете так, будто у вас нет ничего своего, вы ничего не отстаиваете.

– Стопроцентное попадание, Лариса. Меня на самом деле нет, я на самом деле ничего не отстаиваю. Я человек бессовестный, потому как могу без малейшего сожаления поднять руку (фигурально, конечно, выражаясь) на самое святое. Для меня нет ничего святого.

– Тогда я не понимаю, как вы пишете, ведь что-то должно вами двигать.

– Заработок. Я должен зарабатывать себе на хлеб.

– Но ведь вы пишете искренне, от сердца, это чувствуется. Вы же не поддакиваете всяким политиканам и прочим там разным… Вы не скандалите. Вы высказываетесь всегда искренне, но запросто разрушаете иногда собственные идеи.

– Всякая идея ложна, поэтому её можно разрушить без особого труда. А разрушать – мой долг и мой стиль. Я занимаюсь тем, что сижу и жду, как охотник в засаде. Я ем, пью, травлю анекдоты с соседями, но всё время жду чего-то. Я не охочусь на какую-то жертву, у меня нет точной цели, поэтому моё попадание неизбежно. По мне, хороша любая дичь. Скандал в верхних эшелонах власти, бандитская разборка, эстрадная тусовка, да мало ли всего… Мне важен не конкретный человек, а идея человека, идея человека-животного, идея человека-полубога. Я охочусь за всеми.

– Горе всякому, кто попадётся вам на мушку? – ухмыльнулась Лариса.

– В каком-то смысле.

– И вам никого не жаль?

– Нет. Я никого не убиваю. А когда человек даёт основания для того, чтобы его выставили посмешищем, то это его вина, а не моя.

– Вы бы и меня смогли по косточкам разобрать? – обольстительно улыбнулась Лариса.

– Вполне. Вы представляете собой замечательный экземпляр. Женщина редкой красоты. От одного взгляда на вас начинает сосать под ложечкой. Оступись вы хоть на полшага, это будет отличный повод для ваших знакомых, чтобы начать мести языками. Я же не просто пользуюсь тем, что человек оступается. Я превращаю это в событие космического масштаба… А вот и ваш любимый Барыковский переулок. Кстати, у меня в этом переулке друзья живут – семья Коруковых. Знаете таких?

– Коруковы? Нет, не знаю. Всех знать невозможно, даже если они и очень хорошие люди… Может быть, хотите заглянуть на чашку кофе? – Лариса смотрела спокойно, без кокетства.

– Я обязательно воспользуюсь вашим предложением, но в другой раз. Дом я знаю…

– Квартира тридцать, – добавила Лариса, – пока можете пройти просто так и подкараулить меня под дверью, но скоро обещают установить у нас домофон.

– Ежели я приеду, это меня не остановит, – заверил Лисицын.

***

Виктор Кривошеин встретил Сергея в согнутом положении. Держась обеими рукам за поясницу, он сразу же вернулся к дивану и расположился на подушках.

– Тебя, как я погляжу, опять скрутило? – посочувствовал Лисицын.

– Глотаю таблетки горстями, – ответил Виктор.

– При чём тут таблетки? У тебя же радикулит.

– Наука не стоит на месте, таблетки и от этого дерьма помогают.

– Витя, дорогой мой, здоровье есть лучшее удобрение для счастья. Неужели ты пытаешься устроить своё счастье каким-то иным способом? Всё за денежками бегаешь? Шею не боишься свернуть? Она у тебя и без того непрочная.

– Кончай душу травить, – Виктор указал на стул, – присаживайся, в ногах правды нет.

– А в чём она есть? В заднице, что ли? И давно ты так лежишь?

– Третий день, – Кривошеин заскрипел всем телом.

– Когда-то многоуважаемый Карамзин сказал, что здоровье, столь малоуважаемое в юных летах, делается в зрелости истинным благом. Неужели ты ещё не почувствовал этого, Витюша? А ещё один очень неглупый человек сказал, что здоровье никогда не может потерять своей цены в глазах человека, потому что и в довольстве и в роскоши плохо жить без здоровья.

– Завязывай бряцать своей эрудицией, Лис. Ты похож на рыцаря, который громыхает золотыми доспехами. Ты лучше скажи, как твоя поездка? Насмотрелся на америкашек?

– Сыт ими по горло. Рассказывать ничего не буду, потому как ты сам Америку видел. Впрочем, мне удалось посмотреть то, о чём ты и думать не думал.

– Что ж такое я упустил? – Виктор с любопытством шевельнул бровями, и складки между ними сделались выразительными.

– Я попал на Пляску Солнца!

– Фестиваль, что ли? Не слышал о таком.

– Как-нибудь расскажу, когда к слову придётся. Это очень крутое действо. Барабаны, бубны, кровь… – Лисицын откинулся на спинку стула и увидел среди лежавших на столе журналов незнакомое название. – Что за журнальчики читаешь? Новое что-то запустили? «Город» какой-то. Что-нибудь типа «Столицы»?

– Да вот случайно глаз остановился на нём, название незнакомое, дай, думаю, полистаю.

– Ну и как? Столичные сплетни? – Сергей помусолил без малейшего интереса цветные страницы и бросил журнал на столик.

– Понимаешь, Сергей, я его купил случайно, но на самом деле не случайно, – Кривошеин задумался, подбирая слова.

– Поясни.

– Месяца два назад я был свидетелем террористического акта.

– Любопытно.

– На моих глазах взорвалась машина. Я выходил из цветочного магазина и находился в каких-нибудь десяти шагах от взрыва. Просто не представляю, как я остался жив. Но дело не в этом. Я ударился головой о стену и потерял сознание. Но до того, как у меня потемнело в глазах, я увидел женщину.

– Красивую?

– Не то слово. Шикарную. Настоящую женщину. Уж я всяких особей перевидал и перетрахал, но такую встретил впервые.

– Познакомился?

– Не успел.

– Значит, Витя, не держать тебе её в своих объятиях, – улыбнулся Сергей. – Не пойму лишь, каким боком тут журнал вписался?

– Самым обыкновенным. Посмотри-ка, там есть фотографии с репортажа о пожаре в центре Москвы. Много фотографий. Видишь?

– Ну и?..

– А вот на этом снимке запечатлена та самая женщина. Поэтому я и говорю, что случайно купил этот номер, но, видно, неспроста. Судьба зачем-то показывает мне эту женщину. Может быть, предупреждает о чём-то…

– Вот эту? – Сергей поднёс к глазам фотографию.

Среди людей, попавших в кадр, стояла Лариса, которую он только что подвёз на своей Зебре. Ошибка исключалась, на снимке была Лариса. Она смотрела на пожар, и лицо её выражало целое море противоречивых чувств. Но одно было несомненно: женщина не могла отвести глаз от зрелища.

– Конечно, по этому снимочку не очень понятно, какая она, – словно оправдываясь в чём-то, сказал Виктор, – но я сразу узнал её.

– Сколько же ты видел её тогда, после взрыва?

– Мало. Мы обменялись всего несколькими фразами. Но уверяю тебя, её образ впечатался сюда, – Кривошеин сильно постучал себя по лбу, – надёжно впечатался, намертво.

– Так ты влюблён? – удивился Сергей. – А как же Виктория? Мне казалось, что у вас всё шло к свадьбе. Твоё настроение было серьёзным.

– Да, оно и сейчас серьёзное, ничего не поменялось, я сделал Вике предложение. А эта женщина… Что ж… Она лишь призрак, её нет в реальности, бред моей стукнувшейся головы. Если бы не эта фотография в «Городе», то я бы сейчас считал, что она мне пригрезилась тогда…

– А если бы ты встретил её в действительности, скажем в гостях или на приёме? – Сергей задал вопрос равнодушным тоном, хотя на самом деле включил всю систему своих охотничьих ушей и голосов. Уж кто-кто, а он точно знал, где отыскать таинственную незнакомку, потрясшую воображение Виктора Кривошеина. Но стоило ли знакомить приятеля с Ларисой?

– Вот тогда бы я бросил Вику, ибо эта женщина обрела бы плоть и я бы получил надежду на то, что смогу добиться её.

– Но ведь с Викторией у тебя всё нормально. Ты уверен, убеждён, что она будет замечательной супругой. Другая тебе не нужна. Или я ошибаюсь? – Сергей закрыл журнал во второй раз и бросил его на стол.

– Вика… Да, она лучшая из того, что я знал. Но эта женщина, это незнакомое существо, совершенно постороннее, может быть, даже чужое… Она что-то делает со мной. У меня в душе всё переворачивается, сердце сжимается, голова кружится, едва я вспоминаю её лицо, её голос… Видел бы ты, как колыхались её волосы на ветру, эта чёрная копна волос…

Сергей выслушал Виктора в полном молчании и похвалил себя зато, что не поспешил с рассказом о своём знакомстве с Ларисой.

Лариса Губанова

Лариса Львовна Губанова родилась и выросла в богатой семье и была старшей из двух дочерей. Ей исполнилось сорок лет, сестре Рите – тридцать шесть. Лариса была замужем, но последние два года почти не виделась с мужем. Официально она не подавала на развод, но жила отдельно.

Лариса любила людей красивых, всё некрасивое вызывало в ней бурную жалость, особенно это касалось условностей в отношениях между людьми, ибо ничего более гадкого, чем ограничения в общении, она не могла представить. Ограничения порождали однотонность, серость. Ей хотелось, чтобы отношения между людьми были бы проще.

– Хорошо бы, чтобы народ всегда был немного навеселе, мечтала она.

А вот муж её отличался трезвостью. Он был трезвенник во всём. Даже свою сексуальность он проявлял как-то сурово, будто отрабатывал необходимое упражнение.

И Лариса стала изменять ему.

Сначала ей попался мужчина слишком холодный, чёрствый, и она легко ушла от него. Затем повстречала другого, которого, как ей показалось, крепко полюбила. Его звали Олег Расшуганов, он был братом известной балерины и зарекомендовал себя в обществе весьма сумасбродным молодым человеком. Ларису привлёк именно его характер, непредсказуемый, резкий, а то и грубоватый. Она давно не общалась с такими людьми, так как все окружавшие её мужчины преклонялись перед ней и старались всячески угодить. Олег отличался от всех остальных. Но и его молодого буйства не хватило надолго. Лариса заскучала через некоторое время, свыкшись с переменами в его настроении, и в конце концов решила больше не встречаться с ним.

Наконец, она сошлась с Николаем Брусовым, сыном Бориса Борисовича Брусова, влиятельнейшего и таинственного старикана, вышедшего из «низов», но сумевшего стать настоящим аристократом. Она жила с Николаем Брусовым почти год, пользовалась всеми удовольствиями богатой жизни, но мало-помалу пресытилась ими и порвала отношения с ним. Обширные возможности так и не принесли ей того, чего она ожидала и добивалась. Впрочем, связь с семьёй Брусовых не прервалась полностью. Лариса продолжала видеться от случая к случаю с самим Борисом Борисовичем, испытывая необъяснимую дочернюю тягу к старику. Она с удовольствием проводила у него дома долгие часы, слушая его бесконечные рассказы и наслаждаясь его глубоким умением вкушать прелести жизни даже в преклонном возрасте.

Что заставляло Ларису Губанову метаться от одной связи к другой, она не могла объяснить, но наверняка знала одно: глубоко в недрах её существа обосновалась некая сила, периодически рвавшаяся наружу за острыми впечатлениями. Сила была непреодолимой, бороться с ней Лариса не умела…

Лет в пять-шесть ей привиделся сон. Она шла по абсолютно прямой улице, тянущейся до горизонта, и с каждым шагом её детское тело трансформировалось, взрослело, старело, молодело. Из окон высоких домов к ней тянулись длинные чешуйчатые шеи неведомых ящеров с крохотными головками, они дотягивались до Ларисы, некоторые кусали её, некоторые нежно лизали, некоторые бросали на её пути человеческие тела и рвали их на куски. Лариса останавливалась и чувствовала, как сердце замирало от охватывающих её ощущений, объяснить которые она не могла. После этого сна Лариса стала периодически испытывать волны острой неудовлетворённости, которые накатывали без всякой причины и, отступая, оставляли её во взбудораженном состоянии, постепенно перетекавшем в депрессию.

– Что с тобой, Ларочка? Расскажи маме, что тебя беспокоит, доченька, – плакала мать, не в силах осознать причину частой смены настроения дочери.

– Мне хочется чего-то, – пыталась объяснить девочка и указывала себе на грудь, – вот здесь хочется.

Врачи выписывали пилюли и капли, лекарства приглушали в девочке ощущение неизвестной волны, но не избавляли от него полностью.

В том же шестилетнем возрасте Ларочка случайно, играя во дворе, заметила Игорька, соседского мальчика, отбежавшего в кустики. Никогда прежде она не придавала значения различию между мальчиками и девочками, но в этот раз она обратила внимание на то, откуда и как лилась из мальчика жёлтенькая струйка. Ларочка вздрогнула. Мальчишечья «пипка» напомнила ей одну из змей, увиденную в странном сне.

В тот же день девочка позвала Игорька «играть в доктора».

– Я не умею, – признался мальчик, подёргивая ручонками свои короткие штанишки.

– Это очень легко, – Ларочка положила руки ему на грудь и состроила серьёзную мордашку. – У меня есть такая штука, которую доктор втыкает в уши и слушает, хорошо ты кашляешь или плохо. Ещё у меня есть шприц, но нет иголки. И у мамы есть всяческие кремы, очень много кремов. Я буду мазать ими твои больные места. Но сначала я должна тебя прообследовать.

– Ладно, – Игорёк согласился без колебаний.

Обычно он забавлялся иными играми, взбирался на деревья, бросался камнями и палками. Девчоночьи развлечения его никогда не интересовали, но черноглазая Ларочка была ему симпатична, и он проявил великодушие, разрешив вовлечь себя в ненужную ему игру.

– Ладно, – кивнул он, – только никому не говори, что я с тобой играть ходил.

– Не скажу, – пообещала она и потащила его за собой, вцепившись ему в порванный рукав.

Дома она не без труда стянула с Игорька шорты, трусики и майку, засунула ему под мышку игрушечный градусник.

– Держи крепко и медленно считай до десяти, – велела она, и покажи мне язык.

Мальчик не мог одновременно считать и высовывать язык, произнося громкое «а-а-а», поэтому считать он начал лишь после того, как доктор Ларочка перестала изучать розовую полость его рта.

– Считай снова, температура ещё не нагрелась, – велела она, когда Игорёк закончил отсчёт. – Считай два раза подряд, нет, лучше три раза.

Она надела на шею пластмассовый фонендоскоп и, произвольно прикладывая его к разным частям тела своего пациента, приступила к дальнейшим исследованиям.

– Странная у тебя пипка, Игорёк.

– Ничего не странная, – обиделся мальчик.

– Очень даже странная, – настаивала Ларочка.

– Сама ты странная.

– Сейчас я её послушаю, – девочка приложила фонендоскоп к заинтересовавшему её месту.

– Доктора так никогда не слушают.

– Я лучше знаю, что делают доктора, – заявила Ларочка и тут увидела, как интересовавшее её место вдруг изменило свою форму, напружинилось, превратилось в горизонтально торчащий черенок плоти, похожий на коротенький пластилиновый хоботок.

Девочка выронила фонендоскоп.

– Что это, Игорёк? – она перешла на шёпот. – У тебя там кто-то живёт! Сейчас вылезет из кожи! Смотри!

– Так иногда бывает, – важно ответил мальчик, чувствуя своё превосходство над Ларочкой; у него было то, чего явно не было у девочки и о чём она даже не догадывалась. – Никакая ты не доктор, Лариска, ничего ты не знаешь.

Пока он натягивал на себя одежду, Ларочка плюхнулась на пол, не сводя глаз с мальчика. В её голове происходило нечто ужасное, всё кружилось, кипело, колыхалось. Внезапно в груди поднялась волна чувств, испытанная во сне. Ларочка побледнела, губы её задрожали.

– Чего ты глаза вылупила на меня? – спросил Игорёк. – Испугалась, что ли?..

После этого случая она приглашала к себе Игорька дважды, и он милостиво разрешал ей щупать себя. Однако на третий раз во время их игры в комнату вошла Ларочкина мама. В первый момент она оторопела, увидев, как её дочурка в упор разглядывает крохотную эрекцию бесстыдно стоящего перед ней голого мальчика лет шести.

– Перестаньте заниматься глупостями, дети, – взяв себя в руки, произнесла женщина и вдруг расхохоталась: настолько невинно смотрели на неё детские глаза.

Вспоминая этот эпизод из своей жизни, Лариса Львовна Губанова улыбалась. Конечно, это было забавно. Трудно было представить взрослых людей, изучающих друг друга с таким же детским любопытством. Как же!

Лариса достала сигарету и щёлкнула зажигалкой.

Проглядывая своё прошлое, она пришла к выводу, что случай с Игорьком был первым, который вызвал в ней ту самую блаженную и вместе с тем страшную волну. И она понимала, что дело было вовсе не в первом сексуальном опыте. Дело было в восприятии мира.

– Как у меня болит голова, – вздохнула Лариса.

С раннего детства она нуждалась в постоянном притоке ярких впечатлений. Они были пищей для её неуравновешенной психики. Накатывавшая волна нервозности означала, что Лариса нуждалась в срочной подпитке чувств. Если рядом ничего не происходило, если под рукой не валялась новая кассета с фильмом ужасов, если голова не хмелела от водки, то Ларису охватывало беспокойство. Ей требовалось нечто, пробуждающее её эмоции. Порой ей приходилось прижигать свою руку сигаретой, чтобы вырвать себя из цепких лап болезненной взбудораженности. Транквилизаторы не помогали.

Она часто отправлялась в туристические поездки, чтобы насытить себя впечатлениями, забиралась в горы и часами просиживала на самом краю пропасти, едва не срываясь вниз, подъезжала вплотную ко львам и замирала от восторженного страха, когда хищники пытались просунуть когтистые лапы в приоткрытое окно автомобиля, однажды даже присоединилась к африканским аборигенам в ритуальном танце и выпила с ними горячую кровь жертвенной козы. Окружающий мир приводил её в восторг, она трепетала, но вкус новых впечатлений слишком быстро притуплялся. Пропасти переставали пугать своими безднами, речные пороги становились привычными, стихал восторг, вызванный стремительными бурунами. Лариса остывала, и к ней подступала очередная волна, жаждущая новых контрастных впечатлений. Это требовалось ей куда больше, чем абстрактная гармония. Ей мало было любоваться красотами природы, хотя бескрайние поля и лесные массивы нравились ей. При порывах ветра её обуревало желание превратиться в частицу рвущегося воздушного потока, слиться с ураганом воедино, охватить всей поверхностью своего тела встречающиеся на пути деревья и дома. Ей хотелось быть повсюду, быть во всём и чувствовать всё.

– Мне всего мало, – жаловалась она самой себе, сидя перед зеркалом и тыча в него пальцем, – и ты не в силах помочь мне, голубушка, ничем. Мне сорок лет, и я чувствую, как жизнь проходит мимо, пролетает стороной. Где-то постоянно происходит что-то важное, но меня там нет. Где-то случается страшное и кровавое, но меня там нет. Настоящая жизнь подарена кому-то другому, кому она, возможно, и не нужна. А мне, которая так нуждается в сильных впечатлениях, приходится таскаться за ними на край света, будто рядом ничего нет. Почему так? За что я так обманута?..

Летом на её глазах взорвался автомобиль, она видела, как сидевшего в нём человека разнесло на куски. Зрелище произвело на Ларису неизгладимое впечатление. Целый месяц она мысленно возвращалась к взрыву, закрывала глаза и просматривала заново, как на киноплёнке. С удивлением она отмечала, что в памяти всплывали всё новые и новые детали.

– Если бы это был фильм, – рассказывала она своей подруге, – то я бы не смогла получить таких впечатлений, сколько бы ни пересматривала его. Понимаешь, на плёнке всегда будет одно и то же, а я видела сразу очень много. Многое запомнилось каким-то боковым зрением, что-то отложилось в памяти через запах… Сейчас я разговариваю с тобой, а сама вижу капли крови, летящие по воздуху вместе с осколками стекла. Я не помню, чтобы я обратила на них внимание тогда, но сейчас я их вижу отчётливо. Они летят гроздьями, рассыпаясь вокруг кусками мяса…

– Ларка, ты знаешь, как я люблю всякие страшилки смотреть по видаку, всякие там боевики со взрывами и с кровью, – подруга подалась вперёд. – Но ты бы видела сейчас своё лицо. У меня такое впечатление, что ты балдеешь от своих воспоминаний.

– Да, балдею и ничего не могу с этим поделать, – кивнула Лариса.

– Может, тебе к психиатру заглянуть? У меня есть один, очень дорогой, но очень классный.

– Нет, я и без того всяких транквилизаторов наглоталась. Сыта этим, знаешь ли.

Через месяц Лариса стала свидетелем пожара в самом центре Москвы, и вновь испытала глубокое удовлетворение от увиденного, и самое главное – удовольствие было длительным. Пожар тушили весь день, и она простояла на улице, жадно вглядываясь в происходящее и вслушиваясь в собственные чувства.

Проанализировав вечером свои ощущения, она пришла к выводу, что пожар произвёл на неё впечатление более сильное, чем взрыв автомобиля. К взрыву она не была готова, всё произошло стремительно и почти неуловимо. Ларисе пришлось наслаждаться в основном воспоминаниями о страшном зрелище. Зато на пожар она смотрела долго, успев настроить себя на потрясающее зрелище.

– Жаль, что такое представление нельзя организовать специально, – задумчиво сказала она, лёжа в ванне. – Вот если бы я была Нероном или Калигулой…

***

На следующий день после пожара Лариса позвонила сестре:

– Ритка, извини меня, я настоящая свинья. Хочу завалиться к вам с извинениями и с бутылкой шампанского.

– Давай, мы будем очень рады. Сегодня мы все торчим дома.

Они не виделись почти год, изредка разговаривали по телефону, но в гости не заезжали. Лариса не могла объяснить причину, по которой внезапно отмежевалась от родни. В обществе сестры она всегда чувствовала себя уютно. Племянник Денис, превратившийся с лёгкой руки тётки в Дэна, души не чаял в ней. Зато отношения Ларисы с Володей, мужем Риты, всегда отличались подчёркнутой прохладностью. В зяте Ларисе не нравилось многое, но главным было то, что он исподтишка пытался заигрывать с ней, а этого она просто терпеть не могла. Она принимала только открытое высказывание чувств…

Дверь открыла Рита, Володя стоял за её спиной и улыбался своей обычной дипломатической улыбкой, так похожей на клоунскую.

– А где Дэн? – Лариса удивилась, не увидев возле себя племянника.

– В комнате, дуется сидит.

– Обижается на меня? – уточнила Лариса.

– Ещё как обижается. Ты забыла свой статус. Самая любимая женщина, а не поздравила его с шестнадцатилетием, – пояснила Рита.

– Знаешь, что он сказал недавно? – заговорил Володя.

– Откуда мне знать? – пожала плечами Лариса.

– Он заявил, что никогда не женится, потому что в мире не родилась ещё такая девчонка, которая могла бы сравниться с тобой, – засмеялся Володя.

– Значит, не всё ещё потеряно в мои сорок лет, – улыбнулась она.

– Может быть, мы всё-таки пройдём в комнату? – Рита взяла сестру за руку. – Денис! Ты не хочешь выйти к нам? Не хочешь поцеловать любимую тётку?

– Я сама загляну к нему, – сказала Лариса и пошла на цыпочках в комнату Дениса.

Мальчик сидел за столом и держал в руках книгу.

– Дэн, это я, здравствуй, – голос Ларисы прозвучал виновато.

– Здравствуй, – мальчик не обернулся, показывая всем своим видом, что отношения не восстановлены.

Лариса улыбнулась. Племянник по-прежнему обращался к ней на «ты», значит, всё обстояло не так плохо. Ей нравилось такое обращение, она никогда не понимала, почему в некоторых семьях тёток и дядек называли на «вы», а то и по имени-отчеству. Лариса всегда ратовала за простоту в отношениях, а уж между родственниками тем более не могло быть никаких официозов.

– Дэн, прости меня, я виновата перед тобой, – Лариса опустилась возле него на корточки.

Денис скосил глаза и разглядел её колени, обтянутые белыми чулками, и мягкие складки белого платья. Он не видел Ларису почти год и страшно соскучился по ней, но он не мог сдаться так легко. Он чувствовал, что был обязан проявить твёрдость.

– Дэн, я знаю, что я дрянная тётка, у меня скверный характер, но я же пришла просить прощения. Неужели ты такой бессердечный? – Лариса встала на колени. – Посмотри на меня, Дэн, сжалься.

Мальчик держался из последних сил. Стоило ему повернуть голову и посмотреть на Ларису, он оттаял бы в одно мгновение. И это мгновение неумолимо приближалось. Денис прекрасно понимал, что до восстановления мира оставались считанные секунды. Он радовался этому и вместе с тем ругал себя за то, что не мог сохранять суровость, проявляя мальчишескую податливость.

– Я не злюсь на тебя, Лара, совсем не злюсь, – ответил он, всё ещё глядя перед собой, – но я так скучал без тебя…

– Прости меня, поганку.

– Сколько раз я звонил тебе, а ты не могла найти ни минутки для разговора…

– Дэн, – она обняла мальчика и повернула руками его голову к себе, – я знаю, что страшная эгоистка, но ведь я уже извинилась, не так ли?

Он увидел её чёрные глаза. С этими глазами не могли сравниться никакие другие. Их разрез, их блеск, их ресницы – Денис обожал их. Он не встречался с тёткой целый год, и теперь она казалась ему ещё прекраснее.

Он прикоснулся губами к её щеке. Прикоснулся робко, едва ощутимо.

Лариса затаила дыхание. В мальчишеском поцелуе присутствовала искра, которой не было прежде. Раньше он чмокал её уверенно и звонко, забавляясь этим. Сейчас было иначе.

– Я не могу простить тебя, потому что ты ни в чём не провинилась, – еле слышно сказал он.

Его глаза смотрели не так, как прежде. Что-то изменилось.

– Дэн, ты, случаем, не влюбился в кого? У тебя рассеянный взгляд.

– Я влюблён только в тебя, – серьёзно ответил мальчик.

– Это мне известно. Но я про настоящую влюблённость. Тебе уже шестнадцать лет.

– Я не нуждаюсь ни в каких девчонках, – произнёс он с некоторым оттенком злости.

Лариса улыбнулась и поднялась на ноги, Денис тоже встал. За год он сильно вытянулся и теперь был почти одного роста с тёткой.

– Ты повзрослел, скоро будешь бриться, – она провела ладонью по его щеке, и он вдруг прижался губами к её ладони, задержав её своими руками.

– Я никому не могу признаться, тем более им, – мальчик кивнул на дверь.

– В чём? Разве ты натворил что-то?

– В том, что я тебя люблю. Я по-настоящему люблю тебя, Лара, – поспешил добавить Денис. – Я не по-родственному, а как мужчина женщину…

Лариса отступила на шаг. Вот что за искра была в его робком поцелуе. Искра запретного желания.

– Дэн, – она протянула к нему руки и привлекла к себе, – ты ошибаешься, мой хороший.

– Я не ошибаюсь, я знаю, – он посмотрел Ларисе в глаза и неожиданно поцеловал её в губы.

Она не ответила ему, но услышала, как по телу пробежало знакомое ощущение, предвещающее приближение той волны. Причина, конечно, крылась не в мальчишеской страсти, передавшейся взрослой женщине, а в самой ситуации. Денис был племянником, родственником, следовательно, Лариса и помыслить не могла о какой-либо связи с этим мальчуганом. Он был запретен по своей сути. Но внезапно он будто приобрёл иные качества. Лариса затаилась. Сложившаяся ситуация стала острой, опасной и потому притягательной. Но броситься в неё, как бросаются в пропасть самоубийцы, Лариса не могла.

– Дэн, пошли к столу, – она взяла племянника за руку и повела за собой. – Эй, где вы там? Мы с Дэном выкурили трубку мира, семейный рай восстановлен!

Она ввела Дениса в комнату.

– Значит, можно приступать к чаепитию? – счастливо улыбнулась Рита.

– Предлагаю для начала пригубить шампанского и тем самым замыть мою вину и отметить ваши дни рождения, которые я так по-свински пропустила, – Лариса продолжала держать Дениса за руку и чувствовала его пожатие, но теперь это соприкосновение имело совсем иной смысл. Теперь это была тайна мужчины и женщины.

***

На следующий день Денис позвонил ей домой.

– Я могу приехать к тебе?

– Дэн, если ты хочешь продолжить вчерашний разговор, то я против, – ответила Лариса, прислушиваясь к себе и с удовольствием отмечая движение той самой волны. Конечно, она разрешит ему приехать. Конечно, она позволит ему говорить о любви. Конечно, тысячу раз конечно…

– Я хочу видеть тебя, Лара, – это прозвучало по-взрослому, никакого мальчишества.

Она согласилась мгновенно.

– Ладно. Надеюсь, ты не забыл за год мой адрес…

Едва Денис приехал, Лариса провела его в спальню и, взяв его голову обеими руками, заглянула мальчику в самые глаза:

– Ты любишь меня?

– Да, – выпалил он.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей женщиной?

– Да, – он жадно сглотнул слюну и закрыл глаза.

Лариса отмела последние колебания и принялась расстёгивать пуговицы на рубашке племянника. С каждой секундой в ней закипало чувство головокружительного нетерпения. Вслушиваясь в поднимавшуюся внутри себя бурю, Лариса поняла, что содрогалась от дикого страха, как если бы собиралась совершить тягчайшее преступление, возможно, убийство. Никогда прежде она не находилась в столь взвинченном состоянии, оставаясь наедине с любовником.

Минуту спустя она увидела перед собой гладкое мальчишеское тело, узкую грудную клетку без намёка на волосяной покров, нежные и худые кисти рук, лёгкий пушок на паху, бледное лицо с закрытыми глазами.

– Ты боишься? – спросила она.

– Нет, но я волнуюсь, – признался он и вытянул перед собой дрожащие руки.

– Теперь уже поздно волноваться.

Он неумело, но властно поцеловал её несколько раз в рот, обняв тонкими руками за талию. Лариса чувствовала сквозь махровую толщу халата, как прильнуло к ней стройное тело племянника и как упёрлась ей в живот его быстро набухшая мужская плоть. Лара освободилась от объятий, опустилась перед Денисом на колени и обеими руками стиснула его воспрявший ствол, мягко оттягивая кожу. Денис почувствовал её дыхание у себя на животе и закрыл глаза, затем горячие губы женщины умело обхватили набухший его кончик, язык затрепетал, разжигая неведомое доселе пламя, тонким струями пронзившее его насквозь. Стоя с закрытыми глазами, он подумал, что надо бы что-то сказать, но в голове было пусто и шумно, кровь пульсировала причудливыми тёмно-красными комьями, перекатывая их от левого уха к правому. Ощущение этих кровяных сгустков расширялось и с каждым мгновением распространялось всё дальше по телу.

Лариса видела перед собой гладкий мальчишеский живот, нежнейшую кожу с ясно различимыми порами, голубоватую вену, мягкие волосики. Она смотрела перед собой широко раскрытыми глазами, будто пыталась увидеть что-то особенное. Иногда она отводила голову назад и вглядывалась в блестящий от её слюны крупный, но всё же ещё далеко не мужской пенис. Это было нечто особенное, непередаваемое словами, необъяснимое. Мужское воплощение родной сестры. Родная кровь. Семья в её первобытном виде. Лариса почувствовала себя волчицей в человеческом облике.

– Дэн, – прошептала она, стискивая пальцы.

Каждая её клеточка изнемогала от желания, но она жаждала продлить сладостное томление и продолжала работать руками и ртом.

Когда Денис извергнул первую лаву ей на лицо, Лариса свалила его на спину и прижалась к его животу. Она тряслась настолько сильно, что со стороны могло показаться, что она впала в истерику. Халат распахнулся и обнажил её бедро и ногу – изящный природный изгиб.

– Лара, милая Лара, ты не знаешь, что сейчас было, – шептал мальчик, – я так тебя люблю, ты так прекрасна…

Он говорил безостановочно, словно молчал до этого тысячу лет. Он хотел объясниться, но не знал нужного слова, поэтому говорил всё подряд. Она приподнялась на руках и закрыла его рот своим, их языки нащупали друг друга и начали бороться за пространство, вызывая тем самым сладкую истому. Денис провёл ладонями перед собой, отодвинул вслепую махровую ткань халата и нащупал налитую тяжесть женских грудей. Влажные от возбуждения ладони ощутили упругость сосков. Лариса сбросила халат на пол.

– Смотри! – она поднялась над мальчиком, демонстрируя всю себя.

У него закружилась голова.

– Мне плохо, – прошептал Денис.

Чувства переполняли его, он не мог справиться с охватившим его восторгом. Открывшаяся ему красота почти пугала.

– Лара…

– Я здесь.

Лариса упала возле него и услышала нервный перестук своих зубов.

– Потрогай меня, Дэн, – она направила его мягкую руку. Он нащупал её лобок и громко вздохнул. Пальцы захватили податливую плоть, раздвинули её и скользнули в горячее нутро. И вдруг он отодвинулся рывком. Лариса вздрогнула и подняла голову. Денис сидел на кровати, ссутулившись, и с каким-то странным выражением разглядывал свои руки. Он был потрясён. Только что его пальцы находились внутри женщины. Он улыбнулся и посмотрел на Ларису.

– Я был в тебе, ты приняла меня…

Она издала грудной смешок.

– Не смейся, ты не понимаешь меня… Лара… Давай дальше…

Он приблизился к ней на коленях, выставив перед собой готовое к бою любовное оружие, качающееся при каждом его шаге. Лариса улыбнулась и зазывно шевельнула телом…

***

Отец Дениса заподозрил неладное примерно через месяц. Но подозрение оставалось лишь подозрением, ничем не подтверждённым. Виктор ничего не сказал Рите.

– Я сам, – повторял он себе. – Незачем ей знать об этом, незачем трепать себе нервы. Я сам разберусь во всём.

Обратившись в частное сыскное агентство, он получил через две недели качественные фотографии, запечатлевшие любовные утехи Дениса и Ларисы во всех подробностях.

В тот же день он поехал к Ларисе.

– Здравствуй, Вова, – она встретила его в халате, – вот уж кого не ждала.

– Я понимаю, – кивнул он, проходя в комнату, – тебе нужен не я.

Лариса слегка наклонила голову. Володя появился не без серьёзной причины, и это настораживало.

– Если хочешь, я приготовлю кофе.

– Не беспокойся, – махнул он рукой, – присядь за стол.

– У тебя нелюбезное лицо сегодня. Ты чем-то озадачен?

– Это можно назвать и так.

– Хочешь рассказать?

– Лучше ты расскажи, Ларочка.

– О чём? Что тебя интересует? – она положила ногу на ногу, и Володя увидел обнажившееся колено.

– Меня интересует мой сын. Последний месяц я не узнаю его.

– В каком смысле? – она напряглась, готовая принять удар.

– Он стал спокойнее, как бы взрослее.

– Разве это плохо? – Лариса чувствовала, что Володя не просто высказывал свои сомнения, но подкрадывался к ней. Он что-то знал, что-то пронюхал.

– С другой стороны, он вечно куда-то спешит, пропадает где-то, ни о чём не рассказывает. Раньше он делился со мной… Ну, скажем, про школу, про приятелей своих, про девочек, которые в него влюблялись…

– Что же теперь? Стал скрытничать?

– Вообще замкнулся. Но выглядит вполне довольным. Я думал, может, он с тобой о чём-то разговаривал.

– Нет, да и видимся мы не так часто.

– Ой ли? – Володя подался вперёд. – Ларочка, ты бы не юлила передо мной. Я же всё знаю.

– О чём ты, Вова? – она пожала плечами.

– О ваших с Денисом отношениях.

– Он и не скрывал никогда своих чувств.

– Да не о том я! – Володя с удовольствием следил за сменой выражений на лице Ларисы. – Я о ваших свиданиях твержу.

– Ну хорошо, он приезжает ко мне. Но разве это запрещено? Я не говорила Рите, чтобы избежать нелепых вопросов.

– Вопросов не будет, Ларочка, спрашивать не о чем, – Володя выложил на стол пачку фотографий. – Всё ясно и наглядно без лишних вопросов.

Лариса побледнела, взяла верхний снимок со стола, увидела себя с разведёнными широко ногами, рядом лежал Денис, утопив пальцы в её чёрной промежности. Остальные фотокарточки она смотреть не стала.

– Если бы на этих снимках не было моего сына, я счёл бы себя настоящим счастливцем. Увидеть тебя в таких позах! Что может быть приятнее? Разве воспользоваться этими позами в реальной жизни. Я всегда мечтал об этом…

– Зачем ты пришёл?

– Чтобы услышать от тебя, что ты отныне прекращаешь встречаться с моим сыном.

– Он сам этого хочет, он был инициатором. Я просто поддалась. Я сглупила. Я просто не смогла отказать ему.

– Поддалась, говоришь, сглупила? Так поддайся мне, Ларочка. Поддайся мне прямо сейчас, и я обещаю, что никому ничего не скажу.

– А если нет?

– Тогда мне придётся, хоть это очень больно, поставить в известность Риту. Можешь представить, что с ней будет. А у меня ведь не просто голые слова, у меня голые люди на фотоснимках.

– Нет! Не смей!

– Но это мой долг, долг отца… Я же не могу допустить, чтобы…

– Неужели тебе не жаль её? – оборвала его Лариса.

– А тебе?

– Я не делаю ей зла, я лишь отвечаю на любовь её сына…

– Вот как? Любовь? А ты подумала о его возрасте? – Володя потыкал пальцем в глянцевую поверхность фотографий. – Ты развращаешь его, глянь-ка сюда! Да я в таких позах ни с одной женщиной не был.

– Очень зря, – она резко отодвинула его руку от фотоснимков. – Что же касается Дениса, то ему уже шестнадцать лет! Не нужно выставлять его малолетним недоумком. Он знает гораздо больше, чем тебе хочется думать…

– А как у нас с кровосмесительной связью?

– Замолчи! – Лариса ударила по столу, сбила фотографии на пол и принялась топтать их.

– Не думай, что у меня нет негативов, дорогая, – Володя улыбнулся. – Я непременно сделаю новые отпечатки.

– Чего ты хочешь?

– Откажись от Дениса.

– И ты не скажешь ничего Рите?

– Не скажу. А с Денисом я поговорю отдельно.

– Это всё? Ты отдашь мне негативы?

– Отдам. Но не сейчас. Я должен быть уверен.

После этой встречи прошла неделя. Лариса вздрагивала от каждого телефонного звонка и всё ждала чего-то, ждала.

В воскресенье Володя приехал вновь и долго разглагольствовал о чём-то постороннем. Лишь изредка он вспоминал о Денисе и хвалил Ларису за выдержку.

– Я знал, что тебе не составит особого труда не видеть моего сына. Ты просто развлекалась. Но у него, как я вижу, всё очень серьёзно, и я за него совсем не уверен. Ведь он может сорваться и примчаться к тебе в любую минуту.

– Я-то здесь при чём? Я даже не звоню ему! Где эти проклятые негативы? Отдай их мне!

Но Володя лишь оскалился в ответ. В его лице появилось что-то мрачное и устрашающее. Глядя на него, Лариса ясно поняла, что отныне этот человек будет преследовать её.

– Чего ты хочешь?

Он пожал плечами. Он сам не знал, чего он добивался. Он не хотел ничего конкретного, ему нравилось быть в положении властелина, нравилось видеть неуверенность в глазах стоявшей перед ним женщины, которая раньше смотрела на него свысока, выказывала презрение.

– Чего ты хочешь? Ты же должен чего-то хотеть, иначе бы не терзал меня.

– Я не знаю, милая. Я подумаю ещё.

Минула неделя. Он приехал в воскресенье и опять просидел за столом весь вечер. Бессмысленный разговор повторился и вновь закончился ничем.

– Володя, – Лариса остановила его, когда он поднялся, чтобы уйти. – Я прошу тебя, скажи прямо, чего ты хочешь.

– Ларочка, ты всегда нравилась мне, но у меня была боязнь по отношению к тебе.

– Я знаю. Ты трусил. Ты хотел меня, но боялся, что узнает Рита.

– Почему же ты не помогла мне, Лара? – его лицо сделалось необычайно серьёзным. – Зачем ты довела наши отношения до враждебных?

– Я ничего такого не сделала, – она устало закрыла глаза.

– В таком случае, Ларочка, – он оскалился, – не могла бы ты в знак мира и согласия отсосать у меня? Ты знаешь, я буквально кончаю, когда пересматриваю те фотографии. Я завидую Денису. В это невозможно поверить, но я завидую собственному сыну. Как же ему всё-таки повезло, что его половая жизнь началась с такой женщины…

Она молча приблизилась к нему, опустилась на колени, расстегнула его брюки и посмотрела наверх.

– После этого ты меня оставишь в покое?

Володя кивнул. Сверху он видел, как из его трусов выскочил налитой мускул и как женщина заглотила его кончик ртом. На её лице было написано полное равнодушие. Она двигала губами и пальцами, как заведённый механизм, до тех пор, пока его липкое семя не обрызгало ей подбородок и щёку. Нет, не этого хотелось Володе, не рабского подчинения Ларисы, а её страсти. Но, видно, в его власти было получить только это.

– Я не могу оставить тебя в покое, потому что…

Он злобно взял её за шею, нагнулся и после нескольких секунд колебания впился ртом в её губы. Женщина не ответила ему ни единым движением. Оторвавшись от неё, он вытер своё лицо ладонью и натянул брюки.

– Я не могу оставить тебя…

Лариса встала на ноги и глухо произнесла:

– Уходи.

– Конечно, конечно, ухожу… Но я загляну к тебе снова. Я буду приходить, и ты будешь делать со мной одно и то же, покуда в твоих глазах я не увижу огонь желания… Хотя бы малюсенький огонёк…

Он зло засмеялся, но его глаза остались неподвижны и тусклы. Глядя на женщину, он смотрел в действительности куда-то дальше, в бездну, в мрак.

Хлопнув дверью за Володей, Лариса рухнула на кровать. Ей хотелось кричать.

***

Через час раздался дверной звонок. Она посмотрела в дверной глазок и увидела Володю. Сердце её бешено заколотилось. Она отпрянула от двери, сжав руки в кулаки и прошептала:

– Я должна избавиться от него. Он сведёт меня с ума.

Она сказала это так, будто объясняла кому-то, невидимо стоявшему перед ней.

– Я должна избавиться от него, иначе он сведёт меня с ума. Ему нравится его положение, он наслаждается им, он уже ничуть не беспокоится о Дэне, ему просто нужна я. Не нужно ничего говорить, не нужно переубеждать меня, ничего не нужно… Я знаю, что должна избавиться от него. Но как? Я ничего такого не умею.

Она снова приблизилась к «глазку». Володя нервно расхаживал по лестничной площадке.

– Лариса, слышь, свояченица, ты дома или ушла? – Он нажал на звонок всей ладонью и долго не отпускал его, буравя квартиру пронзительным дребезжащим звуком. – Открой, дура, я всего на минуту!

Лариса плотно закрыла уши руками и побежала в дальнюю комнату.

– Я убью его! – зашептала она. – Я убью его!

В следующую секунду она успокоилась. Произнесённые слова внезапно показались ей настолько естественными и настолько разумными, что она отняла руки от ушей и приняла свободную позу.

– Я убью его, – спокойно произнесла она.

Глаза опустились к рукам, нежным женским рукам, ни разу в жизни не державшим ни пистолета, ни топора.

– Чем бы мне убить его?

Звонок в дверь оборвался, и в комнате наступила тишина. Это произошло столь внезапно, что в голове у Ларисы даже возник вопрос, а не умер ли вдруг Володя сам ни с того ни с сего, уж слишком внезапной и спокойной была тишина.

Мягко запиликал телефон. Лариса медленно повернула в нему голову, но пошла не к нему, а к входной двери. Прижавшись к «глазку», она увидела Володю с трубкой мобильного телефона в руках. Весь вид его говорил о том, что он сильно нервничал.

– Звони, звони, голубчик, – едва слышно произнесла она и стала медленно одеваться. – Что это тебя вдруг разобрало так? Неужто совсем невтерпёж стало? Ну, родственничек, придётся потерпеть. Сегодня мне уже не до гостеприимности.

Володя потоптался на лестнице ещё минут пять и решил всё-таки, что Лариса ушла из дома.

– Ладно, утром заеду и возьму, не выбросит же она его…

Услышав, как он пошёл по лестнице вниз, Лариса бесшумно отворила дверь и последовала за ним. Она не знала, как намеревалась поступить, в её голове не было никакого плана, в ней лишь клокотала холодная ненависть.

Сев в машину, она поехала за ничего не подозревавшим зятем. Он вывернул на Садовое кольцо и, проехав метров триста, припарковался.

– Что это он?

Володя вышел из автомобиля и направился к стеклянному павильону.

– Курить захотел, сигареты кончились, – решила Лариса, и в эту секунду в окно её «вольво» кто-то постучал.

– Хозяйка, подбрось рублик, – к окну прижималось лохматое мужское лицо, расплющивая рыхлую щетинистую кожу щеки о стекло. – Не жидись, хозяйка.

Какая-то острая, но ещё не осознанная до конца мысль мелькнула в голове Ларисы, и она открыла дверцу машины.

– Садись рядом, – властно сказала она, – денег дам.

– Ого, – бомж неуверенно опустился на сиденье и заполнил салон густым запахом грязи и перегара, – никогда в такой мягкой не катался. Так угостишь рублишком, хозяйка?

– Угощу, даже больше дам тебе, если человека одного испугаешь как следует.

– Испугать надо? – задумался бродяга и почесал рваной рукавицей шершавый подбородок. – Испугать можно. Но ты уж червонец тогда выложи, душка. За червонец я сильно испугать могу, почти до смерти.

– До смерти? А до смерти испугать сумеешь? Совсем до смерти? – Лариса то и дело поглядывала на улицу, чтобы не упустить Володю.

– Могу и до смерти. Но ты за это мне тридцатник дай и бутылку поставь. Только тогда, может, и пугать не надо? Просто по черепу шкваркну и всё. Или тебе, хозяйка, надобно, чтобы со страхом? Ты скажи.

– Мне надо, чтобы очень быстро, – ответила Лариса, слегка улыбнувшись. – Вон тот человек. Видишь машину перед нами? Я поеду следом. Когда он остановится возле своего гаража, ты можешь сделать с ним всё, на что способно твоё воображение.

– Воображением я не богат, хозяйка.

– Тогда как попроще, – Лариса нажала на педаль. – Мне всё едино. Главное, чтобы наверняка.

– Чем же насолил он тебе, хозяйка?

– Обидел сильно.

– Такую красивую? Знать, дерьмовая у него душонка, – с чувством произнёс бомж.

Лариса приоткрыла окно, чтобы впустить свежего воздуха.

– И часто ты такие услуги оказываешь? – посмотрела она на пассажира.

– Как придётся. Чаще бывает, что воровать надо. Убиваю редко. Однажды в пьяном деле пришлось кирпичом махнуть, а два раза меня просили об этом, как вот ты сейчас. Зато после этого я сыт несколько дней. Сам-то я по молодости отсидел за убийство. Отца я зарезал. Ножом в сердце, кухонным ножом.

– Повздорили?

– Он мать избивал сильно, вот я и не удержался. Я в юности вспыльчив был до невозможности, это потом жизнь пообкатала, пообрезала норов-то. А тогда я не умел сдерживаться. Схватил нож и саданул им. Я бы в тот момент чем угодно проткнул его, вилкой ли, палкой ли обыкновенной, а то и просто пальцем горло продырявил бы.

– Не жалко было потом?

– Нет.

– А других не жалко?

– Нет. Посторонние люди, чужие, ни имени, ни лица их не знал, – бомж пошамкал гнилым ртом.

– Но что-нибудь ты чувствовал при этом?

– Один раз, когда по пьяни кирпичом ударил, чувствовал, что мне палец едва не откусили, гноился потом очень долго. А если про чувство на сердце, то ничего. Обидно немного.

– За что обидно?

– Не знаю.

– Денег мало?

– На время хватает. А так, чтобы на всю жизнь, столько всё равно не заплатят.

Володя не стал заводить машину в гараж, остановился у подъезда.

– Сейчас он уйдёт, – сказала, заволновавшись, Лариса.

– Ну, я пойду к нему, – спокойно произнёс бродяга и вышел из «вольво».

Лариса слышала, как у неё внутри возникло огромное напряжение. С каждым шагом бомжа в ней нарастало волнение, руки и ноги затряслись. Ей казалось, что Володя всё знал, что он приготовился дать отпор, что он специально остановился прикурить, дабы осмотреться, прикрывая лицо сложенными ладонями. А бомж неторопливо приближался, двигаясь косолапо и бочком. Его фигура выглядела почти бесформенной, лохматой, состоящей из сплошных складок грязной одежды. За одной ногой волочился длинный распущенный шнурок. Володя сделал две быстрые затяжки, бросил недокуренную сигарету на мокрый асфальт и шагнул к подъезду.

– Не успеет, – выдохнула Лариса, следя за неторопливым бомжом. Зубы её громко застучали.

Бродяга окликнул Володю, но тот сперва не обратил внимания на него. Затем что-то всё же заинтересовало его, и он остановился. Правая рука его вопросительно коснулась груди, будто он спрашивал: «Вы меня зовёте? Вы не ошиблись… гм, уважаемый… грязнуля?» Он явно недоумевал, однако бомж вёл себя уверенно. Он показал рукой через плечо, и Лариса съёжилась, с ужасом поняв, что бродяга говорил о ней. Володя замялся, сделал шаг вперёд, чуть наклонил голову, всматриваясь в темноту, где мутно виднелась «вольво», уточнил что-то у бомжа и пошёл рядом с ним в направлении указанной машины.

Лариса вжалась в кресло. Помимо нервической дрожи, её охватила паника. Она судорожно завела машину и включила фары. Вспыхнувший свет вылепил две фигуры в нескольких шагах от переднего бампера. Володя от неожиданности заслонился ладонью. Бомж прижался к нему и что-то сделал рукой, чего Лариса не разглядела. Она увидела лишь, как Володя дёрнулся, выгнулся животом вперёд, как бы пытаясь отстраниться от чего-то или кого-то кусающего его в спину, затем взмахнул руками, повернулся к бомжу, снова дёрнулся от невидимого Ларисе укуса, вцепился обеими руками в живот, тяжело упал на колени, дрогнув плечами.

В свете фар Лариса хорошо видела лицо бомжа. Она было серым, под правым глазом темнело большое синячное пятно, грязно-седые волосы падали на узкие прозрачные глаза. В руке бомжа мелькнул металлический стержень.

– Вот и всё, хозяйка, – постучал он в окно, – открывай.

Лариса продолжала дрожать.

– Ты бы свет выключила, слишком уж осветила ты нас, прямо театр какой-то, – бомж плюхнулся на сиденье.

– Он умер?

– Умер. Я ему почки продырявил, кишки и сердце. Он умер. С тебя, хозяйка, бутылка и тридцатник.

– Я помню.

Лариса надавила на педаль, но, проехав один квартал, остановилась.

– Он точно мёртв?

– Обижаешь, хозяйка. А то я не отличаю сено от соломы!

– Хорошо, – Лариса достала деньги, – вот возьми, здесь и на бутылку, и на всё остальное хватит.

– Щедро, – бомж с удовольствием ощупал деньги, – тут больше, чем мы договаривались, но я не откажусь. Не каждый день подваливает счастье. Благодарствую. От всей души спасибо говорю.

Некоторое время они ехали молча.

– Куда тебя довезти?

– А где подхватила, там и выбрось, коли по пути.

– Ладно. Это мне по дороге.

Она снова замолчала, затем спросила:

– А можешь ты убивать по-другому?

– Как это? Могу палкой, могу верёвкой.

– Я не это имею в виду… Ты его так быстро ударил, так неожиданно… Я растерялась, ничего не разглядела…

– А чего там разглядывать-то? Ткнул, и кончено. А тебе, хозяйка, чего надо? Может, тебе посмотреть охота? Так ты мне только скажи, я ещё кого придавлю.

– Посмотреть? – переспросила Лариса. – Посмотреть… Специально устроить… А где ты живёшь?

– Нонче холодно стало, на стройке уж не перекантуешься. А я недалеко от Зубовской в одном подвале устроился, уютно, компанейско. Сейчас вернусь, порадую мужиков выпивкой. Праздновать будем.

– Праздновать… И что же? Все вы такие?

– Какие, хозяйка?

– Все можете людей убивать?

– Кто может, кто не может. Я могу. Евграфыч может. Маринка вряд ли, хотя кто её знает, стерву? Когда жрать охота, на всё пойдёшь. Когда в семнадцатом году дворян повыпирали из России, так пришлось ведь графиням всяким на панель идти. А уж какие цацки были, чистюли и брезгули. И всё ж таки растопырились. Потому как жрать хотелось очень сильно. Это они! Это чистоплотные! А нам, бомжам, что? Мы хоть и не бессовестные, но на совесть научились не оглядываться, чтобы не тяготиться. Жизнь научила. Нужда заставила. Это ведь покуда ты, хозяйка, деньги имеешь, чтобы на таких колёсах кататься, ты не думаешь, как через год или два всё сложится.

А как прижмёт тебя однажды судьбинушка, как пристроишься рядом со мной в подвале на досочках спать, так и выбросишь многое нынешнее из головы и думать станешь иначе, совсем иначе…

Он говорил до тех пор, пока Лариса не остановила машину на Зубовской площади.

– Как тебя звать-то, бомж? – спросила она, когда он со вздохом вылез из «вольво».

– Зачем тебе? Или повидаться ещё хочешь? – улыбнулся бродяга.

– Как знать. Может, захочу, – серьёзно сказала она.

– Тогда зови Засолом.

– Засол?

– Фамилия у меня Засолов. Все величают просто Засолом. Спросишь, где Засола найти, бомжи приведут ко мне.

– Ладно, Засол, бывай здоров.

Искрятся чувства, клокочет сердце

В вестибюле ресторана «Епифан» Лисицын столкнулся с пышной дамой, бросившейся фамильярно целовать его:

– Серёжа, вы слышали новость про господина Брусова?

– Про которого из двоих?

– Про младшего, разумеется. Говорят, что он таки решил жениться.

– Умереть можно, – Лисицын состроил карикатурно-восторженную физиономию и захлопал в ладоши.

Повсюду гудели голоса, дзинькали рюмки и бокалы, басовито пульсировала музыка. Лисицын кивнул пышногрудой собеседнице, имя которой ему не удалось вспомнить, и двинулся в гущу собравшегося люда. Сергей здоровался направо и налево, отвечая неопределёнными междометиями на сыпавшиеся отовсюду приветствия. Повсюду что-то обсуждалось. Сергею всегда нравилось наблюдать затем, как велись беседы благопристойных гостей. Сказать, о чём они толковали, никогда не получалось, но ему этого и не требовалось. Его привлекал сам дух общей речи.

– Представить себе не могу, каким образом наша страна вляпалась в эту историю…

– Рыба гниёт с головы…

– В русском человеке всегда присутствовала способность здравой критики над собой…

– Давайте не будем смешивать самолюбование с самоанализом…

– Капитализм губителен для нас, у нас иная психология, иная природа…

– Не смейтесь, пожалуйста, господа, тема весьма щекотливая…

– Терпеть не могу это идиотское выражение «господа». Какие господа? Кому господа?

Сергею нравилось вслушиваться в звуки этого какофонического хора. Это – особый воздух, особый вкус. На таких сборищах непременно создаётся ощущение, что вот-вот может начаться существенный разговор, ибо слова звучат весомые, интонации выразительные. Однако одни слова перетекают в другие, так и не сложившись в действительную мысль. Воздух колышется, гудит, будто силясь закипеть, но не закипает. Сергею нравилось вслушиваться в эти звуки, но печалило, что об этих звуках надо было что-то рассказывать. Для него эти звуки были работой. Он должен был вслушиваться во всё и анализировать это всё. Такова природа журналистики.

В глубине зала Сергей заметил Артёма Шаровика.

– Здравствуй, дружок. Ты тоже решил заглянуть на огонёк?

– Это стало моей привычкой, Сергей Владимирович, – добродушно засмеялся молодой человек. – Куда мне деться от этой мишуры?

– А где Наталья?

– Она, кажется, захворала, – Артём пожал плечами.

– Кто значит «кажется»? Ты будто потерял к ней интерес? Помнится, прямо перед моим отъездом в Штаты ты намеревался чуть ли не жениться на ней.

– Сергей Владимирович, на самом деле это, как вы и угадали, было преждевременным решением. Вы были правы, говоря, что нельзя бросаться в темницу брачных уз.

– Я такого не говорил. Я не считаю, что семья – это темница. Ты уж меня не переиначивай, для этого и без тебя хватает желающих.

– Ну, извините меня, я неточно выразился. Просто мир настолько богат, настолько чудесен, я же совсем ещё молод, неопытен в любви, – Артём сделал растерянное лицо. – А этот мир полон прекрасных женщин. У меня просто разбегаются глаза.

– Прости за нескромный вопрос, но как насчёт остального? – Сергей многозначительно посмотрел на штаны Артёма и засмеялся. – Остальное тоже разбегается? Не растеряй. Так кого же ты теперь приглядел для себя?

– Балерину.

– Нехилые у тебя замашки, дружок. В прошлый раз была кинозвезда, нынче балерина, – Лисицын щёлкнул Артёма по носу. Кто же тебя приворожил на этот раз?

– Расшуганова Татьяна.

– Ба! Как же я сразу не догадался? – Сергей присвистнул от изумления.

– Вы её знаете?

– Давние знакомцы, – Лисицын направился к бару и попросил коньяку.

– Расскажите мне о ней побольше, Сергей Владимирович. Я с ней второй месяц встречаюсь… То есть вижусь, конечно, просто вижусь, разговариваю. Никакого секса. Тут дело исключительно сердечного плана, платоническое, так сказать, дело. И я всё равно в таком восторге от неё. Но вот какая штука, Сергей Владимирович, она мне жутко нравится, однако я ничего не знаю о ней. А так хочется узнать о ней побольше, всё-всё хочется знать о ней, а спросить не могу, стесняюсь. Может, вы мне расскажете о ней?

– Во-первых, дружок, тебе пора усвоить, что настоящие джентльмены о женщинах не сплетничают, во-вторых, балет – вообще очень скользкая тема…

– Балет? – послышалось сбоку. – Балет нынче… как бы это… не тот нынче балет.

– Да, – поддержал ещё один голос, – ноги у них воспитаны прилично, а танец не чувствуют. Не тот у нас нынче балет, гимнастика сплошная, никакого танца, чёрт возьми. Балет превратился в обычную гимнастику, исчезла душа, сердце покинуло балет, остались только отшлифованные классические позы… Гимнастика сплошная, а не танец…

Лисицын подхватил Артёма под локоток и увлёк прочь, но собравшиеся в кружок гости продолжали обсуждать балетную тему.

– Поверьте мне, братцы, я к балету имел прямое отношение, три года в их обществе толкался, каждый день за кулисами с фотоаппаратом туда-сюда. Уж кто-кто, а я точно знаю, как они вкалывают. Не хуже лошадей.

– Разве кто-нибудь спорит? Конечно, они вкалывают. Но и лошади вкалывают, а танцевать не умеют.

– Нет, вы не о том твердите. Дело не в том, сколько они сил кладут на своих занятиях, а дело в искусстве. Они сегодня напрочь забыли об искусстве.

– А кто о нём сегодня помнит? Назовите мне хотя бы одно имя! Что же вы молчите? Не надо отмалчиваться, вы говорите, спорьте, доказывайте!

Спор делался горячее. Артём подёргал Сергея за рукав, и тот едва не расплескал коньяк.

– Простите, Сергей Владимирович, но расскажите мне всё же о Татьяне.

– О какой?

– О Расшугановой. Она мне безумно нравится.

– Опять влюбился?

– Похоже на то, – Артём виновато опустил глаза.

– Ты её на сцене видел или в компании встретил?

– В гостях.

– Оно и видно. Танцует-то она так себе, если говорить честно, а в обычной жизни обаятельна до чёртиков. Все мужики клюют на неё. Да, на редкость приятная девчонка. Однако в тихом омуте черти водятся.

– Вы что-то конкретное имеете в виду?

– Она обожает крутить мужикам голову. Это, конечно, многим женщинам свойственно. Но ты, дружок, берегись. Если она даст тебе понять, что ты мил и хорош, ты губы-то не раскатывай, ибо её слова и улыбка ничего не значат. Это тебе не Наташа Неглинская. Я даже представить не могу, какими качествами должен обладать мужик, чтобы Тото залезла к нему в постель.

– Она таких строгих правил? – Артём вздохнул с нескрываемой грустью.

– Нет, правил она очень обычных, но если она кого-то уважает, то никогда не допускает этого человека к своему телу. У неё какая-то странная психология. Она боится потерять лицо.

– В каком смысле, Сергей Владимирович?

– Она всегда следит за собой, держит себя в руках, никогда не ошибается в том, как выгоднее повернуть голову, как лучше повести глазами, как улыбнуться. Если уж она взяла тебя за руку, то за этим движением что-то сокрыто, значит, хочет тебя чуточку прикормить, притянуть к себе, приручить. Одним словом, пластическая актриса, балерина, приученная работать выразительными жестами.

– Разве это плохо?

– Я не говорю, что это плохо. Татьяна – натура страстная, и она до ужаса боится быть застигнутой врасплох. Поэтому она ни за что не подпустит к своей кровати тех, для кого столь старательно вылепливала образ благонравной и сдержанной особы. Она знает, что в кровати она становится неуправляемой, превращается в дикую похотливую кошку, что, как ты понимаешь, не сочетается с обликом, который она кропотливо создаёт для тех, с кем хочет философствовать и разговаривать о высоких материях.

– А вы? Откуда же вы знаете это, Сергей Владимирович?

– От неё самой, дружок. Спать я с ней не спал, так как меня она причисляет к людям, с которыми она занимается исключительно интеллектуальным времяпровождением. Но так как мы знакомы с ней очень давно, она позволяет себе иногда сболтнуть то, чего не скажет никому больше.

– Быть может, мне повезёт? – Артём с надеждой посмотрел наверх, словно там лежал ответ на его вопрос.

– Если имеешь в виду постель, знай, что допущен туда ты будешь лишь в том случае, если покажешься ей непригодным для участия в светских беседах. Тогда ты будешь просто кобелём.

– Вы уж слишком категоричны, Сергей Владимирович. Неужто она… Лицо-то у неё какое, глаза чудесные, улыбка… Неужто…

– Думай, что хочешь, дружок. Это твоё право. Но раз уж ты раскрутил меня на такой разговор, помни, что я тебя предупредил. Так что выбирай, кем ты предпочтёшь быть для неё. А мне, пожалуй, пора укатывать отсюда. Ты тут занимайся своими сердечными делами, а я поеду попытаю счастья в другом месте.

– К женщине убегаете?

– Нет, не к женщине, а к настоящей богине. По крайней мере, она так выглядит.

***

Лариса остановилась посреди комнаты и уставилась пустыми глазами в потолок. На сердце лежало неведомое доселе чувство. Не страх, не грусть, не радость, но волнение, похожее на замирание в груди, когда качели начинают падать вниз сразу после стремительного взлёта. Да, именно таким чувством внезапного падения было заполнено её существо.

Вернувшись после убийства зятя домой, она увидела незнакомый портфель. Он стоял на полу под вешалкой, в самом начале коридора.

– Видно, Володька оставил его случайно, а затем вернулся. Вот почему он звонил в дверь так долго и не уходил.

Лариса открыла портфель. Внутри лежали две толстые папки с какими-то документами.

– Знать бы раньше, что тебе так сильно нужны были эти бумаги, не пришлось бы тебя убивать, сволочь такую. – Она перебрала содержимое портфеля пальцами, но настроение у неё было крайне неподходящим для того, чтобы изучать документы. Да и не было у неё в том нужды. Володя исчез из её жизни навсегда. А бумаги эти она может выбросить без колебаний, ей эти документы не нужны. Впрочем, можно и повременить.

Придя к этому выводу, она плюхнулась в глубокое кресло. Ей хотелось отдохнуть, накатила усталость, тяжесть разлилась по всему телу, приковала ноги к полу и руки – к подлокотникам.

Ветер за окном внезапно разгулялся и ударил в стекло мокрым снегом.

Лариса вздрогнула от неожиданного постороннего звука.

Она ничуть не сожалела о содеянном, и это пугало её. Зять был мёртв, и она, Лариса Львовна Губанова, была тому причиной. Но в сердце её не слышалось даже отголосков того, что можно было бы назвать угрызениями совести. Единственным, что печалило Ларису, была стремительность всего случившегося. Таким же стремительным был взрыв автомобиля на улице. Зрелище было впечатляющим, но она не была готова к нему. Сейчас, откинувшись на спинку глубокого кресла, Лариса понимала, что она не воспользовалась случаем и не использовала убийство для удовлетворения своих чувств. Конечно, она обезопасила себя от шантажа Володи, конечно, конечно, конечно… Но она могла бы не спешить и получить двойную выгоду от его кончины, если бы продумала, как убрать его со своего пути, накормив при этом дремавшее в ней чудовище, столь голодное до острых впечатлений. Убийство подходило для этого самым лучшим образом. Но теперь Володя был уже мёртв, дело было сделано… Разве что…

– Я же на самом деле не настолько невменяемая, – проговорила она, глядя в потолок, – я же не настолько больная, чтобы уничтожать людей ради собственного удовольствия.

Сказав это, она снова вздрогнула. Вздрогнула от страха, от промелькнувшего внутреннего несогласия с только что сказанным.

Не больна? А если всё-таки больна? Если всё-таки больна настолько, чтобы убивать и наслаждаться чужой смертью?

Она зажмурилась. Перед глазами соткалась в пространстве фигура зятя. Отчётливо, как наяву, Лариса увидела его удивлённые глаза в ярком свете фар, сжавшиеся до размеров булавочной головки тёмные зрачки. Володя шагнул к ней, приоткрыл рот, готовый спросить что-то, между потрескавшимися губами мелькнули белые зубы, тонко натянулась слюна. Из-за его плеча выросла мохнатая голова Засола, жирно шевельнулись грязные заросли бороды и усов, кожа лица сморщилась, подчиняясь импульсу сосредоточенной руки с зажатой металлической заточкой. Володя вытаращил глаза и слегка повернул голову к Засолу…

Зачем он отвернулся? Зачем отвёл взор от Ларисы?

Она нервно заёрзала на месте. Если бы он продолжал смотреть на неё, если бы пристально, если бы не теряя связь с её глазами. Нет, этим случайным событием невозможно насладиться. Это не для того, чтобы накормить внутреннее чудовище. Это вовсе не зрелище…

Прозвучал звонок.

– Кто это может быть? – Лариса сжалась в комок. – Неужели всё происходит так быстро? Неужели это приехали за мной? Разумеется, я же ничего не предусмотрела, посадила в машину этого бомжа у всех на глазах, его видели, его знают… Мою машину запомнили… Дура я, последняя дура…

Она заметалась по комнате, подбежала к двери, несколько раз посмотрела в «глазок», но так и не поняла, кто стоял снаружи. Лицо мужчины казалось ей знакомым, но она никак не могла собрать свои мысли воедино и понять, кто пришёл к ней и как было его имя. Но она его знала. Она знала, но не в силах была сообразить.

– Надо непременно взять себя в руки. Неужели я так плоха?

На лестничной клетке стоял Сергей Лисицын.

Некоторое время он слышал, как Лариса ходила по коридору, приближалась и снова отступала, в «глазке» мелькала тень, указывая на то, что хозяйка смотрела на гостя, хоть и не отзывалась. Лисицыну очень не хотелось уезжать, так как машину он оставил дома, отправляясь в «Епифан» и понимая, что там непременно придётся выпить, и до Барыковского переулка он добрался на частнике. Стоя перед закрытой дверью, Сергей пытался понять, зачем он приехал к незнакомой женщине, с какой стати он вдруг вспомнил про Ларису, с которой виделся всего один раз и не был знаком должным образом. Да и не открывала она ему явно по той причине, что не могла признать его.

– Лариса, вы меня, должно быть, забыли, – послышался громкий голос в динамике. – Меня зовут Лисицын Сергей. Помните, я вас подвозил как-то раз, вы пригласили меня на кофе. Вот я и заявился, простите, что без предупреждения… Ехал мимо…

Дверь распахнулась.

Лариса предстала перед Лисицыным взволнованной, напряжённой до крайности.

– Похоже, я совсем некстати, – Лисицын развёл руками и неохотно повернулся, чтобы уйти.

– Нет, останьтесь, входите, пожалуйста, – Лариса протянула руку, – вы очень даже вовремя. Мне нужно чьё-нибудь общество.

– Тогда я рад, что заявился в нужную минуту. Просто вы так долго не отпирали, хотя я слышал ваше движение, что я решил уже уходить. Вы знаете, я сбежал с одной презентации и поехал к вам. И вовсе я не случайно, а вполне даже специально заехал сюда. Почему-то вспомнились вы мне, Лариса, и я набрался наглости.

– Очень хорошо, что вы зашли, раздевайтесь…

Она улыбнулась, и Лисицын увидел, что она в действительности была довольна его появлением. Может быть, она также обрадовалась бы любому другому гостю, но это было неважно. Сергея не выставили за дверь, и он был вполне удовлетворён.

– Вы чем-то расстроены? – спросил он, снимая обувь.

– Нет. Проходите и устраивайтесь, – она приблизилась к нему, неуверенно положила руку ему на грудь. – Вы очень даже вовремя, Серёжа, вы даже не представляете, как мне сейчас нужно с кем-нибудь поговорить.

– О чём?

– Ни о чём. Просто поговорить. Просто чей-нибудь голос, живой голос. Хотите выпить? У меня есть в заначке водка, джин и вроде бы даже коньяк. Давайте выпьем.

Она выставила на стол все бутылки.

– Давайте напьёмся с вами, вы не против? – она снова положила руку ему на грудь.

– Давайте, – кивнул он. – Только я-то уже изрядно принял, я же из «Епифана» еду.

– Ну и пусть. Пусть вы будете совсем пьяным. Я оставлю вас ночевать на диване.

– А где же водка?

– Вот.

– Это текила, а не водка.

– Разница не велика, – махнула рукой Лариса.

– Текилу делают из агавы, а водку – из зерна. Но вы правы, разница не велика, – Сергей устроился за столом, – все спиртные напитки имеют одно и то же лицо, а отличия их – не более чем макияж.

– То есть вы не делаете большого различия между дорогими и дешёвыми напитками?

– Суть их всех – хмель в голове, а уж дешёвый это хмель или дорогой, это вопрос другой. Автомобиль есть средство передвижения, а алкоголь есть средство опьянения… Впрочем, это всё не имеет сейчас никакого значения.

– А что имеет значение?

– То, что я сейчас нахожусь в вашем доме, Лариса. Я вижу ваши глаза, слышу ваш голос. Мне хотелось этого сегодня, потому я и приехал к вам. А то, что вы предложили мне свой диван, делает меня полностью счастливым на данный момент, так как освобождает от необходимости переться домой в такую мерзкую погоду.

Она улыбнулась, её лицо просветлело.

– Вас никто не ждёт дома?

– Нет, – покачал он головой, – я убеждённый холостяк и убеждённый бабник.

– Расскажите мне о себе, Сергей, – она хотела отвлечься.

– Что именно? Что вас интересует?

Она пожала плечами в ответ.

– Ну, тогда так, – он наполнил две рюмки текилой, – для начала мы выпьем за наше знакомство и перейдём на «ты». Я обожаю переходить на «ты». Есть в этом какая-то гипнотическая прелесть, в одно мгновение люди вдруг превращаются из посторонних и холодных друг для друга людей в достаточно близких, пусть даже совершенно не знающих друг друга, но всё же сблизившихся до поцелуя.

– Вполне может быть, что в этом есть прелесть.

Они опорожнили рюмки, и Сергей поманил Ларису к себе.

– Прошу на поцелуй, барышня.

Она улыбнулась и подставила свои губы.

– Теперь рассказывай.

– Значит, про меня что-нибудь? – Сергей задумался. – При первом обозрении я не обнаруживаю ничего, что могло бы привлечь ко мне твоё внимание. Похвастать особенно нечем. Родился в Москве, вырос за границей при родителях – они были в длительной командировке.

– И что же дальше? – спросила Лариса, наполняя рюмки.

– Дальше был интернат, три года интерната. Кровавые драки на заднем дворе школы, знакомство с проститутками, мелкие кражи, жестокие наказания за них.

– Ты воровал?

– Воровал. Брал какую-то чепуху, сейчас и не вспомню.

– И всё же, что ты крал?

– Тебе правда любопытно? Я крал кассеты для магнитофона, фотокарточки с голыми девицами, журналы с портретами музыкантов, книжки из библиотеки тырил.

– Книжки? – удивилась Лариса.

– Да. Про индейцев.

– А я воровала у матери деньги, – сказала Лариса. – Нагло воровала, иногда половину кошелька вытаскивала.

– Неужели мать не замечала пропажи? – удивился Лисицын.

– Замечала. Пару раз отлупила меня по лицу, но я так и не призналась. Она требовала, чтобы моя сестра рассказала ей, куда я прятала украденные деньги, но Ритка молчала, как партизан.

– У тебя есть сестра?

– Да, на четыре года младше меня.

– А тебе сколько? – Сергей прищурился, предвидя, что Лариса начнёт кривиться, не желая открывать возраст, но она ответила сразу:

– Мне исполнилось сорок.

– Не может быть, – он был искренне удивлён.

Глядя на Ларису, он ни за что не сказал бы, что она была на пять лет старше его.

– Ты потрясающе выглядишь, – он взял её руку и нежно поцеловал кончики пальцев, – преклоняю перед тобой голову.

– Преклоняй, – она театрально указала рукой перед собой.

Лисицын немедленно бросился со стула вниз, упал на колени и размашисто ткнулся головой о пол. Приподняв голову, он взглянул на женщину исподлобья.

– Ноги разрешишь поцеловать?

– Разрешу, – она сбросила тапочки, но Сергей отрицательно покачал головой.

– Так не пойдёт, – произнёс он заметно заплетающимся языком. – Я прошу ноги, а не чулки. Сбрасывай это барахло, я сквозь тряпки не целуюсь.

Лариса смотрела на него несколько секунд, затем приняла решение и поднялась. Завернув подол юбки, она показала Лисицыну верх своих ног.

– Я в колготках.

– Значит, скидывай колготки, – засмеялся он, грозя пальцем, – иначе не буду целовать ноги.

Она неторопливо, поигрывая бёдрами, принялась снимать колготки. Большие пальцы зацепили краешек тонких трусиков и потянули их вниз.

– Это ошибка, – кокетливо улыбнулась она, – ты же просил колготки.

– Ну…

– Баранки гну! – она переступила с ноги на ногу, освобождаясь от колготок, как змея от старой чешуи. – Можешь целовать.

Сергей положил руки на холодные женские ноги. Сколько разных ног видел он за свою жизнь, перед сколькими он склонял голову в искреннем порыве. Нет, пожалуй, таких ему видеть и трогать не приходилось. Лариса была совершенна. Он осторожно провёл ладонями по нежной коже с нарисованными голубыми прожилками.

– Чудесное творение… У тебя красивые пальцы…

Он прикоснулся к ним губами, и она засмеялась.

– Щекотно!

– У тебя всё красивое, Лариса. Мне даже жутковато. Индейцы обязательно сказали бы, что в тебе живёт вакан.

– Что это такое?

– Вакан это то, что не поддаётся осознанию, что превыше человеческого разума, то есть чудо, – задумчиво ответил Сергей.

– Значит, ты увлекаешься краснокожими?

– Увлекаюсь? Да, можно сказать и так. Этим летом мне посчастливилось.

– В каком смысле?

– Я попал на Пляску Солнца, – Лисицын вернулся на стул.

– Что такое Пляска Солнца?

– Это грандиозное действо. Древний праздник степных индейцев. Священная церемония. Люди собираются вместе для того, чтобы принести себя в жертву.

– То есть как? Они убивают себя? – Глаза женщины вспыхнули. – В наше-то время?

– Нет, не убивают. Они танцуют, поют песни, произносят молитвы. Но, помимо этого, многие привязывают себя к священному столбу. Точнее сказать, не привязывают… Танцоры прокалывают свои груди, просовывают под кожу палочки и привязывают к этим палочкам ремни. Другой конец этих ремней прицеплен к верхушке шеста, вокруг которого им предстоит танцевать. Таким образом, ремни связывают танцоров со столбом. Малейшее движение приводит к тому, что продетые сквозь грудные мышцы палочки теребят рану и заставляют литься кровь. Во время танца участники не просто шевелятся, но отклоняются всем корпусом назад, насколько позволяют им ремни. При этом грудные мышцы оттягиваются ремнями неимоверно. Кажется, что они вот-вот лопнут. Я никогда не думал, что кожа на груди столь крепка, что может выдержать человеческий вес. Процедура очень болезненная. В конце концов они должны рывком освободиться от ремней. Случается, что человек сам не может освободиться, то ли он ослаб за время пляски, то ли кожа у него чересчур крепкая, одним словом, не получается у него. Тогда на спину ему прыгает кто-нибудь из друзей, и они уже двойным весом натягивают ремень. Тут уж никакая кожа не выдерживает.

– Всё небось кровью залито?

– Не так сильно, как ожидаешь, хотя грудь, конечно, у каждого в крови. Шрамы от Пляски Солнца остаются навсегда. Это уважаемые шрамы, их ни с чем не перепутать.

– Ничего себе праздничек.

– Да уж, это всем праздникам праздник, – согласился Лисицын. – На него не всегда попасть можно. Чаще всего такие пляски проходят подальше от посторонних глаз, но есть и такие, куда туристов допускают. Я попал именно на такую Пляску Солнца.

– Зрелищно, судя по твоим словам, – Лариса опустила веки, будто пытаясь представить картину только что услышанного.

– Ты любишь зрелища?

– К сожалению, люблю, – она внезапно помрачнела.

– Почему «к сожалению»? – Лисицын придвинул стул поближе к собеседнице. – Тебе кажется, что это неправильно? Что в этом постыдного?

– Постыдного ничего.

– Тогда в чём дело? Почему ты расстроилась?

– Потому что я слишком люблю зрелища. Я езжу по всему миру в поисках зрелищ, в поисках ощущений. И теперь я уже не справляюсь с этой жаждой. Я не могу утолить её. Мне мало, мне мало! Мне хочется больше и больше! Я хочу попасть в цирк Древнего Рима, чтобы увидеть там гладиаторские бои, увидеть кровь, услышать вопли многотысячной толпы…

Она схватила бутылку и сделала несколько больших глотков прямо из горла.

– Я знаю, что ты любишь такие вещи, – спокойно сказал Лисицын. – Я видел тебя на фотографии, которую сделали во время пожара в центре города. Ты там стоишь и смотришь, зачарованная огнём.

– После этого пожара мне подумалось, почему я не Нерон… И мне стало страшно, Серёжа, – она протянула к нему руки, – а сегодня…

– Успокойся, что с тобой? Что-нибудь стряслось? Ты чем-то огорчена, я вижу. Расскажи мне, в чём дело.

– Нет, я не могу, я не хочу… – она затряслась всем телом.

– Ладно, успокойся. Давай я уложу тебя спать.

– Я не желаю спать, я не усну. Расскажи что-нибудь ещё… Нет, лучше поцелуй меня… Нет, сперва отключи телефон. Не хочу никого слышать, ни с кем разговаривать… Теперь подойди ко мне. Поцелуй меня быстрее…

Прорвавшийся за окном снегопад бросался на стекло под завывание ветра. Краем глаза Лариса видела окно, и ей казалось, что снег вылепил на стекле очертания человека, похожего на Володю. Конечно, этого не могло быть, этого никак не могло быть, но Лариса задрожала ещё сильнее от пронзившего её ужаса.

Мир, всё из чего состоял мир, каждая его клеточка, любимая, благоухающая клеточка – всё надулось, наполнилось изнутри напряжением и вот-вот могло лопнуть, разбрызгав повсюду огонь и лёд. Мир пошёл кувырком. Требовалась немыслимая сила, чтобы удержать его, вернуть в нормальное положение, в нормальный ритм. В противном случае он грозил раздавить Ларису взвившимся молотом, который она не видела, но ощущала.

***

Было совсем рано, за окном висела тёмно-синяя утренняя тишина, когда Сергей выбрался из-под одеяла и направился к телефону, намереваясь позвонить Артёму. Но едва он надавил на кнопку, которую отключил накануне по просьбе Ларисы, раздался звонок. Он взял трубку, но не рискнул ответить, не зная заведённого в доме порядка и боясь поставить Ларису в неловкое положение мало ли как она преподносила себя другим.

– Ларис, телефон, – он поднёс трубку к ней.

– Алло? Да, Ритуля, – она говорила вяло, продолжая пребывать в состоянии дремоты. – Что? Я не понимаю тебя, повтори… Что там у тебя стряслось? Володя?.. Как ты сказала? Убит?..

Она скосила глаза на Сергея. Глаза были огромные, настороженные.

– Я скоро приеду к тебе… Ритка, ты меня слышишь? Телефон? Да, он выключен был, у меня гость ночевал…

Бросив трубку, Лариса села на кровати, согнув колени и положив на них голову.

– У моей сестры погиб муж.

– Тебе надо ехать туда?

– Она говорит, что сейчас не нужно, тело в морге. Но как же я оставлю её одну?

– Разумеется. Может, тебя подвезти?

Она взглянула на него, подумала с минуту и кивнула. Она выглядела усталой, но спокойной. Она ни о чём не сожалела. Единственное, почему она согласилась на предложение Сергея, была её «вольво» – лучше было не приезжать туда сразу на этой машине. Мало ли что.

– Будем собираться? – спросил Лисицын, натягивая трусы.

– Сначала выпьем кофе.

– Если только у тебя есть в зёрнах. Я растворимый не признаю.

– Есть у меня и в зёрнах, – вдохнула она и легла в постель.

Сергей присел рядом.

– Тебе дурно?

– Нет, – она едва заметно покачала головой.

Она скользнула рукой вниз по телу. Её тело выглядело изысканной мраморной статуей, в которую вдохнули жизнь. Всё в ней было словно выверенным до миллиметра, нигде ничего лишнего, ни единой складки, ни единого грамма. Ей не могло быть сорок лет, и она не могла быть человеком. Люди такими не бывают. Лисицын вздохнул, глядя на неё. Она слегка повернула голову, скосила на него глаза.

– Я понравилась тебе? – спросила она с отчаянием, неизвестно откуда пришедшим.

– Ты не можешь не понравиться, но ты не можешь и нравиться. Я смотрю на тебя сейчас, и понимаю, что сейчас ты мне нравишься. Как картина. Но я прикасаюсь к тебе, и ты перестаёшь быть картиной. Сейчас у меня замирает сердце и перехватывает дыхание, но когда я трогаю тебя, у меня встаёт член… Мне хочется любоваться тобой. По-моему, это может длиться вечность, никогда не наскучит. Но тебя нельзя трогать.

– Я так не могу, – тихо ответила Лариса, – я хочу ощупать руками всё, что мне нравится. Когда же я перестаю наслаждаться только глазами, я хочу всё это потрогать, затем мне хочется всё проглотить, сожрать, измельчить зубами и превратить в часть меня самой, чтобы не разлучаться с этой красотой… Я очень несчастна, Серёжа, я не умею наслаждаться жизнью, я не умею любить…

Мне было очень хорошо с тобой, но это никогда не повторится потому, что во второй раз мне будет этого уже мало…

Она раздвинула свои красивые ноги, словно дразня Лисицына, и он отвернулся.

– Может, мне лучше уйти?

– Ты обещал отвезти меня к Рите. Но больше ты ко мне не приходи.

Помолчав, она добавила:

– Если хочешь, я сделаю тебе ещё приятно… ртом… Но ты в меня не входи…

– Спасибо, давай лучше собираться…

– Прости меня, не обижайся, у меня что-то не в порядке с нервами, – она перекатилась на кровати и обняла его за талию.

– Я всё понимаю…

Любовь – это обмен прихотями

Борис Борисович Брусов умилённо покачал головой, разглядывая коньяк на свет, в то время как Артём Шаровик с любопытством смотрел на его лицо. Ему нравился этот добродушный старикан, млевший от всего изящного и производивший впечатление безобидного седовласого существа. Но он слышал, что Брусов был не так прост, как казался. О нём говорили, что он был вершиной одной из так называемых финансовых пирамид, которые с лёгкостью создавались и с такой же лёгкостью исчезали вместе с деньгами вкладчиков, чтобы возникнуть опять под новым именем и повторить всё заново. Однако Брусов никогда не возглавлял официально ни одну из тех пирамид. Он был пенсионером, жил в просторной квартире из трёх комнат, квартире, безусловно, изящной во всех отношениях, но вовсе не шикарной. Зато множество московских особняков, принадлежащих, как утверждали документы, самым разным организациям (в том числе и музеям), к которым Брусов не имел ни малейшего отношения, встречали Бориса Борисовича, как встречают только своего подлинного хозяина.

Артём осмотрелся.

В особняке, где собрались на приём блистательные гости, отныне должна была располагаться картинная галерея. Вдоль стен, покрытых лепниной и мозаикой девятнадцатого века, стояли обтянутые серой тканью стенды с громадными фотографиями, выполненными в чёрно-белых тонах. Яркие наряды собравшихся людей, густые краски на губах и глазах, сверкающие драгоценности, искрящиеся хрустальные бокалы – всё это сочно выделялось на фоне чёрно-белых фотографических форм.

Артём увидел Татьяну Расшуганову сразу. Рядом с ней находился Лисицын. Артём прекрасно знал, что Сергей всегда пользовался успехом у женщин, и потому немного ревновал Татьяну к Лисицыну. С каждым днём тлеющий в его сердце огонь обещал перерасти в пылкую влюблённость.

Татьяна давно уже стала частью сверкающего богемного мира, добилась той особой известности, когда имя не мелькает на страницах столичной хроники, но знакомо почти всем слоям светского общества. Изящная и поэтичная от природы, она любила роскошь и всё, что ей сопутствовало, жадно стремилась ко всему, что красиво и незаурядно. Будучи солисткой Большого театра, она привыкла к вниманию публики и направляла всё своё актёрское мастерство на то, чтобы нравиться. Она блистала умом, не переносила на дух глупцов и открыто высказывала им своё презрение, каков бы ни был их возраст и титул.

На этом приёме она появилась в сопровождении Николая Брусова, сына Бориса Борисовича. Николай изнывал той любовью к ней, которая мучает почти незаметно, но беспрестанно, вынуждая то и дело возвращаться мысленно к Тото (так она позволяла называть себя близким знакомым). На днях он сделал ей предложение, но она не ответила ему, обещав подумать неделю-другую. Она встречалась с Николаем регулярно и вела себя на людях так, как должна вести себя благопристойная невеста, однако в этот раз, едва войдя в двери, Татьяна выпорхнула из его рук и невесомо полетела сквозь толпу, обмениваясь приветствиями направо и налево, в конце концов остановившись перед Лисицыным, с которым не виделась более полугода.

– Тото, – он едва заметно потянулся к ней за поцелуем, – ты успеваешь бывать повсюду.

– Я соскучилась по тебе, – она прислонилась щекой к его щеке и чмокнула губами возле его уха.

– Ты стала целоваться, как истинная светская львица, – заметил Лисицын.

– В каком смысле?

– Ты целуешься, не целуясь. Просто приближаешь голову и чмокаешь воздух, как все они, – он повёл глазами по сторонам. Они подбегают друг к другу и начинают лопотать: «Дорогая, как я счастлива!» – «Ты очаровательна, душечка!» – «Ах, ну что за прелесть твои брильянтики!»

– Неужели я похожа на них? – она скромно сложила губки бантиком.

– Конечно, ты на них не похожа, Тото, ты гораздо…

– Гораздо что?

– Гораздо милее… Поверишь ли, но я помню вкус твоих губ… Настоящий вкус…

– Это было давно, Серёжа, – шепнула она. – Это было так давно, что этого, можно сказать, вовсе и не было…

За её спиной появился высокий мужчина. Это был Николай Брусов.

– Тото, я тебя потерял! – его голос звучал строго.

– Извини, что я сбежала, – она всплеснула руками и состроила невинное выражение. – Позволь представить тебе Сергея Лисицына.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Мы знакомы, – произнесли они в один голос и засмеялись.

В дальнем углу зала собралась небольшая толпа, все вслушивались в голос Бориса Борисовича. Между гостями ловко скользили девушки с круглыми подносами. Они были одеты в строгие чёрные костюмы, двигались плавно, никого не задевая, улыбчиво заглядывая каждому в глаза. Приблизившись, Лисицын увидел Артёма, и тот шагнул к нему.

– Сергей Владимирович, я видел, что вы разговаривали с Татьяной.

– Что с того? Ты ревнуешь?

– Я ревную, – кивнул Артём. – Кроме того, мне тоже надо с ней встретиться. Я ей деньги обещал.

– Что? – остановился Лисицын. – Какие деньги? О чём речь?

– Сергей Владимирович, ничего страшного. Поверьте, я лишь хотел проявить себя мужчиной… Позаботиться… знаете ли…

– Ну и как? Сколько ты пообещал ей?

– Три тысячи зелёных…

– Идиот, – Лисицын постучал Артёма по лбу. – На кой чёрт они ей сдались?

– Видите ли, у неё есть брат. Этот брат попал в неприятность.

– Что за неприятность?

– Этого я, Сергей Владимирович, знать не знаю. Но ей нужны деньги…

Лисицын поморщился. Два года назад Олег Расшуганов, брат Татьяны, действительно попал в крупную переделку, стал наркоманом. Сергей узнал об этом от самой Тани. Но всё осталось далеко в прошлом, Таня давно не вспоминала о брате, даже не упоминала его имени. Лисицын не интересовался его судьбой, но был уверен, что Олег, скорее всего, погиб каким-то образом, как часто случается с кончеными наркоманами… Оказывается, вовсе не погиб и снова влип в грязную историю…

– Она прямо так и сказала, что ей нужны деньги для брата? – не поверил Сергей словам Артёма.

– Нет, она даже и не говорила прямым текстом, что ей деньги нужны, – Артём почесал затылок. – Но я понял… Не дурак же я в самом деле. Я чувствую интонации… А она так сказала… Одним словом, я предложил ей денег, спросил, какая сумма ей нужна…

Лисицын хорошо знал Таню и усомнился в том, что она, гордая и самодостаточная, могла обратиться за деньгами к недавнему знакомому; и уж тем более не могла ни с того ни с сего поведать о страшных неприятностях своего брата. Это несколько насторожило Сергея.

– Значит, ей нужны деньги, и ты оказался в первых рядах, кто посулил ей помощь.

– Сергей Владимирович, вы поймите меня, она же такая…

– Ты уже дал ей что-нибудь?

– Я отдал ей две тысячи. У меня было отложено на кой-какую покупку. Третью тысячу я хотел у вас одолжить.

– Шиш тебе с маслом. Ты своих денег в глаза не увидишь, это во-первых. А во-вторых, её брата ты тем самым не спасёшь, а лишь отодвинешь его смерть ненадолго. Я не знаком с Олегом, но слышал о нём от Тото. Он превратился в полный нуль, а был отличным музыкантом. Ему бессмысленно помогать.

– Почему же?

– Он снова вляпается в историю, как только почувствует, что нож от его горла чуточку отодвинулся. Тото прекрасно это понимает. Впрочем, она сильно любит брата. Возможно, это её единственная искренняя любовь… Но я не намерен помогать в этом. Кроме того, я никогда не даю в долг. И тебе не советую.

– Почему вы говорите, что я не увижу этих денег? Вы намекаете на то, что она не слишком порядочна в этом отношении? – Артём расстроился и не пытался скрыть своих чувств. – Вы же сами рассказывали мне, что Татьяна – очаровательный человек.

– Очаровательный. Она очаровывает всех и вовсю пользуется своим очарованием. Все выстраиваются в очередь, чтобы иметь возможность проявить свою готовность служить ей. Но я люблю, чтобы отношения были честными.

– Но разве она…

– Нет, она тебя не подставит, не будет рассказывать о твоей наивности, может быть, даже наоборот. Но ты останешься с носом. Это у неё в крови. В своё время, когда она ещё училась в школе, кто-то одолжил ей на поездку купальник для репетиций. Она его взяла. Заметь, что она ничего не воровала, но по возвращении она его не вернула. Повсюду она утверждала, что ей его подарили. Шум был, но все скоро забыли об этой мелочной истории, Тото очень легко, без малейшего труда расположила к себе всех сомневавшихся в её честности своей обворожительной улыбкой.

– Вы тоже верите, что она может не вернуть что-то?

– Я знаю это. На себе испытал. Книги давал ей и деньги тоже, правда, небольшие суммы… Ерунда, конечно, но в голове остаётся, накапливается…

– Как же так? Она же… Я бы никогда не подумал…

– Я уверен, дружок, что она и сама не думает, что ворует, – успокаивающе похлопал Сергей по плечу своего друга. – Просто она искренне считает, что ей все приносят всё в качестве подарка. Наверное, она права в чём-то.

– В чём же? – совсем упавшим голосом спросил Артём.

– В том, что дураков надо доить. Если у мужиков отвисает челюсть при появлении этой девчонки, если они готовы усыпать её дорогу цветами, то почему она должна отказывать им в этой глупости. Она же никого не принуждает. А то, что с неё никто не потребовал ни разу ничего обратно, так это не её проблема.

– И как же мне теперь быть? Деньги-то я уже дал ей.

– Спросишь назад, как вы условились.

– А мы никак не условились.

– Ну и дурак.

– И всё же я обещал ей, я должен достать недостающую сумму, – стиснул кулаки Артём.

– Я тебе не дам, так что на меня не рассчитывай, благородный сэр рыцарь. Что же касается денег, то у неё есть такие приятели, которым ничего не стоит такой суммой задницу подтереть и не заметить отсутствия этих денег. Вон сейчас возле неё увивается сын Брусова, это не мелкая сошка, а птица с широким размахом крыльев. Почему ты думаешь, что она у него не возьмёт нужную сумму?

– Почему?

– Ей не интересно одалживаться у него. Ей нужны люди помельче, чтобы они ощущали себя, как ты, героями, настоящими мужчинами, чтобы отрывали эти деньги от сердца. Ей нужно, чтобы всё было по-настоящему, а не между прочим… А теперь пошли в машину, я тебя подброшу.

– Спасибо, Сергей Владимирович, я останусь тут ещё ненадолго.

Лисицын пожал плечами:

– Оставайся хоть до утра, но помни, что у нас завтра большая чистка у главного.

Итак, она звалась Татьяной

Все считали Татьяну Расшуганову ласковым мышонком, существом нежным и ранимым. Редкий человек знал о невероятных душевных и физических силах, которые она растратила, взбираясь на вершину театральной славы, и которые продолжала тратить, чтобы выглядеть лёгкой, невесомой и беззаботной.

Она жила в окружении множества знакомых, всех, с кем общалась, старалась называть друзьями, спешила не упустить ничего и страшно переживала из-за малейших неприятностей. Однако чувства свои она прятала настолько умело, что никто даже не догадывался о её печалях. Это кажущееся благополучие породило множество завистниц, они распускали всевозможные ядовитые слухи о Татьяне, пытаясь досадить ей, но никому из них не удавалось злорадно потереть руки – Татьяна продолжала улыбаться и порхать. Лишь оставаясь наедине с собой, она падала на кровать лицом вниз и лежала неподвижно не менее часа. От огромной физической нагрузки у неё ныли голеностопы и спина. У неё кружилась голова. У неё щемило сердце.

Её отец ушёл из семьи лет пять тому назад, и мать быстро превратилась в существо невзрачное, можно даже сказать, отталкивающее. Татьяна перестала приглашать в дом подруг. Она стыдилась внешнего вида своей матери, её поведения, однако повсюду расхваливала её, представляя женщиной необыкновенно интересной:

– Она такая у меня забавная, такая шалунья, ведёт себя прямо как семнадцатилетняя! Не поверите, я за ней угнаться не могу, такая у меня мамулька прыткая. Везде успевает побывать, со всеми знакомится, от мужчин отбоя нет.

Татьяна рисовала её такой, какой хотела видеть и какой старалась быть сама. Но об этом не знал никто. Об этом не знал даже Сергей Лисицын, тесной дружбой с которым Таня очень дорожила. Ему единственному она доверяла то, чем не делилась ни с кем. Именно Сергею она рассказала о своём брате года два назад.

– Олег у меня очень талантливый, – начала она грустно.

– Как-то ты слишком заупокойно говоришь, – заметил он.

– Так получается, Серёж. Я не могу об этом говорить бодро, просто не могу. Ты же мне друг, не так ли? Я могу быть с тобой совершенно откровенной?

– Можешь, Тото, можешь. Только я никогда не поверю, что ты позволишь себе быть совершенно откровенной. Не той ты породы, девочка. У тебя болезнь, которая называется «привиралка».

– Тем не менее, Серёж, про Олега я тебе честно скажу. Мне нужно с кем-нибудь поделиться. Видишь ли, он был музыкантом, талантливым музыкантом. Его, конечно, не все понимали, музыка не всем приходилась по вкусу, но не в этом дело. Я не о музыке и не о таланте хочу тебе сказать. Он попал в дурацкую историю, в гадкую историю.

– С бандитами связался?

– С наркотиками. Но не просто связался… Тут всё сложнее, Серёж, гораздо сложнее… Он был влюблён в одну женщину. Она значительно старше его, но очень хороша собой.

– Лучше тебя, Тото? – недоверчиво покачал головой Лисицын.

– Лучше. И не просто лучше, а до головокружения, до спазма в горле хороша.

– Если уж ты такое признаёшь, то она должна быть очень выразительна, – сказал Сергей.

– Я спокойно отношусь к женской красоте, – продолжила Таня, – но когда я видела Ларису, у меня начинало сосать под ложечкой, я чувствовала, что мне хочется стать лесбиянкой и лечь с этой женщиной в постель.

– Сильно! Хотел бы я познакомиться с этой Ларисой.

– Не советую, – Таня нахмурилась. – Я никому не посоветую встретиться с ней и тем более стать её любовником. Мой брат просто сошёл с ума на этой почве.

– Почему?

– Однажды она вдруг заявила, что больше не желает иметь с ним дела. Налюбились, мол, и хватит. Я могу её понять, у неё был муж, плохая или неплохая, но семья. Возможно, она решила вернуться к мужу после Олега. Это меня совершенно не интересует. Но дело в том, что Олег потерял после этого покой. Сначала у него всё вылилось в музыку, первые два месяца он сочинял такие песни, от которых рыдать хотелось. Затем музыка кончилась, он весь потух, начал пить. То и дело он звонил Ларисе, просил о встрече, унижался. Она отказывала ему, даже сказала, что найдёт способ разделаться с ним, если он не отстанет.

– Пожалуй, она имела на это право. Думаю, что тебе тоже не понравилось бы, если бы тебя одолевал бывший любовник! – Сергей замолчал, ожидая продолжения.

– Я тоже так думала. Я пробовала объяснить это Олегу, но он не желал слушать. Затем он куда-то пропал, я не слышала о нём почти полгода. Когда же он появился, я едва узнала его. Весь чёрный, круги под глазами, худой, зубы грязные, руки в синяках.

– Наркотики?

– Да, наркотики. Я отправила его лечиться, но я же не могла следить за ним, как нянька. У меня постоянные гастроли, иногда по три или четыре месяца. Деньги у меня были, контракты хорошие, да и мужики вокруг меня все готовы раскошелиться, едва я попрошу их. Одним словом, я была уверена в том, что Олег встанет на ноги и всё образуется. Так оно и получилось. Но ненадолго, как выяснилось позже. Когда я вернулась из очередной поездки, мой брат опять был невменяем, только на этот раз всё зашло гораздо дальше.

– То есть?

– Он признался мне, что опять разговаривал с Ларисой, даже видел её один раз, опять умолял её вернуться и всё такое. В конце концов, он объявил ей, что убьёт себя, если она не встретится с ним. Разумеется, она не испугалась, какое ей до него дело? Тогда Олег сказал, что убьёт кого-нибудь, чтоб заставить её прислушаться к нему.

– Надеюсь, он шутил.

– Если бы шутил, Серёж, я бы не была так подавлена. В том-то и дело, что он не шутил. Как-то он пришёл ко мне, глаза навыкате, губы трясутся, весь грязный. И всё бормотал, что убил кого-то. Мне просто дурно сделалось. Это ведь мой брат! Но выведать у него я не смогла ничего.

– Круто завернулось.

– Ужасно. Но разве он виноват? Разве он отвечает за свои поступки, когда уколется? – Таня взяла Лисицына за руку.

– Кто же виноват, если не он?

– Серёжа, я не знаю, что мне делать.

– Давно эта история стряслась?

– На днях.

– Где сейчас твой брат? – спросил Лисицын.

– Не знаю. Опять ушёл. Я понятия не имею, где его искать и что делать. Он позвонил мне вчера по телефону, язык еле ворочается, голос дурной. Позвонил и сказал, приняв меня почему-то за Ларису: «Я буду убивать каждый день до тех пор, пока ты не вернёшься ко мне». Ты представляешь это? Кошмар! Как быть? Он же стал убийцей! Скольких ещё он убьёт?

– Даже если никого больше, всё равно он уже преступник.

– Посоветуй мне что-нибудь, – взмолилась Таня. Сергей никогда не видел её в таком состоянии.

– Звони в милицию.

– Я не могу, Серёж, не могу. Ведь его посадят в тюрьму, если поймают. А там он погибнет.

– Я думаю, что он уже погиб. Он сидит на игле, он убивает людей без всякой причины…

– Причина есть. Это Лариса во всём виновата. Не будь она столь жестока, ничего бы не случилось! – воскликнула Татьяна.

– Так-таки Лариса во всём виновата…

– Конечно. Разве трудно было увидеться с ним, когда он просил об этом, поговорить с ним по-человечески. Я уверена, что всё образумилось бы…

– Ты наивна, Тото. Я понимаю, что ты желаешь помочь своему брату, но теперь уже надо помогать не ему, а другим людям, которые могут попасть под его безумную руку…

– Ты меня не понимаешь, Серёжа… А я готова убить эту женщину…

После этого разговора в отношения между Татьяной и Сергеем вкралась заметная прохладность. Таня будто стыдилась того, что позволила себе открыться человеку, на чьё понимание она так сильно рассчитывала, но ошиблась. Она заметно реже стала звонить Лисицыну и даже ни разу после этого разговора не пригласила ни на один свой спектакль. Они по-прежнему запросто беседовали на приёмах, в салонах, но никогда больше не бывали друг у друга в гостях.

Минул год, но Лисицын ни разу не поинтересовался судьбой Олега Расшуганова. Возможно, парень скончался, возможно, загремел за решётку, возможно, попал под нож где-нибудь в подвале, сцепившись с себе подобным из-за наполненного шприца. Когда же Артём сказал ему, что Татьяна попросила денег для брата, Лисицын вспомнил давнишний разговор. Вспомнил, и на душе стало как-то нехорошо. Он ещё не догадывался, что головокружительная Лариса, разрыв с которой довёл Олега до безумия, была той самой Ларисой Губановой, с которой познакомился он сам и по которой сходил с ума Виктор Кривошеин.

Сергей без труда позволил себе забыть о неприятностях Олега Расшуганова, но не такова была Татьяна. Она затаила глубокое чувство обиды на весь мир, который имел отношение к падению брата. Однако в гораздо меньшей степени она винила торговцев наркотиками, чем Ларису, затаённая ненависть к которой крепчала с каждым днём. Ненависть возникла и к самому Олегу, изничтожив горячую сестринскую любовь.

***

– Сергей Владимирович, вы меня не подвезёте? – Артём поглядывал на часы.

– А что с твоей стряслось?

– Карбюратор забарахлил.

– Тебе куда?

– Я обещал сегодня Татьяне, что подвезу ей оставшиеся деньги.

– Расшугановой, что ли? Всё-таки надел на себя хомут? У кого одолжился? – Лисицын недовольно оглядел молодого журналиста с ног до головы.

– Мерзляков расщедрился.

– Бедняга… Ладно, сейчас я кое-что закончу тут и рванём. Только имей в виду, что я тебя в одну сторону везу, у меня встреча намечена. Расшуганова живёт у хрена на рогах, мне от неё через всю Москву пилить придётся.

– Спасибо, Сергей Владимирович… Я вижу, вы не одобряете мой поступок.

– Любовь – это обмен прихотями. Поступай, как знаешь. Своя рука – владыка…

Человеческий факел

Высадив смущённого Артёма перед четырнадцатиэтажным блочным домом, Лисицын пожал ему руку и сказал на прощанье:

– Ты там соблюдай приличие, дружок, сильно Тото не тискай, а то тебя собака загрызёт.

– У неё собака, что ли, есть?

– Имеется, большая и волосатая, но ты не бойся, я пошутил, псина добрая.

Сергей помахал рукой, быстро развернулся, взвизгнув колёсами, и помчался прочь. Взглянув на часы, он недовольно повёл бровью.

– Времечко-то поджимает…

Он свернул вправо, решив проехать дворами, чтобы сократить путь, и почти сразу затормозил, увидев чуть в стороне большой сноп взвившегося внезапно огня. Сергей смотрел на него с минуту, не в силах понять, что в том огне было странного, и вдруг понял – огонь был живой, он двигался, перемещался по земле, оставляя за собой горящие пятна.

– Что за хреновина? – Сергей опустил стекло и выглянул наружу.

Морозный воздух впился в лицо миллионами незримых иголочек. Но Сергей не ощутил холода, всё его внимание поглотил душераздирающий крик, исходивший от огня.

– Да ведь это… – Лисицын в растерянности остался сидеть на месте, – это же человек!

Человек катался по земле, словно плотно свёрнутый рулон пакли. Иногда он взбрыкивал ногами и руками, но сразу же замирал. Вокруг него полыхала бензиновая лужа.

– Его же подожгли, – прошептал Лисицын и распахнул дверцу «жигулёнка».

Сделав десяток стремительных шагов в сторону горевшего незнакомца, он остановился. Подойти ближе не позволял гудящий жар.

– Что же делать?

Делать было нечего. Человек, облитый бензином с ног до головы, пылал огромным факелом, и судя по всему, уже потерял сознание. Спасти его голыми руками не представлялось возможности.

За спиной послышался гул автомобиля, в темноте, отсвечивая серебристыми бортами, медленно проползала «вольво».

Лисицын резко обернулся и завертел руками:

– Эй, остановитесь! У вас есть одеяло или тряпка? Чёрт, у меня же есть огнетушитель…

Он бросился к своей Зебре. «Вольво» поравнялась с его машиной, но не остановилась, а резко сорвалась с места, едва не задев бортом «жигулёнок».

– С ума, что ли…

Лисицын бросил взгляд на водительское место, и в темноте увидел женское лицо. Серебристый автомобиль рванул мимо него и свернул на улицу.

– Лариса? – Сергей едва не сел за руль, чтобы помчаться следом за «вольво» и убедиться, что за рулём сидела именно та женщина, о которой он подумал.

Но в следующую секунду он махнул рукой и побежал к горящему телу, возможно, уже мёртвому.

Ему удалось сбить пламя и забросать тело комьями сырой грязи.

– Эй, друг, ты жив или нет?

Пострадавший молчал, источая густой запах гари. Лисицын ничего не мог разглядеть в темноте.

– Надо вызвать «скорую»… Впрочем, она ему уже не нужна… И всё же…

Он вернулся в свою Зебру.

– Чёрт возьми, это же была Лариса, её машина. Неужели она меня не увидела?

Некоторое время он ехал, вспоминая увиденное.

Перед глазами снова возникла горящая фигура. Чёрное пространство скупо осветилось языками огня. Пустырь…

Его сожгли на пустыре, бросив подальше от посторонних глаз, но недостаточно далеко. Сергей был единственным, кто проезжал мимо и застал сожжение в самом начале. Могли, конечно, появиться и другие машины, но не появились.

– Место не настолько глухое, для преднамеренного, хорошо просчитанного убийства не очень подходит, – заговорил он вслух. – Может быть, бомжи по пьяному делу подпалили кого-то из своих? Это у них запросто. Умыкнули где-нибудь канистру с бензином, чтобы костёр устроить, и облили кого-то случайно. Или… Стоп! А Лариса что здесь делала? И почему не остановилась? Впрочем, на её месте ни одна нормальная женщина не остановила бы машину: один пьяница горит, другой вокруг носится и руками размахивает… Могла бы хоть притормозить… Так она и притормозила, почти остановилась возле моей Зебры… Тут я её, видать, спугнул окончательно. Она меня не узнала, лицо не разглядела и решила, что я, то есть бандит какой-то, кинулся в «жигуль» за оружием… Вполне укладывается в логичное объяснение… Надо позвонить ей, успокоить… Чёрт возьми, я уже опоздал на встречу! Дурацкий день какой-то, нескладный с самого утра… Может, и вправду заехать к Ларисе?

Так он рассуждал до тех пор, пока не обнаружил, что до знакомого Барыковского переулка осталось лишь два квартала.

– Вот я и на месте.

Он припарковался и вышел из машины. Только теперь Сергей вздохнул спокойно. Главное, чтобы Лариса была в нормальном состоянии, ведь она должна быть страшно перепугана.

Он толкнул дверь подъезда, но тут увидел домофон.

– Уже поставили. Что тут нам рекомендуют набрать? Номер квартиры и нолик сначала… Пожалуйте ваш нолик…

– Кто там? – Её голос прозвучал взволнованно.

– Ларис, это наглец Лисицын. Я знаю, что ты запретила мне появляться у тебя, но я не смог устоять.

Последовала продолжительная пауза.

– Ты хочешь подняться ко мне?

Лисицын чуть было не пошутил: мол, на самом-то деле он просто хотел постоять возле подъезда и послушать её голос в плоскозвучном динамике домофона, но вовремя сдержался, сообразив, что Лариса могла отреагировать неадекватно, будучи взволнованной.

– Я хочу подняться к тебе.

– Проходи…

Она встретила его в двери, облачённая в знакомый ему махровый халат.

– Я недавно приехала, собиралась принять душ, – сказала она, улыбнувшись. – У меня не так много времени, Серёжа, мне завтра поутру надо ехать к сестре… Девять дней…

– У тебя всё в порядке? – Сергей коснулся губами её щеки.

– В полном порядке, а что у меня может быть не так? – Она удивлённо подняла брови.

Лисицын растерянно затоптался на месте. Лариса выглядела совершенно спокойной и даже не обмолвилась об увиденном на улице. Возможно, он ошибся, увидел другую машину? Но её лицо! Он успел разглядеть её лицо! Или он тоже свихнулся на её лице, как несчастный Кривошеин?

– Почему ты думаешь, что у меня что-то случилось? – она защёлкнула замок и пошла вдоль коридора в сторону ванной комнаты. – Почему ты спрашиваешь?

– Понимаешь ли, – он задумался, – я думал… мне показалось, что я видел твою машину на улице…

– И что же? – Лариса непонимающе пожала плечами.

– Дело в том, что я видел что-то непонятное, пожар… горел человек… Просто мне показалось, что твоя машина проезжала мимо… Вот я и решил, что ты тоже видела и могла переволноваться, учитывая случившееся в твоей семье, то есть у сестры…

Лариса смотрела на него немигающими глазами. Вдруг она улыбнулась.

– Ты зря беспокоился, Серёжа, у меня всё в полном порядке. Ты ошибся, ты видел другую машину… Тем более что я ездила только по центру.

– Но… Впрочем, ладно, я пойду. Извини, что я потревожил тебя, – он виновато ухмыльнулся и пошёл к двери.

Она остановила его, положив руку на плечо:

– Быть может, ты хочешь чаю?

– Нет, нет, я пойду, – он повернул голову и поцеловал её руку на своём плече. Рука пахла бензином.

Он кивнул и ушёл. Сев в машину, он поднёс ладонь к носу. Бензином не пахло.

– Странно, – пробормотал он, – я слышал запах бензина. Значит, это пахла рука Ларисы.

Он повернул ключ зажигания.

– Не понимаю, почему меня это настораживает.

Он нагнулся и взглянул на окно её квартиры. Лариса стояла и смотрела на его машину.

– Что я так беспокоюсь? Пахнут у неё руки бензином и пахнут, заливала где-нибудь бак из канистры… Или не заливала? Почему её руки не могут пахнуть бензином?.. Что-то крутится в голове, что-то беспокоит.

Он выехал из переулка на Остоженку и поехал вниз по улице. Мысль о том, что руки женщины пахли бензином, не оставляла его.

Дома он опустился в кресло, положил ноги на стол и вдруг резко вскочил.

Перед его глазами возникла страница из журнала «Город», который он листал у Кривошеина. Пожар, огонь, расплывшиеся жёлто-красные языки в чёрных оконных квадратах, пятна копоти на коже пожарников, их выразительные глаза, их лица, лица прохожих, лицо Ларисы.

Вот оно! Вот колкая заноза беспокойства! Лариса любила смотреть на пожары, катастрофы, она упивалась острыми ощущениями. Но при чём тут сгоревший на улице бомж?

– Старик, ты заходишь слишком далеко в своих предположениях, – покачал головой Лисицын. – Неужели ты думаешь, что нормальный человек может ради своего удовольствия сжечь кого-то? А почему бы и нет? И кто вообще сказал, что Лариса не сумасшедшая?.. С какими горящими глазами она слушала мой рассказ о Пляске Солнца! Она представляла струящуюся по рваной человеческой груди кровь, она смаковала это…

Сергей сделал несколько беспокойных шагов по комнате. Конечно, он мог ошибаться в своих предположениях, но он не имел права не проверить их. Но как? Был ли он уверен в том, что видел Ларису в машине возле горящего бомжа? Да, в этом он был уверен. Но она сама сказала, что ездила только по центру… Стоп! Она сказала, что ездила только по центру, но Сергей ничего не сказал о том, где он видел пожар, он ни словом не обмолвился о том, что был на окраине. Значит, она была там, она всё видела, она знала про сгоревшего человека, но не хотела, чтобы об этом знал кто-то ещё.

Однако это никак не доказывало её причастности к преступлению. Лариса по вполне объяснимым причинам могла просто не хотеть вспоминать о случившемся… Опять стоп! Её руки пахли бензином!

– Слушай, друг любезный, а не хочется ли тебе сказать, что это она подпалила того парня? Хочется, но ты не решаешься? А ведь это она! Чёрт возьми, это она! – Лисицын бросился к телефону, но застыл с трубкой в руке.

Кому он хотел звонить? Ей? Для чего? Она не признается ни в чём, в этом Лисицын не сомневался.

– Надо поговорить с Романовым, он человек милицейский, знает, как лучше к этому подъехать незаметно. Впрочем, нет, нельзя звонить ему, рано. И вообще я слишком скороспелые выводы делаю… Если она пошла на это, то почему? Просто блажь? Слишком круто. Это надо быть полностью невменяемой. Тогда что за причина? Должна же быть какая-то причина, чтобы сжечь человека… Спокойно, Лис, спокойно. Давай взглянем на это дело без суетливого шныряния глазами по сторонам. Для начала сядь…

Он опустился в кресло, бросил голову на спинку и сделал глубокий выдох.

– Замечательно. Теперь давай так: ты хочешь устроить охоту или не хочешь? Хочешь. Тогда всякая поспешность отменяется. Устраивайся в засаде и карауль, покуда не повезёт…

***

Лариса прижалась лбом к холодному стеклу.

Теперь, когда Лисицын ушёл, она задрожала.

Ей вспомнился весь прошедший день. Вспомнилось, как в сердце закрался внезапный страх, что убивший зятя бомж непременно будет найден и расскажет, кто привёз его на место убийства.

– Я должна избавиться от него. Я должна избавиться от этого бродяги! Его никто не будет искать, он никому не нужен…

Часов в шесть вечера она села в машину и остановилась там, где в прошлый раз встретила Засола. Первый же бомж согласился найти Засола и привести его к ней за небольшую мзду.

– Хозяйка? Не ожидал тебя увидеть, милая, – Засол сунул голову в окно неожиданно, и Лариса вздрогнула.

Она открыла сумочку, чтобы расплатиться с тем, кто был гонцом, но Засол остановил её.

– Если у тебя дело, хозяйка, то деньги отдашь мне. – Увидев её кивок, он махнул своему спутнику: – Ступай, Фимка, я приеду не пустой.

Засол неторопливо сел рядом с Ларисой.

– Ты и в прошлый раз была нервная, но сейчас ещё хуже смотришься, – проурчал он сквозь грязную бороду и поправил дырявую шерстяную шапку. – Ты меня не смущайся, говори прямо, что надо.

– Вас никто не спрашивал о том вечере?

– О каком?

– О том, когда вы моего зятя…

– Да я ничего и не знаю ни о каком зяте, хозяйка, – хрипло засмеялся бомж.

– У меня есть выпивка, хотите? – Лариса потянулась на заднее сиденье.

– Я сам, ты крути баранку, чтобы мы не воткнулись куда… Хорошая водка. Я могу прямо из горла?.. Ахм-мня, отличная штука…

– Вы пейте, пейте, не смотрите на меня.

– Я пью… А ты говори, зачем искала… Хорошо бы ещё пожрать, я с утра ничего не емши…

– Там перекусим, нам недалеко… Там будет человек, который что-то видел, – Лариса придумывала на ходу, чем бы отвлечь внимание бродяги, – он видел машину мою…

– Теперь угрожает… шанта… шантажирует, что ли?

– Думаю, что так… Одним словом, он велел мне приехать для переговоров.

Лариса бросила на бомжа быстрый взгляд. Похоже, он ей верил. По крайней мере на его лице не проявилось ни тени подозрения. Да и почему он не должен был верить ей?

Водка разморила его, он расплылся в кресле и громко засопел.

– Холодно уже на улице, одёжку бы надо справить ненадёжнее. Зябну я… А у тебя в машине тепло, уютно… Сейчас усну…

– Вы бы ещё выпили, а то там придётся на улице ждать.

– Тогда выпью…

Приехав на пустырь, Лариса выключила свет и вышла.

– Что теперь? – спросила она себя.

Чуть поодаль стояли дома, мерцали жёлтые точки окон. Справа гудели проносившиеся по автостраде машины, но их скрывала заснеженная гора насыпанного строительного щебня.

– Никого тут нет, – прошептала Лариса и толкнула бомжа в плечо. – Засол, пошли туда.

– Какая темень…

Засол еле ворочал языком, совершенно опьянев. Лариса брезгливо потормошила его за прогнивший воротник и заставила выбраться из машины. Они отступили от машин шагов на десять, и бомж споткнулся.

– Хозяйка, тут темно… Я засыпаю… Зря ты мне дала пузырь… Он безвольно рухнул на землю.

– Что ж, так и будешь лежать? – возмутилась она, всё ещё не приняв решения.

– Буду… Надо набраться… сил… и… мать твою… – он рыгнул.

Лариса быстрыми шагами вернулась к «вольво» и открыла багажник. В темноте ощупала его руками и взялась за канистру, наполовину наполненную бензином. Содержимое устрашающе булькнуло.

– Теперь только вперёд, – Лариса обернулась на шум автострады и глубоко вздохнула, втягивая в себя морозный воздух.

Она доволокла канистру до места, где лежал Засол, ориентируясь на его громкое сопение.

– Засол, – позвала она, и услышала в ответ невнятные звуки.

Тогда она обеими руками подняла канистру над головой и обрушила её на бомжа. Удар прозвучал как-то металлически и водянисто одновременно. Засол замолчал.

– Теперь его надо облить, где тут крышка?

В нос ударил сильный запах бензина. Лариса плескала из канистры наугад, видя лишь смутные очертания человеческой фигуры перед собой.

– Самой бы не обрызгаться, иначе вспыхну вместе с ним…

Она нащупала зажигалку в кармане и, щёлкнув ей, отступила на пару шагов. Вместо волнения Лариса почувствовала полное спокойствие, может быть, даже какую-то сосредоточенность.

Вот зажигалка, вот её тонкая огненная запятая, осталось лишь опустить руку и…

– Нет, надо поджечь что-то и бросить туда…

Лариса вытащила из кармана носовой платок и поднесла зажигалку к нему. Ажурная ткань занялась мелкими красными язычками, они жадно поползли по оборке носового платка. Лариса испуганно бросила платок перед собой. На всякий случай швырнула туда же зажигалку.

Пламя взвилось чуть ли не из-под самых её ног, и Лариса отпрыгнула назад, стиснув зубы. Огонь бешено загудел, лизнув землю широким языком, растёкся метра на два и взбежал на бесформенный ком человеческого тела, лежавшего в беспамятстве. Пространство вокруг осветилось, и Лариса поспешила отбежать в темноту.

– Огонь! Вот на что надо смотреть! Вот чья красота вызывает блаженство!

Она медленно пятилась в сторону «вольво», когда со стороны автострады вынырнула из-за кургана машина. Лариса метнулась к своему автомобилю.

– Опять! Опять всё насмарку. Опять я ничего не разгляжу!

Но страх быть застигнутой на месте преступления оказался сильнее охватившей женщину досады. Она мгновенно завела «вольво» и нажала на педаль. В ту же секунду она увидела, как тело пылающего бомжа зашевелилось, раздался его рёв. Лариса крутанула руль и выехала на узкую дорогу. К своему ужасу она обнаружила, что неизвестный «жигулёнок» повернул на пустырь и остановился у неё на пути.

– Бежать!

Она надавила на педаль и рванула вперёд, едва не ударившись бортом о встречную машину…

Охота

Начиная со второй половины дня Сергей устраивался в машине, припарковав её таким образом, чтобы проглядывался весь Барыковский переулок. Рядом на сиденье стоял термос с горячим чаем и лежал громадный пакет с сушками, усыпанными маком. Сергей обожал сушки с маком, и никакой наивкуснейший домашний пирог с ягодами и взбитыми сливками не мог затмить прелести этих кривеньких сухих колечек.

Неторопливо жуя, Лисицын следил за подъездом дома, где жила Лариса, готовый в любую минуту завести Зебру и отправиться в путь. Он был уверен, что Лариса проявит себя в ближайшее время, если действительно связана с сожжением бомжа.

Побывав у сестры на девятый день после смерти зятя, Лариса три дня никуда не выходила. На четвёртые сутки к ней пришёл молодой человек, которого Лисицын сразу окрестил племяшкой, так как слышал о нём от Ларисы. Это должен был быть именно племяшка, ведь он вышел из дверей подъезда в сопровождении Ларисы. Для любовника он был слишком молод, хотя держал Ларису по-мужски, а не по-родственному. В чём выражалось это «по-мужски», Сергей не смог сказать сразу, но почувствовал мгновенно. И всё-таки мальчик был племянником – Лариса уехала с ним по адресу сестры, куда Лисицын отвозил саму Ларису утром, когда Рита позвонила с известием о смерти мужа.

В обратный путь Лариса отправилась ближе к вечеру. Сергей с неудовольствием отметил, что она любила полихачить, а это означало, что дорожный патруль мог остановить не только её, но и лисицынскую Зебру. В таком случае Лариса без труда обнаружила бы, что Сергей следил за ней. Но всё обошлось.

Лариса припарковала «вольво» на привычном месте перед домом, однако, выйдя из машины, не вошла в подъезд, но направилась на Остоженку.

«В магазин, что ли? – предположил Сергей. – Могла бы заскочить по дороге. Нет, она не в магазин».

Он осторожно последовал за женщиной. Она неторопливо поднялась вверх по улице, внимательно разглядывая дома. Казалось, что она выискивала что-то, подбирала какое-то место. В районе Зачатьевских переулков она бродила особенно долго.

«Будто ищет что-то».

Лариса остановилась и достала сигарету, пламя зажигалки осветило её лицо, глаза, белую полоску сигареты. Затем свет померк, сразу сделалось слишком темно, несмотря на мерцающий в сторонке синюшный фонарь. Красный огонёк сигареты иногда делался сильнее, и тогда в темноте проявлялись черты лица Ларисы. Взгляд Сергея был прикован лишь к ней, и ему казалось, что всё окружающее пространство давно исчезло. Остались только эта женская фигура в дублёнке с поднятым воротником, только эта голова в обрамлении не уложенных густых чёрных волос, только это удивительное лицо, то утопающее в темноте, то выплывающее вновь в красноватом свете сигареты.

Внезапно Лисицын заметил на фоне кирпичной стены две лохматые фигуры. У одной из фигур висел на спине рюкзак. Судя по всему, это были бомжи. К его удивлению, Лариса не испугалась. Наоборот, она направилась к ним и затеяла неторопливый разговор. Их негромкие слова скрадывались шумом проезжавших по улице машин. Лишь изредка до Лисицына долетал чей-то громкий кашель.

«О чём они толкуют, чёрт возьми? Что ей нужно от бомжей?»

Лариса махнула им рукой и неторопливо повернулась в сторону дома. Когда она проходила под мерцающим фонарём, Лисицын ясно разглядел её лицо – оно было возбуждено, но довольно.

Не зная, за кем пойти – за ней или за бомжами, Сергей простоял некоторое время на месте, но в конце концов решил, что следить надо за женщиной.

Всю ночь она не покидала квартиры, и под утро Лисицын поехал домой, чтобы вздремнуть часок-другой.

***

Во сне он снова увидел Ларису. Она ходила вокруг него, опустившись на четвереньки, и рычала по-волчьи. Иногда она поднималась на задние лапы, ибо это были именно лапы с мохнатыми ступнями, и замахивалась на Лисицына руками, выпуская длинные когти, вспыхивавшие при этом стальным блеском. Сергей откатывался, чтобы избежать соприкосновения с острыми когтями, и Лариса снова опускалась на четыре конечности. Она не была животным, но она не была и человеком. Её лицо оставалось всё время неподвижным, несмотря на издаваемое рычание. Голое тело лоснилось и становилось из-за этого похожим на восковое. Время от времени Лариса усаживалась по-собачьи, и тогда взору Сергея открывались её груди, красивые, гладкие, мягко вздымающиеся при дыхании. Они были белыми и почти прозрачными, будто надувные шарики. В глубине левой груди Сергей хорошо видел большое красное сердце, ритмично вздрагивающее и пускающее вокруг себя мутные волны.

– Лариса, что с тобой происходит? – он присел напротив неё, но она промолчала.

Её руки вновь потянулись к нему и с громким лязгом выпустили когти.

– Не нужно, Лариса. Что ты вытворяешь? На кого ты похожа? Взгляни на себя!

Она распахнула рот и извергла наружу струю огня, как это часто происходит в фильмах ужасов. Пламя разбрызгалось вокруг Лисицына синеватой лужей, поверхность которой заполыхала жёлтыми языками. Сергей едва успел перевести взгляд на женщину, как она подпрыгнула высоко, зависла над ним и вдруг задребезжала, рассыпаясь на мелкие стеклянные кусочки.

Сергей дёрнулся и открыл глаза. Он сидел на диване в своей комнате, слева от него надрывался будильник.

«Вот это поспал, – он быстро добежал до ванной комнаты и ополоснул лицо, – пора ехать, старик, пора ехать. Чует моё сердце, что я кое-что увижу сегодня».

Но он увидел лишь, как Лариса снова встретилась с бомжами.

В этот раз они ждали её, значит, об этом они условились. Их было четверо. Они обступили её со всех сторон и долго слушали. Она что-то втолковывала им, они кивали.

Лисицын подкрался поближе, спрятав лицо в поднятом воротнике, прошёл туда-сюда в нескольких шагах от интересующей его группы, но так ничего и не услышал.

Его распирало буйное нетерпение. Что-то явно намечалось, что-то серьёзное, что-то, о чём знать было просто необходимо. Здесь даже не требовался никакой охотничий нюх, всё говорило само за себя. И всё же…

Ничего больше не произошло в тот вечер, и Сергей снова просидел в своём «жигулёнке» до пяти утра, стуча зубами.

Вернувшись домой, он поставил будильник на час дня.

Проснувшись, залез под горячий душ и долго шлёпал ногами по наполнявшей ванну воде.

– Допустим, я что-то увижу, – шептал он, хватая горячие струи ртом и сразу сплёвывая воду. – Что дальше? Да и что я могу увидеть? Что у неё может быть общего с бомжами? Что она намеревается сделать? Чёрт возьми, что бы там ни было, там что-то будет. Главное, не упустить её…

***

Лариса убедила бездомных достаточно быстро. Поначалу они не понимали, что от них требовалось, затем усвоили.

– Стало быть, ты хочешь, чтобы мы на твоих глазах кого-нибудь удавили, – рассуждал покрытый струпьями мужчина средних лет, – ты хочешь посмотреть, как умирает человек?

– Да, – Лариса уверенно кивнула, – я заплачу вам за это.

– У богатых свои причуды, – фыркнула безликая женщина с синими мешками под глазами. – Я недавно книжечку подобрала, так там история была, что богатые заказывали кино для себя, детективы настоящие, но убивали там в натуре. Ты тоже нас снимать на кино будешь?

– Нет.

– А то если будешь, то я не играю в такие штуки. Ты так наснимаешь нас, а потом ментам сдашь.

– Я не хочу ничего снимать. Мне не нужно кино. Мне нужна жизнь.

– Тогда это другое дело. Жизнь есть жизнь. Только кого мы должны тюкнуть-то? Ты кого-то приметила, что ли?

– Нет, – ответила Лариса, поёживаясь. – Вы сами должны отыскать кого-нибудь из своих, кого искать никто не будет, если он исчезнет.

– А нас никого искать не будут. Хочешь, мы друг друга перебьём? – засмеялся тот, что в струпьях, и немедленно раскашлялся.

– Нет, – серьёзно заговорил третий, – друг дружку не будем. Зачем нам друг дружку? Кому тогда платить она станет? Ты подумай тем, что у тебя в голове осталось, Петух.

– Верно семафоришь, Фундук, – успокоился тот, кого только что назвали Петухом. – Мы чужого подберём.

– Притащим-ка мы кого-нибудь из чахлых, – предложил Фундук.

– Правильно, – закивала женщина с синяками, – я в набережных подвалах одного такого видала на днях.

– Вот ты нам завтра его и приведи, Маманя.

– Значит, завтра приходить? – спросила Лариса, разглядывая лица бомжей.

– Завтра мы кого-нибудь обязательно отыщем подходящего, – кивнул уверенно Фундук. – Если Маманя не найдёт того парня, то мы про запас приволокём тебе других. Только оплатишь сразу, чтобы без обману.

– Не беспокойтесь. Я не обману. Зачем мне обманывать, если я к вам ещё обращусь потом…

***

Мишаня был слабым человеком. Очень слабым. Настолько слабым, что единственного неотъемлемого права самой последней тонконогой твари – права на жизнь – не имел, потому что не успел получить его при рождении. Он был обречён с первой секунды своей жизни, он просто обязан был умереть, не прожив и часа. По крайней мере, самое ближайшее окно, небрежно оставленное раскрытым, на верные сто процентов должно было его погубить. Но он выжил, такова оказалась прихоть судьбы. И он продолжал жить. Без права на жизнь, без крупицы надежды тянул он сыромятные лямки бытия. Глаза его давно превратились в полопавшиеся чаши, до краёв переполненные мутными горькими слезами и гноем, но даже такими глазами он смотрел и любил всё, что представало перед его взором.

Он сидел в крохотной пивнушке и тихонько постукивал стаканом об угол стола. Здесь же было тепло, до духоты надышано, воняло табаком и кислым пивом. Воздух от дыма был белым, а под самым потолком, где раскачивались тусклые жёлтые лампочки без плафонов, воздух просто клубился. Кто-то похлопал его по плечу. Мишаня вздрогнул, и увидел, что люди, поившие его водкой, ушли. Рядом стояла женщина с синими мешковатыми кругами под глазами.

– Споили тебя, бедолагу? – она сочувственно покачала головой. – Пошли за мной, отведу в одно местечко.

Он взял её за шершавую руку и пошёл следом, как маленький ребёнок.

– Я тебя…

Он бормотал, но женщина отмахивалась.

Темно, темно, закоулки, снег, грязь, кирпичная стена. Тот же самый мир, ничего нового. Они остановились в тёмном дворе.

– Привела, – объявила тётка с синяками.

– Молодец, Маманя, – произнёс чей-то голос. – Сейчас нашу барыню Фундук приведёт. Да вот и они… Эй, мы туточки… Сгодится тебе такой экземпляр?

Мишаня увидел перед собой красивое женское лицо.

– Я вас лю-ю…

Женщина отстранилась от него и посмотрела на других людей.

– Жалкий какой-то, совсем жалкий.

– А чего ж ты хотела? Премьер-министра мы не сработаем.

– И как же вы его… хотите? – тихо спросила женщина.

– А тебе как надо?

Человек с лицом в струпьях шагнул к Мишане и равнодушно ткнул его кулаком в лицо. Мишаня бессильно упал на спину, из губ хлынула кровь.

– Ещё вмазать ему?

Лариса поднесла руку к горлу. Что-то было не так, как она рассчитывала. Какая-то неправильность. Она отступила на пару шагов.

– Делайте же что-нибудь, – она нервно махнула рукой.

– Давай деньги.

– Держите, – она протянула руку с несколькими крупными купюрами и сразу брезгливо отступила ещё на шаг.

– Не терзай его, Петух, возьми за горло, не бей его.

– А мне не жалко…

– Не бей, сказал я тебе! – Фундук приблизился и повысил голос.

Лариса затаилась. Послышался звонкий шлепок.

– Я тебе сказал, чтобы ты не колотил этого заморыша, он весь кровью исходит… Дави его за горло.

Мишаня забился в их руках, вытаращил глаза. Мишаня не понял, что воздух вдруг перестал поступать ему в лёгкие. Он ничего не понимал, хотя тело вяло дрыгалось под навалившимися людьми.

– Как я люблю вас всех…

Фундук отодвинулся от Мишани и взглянул на Ларису:

– Вишь, какой странный попался, что-то мурлыкал всё время, неразборчивое что-то… Теперь, конечно, замолк…

***

Сергей Лисицын видел издалека, как Ларису встретила лохматая фигура, но сразу же потерял их из вида. Они будто провалились сквозь землю, исчезли, растворились. Так бывает в сказках и в кино, но так произошло в действительности.

Он осторожно обошёл кирпичную стену. Ступать приходилось крайне аккуратно, так как под рыхлым снегом повсюду скрипели гнилые доски и хрустело стекло. Мутные тени голых деревьев раскачивались на ветру и не позволяли сфокусировать зрение. За стеной никого не оказалось.

– Ну же, Лис, – подбодрил он себя.

Лисицын медленно прошёл возле заброшенного дома. Ему приходилось останавливаться возле каждой оконной рамы и прислушиваться, не доносилась ли человеческая речь оттуда. Едва заметно вытягивая шею, чтобы чрезмерной поспешностью не привлечь чужого внимания, Лисицын заглядывал в мрачную бездну мёртвого дома. Всякий раз он видел внутри одно и то же – груды битых камней, извести, скользких банок и бутылок, над всем этим призрачно колыхались обрывки газет.

– Давай, Лис, ты же не можешь упустить её…

Он плавно перенёс ногу через поверженный ствол древнего дерева, поваленного поперёк замусоренного двора, и застыл. Томительно тянулась минута за минутой.

До него долетели голоса, едва уловимые из-за того, что слишком шумно проносились за спиной автомобили по освещенной улице. Сергей невольно обернулся и поразился дикости происходившего вокруг гудел цивилизованный город, сверкали и переливались всевозможными цветами яркие афиши, слышалась музыка, шуршание колёс по мокрому асфальту, стук каблуков. Всё это было в нескольких десятках метров от Лисицына, но он вынужден был красться в неведомый закуток, где притаились похожие на бесов чумазые люди, затеявшие недоброе. Посреди гигантского мегаполиса жили грязные чудовища. Почему-то Сергею выслеживаемые люди представились именно чудовищами, пучеглазыми, сопливыми, хрюкающими. Здесь был край света, край жизни, бездна. Край света, сжавшийся в точку, в зловонный сгусток, пульсировавший, как сердце неведомого существа, в самом центре Москвы. Сколько ещё таких сгустков пульсировало по городу?

Напрягая слух, он перелез через ствол дерева и быстро двинулся в неосвещённую сторону двора, похожую на мрачную декорацию, тёмную, затянутую ветхими драпировками, которые шуршали на ветру и метались вместе с мутными ветвистыми тенями по облупившимся стенам. Чем дальше продвигался Сергей, тем неоспоримее делалось предчувствие чего-то ужасного. От волнения его стала бить мелкая дрожь.

С крыши ближайшего дома шумно слетела невидимая в ночи ворона, разбуженная непонятно чем. Усилием воли Сергей стряхнул сковывающее чувство тревоги и снова прислушался. Внутреннее чутьё подсказывало, что двигался он в нужном направлении. Прислушавшись к смутным глухим звукам, доносившимся в те редкие мгновения, когда утихал вой ветра, Лисицын кивнул сам себе.

Он быстро пошёл вперёд. Голоса людей усилились. До них оставалось совсем близко, нужно было лишь обогнуть ржавый автомобильный остов и завернуть за почти рассыпавшуюся стену одноэтажного барака. И тут Лисицын, в нетерпении забыв об осторожности, наступил на случайную жестяную посудину, попавшую под ногу. Железо громко заскрежетало и сломалось, пискляво задребезжав. Сергей отшвырнул банку ногой, и она шумно ударилась о трухлявый кирпич. Что-то громко осыпалось.

Голоса, на звук которых двигался Лисицын, смолкли. Но стоило ему пойти дальше, безжалостно давя осколки бутылок и оступаясь на скользких валунах, люди заголосили с новой силой, но теперь уже беспокойно. Он услышал дружный шум шагов. Кто-то метнулся ему навстречу, взмахнул руками и вильнул в сторону, уверенно ступая по мусору.

– Мотаем отседова! – донёсся из-за стены хриплый голос, явно удаляющийся.

Сергей прыжком завернул за угол, за которым слабо мерцал огонь, и увидел небольшой костёр. Возле него сидел на корточках совершенно пьяный мужик, облепленный сальными волосами по всему лицу. Его стеклянные глаза тупо пялились на потрескивающее пламя. В двух шагах от костерка лежало тело с залитым кровью лицом. Сергею хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что человек мёртв.

– Куда побежали остальные? – наклонился Лисицын к пьяному, но тот никак не отреагировал на его вопрос.

Сергей отбежал от огня и остановился у тёмной стены дома.

Куда могла спрятаться Лариса? Она ведь не умела прыгать через ледяные ухабы, как эти бродяги. Она могла где-то затаиться, могла и убежать.

Сергей простоял неподвижно минут десять, но не услышал никаких посторонних шумов. Если где-то рядом и прятался кто-то из бомжей, то прятался терпеливо, умеючи. Возможно, неподалёку находилась и Лариса. Может быть, она даже видела Сергея.

Он сплюнул и пошёл обратно к Остоженке. Несколько раз он резко обернулся, надеясь приметить хотя бы чью-то тень, но глаза его не зацепились ни за что подозрительное.

Охотник упустил дичь. Лис упустил Ларису. Но Лариса не упустила свою жертву. Распластанный в двух шагах от костра человек был убит только что. У Лисицына не было никаких сомнений в том, что Лариса Губанова стояла при этом поблизости, стояла и смотрела на его смерть. Однако доказать этого Сергей не мог.

***

По телевизионному экрану носились мелькающие фонари дежурных машин, полный артистической тревоги голос диктора «Криминальной хроники» перечислял жуткие подробности новых преступлений, совершённых за последние сутки… Вчера в половине десятого вечера в подъезде одного из домов на Балаклавском проспекте погиб мужчина лет сорока. Едва он открыл входную дверь, следом за ним в подъезд вбежали два молодых человека и набросились на него с ножами. Сидевший в подъезде консьерж попытался вмешаться, но получил мощный удар по голове и потерял сознание. Нападавшие нанесли жертве более десяти ударов ножом и скрылись. От полученных ранений мужчина скончался. Личность погибшего устанавливается… Гражданка N, вернувшись домой с работы, принялась за уборку квартиры, заглянула в большой шкаф и обнаружила в его глубине свою задушенную ремнём дочь. После проведённой экспертизы выяснилось, что из квартиры пропали ювелирные украшения. Медики обнаружили на руке мёртвой девушки следы от многочисленных уколов. Это даёт основание предполагать, что погибшая была наркоманкой, а её убийца совершил преступление, чтобы добыть денег на очередную дозу… В одном из московских троллейбусов подвергся нападению ничего не подозревавший пассажир. Преступник подошёл к нему сзади и нанёс удар ножом в сонную артерию. Поднялась паника, одна дама упала в обморок. Нападавший выбежал в дверь, но был тут же схвачен сотрудниками муниципальной милиции, по чистой случайности находившимися на остановке… Утром в подвале дома на Николоямской улице обнаружены две миномётные мины калибра 180 мм с взрывателями… Ранним утром жители одного из домов по Приречной улице обнаружили мёртвую женщину со множеством ножевых ранений. Сотрудники уголовного розыска сразу оценили преступление, как совершённое на почве ревности. Через несколько часов была арестована молодая женщина, которая призналась, что не смогла пережить измены своего супруга, но ярость свою перенесла с него на соперницу… Вечером в центре Москвы загорелось заброшенное трёхэтажное здание в Воротниковском переулке. Когда-то там располагалось общежитие работников телевидения, потом дом облюбовали бомжи. Бывшее общежитие сгорело дотла к большому удовлетворению местных жителей, которым давно уже надоело неприятное соседство бомжей…

Услышав последнее сообщение, Лисицын поднял голову и криво усмехнулся. Сгорел бомжатник, и никому нет дела до того, сколько его грязных и голодных обитателей отправилось в мир иной. Соседние жители только рады.

– Да, – задумчиво произнёс Сергей, – Лариса ловко придумала, выбрав бездомный люд для своих кровожадных забав. Никто никогда не будет выяснять причину их гибели. Никому нет дела до бродяг. Всё шито-крыто. Одного сожгла, другого удавила, третьего ещё что-нибудь… Сколько их уже на её совести? Может быть, этот бомжатник тоже её рук дело? Почему бы и нет? Она вполне могла подпалить трухлявый дом, а затем стояла себе и любовалась гудящим пламенем, вслушиваясь в человеческие вопли…

Щекотливая нервозность

День стоял ясный, солнце заливало ослепительным светом стены квартиры. Денис только что вошёл в дверь, и Лариса прижала его голову к своей груди.

– Как твоё самочувствие? – спросила она.

– Я спокоен. Ты не думай, пожалуйста, что меня потрясла смерть отца. Меня больше тревожит состояние мамы.

Поцеловав юного любовника в губы, Лариса затрепетала. Чудовищное ощущение новизны сдавило ей горло. Сознание того, что она была причиной смерти уже трёх людей, вдруг повергло её в полуобморочное состояние. Она прижалась лбом к щеке Дениса и тяжело задышала. Сквозь прищур глаз она увидела свои руки. Руки сияли в солнечном свете, по ним колыхалась ажурная тень тюлевой занавески, но Ларисе почудилось, что на коже медленно проступили сквозь поры густые красные капли и кровь потекла по пальцам вниз.

– Дэн, – она подняла голову и увидела перед собой его искристые глаза.

Он не видел крови на её руках, он не мог видеть этой крови, он ничего не знал о крови. Но Лариса знала. И это страшное знание придавало любовной встрече особый аромат. Денис вливал в неё жизнь своим необъятным чувством, а она пропускала эту жизнь через мясорубку своих ощущений, топтала её ногами, жгла бензином, рвала зубами.

Она не только совокуплялась с отпрыском своей семьи, с плотью от плоти сестры, с плотью от плоти зятя, но она же своими руками порвала стебли, связывавшие Дениса с Володей, сына с отцом. Лариса не могла объяснить свои чувства, не в силах была сформулировать даже для самой себя всю тонкость ощущений, всю их микроскопическую изящность, деликатность, неуловимость. В этой неуловимости и заключалась вся прелесть ощущений, вся их сила, вся их сокрушающая мощь.

Лариса трепетала, чувствовала себя на самом дне и вместе с тем на самой вершине. Она была болотной жижей, поднятой в небо ураганным ветром, она слилась с ураганом воедино и сама стала ураганом. Она парила в лазурной выси и утопала в густой зловонной трясине. Она понимала весь ужас своих свершений и наслаждалась этим пониманием. И, наслаждаясь им, она льнула к Денису, кутаясь в его нежное мальчишество и упиваясь его стремлением любить по-взрослому.

Жизнь смешала все фигуры на шахматной доске, наделив каждую из них новыми качествами. Остались пешки, остались короли, но пешки перестали быть равными друг другу пешками, каждая действовала по-своему, ходила, прыгала, ползала, кусала короля, ферзя и сестру-пешку. Игра вырвалась за рамки игры, но осталась при этом игрой. Жизнь поменяла правила, но не перестала быть жизнью.

Лариса прижалась губами к рту племянника.

– Пойдём…

Но их остановил пронзительный звонок домофона.

– Кто там? – Лариса никого не ждала.

– Лариса, это Сергей.

Тем более она не ждала Лисицына. Она не встречалась с ним после того вечера, когда он зашёл и сказал, что видел её машину возле горящего бомжа. Она заверила его, что он ошибся. Больше он не появлялся. Больше она не хотела видеть его. И вот он пришёл. Пришёл совсем некстати.

– Если я помешал, я загляну позже, – послышался его голос.

– Нет, всё нормально, – она нажала на кнопку и открыла дверь в подъезде.

Она повернулась к Денису:

– Я думаю, что Сергей к нам ненадолго.

– Кто такой Сергей?

– Журналист.

– Правда журналист? – заинтересовался мальчик и пошёл к двери. – Я бы хотел познакомиться с журналистом.

Лисицын остановился, увидев перед собой мальчика.

– Ты, должно быть, Денис? – он протянул руку.

– А вас звать Сергеем, – мальчик серьёзно пожал руку. – Лара сказала, что вы – журналист.

– Она тебя не обманула, – Лисицын снял куртку и посмотрел на хозяйку. – А ты сказала, что я хороший журналист?

– Не успела, – она улыбнулась весьма естественно, но Сергей заметил некоторую натянутость. Не укрылось от его глаз и то, что женщина пыталась незаметно оправить свою одежду.

– Хочешь кофе? – она прошла мимо него на кухню.

– Не откажусь.

Лисицын взглянул на Дениса, и понял, что поговорить с Ларисой так, как ему хотелось, не получится. При мальчике нельзя было даже намекать на то, о чём Сергей догадывался. Придётся зайти в другой раз. Но на другой раз откладывать было нельзя. Другой раз был непозволительной роскошью. Лариса вполне могла свихнуться окончательно, если ещё не свихнулась.

– Значит, вы хороший журналист? – спросил Денис, его щёки пылали.

– Хороший. Но не в том смысле, что я положительный, а в смысле «профессионал».

– Я бы хотел стать журналистом. Мне кажется, что у меня получится.

– Попробуй. Дело не такое уж хитрое, как представляется многим, но далеко не такое простое, как о нём судят дилетанты…

Сергей вернулся на кухню.

– Денис, ты позволишь мне перемолвиться с твоей тётей несколькими словами?

– Пожалуйста. Я подслушивать не имею привычки.

– Спасибо.

Лисицын прошёл на кухню. Там стоял густой запах кофе.

– Вкусно, – сказал он.

– Это только запах, – улыбнулась она, посмотрев через плечо. – Ты ехал мимо?

– Нет, я ехал к тебе.

– Я же просила тебя не приходить больше ко мне. Больше никакого секса…

– Я совсем по другому делу, – он покрутил пальцами лежавшую на столе чайную ложечку.

– Что же тебя привело?

– Бомжи, – он внимательно следил за Ларисой.

– Бомжи? – она удивилась вполне искренне.

– Бомж, облитый бензином, и бомж, убитый вчера вечером в Зачатьевском переулке.

Лариса повернулась к Сергею и холодно посмотрела ему в глаза.

– Ты говоришь о чём-то совершенно мне непонятном.

– Лариса, я видел твою фотографию, когда ты смотрела на пожар. Мне рассказывали, как ты взирала на взрыв, на разорванных людей. Я видел тебя почти в упор, когда ты уезжала с пустыря, где сгорел бомж. Всё это могло быть случайными совпадениями. Ты везде могла оказаться случайно.

– Я везде оказалась случайно.

– Но последние несколько дней ты встречалась с местными бродягами и договаривалась с ними о том, чтобы они убили для тебя кого-нибудь.

– Бред! – Выражение её лица было холодным, почти безучастным.

– Ты слишком любишь зрелища, я помню как ты расспрашивала меня о Пляске Солнца.

– Это когда индейцы рвут себе кожу на груди? – Лариса прищурилась. – Ты красиво рассказывал, ты вообще умеешь увлекать всякими историями…

– Не уводи меня в сторону… Ты сама говорила, что тебе нужны острые впечатления. Послушай, я хочу тебе помочь. Я не могу позволить тебе погибнуть по глупости. Ты понимаешь меня? Я хочу тебе помочь. Но для этого ты должна рассказать мне всё, ничего не скрывая.

– Что я должна рассказать?

– Например, как ты заказала бомжам убийство, чтобы немного притупить свой голод, свою жажду.

– Ты говоришь полную ерунду. – Её голос был спокоен.

– Я был вчера там. Я видел, как тебя повели туда. Я видел убитого парня. Скажи, зачем ты ходила туда? Ты хотела посмотреть, как его убьют?

– Ты говоришь ерунду. Ты сам спятил, Сергей, – она поставила на стол кофе. – Думаю, что я не приглашу тебя к столу. Мне было бы неприятно сидеть рядом с тобой после того, как ты высказал мне столько гадостей.

– Лариса, – Сергей понизил голос почти до шёпота, – я всё про тебя знаю. Ты больна, тяжело больна. Я хочу помочь тебе. Ты кубарем катишься вниз. Я не знаю, какие у тебя отношения с мальчиком, но я видел, как он тебя обнимает. Я не имею ничего против того, что ты спишь с племянником. Пусть так, в конце концов бывает настоящая любовь, и ей плевать на общественную мораль. Но у тебя расстроена психика. Ты способна на неадекватные поступки. Я не удивлюсь, если ты вдруг признаешься, что отец мальчика погиб от твоей руки или по твоему заказу.

– Бред. В ту ночь ты был у меня.

– Всё могло произойти раньше. Это детали. Я говорю о другом, я говорю о тебе. Послушай, посмотри мне в глаза. Я хочу помочь тебе. Я не собираюсь звонить в милицию.

– Бред, – она повторяла это слово с одной и той же интонацией и ни разу не повысила голос, ни разу не возмутилась.

– У меня нет сейчас никаких доказательств, Ларис, но я уверен в том, что ты больна. Я чувствую это, сердцем чувствую, потрохами. И я знаю, что твоя болезнь не позволит тебе сидеть долго сложа руки. Скоро ты захочешь новых эмоций и пойдёшь на новые преступления. Я не могу допустить этого. И вот что я скажу тебе: я буду караулить тебя, я буду всё время где-то рядом, и я схвачу тебя за руку. Это будет доказательством моей правоты. Но если я не успею остановить тебя, то тебя не остановит уже никто. И ты пропадёшь, ты погибнешь. Твоё безумие тебя сожрёт.

– Ты говоришь полную чушь, Сергей.

Она взяла его за локоть и провела к двери.

– Ступай. Ты сказал всё, что хотел.

Он ухмыльнулся, глядя на её спокойное лицо, и вышел.

Лариса вернулась на кухню. В следующую секунду рядом вырос Денис.

– Почему он ушёл так скоро?

– Я попросила его уйти.

– Ты выставила его?

– Да.

– Он тебя расстроил? Лара, что случилось? Почему ты такая бледная?

– Этот человек мне мешает.

– Он обидел тебя?

– Можно сказать, что так.

– Надо же! А ты говоришь, что он хороший журналист! Сволочь он, а не журналист. Как он посмел, Лара? Как он посмел? Что он сказал тебе?

– Он сказал мне правду, но я не желаю слышать эту правду.

– Правду? Какую правду, Лара? – Мальчик удержал голову Ларисы перед собой, глазами требуя немедленного ответа. – Какая правда может тебя обидеть?

– Это трудно объяснить, Дэн.

– Если он обидит тебя ещё раз, если тебя хоть кто-нибудь обидит, то я убью этого человека. И разрушу весь мир, если это потребуется для того, чтобы уничтожить ту страшную правду.

– Не нужно, Дэн, – Лариса поцеловала мальчика в шею. Не нужно, иначе тебе придётся уничтожить и меня…

***

Сергей сел в машину, но не двинулся с места. Спешить было некуда и незачем. Он поставил Ларису перед фактом, он открыто сказал ей, что подозревает её в убийстве и что не оставит её в покое и будет следить за ней. Теперь она должна сделать свой ход, непременно должна… Если, конечно, Лисицын не ошибся в своих предположениях. А вдруг ошибся?

– Нет, не может быть. Она слишком спокойно отнеслась к моим словам, слишком хорошо вела себя, слишком сдержанно. Будь она ни при чём, она бы потеряла дар речи от столь безумного обвинения. Любой другой на её месте сто раз уже побледнел или грохнулся бы без чувств. А она лишь сжала губы и ну повторять одно и то же: «Чушь!» – Лисицын потёр ладонь о ладонь. – Она была слишком спокойной… Чёрт возьми, какая же у неё потрясающая выдержка! Это просто дьявол…

Он повернул ключ зажигания и мягко тронулся с места. Торопиться пока было некуда. Можно отдохнуть. День-два эта безумная женщина не сделает ни шагу, будет раздумывать, но затем надо быть готовым к её прыжку. Не сможет ведь она сидеть без движений, не сможет, не та порода…

***

Дома было тихо. Лисицын откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он чувствовал, как настроение его стремительно ухудшалось, с каждой секундой тело его наполнялось свинцовой тяжестью, нежеланием что-либо делать.

– Это всё потому, что я сел на хвост Ларисе. Что мне до этой сумасшедшей? Какое мне дело до того, что она убивает бомжей?.. Впрочем, не в этом дело. Не в бомжах. Она не остановится на них, она захочет большего, устроит грандиозный пожар, наймёт террористов, чтобы закладывали бомбы в универмагах, и будет наслаждаться взрывами… Нет, опять не то… Что-то другое беспокоит меня. Что-то совсем другое… Я чувствую… Что я чувствую? Подумай, Лис, что ты чувствуешь? Где твоё обострённое обоняние, где звериный слух? Давай же, не пропусти…

Он вернулся в кресло и закрыл глаза. Рука взболтнула бутылку и поднесла горлышко к губам. Водка показалась до невозможности противной, но Сергей сделал ещё пару глотков.

– Лис, ты должен успокоить её, иначе она перегрызёт тебе горло…

Он открыл глаза и прислушался, будто пытаясь поймать выловить из воздуха только что произнесённые слова.

– Перегрызёт тебе горло… Точно! Почему бы ей не убить тебя, Лис? Ты ей мешаешь… Или не мешаешь? Нет, не может она тебя грохнуть. Вы же занимались любовью, чёрт возьми… И всё же… Она ведь потеряла рассудок… Если так то любовь и всё остальное для неё не имеет значения… Так вот что подтачивало весь вечер твоё настроение! Чувство опасности. Тебе угрожает опасность, Рыжий Лис. Ты это здорово чувствуешь, это чувствует всё твое тело, твои мускулы, оттого они сейчас в такой тревоге. Впрочем, нет, уже не в тревоге…

Стоило Сергею понять, что скрывалось за рыхлой стеной неуютности, всякое беспокойство, всякий намёк на тревогу исчез.

Сколько стоит шкура Лиса

Бледное утреннее солнце застало Ларису в дурном настроении.

«Он знает всё, – размышляла она, нахмурившись, – он знает… Нет, он не знает, но догадывается. Он почти уверен, но у него нет никаких доказательств… Он знает. Он приложит все усилия, чтобы поймать меня…»

Сергей нарушил её душевное равновесие. Вскоре после ухода Лисицына Лариса отправила Дениса домой. Она разговаривала с племянником резко, почти грубо, ничего не желая объяснять мальчику.

– Лара, не гони меня…

– Мне не до любви сейчас, Дэн, уезжай!

– Не злись. Я хочу остаться с тобой. Я хочу помочь тебе…

– Много вас таких, которые хотят помочь! Уходи сейчас же! Помощник! Целая страна помощников, и каждый приносит свою беду…

– Я-то чем насолил тебе, Лара?

– Уходи! – Она почти вытолкала Дениса, но в дверях вдруг смягчилась и сказала почти виноватым голосом: – Дэн, не обижайся на меня. Извини, но я должна побыть одна.

– Я позвоню тебе завтра? – Мальчик улыбнулся.

– Позвони…

Ночь прошла в нервных размышлениях. Казалось, весь воздух квартиры наполнился чёрными клубами, мешающими ровно дышать. Ларисе чудились мутные густые разводы в пространстве, подкрадывающиеся к ней со всех сторон. Так выглядит банка с водой, в которую плеснули чернил.

Проснувшись, Лариса заставила себя сразу встать.

«Выходит, Сергей был там, когда бомжи убивали этого дурика. Значит, это он спугнул нас… Ужасно! Ведь он мог застать нас на месте… Несколько секунд… И что? Пришлось бы убить его там… Нет, ничего не вышло бы. Эти бродяги не справились бы с ним… Получается, что он не имеет никаких доказательств, но всё знает… Проклятый журналюга! Не зря он сказал мне при первой встрече, что ему было бы приятно, если бы я оступилась. “Вы представляете собой замечательный экземпляр, женщина редкой красоты. Оступись вы хоть на полшага, это будет отличный повод для ваших знакомых, чтобы начать мести языком. А я бы превратил это в событие космического масштаба”. Да уж, этот превратит меня в порошок… А может быть, бомжи сумеют справиться с ним?..»

Лариса быстро оделась. И в эту минуту пропищал домофон.

– Кто там? – настороженно спросила она.

– Это я, это Олег, – послышалось в ответ.

– Олег? – удивилась Лариса.

Она не могла сразу сообразить, кто такой Олег, но, едва поняв это, сперва вспыхнула раздражением, а затем вдруг почувствовала огромное облегчение. С Олегом Расшугановым она не виделась давно и никогда не вспоминала о нём. Когда Лариса решила расстаться с молодым человеком, Олег был по-прежнему влюблён в неё, плакал, как ребёнок, у которого отняли самое дорогое, умолял не гнать его. Он звонил почти каждый вечер, просил разрешить ему прийти. Но Лариса Губанова была не из тех, кого могли смягчить слезы молодого мужчины. Она бросала трубку и выключала телефон. Затем Олег исчез, но через некоторое время объявился и сказал заплетающимся языком, что Ларисе придётся считаться с ним.

– Ты мне угрожаешь? – удивилась она.

– Я угрожаю. Ещё как угрожаю! Если в твоей груди бьётся настоящее живое сердце, то ты не сможешь остаться равнодушной. Я заставлю тебя вернуться ко мне.

– О чём ты говоришь? – искренне удивилась она.

– Каждый раз, как ты будешь отказывать мне, я буду убивать людей. Я уже убиваю их.

– Хватит нести чепуху! Тоже мне граф Дракула, кровожадный какой…

– Я буду убивать их до тех пор, пока ты не примешь меня обратно к себе, – произнёс он вдруг совершенно твёрдым и ясным голосом, будто в одну секунду избавившись от хмеля.

– Ты сошёл с ума! – воскликнула она тогда.

Она готова была пригласить Олега к себе, чтобы убедиться в том, что он просто пугал её, она хотела заглянуть в его глаза. Но она испугалась самой мысли, что в её дом ступит безумец. А если его руки и вправду выпачканы человеческой кровью? И она отказала ему снова.

Он исчез столь же внезапно, сколь появился. Лариса так и не узнала никогда, были те его слова пустым звуком или Олег говорил серьёзно. Но это осталось в прошлом…

И вот теперь он пришёл снова. Зачем? Чего он хотел? О чём думал? Что затеял?

– Олег, – проговорила Лариса, – поднимись ко мне, я открою дверь.

Она не боялась его безумства. Она сама была такой.

Ларисе внезапно пришла мысль, которая показалась ей спасительной. Если Олег Расшуганов, её давний любовник и покорный слуга, по-прежнему желал быть с ней и был готов платить за это любую цену, то Лариса не могла не воспользоваться таким случаем. С её стороны это было бы непростительным упущением.

Он появился в двери весь помятый, какой-то ненастоящий, будто выдуманный. Его облик не имел ничего общего с теми бродягами, которых успела узнать Лариса Губанова и к услугам которых прибегала. Он совсем не выглядел клочковатой бездомной псиной, и всё же его серовато-голубое лицо, хоть и старательно выбритое, смотрелось запущенно. Лариса сразу поняла, что Олег недавно пришёл в себя после какого-то дурного сна или забытья, попытался привести себя в порядок, приоделся или почистился. Нет, он не был бомжем, но явно принадлежал к числу тех, кому наплевать на себя, на свои грязные ногти, на свои неухоженные волосы. Он был похож на красивую фотографию, которую чья-то рука порвала на куски, затем спохватилась, склеила их в одно целое, даже подкрасила по возможности выцветшие места, чтобы вернуть к жизни былую прелесть. Но прелесть получилась испорченной. Угадывались прежние черты, но в них не осталось гладкой целостности, на них лежала несмываемая печать крушения.

– Вот и я, – проговорил Олег глухим голосом и замолчал. Минуту или две он разглядывал стоявшую перед ним женщину, и в его уставших глазах забрезжил огонёк надежды.

– Ты красива, как и прежде, – он слабо улыбнулся и прислонил непокрытую голову к дверному косяку.

– Зачем ты пришёл? Ты отсутствовал так долго и вдруг объявился. Тебе что-то нужно от меня?

– Как всегда. Мне нужна только ты, – он прошёл в комнату, не снимая обуви, затем спохватился, сел на стул и принялся развязывать шнурки неуверенными движениями.

– Оставь, не разувайся, – остановила его Лариса.

– Спасибо, а то мне нагибаться в тягость.

– У тебя всё нормально? Ты странно выглядишь.

– Всё нормально, если не считать этого, – он презрительно сбросил с плеча пальто, вяло засучил рукав и показал исколотую иглой кожу – сплошной синяк.

– И давно ты так? – спросила Лариса, пытаясь говорить мягким тоном.

– С тех пор как понял, что больше не увижусь с тобой. Ты меня вышвырнула, но я продолжал видеть тебя. Особенно часто я стал видеть тебя, когда сел на иглу. Мы летали с тобой к облакам, мы смеялись, мы радовались и любили друг друга. Но после этого становилось совсем дурно, я возвращался в реальный мир… И вот я пришёл… Надумал…

– Как же ты жил всё время? На что? Откуда деньги?

– Я знаю, что ты будешь презирать меня, я давно для тебя уже не человек… Я грабил, воровал, жил на помойках и многое другое…

– Но ты вполне прилично одет.

– На днях сошёлся с одним… В общем… Я у него дома привёл себя в порядок, прихватил кое-что… Он сам дал, я его не тронул, так как он назвал меня своим другом, разрешил брать всё, что мне приглянется… Он недавно на игле… Я свёл его кое с кем. Он разрешает мне жить у него…

– Ты сейчас себя нормально чувствуешь, Олег? – Лариса положила руку ему на лоб.

– Мне хорошо, – от прикосновения женской руки Олег зажмурился, как домашняя кошка. – Как давно ты не трогала меня, как далеко то дивное время… Лара… Я хочу к тебе… Оставь меня у себя. Мне нужен будет только коврик перед входной дверью, чтобы я мог свернуться на нём калачиком… Я знаю, что к тебе приходят мужчины, они не могут не приходить. Но я не буду возражать. Я буду твоим преданным псом, только не гони меня…

Она села на стул напротив него и спросила, глядя ему в глаза:

– Однажды ты звонил мне по телефону, уже много позже того, как мы расстались, и сказал, что ты убил кого-то. Ты помнишь это?

– Может быть, – он пожал плечами, – может быть, сказал. Почему бы и не сказать?

– Ты на самом деле убил кого-то или наврал мне, чтобы порисоваться? Убил ты кого-нибудь?

– Несколько раз, – его взор затуманился. – Кое-что я помню, но далеко не всё. Ты должна понять меня. На самом деле я никогда не хотел этого… Что-то чужое, что-то вне меня… Оно вынуждало меня…

– Тебе хуже? Посмотри на меня!

– Всё в порядке, – он тряхнул головой и открыл глаза.

– Ты хочешь вернуться ко мне? – спросила Лариса.

Он широко, но очень медленно улыбнулся, кивнул и вдруг тихонько, глуповато засмеялся.

– Я хочу, конечно. Как же не хотеть? Я буду спать на полу возле твоей двери… пёс… пёс…

– Я верну тебя, Олег, верну при одном условии. Ты меня слышишь?

– Да.

– Ты говорил, что будешь убивать людей, чтобы привлечь моё к тебе внимание.

– Говорил.

– Это страшно. Это кошмарно. Если ты так и поступал, то…

– Я так поступал, – утомлённо кивнул он головой, – я так поступал… я ненавижу мир за то, что он разлучил нас…

– Тогда я хочу, чтобы ты больше никогда не делал этого.

– И ты примешь меня снова?

– Нет. Я приму тебя, если ты прекратишь убивать… убивать просто так…

– Просто так? А как ещё можно убивать?

– По заказу… Ты сможешь убить по моей просьбе одного человека?

– Какого? – вскинулся Олег.

– Ты хорошо понимаешь моё условие?

– Я хорошо понимаю. Я готов, я пойду прямо сейчас, – Олег тяжело поднялся, нацепляя пальто, – я перегрызу ему горло!

– Сперва возьми себя в руки, – строго сказала Лариса. – Ты сейчас… э… как у вас это называется? Ты сейчас под действием, то есть под кайфом?

– Да, но мне надо сделать ещё укол.

– И ты будешь в норме?

– Я буду в норме. Я крепкий. Я себя знаю…

– Тоже мне крепыш, – покачала она головой, – едва на ногах держишься. Сколько ты уже на игле-то сидишь?

Он не ответил, но опять стянул с себя пальто, на этот раз бросив его на пол, сунул руку в карман и достал оттуда шприц, резиновый жгут и маленькую железную баночку с чем-то перекатывающимся внутри.

Лариса быстро ушла на кухню и остановилась перед высокой деревянной подставкой, из которой торчали длинные рукоятки кухонных ножей. Несколько минут она пристально смотрела на эти рукоятки, затем вытащила широкий нож с острым концом и медленно повертела его перед собой, следя за игрой света на холодном лезвии. Удовлетворившись своими размышлениями, она тщательно протёрла его полотенцем и принесла в комнату.

Олег сидел, закрыв глаза, и слегка покачивался взад и вперёд. На лбу у него выступили капли пота.

– Как ты? – спросила Лариса.

Он кивнул в ответ и улыбнулся.

За окном вяло падал с бледно-серого неба редкий мокрый снег, прозрачные солнечные лучи едва угадывались в рыхлых прогалинах зимних туч.

***

Остановив «вольво» возле ближайшего газетного киоска, Лариса вышла купить журнал «Плюфь».

– У нас только прошлый номер, – хрипло ответила продавщица, укутанная в платок, – новый ещё не поступал.

– Мне любой, – быстро сказала Лариса.

Она схватила журнал и торопливо пролистнула его.

– Ага! Вот вы где сидите, – прошептала она и надавила на педаль.

– Что ты выискиваешь? – полюбопытствовал Олег.

– Адрес редакции, – быстро ответила она. – Мы поедем туда, и я покажу тебе того человека. Ты нож куда засунул?

– Под пальто держу, рукой прижимаю.

– Замечательно. Будь готов к прыжку, пёс.

– Я готов! – Он оскалился, изображая собаку.

Минут через тридцать она остановила «вольво», не доехав одного дома до здания, где располагалась редакция «Плюфя», вышла из машины. Вдоль улицы шли люди, хмурые и весёлые, говорливые и молчаливые.

– Слушай меня! – Лариса вернулась в машину, и голос её стал строгим. – Сейчас мы с тобой пойдём вон к тому дому. Там работает нужный нам человек. Мы будем ждать его, долго будем ждать. Может быть, мы и не увидим его сегодня, тогда вернёмся завтра.

– Как я его узнаю? – спросил Олег.

– Ты увидишь его, поймёшь. Я с ним заговорю. Я остановлюсь возле него. Ты же сперва держись поодаль. Когда я отойду от него, подойди и ударь его… Ты сейчас хорошо чувствуешь себя? Ударить ножом сможешь?

– Я в полном порядке. Мне хорошо. И ты сидишь рядом со мной, – Олег улыбнулся по-детски открыто. Трудно было поверить, что человек с такой улыбкой мог пойти через минуту на убийство.

– Я рассчитываю на тебя, Олежек, – вкрадчиво произнесла Лариса.

Она была уверена, что Лисицын скоро приедет. Она была уверена, что он обязательно остановится, увидев её, чтобы поговорить. Не мог он не остановиться после вчерашнего разговора. Не мог он не остановиться, встретив её возле редакции. Он остановится, это точно… Самой большой трудностью в её плане было вовремя улизнуть. Она предполагала, что перемолвится с Лисицыным двумя-тремя словами и тут же уйдёт, возможно, назначив встречу на более позднее время. В ту минуту Олег и должен напасть на Лисицына, неожиданно ткнув его ножом.

Но то были лишь планы…

Вскоре она действительно увидела, как Сергей припарковал «жигулёнок» неподалёку от входа в редакцию. Но едва он вышел из машины, как к нему приблизились двое мужчин, вероятно, коллеги, вышедшие из подъезда. Он оживлённо заговорил с ними. Один из них, одетый в длинную серую дублёнку и лисью шапку, живо жестикулировал.

Лариса повернулась к Олегу:

– Пошли, быстро. Держись чуть поодаль. И помни, что мы с тобой не знакомы!

Лариса шагала медленно, почти топчась на месте. Она ждала, когда Лисицын закончит разговор и попрощается с собеседниками. Она ждала…

Внезапно тот, что был в длинной дублёнке, пожал Лисицыну руку и неторопливо двинулся вдоль улицы, сунув руки в карманы. Поравнявшись с Ларисой, он неожиданно сдержал шаг и заговорил:

– Простите меня великодушно за мою наглость.

– Что такое? – Лариса вздрогнула, растерялась, взглянула на подошедшего, быстро перевела глаза на стоявшего метрах в ста от неё Сергея и снова посмотрела на незнакомца.

– Я не мог пройти мимо.

– Что такое? Почему? Кто вы? – забеспокоилась Лариса.

– Я фотограф. Моя фамилия Иванченко.

– И что?

– Лариса заметно занервничала.

– Что вам надо от меня?

– Видите ли, я подыскиваю образ, а у вас такое лицо, что я не мог не остановиться… Вы уж извините меня, я хотел бы предложить…

– Никакое не лицо, уходите, не мешайте мне…

Она подняла воротник, чтобы спрятаться за ним, и поспешила прочь от фотографа, направляясь к Лисицыну. Она боялась упустить Сергея. Она боялась убегающего времени. Она торопилась. И тут она услышала вскрик позади.

Обернувшись, она увидела, как Олег взмахнул рукой, остановившись перед фотографом. Сверкнула серая сталь лезвия, тёмными пятнами встрепенулись прохожие и рассыпались в стороны, чья-то фигура скользко свалилась на тротуар, задрав ноги, высокий женский голос испуганно завизжал. Олег резко опустил руку с ножом и ударил фотографа в плечо. Лезвие пронзило толстую дублёнку, но судя по всему, не поранило жертву, ибо фотограф схватил обеими руками Олега и с огромной силой оттолкнул его от себя.

Лариса стремительно бросилась прочь, поняв, что её план разрушился. Олег ошибочно напал на фотографа, приняв его за нужного человека, так как Лариса заговорила именно с ним. Поправить ничего было нельзя. Задуманная ситуация рассыпалась.

Лариса быстро пошла прочь, почти побежала, не поднимая глаз.

Тем временем фотограф безумно выкатил глаза и кинулся на упавшего Олега. Из плеча фотографа торчала рукоятка кухонного ножа, но он уже забыл про воткнутое в его дублёнку лезвие. Незадачливый преступник с трудом поднимался на четвереньки, путаясь в длинных полах чёрного пальто.

Лисицын обернулся на прозвучавший крик и успел увидеть, как мелькнул нож. Инстинкт заставил его немедленно метнуться в сторону столкновения. До стоявшего на четвереньках Олега ему оставалось не более десяти шагов, когда фотограф с яростью обрушил на того свои кулаки. Тот с кошачьим визгом затряс ногами, перевернувшись на спину, высунул тёмный язык, выкатил глаза.

– Убью! – заорал Олег. – Я должен убить!

Но удары сыпались на него безостановочно. Лисицын схватил фотографа за плечи и рывком отодрал от Олега. При этом нож разрезал дублёнку глубже и вывалился на мокрый асфальт.

– Он хотел меня зарезать, пьянь чёртова! – хрипел фотограф. – Посмотрите на его глаза, это же наркоман какой-то!

– Не трогайте его, не трогайте! – повторял Лисицын.

– Скрутите его! – раздались отовсюду громкие советы. – Скорее милицию сюда! Разбейте ему рожу! Не трогайте его, иначе он укусит, он же бешеный!

Олег Расшуганов, поняв, что кулаки перестали колотить его, с неожиданной прытью перевалился на бок, встал на четвереньки и быстро-быстро, как таракан, припустил в сторону оборонённого ножа. Лисицын без труда отшвырнул Олега в сторону, тогда Расшуганов издал дикий рык подраненного зверя и бросился прочь.

Он не успел сделать и пяти шагов, как раздался скрежет тормозов, и перед ним вырос жёлтенький, как мультипликационный цыплёнок, «запорожец». Несмотря на все старания водителя, машина стукнула Олега бампером и свалила его на спину. В следующую секунду послышался лязгнувший металлический звук, и в заднее крыло «запорожца» с размаху воткнулся сверкающий красными бортами «опель». «Запорожец» скакнул вперёд и ударил Олега Расшуганова второй раз, теперь уже по-настоящему сильно, и отшвырнул головой на угол тротуара. Послышался глухой хруст.

Лисицын был первый, кто склонился над погибшим.

Лариса наблюдала за происходящим со стороны, спрятавшись за чёрным стволом дерева с налипшими комьями снега, и едва слышно чертыхалась.

– Надо же! Ну ведь не бывает такого! Это же глупость, нелепость какая-то, дикость!

Из «опеля», который приложился к «запорожцу», вышли два человека. Увидев их, Лариса ахнула. Это были Брусовы: отец и сын. Лисицын пожал обоим Брусовым руки. Лариса видела, как он жестикулировал, излагая случившееся. Ещё более яростно жестикулировал фотограф в продырявленной серой дублёнке, то и дело сильно пожимая плечами. Над телом Олега ежесекундно склонялись любопытные.

«Как хорошо, что я смотрю издалека на это представление. Меня никто не видит, никто не задаёт вопросы. А то пришлось бы объяснять, как я тут оказалась. Слишком много знакомых лиц в одном месте. Уж Лисицын-то непременно увязал бы всю историю со мной… Хоть бы Олег умер на месте… Жаль, что я поспешила, вечно я тороплюсь… Нет, так больше нельзя. Надо всё устроить иначе. Мне нужен профессионал, настоящий профессионал, который умеет стрелять без промаха… Но где его взять? Где их берут? Как на них выходят?.. Брусовы! Они же наверняка знают таких людей, они же хищники, акулы…»

***

Сергей Лисицын, конечно, не ошибался, говоря, что Ларису охватила болезнь. Но её не интересовало его мнение по этому поводу. Её беспокоил лишь один вопрос: как Лисицын намеревался поступить? Рассказать о ней? Спеленать её туго-туго и передать на руки врачам, которые не знают ни черта и потому не излечивают никого? Нет, в лапы белых халатов она не дастся. Что угодно, только не доктора с их замашками садистов-экспериментаторов.

После того как покушение на Лисицына закончилось столь плачевно, чувство опасности вдруг сделалось ясным и жгучим. Оно испугало, но оно же доставило необъяснимую приятность. То же самое она испытала когда-то давным-давно, неосмотрительно подступив к самому краю глубокой пропасти и надавив на почву с такой силой, что под ногой всё просыпалось. Лариса удержалась чудом, отпрянув и упав навзничь. Она слышала, как земля рыхло расползалась, увлекая из-под тела новые и новые комья. Пропасть готова была схватить Ларису и увлечь в свою сыпучую пасть. Но вдруг всё остановилось, стихли шорохи последних падающих камешков. Лариса лежала неподвижно, держа ноги на весу и чувствуя гуляющий под ними ветер.

Много раз после этого она видела во сне эту сцену и просыпалась с колотящимся сердцем, замирая от жути, от ощущения внезапной бездны под ногой. И это ощущение было пьянящим. Страх выворачивался наизнанку и превращался в восторг.

«Может быть, такое же блаженство испытывают люди, бросающиеся с крыши небоскрёба? – гадала она, анализируя свои ощущения. – Они испытывают ужас оттого, что уже нельзя поправить, и наслаждение от состояния полёта. Этот полёт прекрасен тем, что он неповторим. Я хочу такой полёт…»

Теперь, когда за её спиной было несколько смертей, она понимала, что сделала тот самый шаг, после которого не осталось тверди под ногами. Она уже взмыла. Её охватило состояние гибельного восторга, пронзило её со всех сторон тончайшими отравленными иглами. Она сделала прыжок, который неминуемо закончится падением, сотрясающим ударом. Она разобьётся на куски, превратится в лепёшку. Но до того момента она будет лететь. Вопрос заключался теперь в одном: как сделать этот полёт более продолжительным, как сделать наполнившее её чувство более сильным, более острым?

Чуть раньше она пошла на совокупление с родным племянником, и жгучим блаженством было именно то, что она сознавала запретность подобного шага. Однако острота этого чувства быстро притупилась. Теперь, уничтожив зятя, Лариса изнывала от желания ощутить в себе молодое тело Дениса лишь потому, что каждую секунду в её голове пульсировало сознание того, что она причина и двигатель той силы, которая уничтожила отца Дениса. Понимание этого опьяняло её, бросало в нетерпеливую дрожь, заставляло тело сжиматься, испускать соки.

Первую ночь после убийства Володи она провела с Сергеем. Это немного приглушило импульсы, дававшие о себе знать. Затем она приехала в дом сестры. Она видела скорбные лица и млела от их вида. Во всеобщем хороводе траура, она была единственной, кто знал, видел и был причиной гибели отца семейства. Она была единственной, кто знал всю подоплёку сложившейся ситуации. Лариса не могла описать своё состояние словами и не собиралась делать этого. Она пользовалась им, смаковала его, пила по каплям.

Ни разу она не заметила, чтобы в ней поднялась хотя бы тень сожаления о содеянном. Наоборот, она блаженствовала от своего особенного положения. Так может блаженствовать лишь нищий, когда заманивает чужака в трущобы, пугает его до смерти в мрачных закоулках, незаметно выкрадывает все его деньги, а затем с благородным жестом выводит на знакомую улицу, сочувствует потерянным деньгам и после всего этого ведёт пострадавшего в ближайшее кафе, где угощает его, успокаивает, набивается в друзья и расплачивается, разумеется, теми самыми деньгами, которые вытащил из кармана несчастного час назад. Этот вор – истинный хозяин положения. Только он способен оценить всю прелесть такой двойственной ситуации.

Лариса представляла себя именно таким вором.

Отняв у племянника отца, она теперь успокаивала Дениса, окутывала его нежностью и ласками. Сознание того, что встречи с ним возобновились только благодаря её внезапному бешенству, оборвавшему жизнь зятя, придало любовным играм неповторимый вкус. Теперь к этому примешалось и ощущение подкравшейся опасности. Она занималась любовью на краю того самого осыпающегося обрыва.

***

Отправившись к старому Брусову Лариса не знала толком, как поведёт разговор. Она и не пыталась выстроить беседу заранее. Борис Борисович встретил её приветливой улыбкой.

– Давненько я вас не принимал, Ларочка.

– Да, – кивнула она.

– И в салоне вы не появились, хотя я вам приглашение послал.

– В салоне? Вы имеете в виду фотографии? – уточнила Лариса. – Да, что-то у меня не сложилось в тот вечер.

– Жаль… Да и вообще мне жаль, – Брусов провёл женщину в комнату, – что у вас ничего не получилось с моим Николаем. Вы казались мне такой милой парой. Я был бы горд иметь такую «дочку». Николай до сих пор вспоминает вас.

– Я слышала, что он встречается с какой-то балериной.

– Да, с Расшугановой Таней.

– Значит, не очень страдает без меня.

– Ларочка, мужчина должен создавать семью, ему нужно потомство. Скажу честно, я не одобряю выбор сына. На мой взгляд, он остановился не на той женщине. Во-первых, слишком молода, во-вторых, она актриса и к тому же балерина. Худшего сочетания быть не может.

– Вы настолько дурно относитесь к женщинам актёрской профессии? – удивлённо подняла брови Лариса.

– Я всегда старался не допускать их до себя.

– Почему?

– Эта, скажем так, порода людей всегда была наиболее раскованной, раскрепощённой. В обществе актрис во все века не только крутятся их поклонники, но их вдохновенным ароматом питаются крупные фигуры из политики, бизнеса и, конечно, спецслужб. С богемой общаются, дружат, флиртуют. Актрисы опьяняют мужчин. Происходит этакое брожение страстей, в котором запросто развязывается язык.

– Что вы хотите сказать?

– Актрисы частенько служат источником полезной информации, они легко умеют добывать её, перед ними мужчины бравируют, раскрывают им тайны. А я не люблю, чтобы в мои тайны кто-то совал свой нос.

– Вы в чём-то подозреваете Татьяну?

– Нет, но всё может быть. И мне бы не хотелось, чтобы мой сын попал из-за этого в какую-нибудь неприятность… Вот вы, Ларочка, совсем другое дело. Вы сама по себе… Хочу вам сказать также, что после знакомства с вами никому из мужчин не будет покоя. Давая кому-либо от ворот поворот, вы обрекаете человека на долгие мучения, на постоянные воспоминания о себе. После вас трудно найти подходящую женщину, ведь с вами не может тягаться никто. Вы – редкое творение природы.

– Борис Борисович, вы засыпали меня комплиментами.

– Упаси Господь, моя дорогая. Никаких комплиментов. Вы не нуждаетесь в них. Это пришлось к слову. Мы же говорили о Николае. А что до той балерины, то я лично надеюсь, что она откажет ему. Мне бы так хотелось.

– Неужели она совсем не нравится вам? – Лариса спросила не без удовольствия.

– Женщины… Разве могут они не нравиться? Дело не в этом. В данном случае меня интересует практическая сторона. А я уверен, что Татьяна – не очень надёжна.

– Я тоже не оказалась надёжной, бросила мужа, – засмеялась Лариса.

– Хотите, я открою вам правду?

– Какую?

– О вашем муже.

– Любопытно, чего же я о нём не знаю, – она положила ногу на ногу, показывая красивые колени.

– Я приложил некоторое усилие к тому, чтобы ваш супруг расстался с вами.

– То есть?

– Ни один мужчина не захочет покинуть вас добровольно, поверьте старику. Вы обладаете гипнотической прелестью. Пришлось надавить на вашего супруга, – Брусов виновато развёл руками.

– Неужели вам настолько хотелось видеть меня в роли жены вашего сына?

– Я хотел, чтобы Николаю было легче встречаться с вами. Однако ваш дуэт не продержался долго.

– Простите меня за это, – Лариса положила руку на сердце, жест её был искренним. – Я всю жизнь поступаю не так, как должна. Я живу будто не по своей воле. Меня словно ведёт какая-то сила.

– Зря вы так говорите. Никто из нас не должен подчиняться никакой силе. Мы сами – сила, по крайней мере, часть силы. Поэтому мы не должны чувствовать никакой власти над собой. Вода в реке бежит единым потоком, никакая из капель не чувствует принуждения.

– Капли не умеют рассуждать, – возразила женщина.

– Вам не дано знать этого. А если и так, почему вы считаете, Ларочка, что человек способен рассуждать? Если он чувствует, как вы, например, что им управляет некая сила, то зачем ему разум? Зачем рассуждения, если приходится поступать вопреки здравому смыслу? Если бы мы все жили, как вода в реке, то нам не приходилось бы совершать подлость, идти на преступление.

– Почему же?

– Потому что мы совершали бы естественные вещи. Река подмывает берег, разрушает его, но не считает это преступлением. В глазах природы это не есть преступление. Вышедшая из берегов река уничтожает целые города, и люди судорожно пытаются найти виновных: кто не предупредил о наводнении, кому голову с плеч снести за халатность? Люди наивны в своих рассуждениях и в своей морали.

– Вы так думаете?

– Я уверен. Никто не попадает в руки грабителей ни с того ни с сего. Ничего не случается просто так. Кирпич срывается с крыши на голову прохожего только в том случае, если прохожий заходит туда, где кирпич может свалиться. И кирпич не считает, что совершает преступление. Ураган, сметающий на своём пути сотни людей, не считает, что совершает преступление. Но люди любят рассуждать на эту тему и переворачивать всё иным образом. Что такое смерть, что такое преступление, что такое правда? А разница между правдой и неправдой, между справедливостью и несправедливостью – не толще волоса.

– Вы на что-то намекаете, Борис Борисович? – Лариса растерялась от сыпавшихся на неё слов. Ей стало казаться, что старик всё прекрасно знал про неё и тонко над ней посмеивался.

– Я вам так скажу, Ларочка. Я уже человек старый, и я много повидал на своём веку. На моих руках много крови.

Лариса удивлённо вскинула брови.

– Я не понимаю вас, Борис Борисович.

– Желторотым юнцом я ушёл на фронт бить фашистов. Теперь эта война большинству людей представляется чем-то очень далёким, чуть ли не доисторическим. Но для меня она вовсе не так уж далека. Она во мне. Я видел её и слышал, я прошёл сквозь её грязь, её крики, её ярость. Пока я жив, пока я помню, эта война ничуть не устареет для меня… – Он задумался и почесал кончик носа. – Я попал к партизанам. Скольких врагов положил, глядя на них сквозь прорезь прицела, я не могу сказать. Но знаю, что много, очень много. Я испытывал радость, убивая их…

– Радость?

– Нет, Ларочка, это была не та радость, которая охватывает мужчину при виде любимой женщины, совсем не та. Это была радость убийцы, распирающая изнутри сила ненависти, от которой пьянеешь. И чем больше гибнет врагов на твоих глазах, тем опьянение делается сильнее. Своего рода катящийся снежный ком. И ещё была радость оттого, что пуля просвистела мимо тебя и свалила кого-то рядом, а ты остался невредим. Но это какая-то эгоистичная была радость, с привкусом стыда… А собственными руками, с фрицем глаза в глаза, когда вскрывал им горло, я убил пятерых. Никакой радости это не принесло. Думаю, что я ощущал в этот момент лишь гибель человеческого тела, а не гибель врагов. Между этими убийствами – огромная разница, пропасть.

– Вам не было потом дурно, Борис Борисович? Я имею в виду совесть.

– Плохо было на душе после того, как я сжёг полицая на костре.

– Сожгли?

– Я попал в плен, и эта сволочь вздёрнула меня на дыбе… Я был гибким пацаном, гуттаперчевым, иначе остался бы без рук. Но всё равно у меня часто ноют суставы, плечи… Мне повезло, наши отбили меня и отдали мне на суд того полицая. Я связал его и бросил в огонь… Он ужасно кричал, люди так не кричат, у людей нет таких интонаций… Мне пришлось пристрелить его. Он был толстый, похожий на зажаренную свинью… Вот после этого случая я долго терзался. Было такое ощущение, что всё предыдущее в порядке вещей, а этот костёр… Я будто перешёл допустимую грань…

– А теперь?

– Теперь я спокоен. Я работаю ради близких мне людей. Я делаю то, что мне нравится, и никогда не переступаю ту грань. Я её чувствую…

– Вы живёте без роскоши, – Лариса неопределённо повела рукой. – Но ни для кого не является секретом, что вы имеете гораздо больше, чем кажется людям.

– Да, согласно общепринятым взглядам, я весьма богат. Я распоряжаюсь огромным имуществом, мне беспрекословно повинуется множество людей, своего рода империя. Но я не окружаю себя золотом, драгоценными металлами, не пользуюсь карточкой «Американ-Экспресс» и прочими штучками. Это всё мне совершенно не нужно.

– И всё же вы богаты.

– Да.

– И вы хотите сказать, что никогда не прибегали к уничтожению людей? Разве такое сейчас возможно?

– Не судите по своему бывшему супругу, Ларочка. Он принадлежит к категории откровенных мерзавцев и позволяет себе потрошить людей, лишь бы получить лишнюю копейку… Я же участвую во многих крупных проектах, мне не для чего нанимать убийц. Мои дела настолько масштабны, что на их пути и без участия заказчиков гибнет масса народа, как на пути катка гибнут миллионы муравьев и прочих букашек, как на пути комбайна гибнут сотни полевых мышей и кротов… Но почему вы всё время спрашиваете про смерть, про убийства? Вас интересует эта тема?

Лариса ответила не сразу, опустила голову, скрывая глаза под густой прядью чёрных волос. От Брусова не ускользнула её неуверенность.

– Если вы хотите спросить что-то у меня, то вы не должны смущаться, – серьёзно сказал он. – Вас интересует смерть. Я даже осмелюсь предположить, что вас интересуют наёмные убийства. Я угадал?

Она продолжала сидеть неподвижно. Старик Брусов явно умел читать мысли.

– Если бы я ошибся, то вы непременно ответили бы «нет». Но давайте поставим вопрос иначе. Да, я знаю людей, которые занимаются этим делом.

Лариса подняла голову и посмотрела в глаза Брусову

– Вы можете меня познакомить с ними? С кем-нибудь…

– Хотите я приготовлю вам «Манхэттен»? – Брусов подошёл к шкафу и достал бутылку сладкого красного вермута, поставил её на стол, вернулся к шкафу и достал бутылку виски. – Вообще-то в «Манхэттен» полагается, помимо вермута и виски, добавлять несколько капель горького бальзама и украшать его вишней. Но ни вишни, ни бальзама у меня нет. Так что коктейль будет не совсем полноценным… Я помню, помню, о чём вы меня спросили, Ларочка. Наберитесь терпения… А может, вы хотите холодного кофе с ромом? Знаете, есть замечательный напиток под названием «Чёрная Роза» – это холодный кофе с ромом и сахаром, а если сверху посыпать корицей, то просто ахнуть можно. У меня очень кстати есть отменный белый ром…

– Сколько я вас знаю, вы всегда с удовольствием готовили коктейли, – Лариса улыбнулась, но в её голосе слышалась нотка нетерпения.

– Качественные коктейли – моя слабость. Но в моём доме никогда нет всего, что требуется для взбитая настоящего напитка, – старик отмерил дозатором нужное количество вермута и виски. – Пригубите, Ларочка, прочувствуйте эту прелесть.

Лариса сделала глоток и посмотрела на Брусова.

– Любопытный вкус…

– Ещё бы… Жизнь вообще любопытная штука, познать её всю до конца – всё равно что обречь себя на вечную тоску… Так вот касательно тех людей, что вас интересуют, – он откинулся в кресле. – Я не хочу даже спрашивать, зачем вам нужно такое знакомство. Не хочу спрашивать, не хочу думать об этом…

– Мне нужно!

– Повторяю, что не хочу об этом думать. Но скажу вам вот что: это очень серьёзный шаг – знакомиться с таким человеком, Ларочка. Идя на это, вы обрекаете себя на безвозвратность. У вас никогда не будет возможности стать прежней.

– Я уже потеряла такую возможность.

– Вы так думаете?

– Я знаю.

– Скажите мне, если можете, вы попали в неприятную историю и хотите спасти себя?

– Да, – ответила она после некоторого колебания.

– Если вы пойдёте на убийство, – старик поводил в воздухе руками, – я говорю абстрактно, в общем, не про вас лично, Ларочка… Так вот если вы сделаете такой шаг, вы потеряете себя. Нет такой причины, которая могла бы вынудить вас пойти на это. Ни у кого из рода человеческого не бывает в обычных условиях такой причины. Не может быть такой причины.

– Такая причина есть.

– Плата за это невероятно высокая, – старик смотрел на свою собеседницу без малейшего осуждения. – Поверьте мне, я говорю о том, что очень хорошо знаю. Я не отговариваю вас, всё равно решать будете вы сами. Но раз вы обратились ко мне, я считаю себя вправе сказать несколько слов по этому поводу. Ко мне обращаются люди разных характеров, разных взглядов. Многие считают меня почти богом. Странные люди, странные. Я не осуждаю их. Они приходят ко мне, как вы сейчас, чтобы получить от меня что-то, как им кажется, важное, без чего им нельзя обойтись. Они заблуждаются, однако я не лезу из кожи вон, не переубеждаю никого. Моё дело – предупредить их, а там – пусть сами решают. Но я не отказываю никому, если могу выполнить просьбу. Зачем отказывать?

– Вы поможете мне, Борис Борисович?

– Многие говорят обо мне разное…

– Вы поможете мне? – Лариса стала нервничать.

– У меня много разных знакомств. Я сведу вас, Ларочка, с нужным вам человеком. Сейчас я продиктую вам адрес, куда вам нужно будет сходить. А о времени я позвоню вам. Вы отправитесь туда, поговорите обо всём…

– Чем мне отблагодарить вас?

– Лучшей благодарностью был бы ваш отказ от вашей затеи, но раз вы стоите на своём… Возьмите бумагу и ручку. Адрес напишите своей рукой…

***

Прошло два дня. Брусов позвонил и прокурлыкал в трубку:

– Ларочка, я договорился о встрече на сегодня. Вам надо подъехать к пяти часам. Желаю вам всего лучшего…

Лариса появилась по указанному адресу в назначенное время. Дверь открыл молодой мужчина.

– Добрый день, – она внимательно смотрела на него, пытаясь проникнуть в суть его существа.

– Вас зовут Лариса? – спросил он спокойно.

– Да, – кивнула она.

Перед ней стоял обыкновенный человек, возможно, несколько суровее обычных людей. Впрочем, нет, не суровее. Это лишь предвзятое мнение. Ничего сурового в нём не было, ни тени чего-либо устрашающего, ни намёка на природу убийства.

– Проходите, пожалуйста, – он пригласил рукой внутрь. Она пересекла коротенький коридор и заглянула в комнату.

Стены были оклеены светлыми, почти белыми обоями. Возле окна стоял изящный пухленький диванчик с обивкой сиреневого цвета, напротив – два низких кресла из того же гарнитура, а между ними расположился стеклянный журнальный столик.

– Вы не стесняйтесь, присаживайтесь, – сказал хозяин квартиры из-за спины Ларисы.

Она оглянулась на него и смущённо улыбнулась. Представшая взору комната показалась ей странной – не в таких условиях должен был жить наёмный убийца. По крайней мере, Лариса думала, что дом будет другим.

– Сделать вам кофе? Или вы предпочитаете чай? – спросил мужчина, когда Лариса устроилась в кресле.

– Кофе? Да, пожалуй… – Она замялась. – А вы… Мы сейчас поговорим или позже?

– Вам придётся подождать минут двадцать, – отозвался из кухни хозяин.

– Подождать?

– Да, по этому адресу Лешак всегда приходит позже клиентов.

– Лешак? Кто это? – не поняла Лариса. – Какой Лешак?

– Тот, к которому вы пришли, – послышался ответ, и сразу натужно взвыла кофемолка.

– Так я не к вам?.. Разве не вы?.. То есть… Послушайте… – Лариса поднялась и пошла на кухню, не в силах перекричать звук шумящего механизма. – Послушайте, я думала, что это вы…

– Не беспокойтесь, – заговорил хозяин комнаты, когда кофемолка перестала жужжать, – всё в порядке, вы пришли по адресу. Подождите немного.

– Но мне было назначено на пять.

– Временем здесь командует Лешак, – спокойно ответил мужчина, насыпая кофе в джезву и ставя её на огонь. – Ступайте в комнату и подождите.

– Странно это всё, – Лариса пожала плечами и вернулась в комнату. Она всё ещё не сняла дублёнку и теперь укуталась в её поднятый воротник, будто ей стало холодно. По телу бегали нервные мурашки.

После того как ей подали кофе, она немного расслабилась и откинулась на спинку кресла, молча глядя в окно. Вскоре прозвенел входной звонок, и хозяин (или он был лишь сторожем?) квартиры отпер дверь. Лариса услышала негромкий говор:

– Привет.

– Всё в порядке?

– Да, тихо. Клиент пришёл?

– Пришла.

– Женщина, что ли?

– Увидишь сам.

В комнату шагнул человек. Голова его была обтянута шерстяной чёрной маской с прорезями для глаз и рта. Очевидно, он закрыл лицо при входе в квартиру. Расстёгивая на ходу длинную куртку, он пристально разглядывал Ларису.

– Вот, значит, какие у нас гости, – сказал он в конце концов.

– Я вас чем-то удивила? – она выразительно подняла вверх брови, демонстрируя этим сама не зная что.

– Нет, просто я никогда не имел дела с женщинами, – он опустился на диван спиной к окну. Лариса поняла, что он специально устроился таким образом, чтобы свет из-за его спины мешал ей разглядывать его. И всё же она успела заметить, что его глаза были похожи на смёрзшийся кусок земли, да и сам Лешак был весь какой-то холодный, словно вылепленный из глины и застывший на морозе. Лариса подумала, что у него, вероятно, был крупный нос, так как маска сильно выпирала в этом месте.

– Итак? – Лешак наклонился вперёд. Странно было разговаривать с человеком, не видя его лица и общаясь только с глазами и ртом.

– Я думала, что увижу дом киллера, а это, оказывается, штаб-квартира…

– Точнее говоря, конспиративка, – без малейшего намёка на улыбку ответил Лешак. – Никто не знает, где я живу. Никто не должен этого знать. Но давайте не увлекаться посторонними вопросами. Перейдём к вашему делу. Кто вас интересует? И какие сроки?

Лариса не знала, куда ей смотреть: на рот киллера или на его холодные, пронзительные глаза?

– Лисицын, – Лариса сжала губы. – Вы знаете такого? Сергей Лисицын, известный журналист. Что касается сроков, то я бы хотела, чтобы заказ был выполнен как можно скорее.

– У вас есть его фотография?

– Нет. У меня есть только адрес редакции.

– Как вы сказали? Сергей Лисицын? Я верно запомнил?

– Да, журнал «Плюфь», – добавила Лариса и нахмурилась. – Сколько это будет стоить?

– Я должен выяснить, что он за человек, как ходит, где живёт… Одним словом, я должен осмотреться, – ровным голосом сказал он. – Моя работа не позволяет мне делать промашки.

– Как вы с ним… разделаетесь? – не смогла сдержать своего любопытства Лариса.

– Я не могу сказать сразу, – в его голосе послышалось удивление от услышанного вопроса. – Разве для вас это имеет значение? Я не видел никогда этого Лисицына. Может, его достаточно ударить по затылку рукой, а может быть, надо затолкать ему в рот тротиловую шашку. Обычно я пользуюсь винтовкой, но случается и по-другому. Однажды я просидел весь день на улице возле дома одного коммерсанта, нарядившись нищим попрошайкой. Когда он вышел из машины, он бросил мне червонец. Я поблагодарил его и выстрелил ему в лоб из спрятанного под лохмотьями пистолета. Так что бывает всякое… Я найду Лисицына, осмотрюсь, определюсь. Через пару дней мы увидимся с вами, и я назову вам сумму. Оставьте мне свой телефон, вам позвонят от меня и скажут, куда прийти.

– Не сюда? В другое место?

– Там будет видно, – он быстро встал.

– Подождите, – Лариса остановила его жестом, поняв, что Лешак собрался уйти, – у меня есть просьба.

– Какая?

– Нельзя бы сделать так, чтобы я… чтобы я видела, как это произойдёт?

Лешак посмотрел на неё непонимающим взглядом.

– Зачем?

– Я бы хотела… Мне нужно видеть… – Лариса смутилась и сама испугалась своего смущения.

– Это, конечно, не моего ума дела, – проговорил Лешак, – но не могли бы вы сказать мне, обращались ли вы прежде к людям моей профессии? Если да, то неужели вы ставили им такие же условия? Меня не интересует, что движет вами, но вы должны понимать, что я не артист цирка. Я не предусматриваю зрительских мест. Я работаю за большие деньги, но даже за ещё большую сумму я не собираюсь устраивать театр. Я выполняю то, что не можете сделать вы сами. Если же вам угодно заглянуть в глаза жертвы в последние мгновения её жизни, то займитесь ликвидацией собственноручно.

Его голос звучал тихо, но Ларисе показалось, что наёмник кричал на неё во всё горло. Она снова почувствовала, что больна. Больна настолько, что это видно даже этому убийце, на счету которого, возможно, уже сотни жизней.

– Я просто хотела убедиться, – едва слышно произнесла она, – я не ради цирка… Поймите, мне это важно, важно увидеть… Хотя бы увидеть, как вынесут его тело…

– Я вам сказал всё. У вас есть время подумать… – он выразительно покачал чёрной головой. – Слабые люди выбирают странные пути…

– Я не слабая, – вяло возразила Лариса, чувствуя, как по всему её телу стала разливаться отвратительная холодная тяжесть. – Вы не знаете меня. Я очень сильная.

– Слабые люди придумывают для себя странные способы жизни, – повторил Лешак и вышел.

***

Войдя в дверь редакции, Лешак остановился перед столом, за которым уютно расположилась миниатюрная секретарша с вишнёвыми губами и громадными глазищами.

– Я бы хотел видеть Сергея Лисицына.

– Вы договаривались?

– Нет, но я полагаю, что у меня для него есть интересная информация.

Никакой информации у Лешака, разумеется, не было, но это был самый короткий способ увидеть Лисицына. Ему требовалось только одно – узнать жертву в лицо. Раз заказчица не удосужилась снабдить его нужной информацией, он получит её сам. Он намеревался взглянуть на Лисицына со стороны, проследить за ним до его дома, прикинуть имеющиеся возможности. Лешак был готов и к тому, что у Лисицына вполне могла оказаться свободная минутка, чтобы принять незнакомца, и тогда пришлось бы перемолвиться с ним словечком. Лешак не боялся этого. Он уже разработал легенду, по которой хотел выдать себя за поклонника Лисицынова таланта, сгорающего от желания получить автограф. Одним словом, Лешак был уверен, что сумеет наплести какую-нибудь глупость журналисту, если придётся разговаривать с ним.

– Вам придётся подождать. Он сейчас у главного, – сообщила секретарша.

– Это оттуда такой шум? – спросил Лешак, указывая головой в сторону приоткрытой двери.

Девушка кивнула и доверительно наклонилась к посетителю. Она явно принадлежала к категории людей, обожавших посудачить:

– Главный не хочет ставить материал в номер. Говорит, что слишком заумно, что никому не интересно, что Сергей перешёл всякие границы в своём самолюбовании. И знаете, главный ему говорит: «Я тебе, Сергей, не за такую писанину деньги плачу. За это я тебе ни копейки не дам». А Лисицын ему в ответ: «Печатайте без оплаты, я готов отдать вам это бесплатно».

– И часто он бесплатно работает? – полюбопытствовал Лешак.

– Случается. Он странный, этот Сергей… Иногда мне кажется, что он необычайно добрый, внимательный, а иногда создаётся впечатление, что он совершенно беспощаден, даже жесток, как палач.

– Палачи не бывают жестоки, они выполняют порученную им работу.

– Значит, не как палач, но всё равно он бывает жесток, циничен просто до отвращения. Случается, такую гадость в глаза скажет… Его невозможно понять… Да вы сами послушайте…

Из-за двери послышался голос:.

– Чего вы хотите от меня, Владлен Борисович? Зачем вы меня пытаетесь переубедить? У меня было настроение, и я написал то, что написал. Если вам не нравится, то не ставьте это в номер. Мы же договорились об этом несколько дней назад.

– Но мне нужно что-то другое.

– Тогда вам придётся подождать.

Дверь открылась, и в коридор вышел Сергей.

– Вот и он, – секретарша кивнула Лешаку.

– Это и есть Лисицын? – удивился Лешак.

– Да. – Девушка пожала плечами – мол, что вам не нравится? – Сергей, к тебе посетитель.

Журналист взглянул на Лешака и взмахнул зажатыми в руке бумагами.

– Если можно, подождите меня, я сейчас освобожусь. Пять минут, не дольше. Но затем мне нужно уехать, так что много времени я не смогу уделить.

Он прошёл в конец коридора, оглянулся на Лешака, вспоминая что-то, и скрылся в дальнем кабинете. Лешак встал и направился к выходу.

– Вы не будете дожидаться Сергея? – подняла брови секретарша. – Он же сказал, что всего пять минут подождать.

Лешак не ответил и закрыл за собой дверь.

– Странный такой, – девушка скривила гримасу вслед ушедшему.

Лешак сел в свою машину и задумался.

Если бы он знал, что получил заказ именно на этого человека, он отказался бы сразу.

– Надо же, как всё забавно, – тихонько произнёс он, смотря на дверь редакции. – Меня наняли для того, чтобы я убил Сергея. Но вместо этого я должен предупредить его о том, что задумано против него. Фактически я выступаю его союзником. Такого никогда не случалось прежде…

Минут через десять Лисицын появился перед подъездом, пошарил во внутреннем кармане куртки и достал ключи от машины. Снег обильно сыпался на его голову и плечи, быстро превращая их в сугроб. Лешак выскочил из своего автомобиля и в несколько прыжков очутился возле журналиста.

– Сергей, здравствуйте.

– Ах, это вы? Что же вы не стали ждать? – Лисицын протянул руку. – Вы меня простите, но я никак не могу вспомнить, где мы встречались. Ведь нам уже приходилось видеться прежде, я не заблуждаюсь?

– Ничуть. Мы встречались, даже больше того.

– То есть?

– Вы мне помогли, спасли меня. Помните переулок?

Лисицын размашисто шлёпнул себя по лбу.

– Точно! Как же я сразу не вспомнил? – Он широко улыбнулся. – А я всё по редакционной работе пытаюсь ваше лицо определить… Как вы? Ко мне по делу? Что же ждать не стали?

– Я по делу, Сергей.

– Мы так и не познакомились. Как вас звать?

– Называйте Лешаком.

– В таком случае, раз в оборот пошли кликухи, вы можете называть меня Лисом, – улыбнулся Лисицын. – Ну так что же привело вас сюда?

– Вы помните, как я убил тех двоих?

– Хорошо помню. Меня это крайне… обеспокоило тогда.

– Такова моя профессия, я легко нажимаю на спусковой крючок. Я – киллер.

Сергей сощурился, выражая своё недоверие.

– Прямо-таки киллер?

– Я не шучу, Лис. Какие могут быть шутки, если этим я зарабатываю на жизнь, – лицо наёмника оставалось бесстрастным. Он не кривлялся, не выпячивался, говорил совершенно буднично. – Мне сделали заказ.

– При чём же тут я?

– Заказ на Сергея Лисицына…

Повисла пауза. Сергей перестал улыбаться. Снег густо залепил лица мужчин, но ни один из них не стряхнул его.

– Значит, заказ… И ты пришёл предупредить меня? – Его голос понизился почти до шёпота.

– Я бы никогда не сделал этого. Но у меня есть принцип: я не убиваю женщин, у которых есть маленькие дети, и я не убиваю моих личных знакомых. Благо таких заказов никогда не поступало. Ты оказался первым. И ты не просто знакомый, а тот, кто вытащил меня из дерьма. Пусть это произошло лишь однажды, но оно произошло. Я обязан тебе.

– Любопытная получается история.

– Любопытная, – согласился убийца. Он смотрел на Лисицына прямо, в упор, не шевелясь и не отодвигая в сторону своего лица. Он разглядывал глаза Сергея с неподдельным интересом. Сколько таких глаз, влажных и подвижных, он изучал, прежде чем направить ствол своей винтовки в сторону их владельца. Сколько глаз он видел через оптический прицел, в то время как те глаза не видели его. Сейчас он стоял перед человеком, которому решил сохранить жизнь, но в глазах недавней жертвы не было благодарности. Было удивление, необъятное удивление и любопытство. И Лешак вдруг понял, что сохранил Лисицыну жизнь вовсе не он, а нечто свыше. Это непостижимое Нечто устроило всё таким образом, чтобы именно ему, Лешаку, достался заказ на Лисицына, потому как только Лешак непременно должен был отказаться. Значит, всё предопределено. Но тогда для чего нужен был этот нелепый заказ, если ему не суждено состояться? Неужели только для того, чтобы та женщина совершила шаг, после которого, независимо от результатов, она бы несла на себе несмываемое пятно греха?

– Что же ты намерен делать? – тихо спросил Лисицын.

– Я откажусь. И это означает, что она будет искать другого исполнителя.

– Она? Ты сказал она? – Сергей подался вперёд всем телом. – Заказ сделала женщина?

– Женщина. Сразу предупреждаю тебя, что имени её я не знаю.

– Она красива, черноволоса, – не то сказал, не то спросил Лисицын, – она неимоверно обаятельна и притягательна.

– Да. Ты догадываешься, кто это?

– Она, случаем, не просила тебя сделать так, чтобы она могла сама видеть убийство?

– Просила… – На лице Лешака проскользнуло удивление.

– Тогда я не просто догадываюсь, я уверен на все сто.

– Кто она? Чем ты досадил ей?

– Она сдвинулась на почве зрелищности и на почве острых ощущений. Я раскусил её и сказал ей об этом. Думаю, что она испугалась, что я заложу её. По крайней мере такое объяснение звучит вполне логично. Но кто может сказать, что за бредовая идея свила гнездо в голове сумасшедшего? – Лисицын потёр одну озябшую ладонь о другую. – Когда ты должен дать ей ответ?

– Ответ я уже дал, я принял заказ. Но теперь я должен отказаться. Она принесёт мне деньги, я всегда беру аванс и объявляю примерный срок исполнения. Об остальном я тебе сказать не могу. Но завтра я ей откажу. Так что начиная с послезавтра она будет искать иные ходы.

– Не будет. Уж теперь-то я побеспокоюсь об этом. И, скорее всего, завтра она не придёт к тебе, Лешак.

– Теперь я поеду, Лис. Но предупреждаю, что ты не должен ехать за мной. В конце концов я отплатил тебе, чем мог. Ты знаешь меня в лицо. Не показать тебе я его не мог, иначе ты не поверил бы мне. Ты знаешь моё лицо и мою профессию. Для таких людей, как я, это недопустимо. Но я был обязан, я не мог не открыться. Я не могу потребовать, чтобы ты нигде и никогда не болтал об этом. Может случиться так, что когда-нибудь тебе придётся выступить свидетелем и опознать мою фотографию. Поэтому я хочу объясниться: я никогда не приму заказ на тебя, но никогда больше не предупрежу тебя о таком заказе. Кроме того, если ты будешь участвовать в каком-либо деле против меня, я буду вынужден убить тебя.

– Всё предельно понятно.

– Теперь прощай, Лис. Надеюсь, что больше судьба не сведёт нас… Кстати, я слышал через дверь то, что читал твой командир. Я ничего не понял, но мне понравилось.

– Спасибо за комплимент.

Они разошлись в разные стороны, похожие на оживших снеговых баб, с которых снег обваливался рыхлыми клочьями при каждом шаге. Сергей невольно бросил взгляд на номер автомобиля, в котором приехал Лешак, но снег надёжно замаскировал все цифры. Чтобы не вызывать у Лешака подозрения, Лисицын дождался, покуда тот не уехал со двора, и лишь после этого сел в свою Зебру.

– Вот тебе и Лариса, – сказал он, вставляя ключ в замок зажигания.

***

– Ну, Лис, что будешь делать? – спросил Лисицын себя.

Впервые он всерьёз задумался: а не пора ли ему отказаться от самодеятельности и обратиться к официальным представителям закона? Вместе с тем он никак не хотел смириться с мыслью, что женщина вынудила его отступить. Не испугался же он в самом деле какой-то сумасшедшей! Или испугался?

«Признайся, Лис, признайся сейчас, пока рядом никого нет, пока никто не может услышать твои мысли. Боишься ты Ларисы? Разве можно не бояться непредсказуемости безумцев? Ладно тебе, не юли хвостом. Ты совершенно точно влип в дурацкую историю, вляпался по уши. Самый простой выход из создавшегося положения – сдать Ларису в руки милиции. Однако у тебя нет ни единого доказательства, ни самой крохотной настоящей зацепки, только слова, догадки. Можно ли поступить так с ней? Нельзя… Вернее, можно, но очень уж не хочется. Как-то не по-мужски это… Чёрт возьми, при чём „не по-мужски“? Она нанимает профессионального убийцу, чтобы превратить тебя в груду мяса, а ты рассуждаешь о порядочности? Дурак ты, Лис…»

Так он рассуждал, петляя по улицам Москвы и пытаясь успокоиться. Однако никакого намёка на успокоение не было.

«Мать вашу перемать! Неужто я, здоровый мужик, не справлюсь с бабой? Неужто не найду способа остановить её? Да пусть она трижды сумасшедшая, но она ведь человек как-никак…»

Он надавил на тормоз и свернул с Пречистенки в Барыковский переулок.

Вот и нужный подъезд.

«Ехал ты, Лис, рассуждал, а машина сама привезла тебя по назначению, – Сергей хлопнул дверью и остановился перед домофоном. – Стало быть, всё сводится к разговору. Дурак ты дураком, господин Лисицын. Сколько жизнь тебя учит, сколько по морде лупасит, а ты продолжаешь верить в светлый разум. Ладно, попробуй ещё разок… Но было бы любопытно узнать, что ты намерен сказать ей? Как ты будешь разговаривать с ней? “Дорогая Ларочка! Между нами произошло недоразумение. Я хочу всё уладить. Давай я поставлю тебе пистон, каких тебе прежде никто не ставил, а ты за это оставишь меня в покое”. Тьфу! Маразм…»

Квартира Ларисы не откликалась.

«Бродит где-то… Поеду домой, позвоню ей по телефону. Не торчать же мне здесь до ночи… Позвонить по телефону… Ты даже не представляешь, как она поведёт себя… Ты вообще ничего не представляешь, Лис…»

Снег продолжал сыпать, быстро заваливая стекло автомобиля. Мутные серые облака цеплялись за крыши домов. Сергей прислонился спиной к автомобилю и поднял голову, вглядываясь в окна интересующей его квартиры. За стёклами ничто не двигалось.

«Нет, она вовсе не затаилась. Она совершенно спокойна, уверена, что с моей лисьей шкурой вопрос уже решён. Ей незачем прятаться… сейчас».

Итак, Лариса жаждала его крови. Она сделала шаг, и Лисицын решил ступить шаг в ответ. Лариса считала себя вправе распоряжаться чужими жизнями в своё удовольствие. Лисицын полагал, что имел все моральные основания устроить охоту на сумасшедшую женщину, чтобы избежать новой её попытки впиться в него отравленными клыками. А уж она, как только узнает о неудаче, непременно попытается вцепиться в него и испить его крови, раз уж однажды пыталась это совершить.

Ах, как жаль, что она заболела безумием! Она была так прекрасна, эта женщина, это существо в женском обличий… Как это было у Леонида Андреева? «Разве ты не видишь: это не женщина, это орёл, который ежедневно клюёт мою печень!.. Я много раз пытался заглянуть в глубину её сердца, её мыслей, и каждый раз кончалось у меня головокружением, как на краю пропасти: там нет ничего. Пустота».

Вечер бурных объяснений

Ближе к девяти вечера телефон Ларисы откликнулся на долгие звонки.

– Я слушаю, – её голос звучал совершенно спокойно.

– Лара, нам нужно поговорить.

Она промолчала, но едва Сергей продолжил, она прервала его, явно потеряв душевное равновесие:

– У нас нет с тобой ничего общего. Я не хочу разговаривать с тобой. Ты прилагаешь все усилия, чтобы унизить меня, называешь больной.

– А разве я ошибаюсь? Разве нормальный человек будет обращаться за услугами к наёмному убийце?

– Откуда ты знаешь? – Она осеклась. Сергей слышал её частое дыхание в трубке.

– Вот видишь, как ты быстро проговорилась, – произнёс он, пытаясь придать своему голосу успокаивающую интонацию. – А знаю я потому, что он со мной поговорил на эту тему.

– Кто поговорил?

– Лешак.

– Как же так? – В её голосе послышалось искреннее недоумение. – Как же так? Разве такое возможно? Почему он поехал к тебе? Зачем разговаривал?

– Так получилось, что я однажды помог ему, и он решил, что не имеет права убивать меня.

– Зачем же этот подлец согласился? Никому верить нельзя, никому!

– Не нервничай так. Это не настолько простая история, чтобы её втиснуть в короткий телефонный разговор.

– Зачем ты звонишь мне? Чего ты хочешь? Как ты намерен поступить?

– Я хочу встретиться с тобой и поговорить обо всём спокойно. Разреши мне приехать к тебе.

– Нет! Никогда! – Лариса замолчала, но трубку не повесила.

– Лара, не бойся меня. Рассуди сама, ведь если бы я хотел скрутить тебя, то тебя уже дожидалась бы милиция. Ты не согласна?

– Согласна, – голос её звучал глухо. – Но почему ты не заявишь? Что сдерживает тебя?

– Я хочу понять тебя. Ты должна объяснить мне. Это нужно и тебе самой… Так я приеду?

– Нет… Я не хочу… Давай лучше я к тебе. Скажи мне адрес… Я приеду, но я просто так не дамся, имей в виду.

Лисицын засмеялся в ответ.

– Уж не в окружении ли спецназовцев ты приедешь?

– Будешь смеяться, я повешу трубку. Мне-то нет надобности объясняться с тобой. Тем более что ты уже давно зачислил меня в сумасшедшие.

– Ты приедешь?

– Да. Но знай, что я выброшусь из окна, если ты устроишь мне ловушку.

– Лара, я обещаю, что мы будем вдвоём…

***

Она вошла в дверь и остановилась перед Сергеем.

– Ты удивительно хороша, – сказал он. – Я смотрю на тебя и не могу поверить в то, что ты способна на… Ты создана для жизни и для любования жизнью, а ты ломаешь её…

Он сделал шаг вперёд, чтобы обнять её, но в ту же секунду в лицо ему что-то зашипело. Он успел разглядеть лишь вытянутую руку гостьи с зажатым баллончиком и пущенную из него струю газа.

В следующую секунду зрение пропало, голова заполнилась сверкающими золотыми и красными пятнами. В ушах бешено засвистело. Сергей отшатнулся от Ларисы к стене, отмахиваясь от газовой струи руками. Пять секунд спустя он уже корчился на полу, широко раскрыв рот и жадно дыша. Лариса быстрым движением обмотала лицо широким шарфом и затаила дыхание. Нагнувшись над Лисицыным, она приставила газовый баллончик в его губам и пустила струю в самый рот.

До этого момента она действовала уверенно, почти хладнокровно. Её лицо не выражало никаких эмоций. Но едва Лисицына охватил приступ кашля, готовый перерасти в рвоту, и он стал густо плеваться во все стороны, Лариса потеряла контроль над собой и несколько раз ударила ногой сжавшегося в комок мужчину. Она наносила удары куда попало, била неумело, косыми тычками. Но один раз её нога скользнула по голове Лисицына и жёсткой подошвой содрала кожу у него на виске.

– Теперь ты оставишь меня в покое?! – глухо выкрикнула она сквозь обёрнутый шарф.

Медлить было нельзя. Газ подбирался через тугой шарф и к ней. Она бросилась к двери, споткнувшись о тело Лисицына, и хотела уже выбежать на лестничную клетку, но тут услышала чьи-то голоса снаружи. Два человека неторопливо спускались вниз. Лариса застыла в оцепенении. Поспеши она на пару секунд, она непременно наткнулась бы на этих двоих и позволила бы им увидеть скорчившегося на полу человека с разбитой в кровь головой. Она затаилась, прижалась к двери всем телом. Двое остановились, зашебуршился спичечный коробок, чиркнула спичка.

– Сколько же можно? – прошептала Лариса, чувствуя, что её напряжение достигло предела.

Голова начала кружиться. Лариса быстрыми шагами прошла в комнату, стараясь делать по возможности менее глубокие вдохи, и потянула на себя оконную раму. В лицо хлынул холодный воздух. Оттянув ото рта шарф, она высунулась из окна и набрала полную грудь свежего ветра. За спиной что-то громыхнуло. Лариса вздрогнула и обернулась. Сергей быстро-быстро дёргал ногой, пальцы его, видимо, зацеплялись за что-то и опрокинули это что-то на пол. Лариса не присматривалась, что именно упало. Важно было, чтобы сам Лисицын оставался в беспамятстве. Обмотав шарф вокруг лица, она вновь прошла к двери. Возле Сергея она поскользнулась, наступив на вылившуюся из его рта пену, и едва не упала, но сумела удержаться рукой о стену. Коридор стал казаться ей тесным закуточком, в котором притаились все возможные опасности. Однако покинуть эту продолговатую коробочку было нельзя – за дверью стояли двое и о чём-то негромко беседовали.

Переведя дух и прижав рукой стучащее сердце, Лариса приложила голову к двери.

– Да я слышать не желаю об этом от тебя. Из ничего слона раздуваешь.

– Тебе легко рассуждать. Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя жена вела себя так.

– Да не бери ты в голову. В жизни всякое случается, а ты… Может, вот за этой самой дверью сейчас беда какая-нибудь, да беда покруче, чем неверность твоей жены, – убеждал первый голос.

– Чужая беда за горло не цепляет, в сердце не лезет. Чужая беда для меня не беда.

– А ты сделай так, чтобы для тебя и твоя собственная перестала бедой быть.

– Ох, легко рассуждать…

Послышались шаги, окутанные лёгким эхом, порхающим по лестничной клетке. Голоса понемногу удалились.

Лариса рванула дверь на себя и бросилась из квартиры вон. Она захлопнула дверь и, не оборачиваясь, быстро сбежала вниз по ступенькам. На ходу она размотала пахучий шарф и швырнула его на пол. Вырвавшись на улицу, она остановилась и принялась жадно вдыхать холодный воздух.

В голове сосредоточенно пульсировала мысль о том, что Лисицын, конечно, не умрёт. Но тогда для чего она устроила это? Лариса не получила никакой выгоды от только что случившегося. Не запугать же она решила его. Похоже, самообладание стало изменять ей, раз она пошла на шаг, в результате которого у Лисицына будут все основания считать её не просто душевнобольной, но опасной для общества. Когда он очухается, он непременно обратится в милицию. Может быть, вернуться и добить его? Взять на кухне нож и перерезать ему горло?

– Нет, нет, – прошептала она, приходя в себя, – ни в коем случае… Я ведь не убийца… Я лишь пытаюсь утихомирить ту голодную волну, которая поднимается во мне…

Однако на этот раз в душе Ларисы Губановой не было никакой волны, не было никакой потребности в зрелищах, не было тяги к острым ощущениям.

– В таком случае, – она тряхнула головой и подставила лицо под падающий снег, – я на самом деле сошла с ума. Я просто спятила…

Из припаркованной «вольво» выглянул Денис.

– Лара, тебе плохо? – Его волосы трепетали на непокрытой голове.

– Нет, – она отрицательно замахала рукой, – всё в порядке. Сейчас я отдышусь.

– Что там произошло? Чего надо этому Лисицыну? – Мальчик смотрел очень обеспокоенно. – Что он хотел от тебя?

– Послушай меня внимательно, Дэн, – Лариса надавила на педаль, и «вольво» рванула вперёд. – Лисицын оказался очень опасным человеком. Он угрожает мне.

– Зачем же ты согласилась поехать к нему?

– Я надеялась… Он решил устроить мне западню. Он прознал про наши с тобой отношения и хочет шантажировать меня. Он так прямо и сказал, что упрячет меня за решётку, если я не заплачу ему денег…

– Я убью этого Лисицына, – заскрежетал зубами мальчик.

– Нет.

– Тогда что нам делать?

– Я спрячусь на некоторое время, – Лариса мельком взглянула на племянника. – Ты хочешь помочь мне?

– Лара, ты же знаешь, что я ради тебя пойду на всё.

– Тогда мне нужен ключ от вашей дачи.

– Зачем?

– Затем, что Сергей будет искать меня по городу и, может быть, надумает посмотреть на моей даче. А я отсижусь у вас. Только надо сделать так, чтобы об этом не знала даже мама.

– Я же не маленький, понимаю, – Денис посерьёзнел, хотя и без того был сильно насуплен.

Мысль о даче сестры посетила Ларису внезапно. Мысль была удачной. Там никто не станет искать её. Дача удобная, тёплая, большая.

– Я назначаю тебя моим ангелом-хранителем, – она потрепала племянника по голове.

– Я буду твоим ангелом-хранителем. Я охраню тебя от кого угодно, – он задумался на минуту и добавил: – Я отдам за тебя мою жизнь. Мне не нужна моя жизнь, если я потеряю тебя.

– Ты славный человечек, Дэн, – она улыбнулась, но улыбка получилась натянутой.

– Сейчас ты произнесла это так, как будто я малыш или недоумок какой-то… А я ведь…

– Прости, я не хотела тебя обидеть. Ты вовсе не малыш, Дэн. Ты уже мужчина, ты берёшь заботу обо мне на себя. Ты уже не ребёнок. Уж я-то знаю.

Лариса нажала на тормоз.

– Что такое? – забеспокоился Денис, всматриваясь в её лицо. Лариса откинулась на мягкую спинку.

– Сейчас пройдёт, – прошептала она.

По всему её лицу выступил пот. В одно мгновение её охватил жуткий озноб, застучали зубы.

– Сейчас пройдёт, Дэн. Сейчас всё успокоится.

***

Лисицын с изумлением оглядел себя и всё кругом и ничего не понял. Он лежал на полу посреди коридора в луже собственной рвоты. Одежда насквозь промокла, лицо и руки были скользкими и липкими. Он перевернулся, вслушиваясь в голос тела, и сообразил, что насквозь пронизан дрожью. Всё ещё остолбеневший после недавнего забытья или сна, он ощупал свою голову и поморщился, коснувшись громадной ссадины на левом виске. Он никак не мог вспомнить, что с ним случилось. Но ведь что-то произошло, что-то заставило его распластаться на полу, что-то или кто-то…

Он заставил себя подняться, поборов приступ тошноты, и шагнул к открытому окну. Уже давно была не ночь. По бульвару брели люди, кутаясь в поднятые воротники и пушистые шапки. Сергей понял, что ему было очень холодно, вместе с тем он нестерпимо жаждал свежего воздуха. Каждый глоток леденящего ветра приносил ему облегчение.

Дрожа от озноба, он начал снимать с себя грязную одежду.

«Ежели я нажрался вчера до чёртиков, то я должен был бы видеть бутылки. Но ничего такого не вижу. Значит, я пил не здесь. Коли я пил не здесь, то кто меня доставил в таком случае домой? Сергей побрёл в ванную комнату, придерживаясь за стену руками. – Да не пил я вчера. Вчера было совсем другое… А что, собственно, вчера было-то?»

Он попытался вспомнить всё, но не вспомнил ровным счётом ничего.

«Ладно, на работе-то я был? Был. С главным ругался? Немного. Затем…»

Тут перед его глазами возникло лицо Лешака.

«Ага! Лешак, наёмник… Всё, вспомнил… Я поехал к Ларисе… Дальше… Вызвал её по телефону… Чёрт возьми, она же меня просифонила насквозь! Баллончик! Точно, прямо в нос мне… Накормила она меня, что ли, его содержимым? Я же едва на ногах держусь… Стало быть, она решила слинять, пока я тут буду загибаться… Дьволица…»

Он забрался в ванну и пустил горячую воду. Пространство наполнилось белым паром.

Минут через двадцать Лисицын выбрался из ванны, изучил своё отражение в зеркале, обильно смазал висок йодом и неторопливо оделся. Выйдя в коридор, он глянул на подсохшие следы рвоты на полу, вздохнул и побрёл за тряпкой.

Прибрав в коридоре, он вскипятил воды и заварил себе чай.

«Лимончику бы сейчас…»

Однако лимона не нашлось. Сергей осторожно донёс чашку до комнаты и поставил её возле телефона.

«Надо позвонить Романову…»

– Алло, Ваня, здравствуй.

– Привет работникам журналистского фронта, – крякнул в ответ простуженный голос.

– Ты болен? – Лисицын лёг на спину, не в силах вынести накатившего на него головокружения.

– Я простыл. А ты давно вернулся?

– Откуда?

– Из Штатов.

– Вань, прости меня, говнюка такого, – Сергей устало засмеялся, – я же тебе даже не позвонил после приезда. Извини, старик. Всякая чехарда происходит.

– Работа заела?

– На работе тоже не без проблем. Но у меня к тебе другое дело…

– Выкладывай, – трубка чихнула, – но помни, что я хвораю.

– Я тоже хвораю, – ответил Лисицын. – Но, я думаю, ты сумеешь подняться на ноги, когда я тебе всё изложу.

– Тебе надо, чтобы я поднялся? – Трубка произнесла это таким тоном, что Сергей понял: полковник Романов, конечно, придёт на помощь другу, но если это может подождать, то лучше отодвинуть всякие телодвижения на неопределённое будущее.

– Меня пытаются убить, Ваня.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Сегодня, то есть теперь уж вчера, я разговаривал с киллером, которому был сделан такой заказ.

– Что значит «разговаривал с киллером»? Что же, он к тебе пришёл обсудить это?

– Он хотел увидеть свою жертву, понаблюдать за ней, то есть за мной. И, к своему великому изумлению, узнал меня. Мы с ним однажды встречались, чисто случайно всё получилось, одним словом, я не позволил двум мордоворотам замочить его. Так что знакомство у нас шапочное, мы даже не представились в тот раз друг другу. Но он меня узнал и предупредил, что откажется от заказа, так как обязан мне жизнью.

– Он знает причину заказа? – Трубка звонко высморкалась.

– Я сам знаю причину.

– И в чём же суть?

– В том, что я раскусил одну сумасшедшую, которая забавляется тем, что убивает бомжей.

– Зачем? Неужели хочет столицу от бездомников очистить?

– Вот этого я не знаю. Но причина у неё какая-то есть. Меня же она, думаю, просто испугалась. Хотя у меня нет никаких реальных доказательств. Я следил за ней, видел, как она договаривалась с какими-то бомжами о чём-то.

– Ты решил опять поиграть в сыщика?

– Прости, Ваня, так уж у меня мозги устроены.

– Ну что же бомжи, с которыми она встречалась?

– Похоже, что они убили кого-то из своих.

– При чём тут твоя знакомая?

– При том, что она была там. Возможно, она им заказала это убийство. Может быть, она так развлекается?

– Ничего себе развлечение! Ты понимаешь, какое ты обвинение выдвигаешь, Лис?

– Я не могу предположить ничего другого. Я стал следить за ней после того, как увидел её неподалёку от того места, где был заживо сожжён человек. Тоже, похоже, бомж. Я видел её на фотографиях, сделанных во время тушения пожара, она смотрела на огонь, как смотрят спектакль. Да и сама она призналась мне, что до жути любит всякие зрелища. Она больная, Вань. Меня же она хочет убрать, чтобы я не мешал ей. Вчера вечером я пригласил её к себе, хотел побеседовать…

– Ишь ты, какой психолог выискался…

– А она вошла и заструячила мне в рожу из газового баллончика. Я тут весь коридор заблевал. Голова до сих пор кругом идёт. Руки и ноги отказываются слушаться. Голову разбил, наверное, при падении. Так что баба вышла на военную тропу.

– Свихнулась твоя баба, это уж как пить дать, – крякнул Романов. – Ладно, скажи мне, чего ты от меня хочешь? Вызывай наряд, пиши заявление, тут не должно быть никаких проблем.

– Не могу, Сань. Есть кое-какие детали… Скажем, касательно того киллера. Видишь ли, когда я его от тех двух жлобов выручил, он забрал их оружие и шлёпнул их на месте. Понимаешь? Если в подробностях копаться, то я могу оказаться в неприятном положении.

– Ты хочешь сказать, что ты видел, как он замочил двух людей?

– Да. Именно поэтому я и поверил ему, когда он пришёл ко мне в редакцию и сказал, что его наняли убрать меня. Я видел, как спокойно он расправился с теми. Я-то понимаю, что он не шутить пришёл ко мне. Да и вообще ты подумай сам, как я буду в заявлении рассказывать, что спокойненько поговорил с преступником, пожал ему руку, сказал: «Большое спасибо» – и отпустил на все четыре стороны? Кто мне поверит? Кто поверит, что я не могу составить его портрет? А ведь с меня будут требовать это. Я же знаю наёмного убийцу в лицо.

– И что же ты от меня требуешь, дружище? Чем может быть полезен тебе полковник Романов?

– Возьми на себя это дело. Нужно Ларису остановить.

– Остановить и что?

– В клинику.

– Ты хочешь, чтобы я парней своих поднял?

– Ну хоть кого-нибудь выдели. Сам-то ты уж точно в стороне не останешься.

– Давай сделаем так. Я приеду к тебе, и мы всё подробно обсудим.

– Хорошо.

***

Полковник Романов распихал носовые платки по карманам, сунул в наплечную кобуру «Макаров» и сел выкурить сигаретку перед дорогой. Дым плавно расплылся перед его лицом мутными серыми волокнами, лениво поднялся вверх и превратился под лампой в сияющее белое облако.

Сергей то и дело впутывался в какие-то истории и каждый раз получал от Романова за это взбучку, винился, каялся, зарекался не быть столь невнимательным в заводимых знакомствах, однако всё возвращалось, как говорится, на круги своя. Романов чувствовал, что иначе и быть не могло. Лисицын обладал не известными никому способностями сталкиваться с людьми, которые так или иначе приводили его, а следом и самого Романова, в гущу серьёзного криминального события. Лисицын выступал в роли необычного проводника к важной цели, которая оставалась скрытой до момента развязки. Сам Лисицын, похоже, этого не понимал, он занимался одним делом, а выводил Романова на другое.

В этот раз речь шла о женщине. Романов ни секунды не сомневался в том, что женщина отличалась редкой привлекательностью. И ни секунды он не сомневался в том, что через эту женщину откроется что-то ещё, что-то более значительное. Возможно, она на самом деле была не в себе, может быть, она была даже крайне опасна для общества. Всё это откроется в ближайшее время.

Романов появился у Сергея почти через час.

– Ты что-то долго, – покачал головой Лисицын.

– Машина никак не разогревалась, пришлось на городском транспорте.

– Ты бы служебную вызвал.

– Сначала ты мне разложишь все карты, там увидим.

– Ваня, я тебя никогда не обманывал. Если я что-то выведываю, то уж наверняка, – Лисицын сделал обиженное лицо.

– Ты мне рожи не криви, Лис, и без ужимок твоих у тебя выражение перекошенного клоуна.

– Это всё от газа. Наглотался.

– Давай-ка по порядку, всё с самого начала…

Когда Сергей завершил свою историю, взгляд милиционера был устремлён в угол комнаты.

– Забавная картина выходит, – сказал он.

– Я уверен, что после всего, что она тут учудила, домой она не поехала, – твёрдо произнёс Лисицын.

– Вполне может быть, что ты прав. Но я всё же позвоню, чтобы к ней заглянули на всякий случай, проверили. А вдруг она уже лишилась способности логично рассуждать?

– Однажды я отвозил её в Чертаново. Там живёт её сестра Рита. Номер дома я не знаю, но по памяти найду. Это на Сумском проезде, знаешь, ближе клееному массиву, там ещё спортивные площадки разные…

– Сестра тоже Губанова?

– Думаю, что она носит фамилию мужа. Муж погиб совсем недавно. Нелепая смерть прямо на пороге дома.

– Ты полагаешь, что Лариса тоже в это впутана? – Романов пристально посмотрел на Лисицына.

– Теперь я не удивлюсь ничему. Но если так, то в чём причина?

– Ладно, сейчас позвоню своим, чтобы адрес выяснили. Вечно ты подарки мне какие-то преподносишь. И никогда не бывает с тобой такого, чтобы совсем всё просто. Вляпаешься по мелочи, а копать начнёшь, так обязательно на целые залежи натыкаешься.

– Это ты к чему, Вань?

– Чую, что мы на что-то любопытное вылезем.

– Ничего любопытного, просто баба спятила… Жаль мне её… Редкий образец природного чуда. За что её так обломали? Ума не приложу.

– А ты и не прикладывай. На ногах-то стоишь уже?

– Держусь.

– Давай-ка мы с тобой рванём крепенького чайку. Пей чай, да не забудь сахару побольше насыпать, герой.

***

Лариса удивилась, что на дороге не было снега. Вдоль обочины зеленела редкая трава. Зима куда-то исчезла таинственным образом. Завывал ветер, но снега не было. Да и сам воздух не казался особенно холодным. И ещё она удивилась, что шла в лёгком деревенском платьице, совсем не в зимней одежде. Сделав шагов десять, она завернула за угол, густо заросший зелёным шиповником, и остановилась. Прямо перед ней посреди дорога земля была тщательно подметена, и там виднелся гладкий блестящий паркетный пол. Ветер загонял на этот паркет горсти песка, но немедленно сдувал их.

На полу сидела стройная девушка с короткими жёлтыми волосами. На ней был зелёный мохеровый свитер, из-под которого высовывались длинные голые ноги. Девушка едва заметно повернула голову в сторону приблизившейся Ларисы. Жёлтые волосы её шевелились при каждом дуновении ветерка. Лариса присела на корточки рядом с незнакомкой и положила руку ей на плечо. Плечо обдало её ладонь жаром. Даже сквозь толстый свитер, в который была наряжена девушка, Лариса чувствовала высокую температуру чужого тела.

– Можешь ли ты помочь мне? – спросила она девушку.

– Могу. Для того я здесь и нахожусь.

Голос девушки был совершенно бесцветным.

– Ты даже не спрашиваешь, какая мне нужна помощь?

– Не спрашиваю. Всякие вопросы вредны. Нужно искать ответы. Тебе необходим мой ответ.

– Я хочу увидеть смерть, хочу прочувствовать её.

– Я готова помочь тебе.

– Я хочу убить тебя. Можно ли сделать это?

– Можно, – девушка вложила в руку Ларисы громадный нож.

Лариса увидела её глаза. В зрачках незнакомки отражалась поверхность гигантской пустыни, по поверхности бежали пыльные вихри, и звук этих вихрей слышался из зрачков девушки, как будто они были распахнутыми окнами в другой мир.

Девушка подняла руки и сбросила с себя свитер. Он упал рядом с ней и сразу же пророс насквозь широкими стеблями травы.

– Будь внимательна, когда начнёшь убивать меня, – сказала девушка и вытянулась на спине, открыв своё нагое тело для лёгкого убийства. – Не упусти ничего. Второго случая не представится.

Лариса провела ладонью по её животу, погладила жёлтый пучок лобковых волос.

– Ты красива, – сказала Лариса и приставила кончик лезвия к груди девушки.

Кожа поддалась мгновенно, расползлась под острой сталью, выпустила кровь. Лариса надавила на нож. Рука явственно ощутила твердь, которая не желала поддаваться. Лезвие упёрлось в ребро, и ей пришлось навалиться на нож всем корпусом. Он как-то сразу провалился в тело по самую рукоять. Из-под рукоятки медленно просочилась тёмная кровь, выступила, будто трещины на поверхности утрамбованной земли.

Лариса подёргала нож, он держался в теле плотно. Она провела ладонью по груди девушки, почувствовала пупырчатое уплотнение мёртвого соска, склонила голову к левому боку покойницы, по которому вяло сочились из раны алая и чёрная струйки. Лариса прикоснулась к холодному телу щекой и надавила пальцами на рельефно прорисованные под кожей рёбра. Они эластично прогнулись под нажимом, отозвались податливо. Ларисе почудилось, что перед ней лежало вовсе не человеческое тело, а какой-то манекен, сделанный из гибких ивовых прутьев и обтянутый шёлком телесного цвета. А нутро манекена было наполнено тяжёлой красной жидкостью.

Лариса попыталась качнуть труп и услышала, как кровь булькнула, вязко ополаскивая стенки чрева. Лариса встала на колени и прислонилась глазами к глазам покойницы.

– Как ты там? – спросила она.

– Холодно, – шепнула голубоватыми губами мёртвая, – ты же меня голой держишь на ветру. Прикрыла бы чем-нибудь, а то я посинею скоро. Кожа станет в пупырышках, некрасивая. А мне нравится, когда моя кожа имеет гладкую поверхность, бархатную.

– Ладно, я накрою тебя, – ответила Лариса, – но у меня ничего нет, только моя собственная одежда.

Она в одно мгновение сделалась совершенно голой, и её охватил озноб. В ту же минуту жёлтые волосы покойницы вспыхнули огнём, заметался густой серый дым, а когда его лохматые клубы развеялись, Лариса увидела, что голова мёртвой девушки покрыта чёрной, грязной шевелюрой, похожей на опалённую траву. Лицо покойницы тоже изменилось. Лариса пригляделась к нему, пытаясь понять, что случилось с её лицом, и вдруг узнала собственные черты.

Она задрожала всем телом, разглядывая свой собственный труп. В испуге она зажмурилась и бросилась прочь. Она открыла глаза и увидела себя в кровати под большим ватным одеялом. Возле неё мирно спал Денис. Мальчик посапывал, сжав рукой её плечо.

Лариса провела рукой по взмокшей шее. Рука мелко дрожала. Лариса тяжело сглотнула, ей хотелось пить. Сон произвёл на неё тяжёлое впечатление. Казалось, что она до сих пор ощущала присутствие ножа в своей руке, и это присутствие было устрашающим. Она посмотрела на окно. Снаружи выл ветер, клубилась снежная серость. Судя по тому, что стало светлеть, было достаточно поздно. Лариса тряхнула головой, отгоняя навязчивый кошмар. Увиденный сон обеспокоил её. Она не могла понять причину, но чувствовала, что сон был дурным не по своему настроению, а по каким-то иным качествам.

– Может быть, он предвещает нечто плохое? – прошептала она.

– Всё хорошо, Лара, – неразборчиво пробормотал Денис, – я буду охранять тебя.

Вторая петля судьбы

Кривошеин раздражённо поднялся из-за стола и хлопнул рукой.

– Сколько у нас осталось времени? Почему вы не поставили меня в известность?

Он говорил яростно, изо рта брызгала слюна. Сидевшие напротив него два человека сжались под его взглядом.

– Вы понимаете, до чего вы довели ситуацию? С нас снимут по три шкуры за пропажу этих бумаг. Понимаете? Не только с меня, сволочи, но и с вас тоже! Со всех снимут шкуры и приколотят их к стене всем на устрашение, – он замолчал и вдруг рухнул на стул, ноги отказались служить ему. – Подайте мне чего-нибудь выпить.

– Виктор Степанович, поверьте мне, я тут ни при чём, – начал негромко оправдываться худощавый малый, стоявший при входе в комнату. Он выглядывал из коридора, не сняв с себя зимнего пальто, на неприкрытой голове быстро таяли мелкие снежинки.

– Да, – поспешил поддержать парня мужчина, сидевший напротив Кривошеина, – мы же думать не думали, что с Володей может что-то случиться…

– Идиоты вы все! С каждым из нас всегда может что-нибудь случиться, – промямлил Кривошеин, принимая протянутый ему стакан с водкой. – Просто когда с кем-то что-то вдруг происходит, ему-то, разумеется, становится на всё наплевать. Зато все остальные начинают ужами крутиться на сковородке. И мы сейчас с вами выступаем в роли этих самых ужей. Только мы сейчас пока лишь предчувствуем, как наши жопы будут шкворчать в кипящем масле, но вскоре ощутим это во всей полноте, если не отыщем документов… Каким образом могли пропасть бумага? Думать вы могли и не думать, но выяснить, доставил он бумаги по назначению или нет, вы обязаны. Тем более что вам на следующий день уже стало известно о его гибели. Разве трудно было почесать у себя в затылке? Разве трудно было проверить сразу? – рывком приблизился к парню Кривошеин.

– Я же объясняю вам: мы всегда работали через Володю. Два года у нас не было никаких проблем.

– Теперь проблемы появились, козлы, – оскалился Кривошеин. – Мы отвечаем за эту сторону дела, мы обеспечиваем доставку документов. И там никого не будет интересовать, почему документы не пришли в срок. Зато всех страшно заинтересует, куда они подевались.

– Володя погиб, – продолжал бубнить своё парень в двери.

– Мне плевать на то, что его зарезали прямо перед домом. Меня интересуют документы. Куда подевались они?

– Виктор Степанович, мы были на похоронах, затем на поминках у него дома. Я обшарил всю квартиру, насколько позволяли обстоятельства. Но я же не мог перевернуть там всё вверх дном, – оправдывался парень, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты считаешь, что перевернуть всё должен я сам? – взревел вдруг Кривошеин. – Ты понимаешь, сколько времени мы упустили? Послезавтра из меня просто-напросто кишки выпустят, если я не… Ты же не дурак, Костя. Люди, с которыми мы работаем, не любят таких случайностей. Документы такого уровня не могут пропадать невесть куда. Одним словом, поедем рыться в барахле у Володи.

– А если ничего не найдём? Что, если портфель попал в руки ментов, когда они приехали на место убийства?

– Если бы документация попала к ментам, то нас давно бы уже скрутили.

– А вдруг документы забрал тот, кто напал на него? Вдруг его кто-то выслеживал?

– Тогда ты будешь первый, кто отправится на встречу послезавтра. А я уж как-нибудь по твоим костям пройду, голубчик, – скривился Кривошеин. – Ты лучше скажи мне, кто у Володи дома может быть? С кем нам придётся иметь дело сейчас?

– У него есть жена и сын. Сын должен быть в школе, я полагаю, а жена…

– Как зовут жену?

– Рита.

– Давайте собираться в гости. Навестим Риту.

– А если…

– Никаких «если». Пугать её не будем, объясним всё спокойно. Мы с Володей работаем вместе, то есть работали. В детали вдаваться совершенно нет никакой нужды. Сейчас на фирме вдруг обнаружили, что исчезли бумаги, которыми занимался Володя. Так и так, мол, для нас, растолкуем ей, такая пропажа чревата огромными неприятностями. Что тут неправдоподобного? Самая что ни на есть правдивая история. Другое дело, что она не представляет, чем занимался её муженёк… Так вот, скажем, нам эти документы нужны срочно. Мы полагаем, что они где-то у него в квартире… Быстро звони. И повежливее с этой Ритой, чёрт бы побрал всё это дело… У меня, похоже, нервы совсем сдали… Дайте мне ещё глотнуть…

***

Ветер тащил по асфальту белые снежные полосы, извивал их по-змеиному закручивал, бросал причудливые зигзаги под колёса бездушных автомобилей.

Татьяна Расшуганова сидела рядом с круглолицым Захаровым и молча смотрела на дорогу. С Захаровым она познакомилась месяца три назад. Он принадлежал к той категории людей, которые не только не скрывают, но даже бравируют своей принадлежностью к криминальному миру. С первого же дня знакомства он принялся ухаживать за балериной, считая себя вполне подходящим для неё и ничуть не смущаясь своей внешности.

– Я от тебя просто тащусь, Танюха, – повторял он то и дело, не умея выдавить из себя чего-нибудь более романтического.

От случая к случаю они показывались в шикарных ресторанах, и Захаров беспардонно щупал Таню за плечи, притягивал её к себе за талию. Балерина сама не могла понять, почему позволяла своему жирному ухажёру такие вольности, и лишь удивлялась себе. Когда же разобралась в этом, всё сразу встало на свои места.

Он был из мира, где каждая человеческая жизнь стоила определённой суммы денег. В его мире людей убивали без сожаления, если возникала такая надобность. Их просто отодвигали, как ненужную мебель, аккуратно разбирали на составные части или грубо ломали на куски. Именно такой человек был нужен Татьяне. Только к нему она могла обратиться за помощью. Только он и ему подобные не удивились бы её просьбе.

– Странное у тебя желание, Танюха, – хрюкнул Захаров и сунул сигарету в зубы. – Вот уж никогда бы не подумал, что у такой девахи могут быть враги, которых надо убрать… Может быть, ты скажешь, кого ты надумала замочить?..

– Нет, – она категорически покачала головой, – это должно остаться моей тайной. Ты будешь единственный, кто знает об этом.

– Не единственный, – горланисто заржал Захаров, – ещё тот, кто работу возьмёт на себя.

– Долго нам ещё ехать? – Татьяна нервно заёрзала и оглянулась назад.

– Не оглядывайся, я аккуратно езжу на такие встречи. Я привык проверяться по дороге. Но за мной никто никогда не мотался на хвосте…

– Тогда для чего проверяться?

– Мало ли… Бережёного, как говорится, ещё и берегуньчики берегут… У меня друзей куда меньше, чем недругов.

Он свернул во двор и остановил машину возле заснеженных ржавых гаражей, которые принято называть ракушками.

– Пошли, – Захаров хлопнул дверцей автомобиля и включил пискнувшую сигнализацию.

Они вышли на улицу и неторопливо прошли вдоль дома.

– Я думала, мы уже приехали, – сказала Татьяна.

– Приехали, не сомневайся. Сейчас ещё пару домов пройдём, я огляжусь для порядку…

С каждым шагом Татьяне делалось всё более не по себе. Она буквально кожей ощущала, что ежесекундно погружалась глубже и глубже в какую-то удушающую пучину, откуда выбраться будет невозможно, если она дойдёт с Захаровым до той квартиры, до того человека. Она знала наверняка, что, увидев того, кто примет её заказ, она сделается настоящим преступником. Нет, не преступником с точки зрения официального закона – об этом ведь никто не узнает, но преступником в недрах своего сердца.

Или она уже была преступником? Ведь она приняла решение, она отправилась на эту страшную встречу, она осознанно сделала этот кошмарный шаг… Кто же она теперь?

Они вошли в подъезд и поднялись на лифте на пятый этаж.

– Ты что-то бледная, – проговорил Захаров, и в его животе заурчало. – Нервничаешь? Оно понятно. Тебе привыкать и привыкать.

– Я не хочу привыкать. Мне только один раз надо.

– Где один, там и два…

Они остановились перед дверью, и Захаров нажал на кнопку звонка. Татьяна сжала кулаки и почувствовала, что руки у неё превратились в ледышки. Зубы мелко перестукивались друг о друга. Она безумно волновалась, но отступать было поздно.

В скважине повернулся ключ, и дверь открылась. За ней стоял мужчина и поправлял чёрную маску, скрывающую всю голову.

– Привет, Лешак, – сказал Захаров и протянул руку хозяину квартиры. – Я гостью привёз к тебе, деловую гостью. Я тебе говорил.

Глаза Лешака шевельнулись в прорезях маски, внимательно оглядели Татьяну, и он отступил, пропуская пришедших:

– Входите.

Татьяну поразило его лицо. Оно было скрыто шерстяной тканью, но ей показалось, что она смогла различить его черты. Лицо представилось ей неподвижным, словно вылепленным из воска. Этот человек был убийцей. Вернее, он работал убийцей. Это не одно и то же, это совсем разное. Убийцей была она, Татьяна, пришедшая с желанием уничтожить кого-то. А он… Он был просто мастером своего дела.

В комнате было пусто, помещение казалось неуютным, холодным. В уголке стоял небольшой стол, перед ним – два стула.

– Присаживайтесь, – Лешак указал Татьяне на один из стульев.

– Вы тут побеседуйте, – сказал Захаров, поправляя вывалившийся из штанов живот, – а я пока на кухне пристроюсь.

– А ты разве не… То есть говорить будет сама барышня? – удивился Лешак.

– Чем же она для тебя плоха? – Захаров пожал плечами и скрылся в коридоре. – Заказчик, он и есть заказчик.

– Значит, вы и есть такой человек, – робко начала Татьяна.

– Какой «такой»? – Лешак не без интереса разглядывал девушку.

– Ну, такой… Который способен… Который умеет, – она не решалась произнести слово «убить». Она боялась этого слова, боялась стоявшего перед ней человека, боялась себя, решившуюся на эту встречу. – Вы здесь живёте?

– Разумеется, нет.

– Стало быть, вы здесь принимаете людей? – сделала вывод девушка.

– Иногда я встречаюсь в этой квартире, иногда в другой. Мне приходится пользоваться разными местами. Такая работа.

– Я понимаю.

– Что вы можете понимать? Вы даже боитесь начать разговор, – хмыкнул Лешак, то есть хмыкнул его рот в прорези маски. – Странное дело, странное время. Похоже, жизнь вывернулась наизнанку.

– О чём вы? Вы обо мне? – Татьяна потупилась.

– Вы второй заказчик за эту неделю. Такое случается редко. Но уж вообще никогда не бывало того, чтобы подряд приходили две женщины.

– Вы хотите сказать, что до меня к вам приходила женщина? – Таня никак не решалась начать разговор по существу и всячески тянула время.

– Да, буквально вчера у меня была женщина и заказала мне работу… Итак, я вас слушаю.

– Я хочу, – начала Татьяна и в ужасе зажмурила глаза, как маленький ребёнок. Сейчас, вот сейчас ей придётся произнести это слово. Как только она произнесёт его, она окончательно войдёт в мир преступников. Она заставила себя открыть сумочку и опустила дрожащую руку внутрь, доставая конверт с фотографиями. – Я хочу… хочу, чтобы не стало этой женщины.

Она положила перед Лешаком несколько фотографий. Взяв их, он на секунду оторопел, затем вдруг бешено расхохотался. Его глаза, такие жуткие в двух круглых вырезах, вдруг оживились. Он смеялся так, будто находился в кинотеатре на просмотре редкой комедии.

– Что случилось? – растерялась Татьяна.

– Забавная история, – сказал он, успокоившись и вновь сделавшись серьёзным, но уже не столь страшным. – Со мной много бывало разного, но такое впервые. Думаю, что с такой ситуацией никто не сталкивался.

– Так что же произошло?

– Это и есть та самая женщина, – он поднял фотоснимки с портретами Ларисы Губановой и повернул их для пущей ясности к Татьяне. – Эта женщина была у меня на днях и сделала заказ.

– Вы знаете её? Здесь была Лариса? – Татьяна отказывалась верить своим ушам. – Зачем же она приходила? То есть… Кого она хотела…

– Вопросы не имеют отношения к вашему заказу, – спокойно ответил Лешак.

– Как же так как? Мир так тесен… Значит, она тоже? Не может быть…

– Почему не может быть? – спросил Лешак. – Вы же пришли ко мне. Вы, молодая женщина, у которой не может быть столь серьёзных проблем, чтобы нанимать ликвидатора, но вы пришли. Почему вас удивляет, что ко мне обратилась другая женщина?

– Не знаю. Это так странно. Всё это так ужасно. И моё присутствие здесь в том числе…

– Странно. Я согласен с вами. Это очень странно. Но не будем обсуждать этого.

– Вы возьмётесь? У меня есть её адрес, вы легко отыщете её. Или вы не можете сделать этого, так как она ваш заказчик? Я угадала? Вы ждёте её денег, поэтому не можете?

– Если бы я не отказал ей, то я бы не принял ваш заказ именно по этой причине. По крайней мере не принял бы его до тех пор, пока не выполнил бы работу, порученную мне этой женщиной. Но её заказ не состоялся, так уж случилось, такое иногда бывает.

– Значит, вы согласны? – побледнела Татьяна, чувствуя, что силы готовы были покинуть её в любую секунду.

– Я вам отвечу так: я бы не хотел принимать ваш заказ.

– Почему? Что вам мешает?

– Я всё-таки был знаком с этой женщиной, пусть мы и виделись один раз.

– Она вам понравилась?

– Мне никогда не нравятся мои клиенты. Вот вы, например, необычайно прелестны, но вы не нравитесь мне ни самую малость, не можете нравиться. Вы желаете людям смерти, вам не хватает своей жизни, и вы отбираете чужую, – Лешак говорил спокойно, почти равнодушно, но его голова, обтянутая чёрной тканью, была ужасной. – Мне не могут нравиться такие люди, какими бы красивыми они ни были и какие бы деньги ни платили мне за работу. Все вы теряете свою красоту, собираясь убить кого-то.

– Зачем вы так говорите? Разве не вы убиваете людей? Не вы разве стреляете в них? А эта женщина… Она сгубила моего брата. Она…

– Меня не интересует ваша история.

– В таком случае, я не вижу причины, почему вы можете отказать мне. Я прошу вас… убить её. Мне трудно говорить это, – голос Татьяны звучал глухо, раздавленно, мёртво, – мне очень трудно говорить это, я заставляю себя, я мучаю себя. Но я вынуждена просить об этом. Я два года взращивала в себе это чувство, я не могу теперь отказаться. Я всегда добивалась своего. Я стала известной артисткой только потому, что в это никто не верил. Все говорили, что у меня не было таланта. Но я добилась. Я всегда добиваюсь того, что задумываю. Поэтому я не могу отступить.

– Зачем вам это?

– Я так решила. Мне поздно отступать.

– Мне жаль вас.

– Вы отказываетесь? Неужели моя ненависть недостаточно сильна, чтобы уничтожить человека? Неужели мне нужно накопить её в сто раз больше?

– Мне жаль вас. Вы – несчастная женщина. Вам жить и жить. У вас ведь наверняка есть всё, чего вы хотите. Если бы у меня была хотя бы половина, хотя бы минимум того, что мне было нужно, неужели я занимался бы теперь этой работой? Теперь же мне не нужен и минимум, но я превратился в робота. Я стреляю и стреляю. Мне уже ничего не нужно, не нужны эти громадные деньги… Вы мне не поверите, но я почти всё заработанное отдаю в детские дома. Я, конечно, пропиваю значительные суммы, много уходит на оружие и всякую нужную мне технику, иногда трачу на проституток… Мне самому не нужны такие деньги. У меня на квартире нет мебели, моя квартира похожа на эту комнату, пустая, с грязными обоями. И всё же я продолжаю принимать заказы, меня считают одним из лучших ликвидаторов. И я стреляю, стреляю, стреляю… – Глаза Лешака превратились в чёрное стекло, жизнь ушла из них. – Я стреляю…

– Сделайте это. Я прошу вас. Я уже достаточно унизилась, придя сюда с Захаровым… Вы согласны?

– Сколько вы готовы заплатить за эту работу?

– Это очень трудно?

– Убить беззащитную женщину? Хотите попробовать?

– Я не про это. Сколько обычно вы берёте за такое дело?

– У меня не было раньше таких дел. Я не стрелял в женщин, тем более в беззащитных женщин. Это – особая работа, барышня.

– И всё же? Сколько это стоит? Я же не спрашивала ни у кого расценок. Я вообще ничего про это не знаю. Поймите меня.

– Сколько у вас денег? Тысяч двадцать долларов наберётся? Или вы не готовы к этому? Вы думали, что обойдётесь двумя рублями? Что скажете?

– Неужели так дорого? – Татьяна напряглась.

– Вы полагаете, что это дорого? Я прошу совсем мало, можно сказать, что ничего не прошу. Бывает, за ликвидацию платят и сто тысяч зелёных. Я же назвал вам мизерную сумму. Вас что-то не устраивает?

– Почему же так дорого?

– Возможно, я просто не хочу браться за это дело.

– Не хотите, но всё-таки возьмётесь? Я верно поняла вас?

– При наличии указанной суммы я выполню работу. На этом разговор закончим. Если вы согласны, то завтра к обеду я вас жду. Захаров привезёт вас. Он знает, куда. Если нет, то нет.

Татьяна торопливо кивнула. Самое страшное было позади.

Названная Лешаком сумма лежала у Тани дома. Не зная, во что может вылиться её затея, она собрала даже больше денег, пройдясь по всем увивавшимся вокруг неё ухажёрам. Теперь осталось передать эти деньги стеклянноглазому Лешаку и сразу забыть обо всём…

Забыть? Зачем же тогда убивать Ларису? Нет! Ничего не забывать, всё помнить, обо всём напоминать себе каждый день.

По безумным следам

Сергей Лисицын остановил «жигулёнок» перед подъездом дома, где жила Рита, и потянулся.

– Я бы с удовольствием сейчас вздремнул, – произнёс он, протяжно зевая.

– Сейчас поговорим, выясним то да сё, и я с удовольствием отпущу тебя спать до тех пор, пока события не потребуют твоего присутствия, – ответил Романов.

Они поднялись на лифте и позвонили в дверь. Их встретила уставшая женщина.

– Здравствуйте, вы ко мне?

– Маргарита Львовна? – поинтересовался полковник.

– Да… Господи, что случилось? Вы из милиции? Что с Дэном? – заголосила она, увидев удостоверение в руках Романова.

– Мы пришли задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете. А с сыном вашим ничего не должно было случиться. Впрочем, это зависит от того, где он сейчас.

Хозяйка пригласила мужчин в комнату и стала рассказывать:

– Вчера Денис долго не приходил. Затем вдруг прибежал посреди ночи, порылся в столе, нашёл что-то и умчался немедленно. Я до утра глаз не сомкнула. Он ничего не сказал, ничего не объяснил, просто убежал, и всё. Он никогда прежде так не поступал.

– Что он искал?

– Не знаю. Понятия не имею. Но вот что я думаю, – женщина устало сходила в комнату и вернулась с пачкой фотографий. – Мне страшно стыдно показывать это вам, но я думаю, что именно в этом кроется причина всего, что вдруг стало происходить. Я обнаружила это совершенно случайно сегодня утром в столе мужа… Это ужасно. Я никак не могу прийти в себя. Кошмар какой-то! То ли плакать надо, то ли головой о стену стучаться… Такой позор, такой стыд…

Она протянула снимки Романову.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы он сразу смутился и передал их Сергею без комментариев.

– Это же Лариса! – выпалил Лисицын.

– Да, Лариса и Денис, – ответила Рита, – моя сестра и мой сын. Как видите, никаких сомнений о характере их отношений не может быть.

– Ничего себе поворотец, – пробормотал Романов.

– Я так и думал, – сказал Сергей.

– Вы подозревали? – удивилась Рита – Почему?

– Я видел однажды, как ваш сын обнимал её. Так обнимает только мужчина, племянник никогда не прижмёт так к себе свою тётку.

– Давно ли? – Несчастная мать подалась вперёд всем телом.

– Несколько дней тому назад… Получается, что ваш муж знал об этом.

– Получается, что знал, – кивнула она и заплакала. – Какой ужас! Какой позор! Это просто кошмар какой-то. Я не переживу этого…

– Боюсь, что это не самое ужасное из всего, что нам предстоит выяснить, – едва слышно произнёс Сергей.

– Что ты имеешь в виду? – не понял его Романов.

– Я смею предположить, что именно эти фотографии послужили причиной гибели вашего супруга, – сказал Сергей, глядя на Риту.

– То есть?

– Он же не для удовольствия сделал их, не для удовольствия хранил их. Наверняка он показал их Ларисе, и она решила избавиться от него. Обычный шантаж и стремление избежать его любым способом.

– Не может быть! Этого просто не может быть! – выкрикнула женщина, закрывая лицо руками.

– Если это соответствует истине, тогда всё остальное сразу укладывается в логическую цепь.

– В какую цепь, Лис? Ты уж объяснись. Ты имеешь в виду, что она наняла того бомжа, которого кто-то видел возле этого дома?

– Да, а затем избавилась от него. Там я её и увидел, когда бедолага пылал факелом.

– Почему вы считаете, что Лариса способна на убийство? Разве мало этого? – Рита кивнула на фотографии.

– Видите ли, Рита, – медленно ответил Сергей, – лично меня она пыталась убить дважды. Один раз наняла профессионального убийцу. Второй раз предприняла попытку лично. Это произошло сегодня ночью.

– И профессионал не смог вас одолеть? – не поверила Рита.

– Чистая случайность. Мне улыбнулось везение. Что же касается Ларисы, то я думаю, что после вчерашнего она должна была скрыться где-нибудь.

– Раз появлялся ваш сын, а затем скрылся, ничего не сказав, он вполне мог поехать с ней, – сказал Романов. – Вопрос заключается в другом: куда они могли поехать вдвоём? Я уверен, что она просто использует его сейчас. Нам необходимо её найти. Если он по-настоящему влюблён, он пойдёт у неё на поводу, что бы она ни попросила. А она ведь способна попросить его сделать самое ужасное.

Рита вся сжалась.

– Куда? Куда? Куда? Откуда мне знать?

– Подумайте, пожалуйста, – почти ласково произнёс Романов, присаживаясь рядом с женщиной. – Лариса воспользовалась вашим сыном сейчас не случайно. Он, вероятно, может отвезти её куда-нибудь. Какие-нибудь друзья?

Лисицын отрицательно покачал головой:

– Исключено, Ваня, просто исключено. Ей же не семнадцать лет.

– Ты, конечно, прав, но всё-таки.

– Может быть, на дачу? – предположила Рита. – На даче в это время года никто не бывает. У Ларисы своя есть, они могли и туда поехать.

– А где ваши дачи? – живо поинтересовался Романов и приготовил авторучку.

– Наша дача находится в Полущёкове, – начала объяснять Рита, – а Лариса купила дом в Шумякино…

Лисицын внимательно слушал женщину, медленно перебирая фотографии, сделанные частным сыщиком. В другой ситуации вид любовников непременно возбудил бы его, настолько живописны были их позы, настолько эротично выглядели их тела, где-то расслабленные, где-то взвинченные до предела. Но сейчас Лисицын видел в запёчатлённой женщине только существо, лишённое рассудка. Он не мог разглядеть в ней ничего, кроме страшной опасности, готовой расплескаться огнём повсюду. Опасность была настоящей, ощутимой.

– Вы позволите мне закурить? – Романов достал из кармана сигареты.

– Пожалуйста! Если можно, я тоже у вас возьму одну штучку, – упавшим голосом ответила женщина.

Полковник чиркнул спичкой и протянул огонь Рите, затем прикурил сам и сделал глубокую затяжку.

– Как будем действовать, Лис? – спросил он. – Я думаю, что я сейчас рвану в управление. Там возьму людей, чтобы поехать в Полущёково. Пару человек я на всякий случай пошлю и в Шумякино, но вряд ли они найдут там кого-либо.

– А я сразу поеду в Полущёково, – сказал Лисицын.

– Я с вами, – решительно заявила Рита.

– Нет уж, братцы. Вы сидите здесь, покуда я не позвоню вам. Романов категорично замотал головой. – Дело, похоже, завернулось в тугой узелок. Тут с бухты-барахты нельзя. Я тебя знаю, Лис, ты обязательно бузу заваришь, если поедешь сам. Так что сделай милость, дождись моего звонка. Хочешь здесь, если Маргарита Львовна не возражает, хочешь – домой поезжай. Но только я тебя прошу быть благоразумным. Тебя уже за нервные окончания потерепонили, так уж наберись терпения.

Романов поднялся.

– Вы знаете, – сказала Рита неуверенно, – а ведь у нас в доме ружьё есть охотничье.

– На даче?

– Да.

– Кхм, – откашлялся полковник, – спасибо за предупреждение. Это ружьё очень даже запросто может выстрелить… Ладно, я поехал.

Он быстро покинул квартиру, погрозив из двери Лисицыну. Сергей криво улыбнулся в ответ:

– Приглядись ко мне, к моему состоянию, начальник.

– А то я тебя плохо знаю! Я же помню, как ты после полной отключки попёр навещать Саприкова и попал в подвал к Корейцу. И как на Матвея с голыми руками ходил, когда тот тебя под прицелом двух «Макаровых» держал. Да и Ченгрем чего-нибудь, да стоил…

Романов ушёл.

– Вы воевали в Ченгремском районе? – Рита подняла на Сергея грустные глаза.

– Было дело.

– Стреляли? Ранены были?

– Да, был ранен. По всем знакомым нам законам бытия я должен был погибнуть. Вот сюда пуля попала, – Сергей показал точку над сердцем.

– Врачам спасибо говорите, – блёкло произнесла она.

– Врачи и рядом не стояли. Меня горцы выходили.

– Враги? Ваши враги вас вылечили? – удивилась Рита.

– Да. Подобрали, унесли с собой в горный лагерь. Точнее сказать, это сделал один человек, а не все они. Его звали Сурен. Любопытная личность. Я до сих пор не могу понять, что заставило его взвалить меня на плечи и протащить столько километров. Его друзья единодушно заявили, что мне не выжить, да и не нужен я был им. Разве что они надеялись на выкуп… А Сурен выходил меня. Когда я спросил его, зачем он это сделал, он ответил: «Не знаю, что-то заставило, вот я тебя и потащил с собой. Раз был голос, значит, так надо». С тех пор я продолжаю здравствовать.

– Поэтому вы постоянно влезаете во всякие истории? – едва заметно улыбнулась Рита. – Перестали бояться смерти?

– Смерти бояться перестал, но пугаться всякой мелочи не перестал. До сих пор могу вздрогнуть от неожиданности так, что сердце в комок сожмётся. Но я знаю, что это не страх, это что-то иное, просто рефлекс тела, инстинктивные какие-то штучки. Однако я вовсе не считаю нужным забывать об осторожности. Я редко поступаю необдуманно.

– Но поступаете?

– Случается. Но мне кажется, что не сам я поступаю необдуманно, а кто-то вынуждает меня.

– Внутренний голос?

– Можно сказать и так. Бывает, что весь разум отключается и я совершаю то, на что никогда бы не пошёл, если бы отдавал себе отчёт. Значит, в такие моменты я в действительности не отдаю себе отчёт. Но это тоже не случайно. Это для чего-то происходит, точнее, для того, чтобы я завяз в какой-то ситуации и через неё что-то получил.

– Я не очень понимаю вас, – женщина пожала плечами.

– Ну, к примеру, я влезаю в идиотскую драку, необдуманно влезаю, глупо. В результате я спасаю человека от смерти. Всё происходит настолько стремительно, что мы даже не успеваем с ним познакомиться. А через некоторое время обнаруживается, что я спас того, кому вскоре поручат убить меня. И только наше знакомство с ним, только моё необдуманное вмешательство в ту уличную драку спасает мне жизнь. Или вот другой пример. Много лет я был знаком с одной девушкой. Ну, знаком и знаком, никаких близких отношений, да и вообще ничего такого, что хоть как-то могло бы повлиять на мою жизнь. И вдруг мой приятель влюбляется в неё. Она просит у него денег для каких-то своих нужд. Он обещает ей привезти их вечером, но у него ломается машина. В результате он просит меня, чтобы я довёз его. Я соглашаюсь, но я опаздываю на другую встречу. То есть здесь, заметьте, присутствует ещё и встреча, которая на самом деле не была мне нужна, потому что в конце концов я туда не успел. Но её наличие требовалось для того, чтобы я заторопился и решил поехать плохой, но более короткой дорогой. И эта дорога приводит меня на пустырь, где я вижу, как сгорает облитый бензином человек. Человек, которого, судя по всему, убила Лариса. Я увидел там её в машине. Теперь понимаете, о каких случайностях я говорю?

– Понимаю, – удручённо кивнула Рита. – Мы снова вернулись к Ларисе.

– Нам придётся потоптаться некоторое время вокруг неё, Сергей развёл руками.

Они помолчали.

– Вы не курите? – спросила она.

– Увы. Просто на дух не переношу запах сигарет. Вы хотите закурить?

– У меня нет ничего.

– Я сбегаю в магазин.

– Не стоит, вы бледно выглядите.

– Тем более. Мне не помешает прогуляться.

Сергей натянул куртку и вышел за дверь.

На улице он небрежно обмотал шарф вокруг шеи, помусолил в руках чёрную шерстяную шапочку, но не надел её, решив проветрить голову. Он не знал, в какую сторону пойти, так как не имел понятия о ближайших магазинах, поэтому прыгнул в свою Зебру. Магазины, которые он помнил, находились на соседней, Чертановской улице.

Однако, пока он ехал, в голову вдруг влетела беспокойная мысль: Романов будет ещё полдня возиться со своей группой, так почему бы ему самому не двинуть в это дурацкое Полущёково?

– Правильно, какого рожна резину тянуть?

Он погнал машину в сторону Варшавского шоссе, свернул направо и помчался к окружной дороге.

***

Минуту спустя после того, как Сергей Лисицын отъехал от подъезда, к тому же дому подкатили два автомобиля. Из первого из них вышел Виктор Кривошеин. Оглядевшись, он спросил:

– Ну, где тут?

Высокий парень вышел из второй машины и показал рукой перед собой:

– Вот этот дом, Виктор Степанович. Все пойдём?

– Все. Мы должны перевернуть квартиру вверх дном, – прорычал Виктор.

Всего приехавших насчитывалось пять человек. Переглянувшись, они решительно двинулись в подъезд. В лифте ехали в полном молчании. Пару раз лампочка подозрительно моргнула.

– Нам не хватает для полноты удовольствия только застрять, не доехав половину пролёта, – пошутил кто-то за спиной Виктора.

– Не каркай…

Но всё обошлось. Лифт открыл двери, натужно скрипнув, и все вышли на лестничную клетку.

– Звони, – распорядился Виктор, – да руку-то свою вытащи из-под пиджака. Небось стрелять-то не придётся. Не за тем приехали.

Дверь отворилась.

– Здравствуйте, Маргарита Львовна.

– Добрый день. Проходите. – Рита пригласила их внутрь, будучи в полной уверенности, что пришедшие были людьми полковника Романова. Она ничуть не удивилась, что прошло слишком мало времени. Она пребывала в состоянии полной рассеянности, всё казалось ей слишком стремительным и слишком замедленным в одно время.

– Мы со службы вашего мужа, – представился Виктор.

– Откуда? Ах да, конечно, а я подумала…

– Мы к вам заглянули по делу, Маргарита Львовна.

– Конечно, разумеется, по делу. Как же иначе. Кому же мы без дела теперь… Так всегда происходит, когда глава семьи умирает… Только по делу…

– Вы не беспокойтесь, – Кривошеин прошёл в комнату, не раздеваясь, и сел за стол. – Нам нужна ваша помощь, Маргарита Львовна.

– А чем я могу? Но если вы думаете, что я могу…

– Видите ли, перед своей кончиной Владимир взял документы, очень серьёзные документы.

– Документы? – не поняла Рита.

– Документы. Они лежали в небольшом портфеле.

– У него был портфельчик, я помню. Только я не знаю, где он сейчас. Признаться, я с тех пор особенно не приглядывалась, что тут у нас и как. Мы можем посмотреть. Вы не стесняйтесь, чувствуйте себя свободно.

– Премного вам благодарны, – Кривошеин подал знак сопровождавшим его людям

– Он часто приносил какой-то портфель. Но я же в его дела нос не совала, никогда не спрашивала, что он хранил там. Хотя последнее время я не замечала ничего такого, никакого портфеля… Правда, не до того как-то было… Похороны, поминки…

Оглядываясь назад, Рита не могла сказать с уверенностью, что при известии о гибели мужа она почувствовала себя раздавленной горем. Нет, она просто растерялась поначалу, затем испугалась. Она давно жила за его счёт, он был добытчиком, спокойным, но властным. Он знал, что для чего нужно, редко советовался с ней. Рита привыкла к такому образу жизни и никогда не задавалась вопросом, можно ли жить иначе. Вопрос возник сам собой, когда после поминок она осталась сидеть в доме одна. Денис ушёл, сказав, что ему нужно побыть наедине с собой, и Рита впервые задумалась, как ей жить теперь и могло ли всё сложиться иначе, если бы она когда-нибудь в прошлом вдруг захотела этого. Теперь, правда, это не имело значения. Всё сложилось так, как сложилось.

– Не могли бы вы вспомнить получше, – сел перед ней Кривошеин, неугомонно потирая руку о руку, – не могли бы вы, любезная Маргарита Львовна, припомнить, что было в тот вечер, когда Владимира… когда он погиб? Вы сами выходили на улицу, к подъезду?

– Я вышла, когда он уже умер. Там было много людей.

– Там не было портфеля? Может быть, он лежал подле него? Вдруг вы подняли его машинально и отнесли в дом?

– Не помню. Всё могло быть, но я не помню. Вы уж меня извините. А там что, на самом деле что-то очень важное? – виновато улыбнулась она.

– Ох! – не выдержал Кривошеин и вскрикнул, хватаясь за голову. – Там такое, что мы все… Видите нас? Мы пришли к вам за своим спасением, Маргарита Львовна. Нас в прямом смысле слова убьют за пропажу этих бумаг.

Он поднялся со стула, толкнул его нервно, и стул опрокинулся. Кривошеин вздрогнул и обернулся на звук. Его глаза помутнели, он пнул стул ногой, и изо рта его вырвалось некое подобие рычания.

– Успокойтесь, – Рита предостерегающе вытянула руки.

– К чёрту «успокойтесь»! – закричал он в ответ. – Что такое? Что происходит? За что это свалилось на мою голову?

– Виктор Степанович, – подступил к нему один из парней, предчувствуя, что Кривошеин мог вовсе потерять над собой контроль. Виктор отличался крайне неуравновешенным характером, а с того дня, как ему довелось увидеть взрыв автомобиля на улице, у него то и дело случались беспричинные приступы бешенства.

– Виктор Степанович, я прошу вас…

– Пошёл к дьяволу! Всех удавлю! Где чемодан? Ищите, скоты, ищите! Землю ройте! Стены ломайте! Ничего топтаться на месте, козлы тупые! За что деньги получаете, гады?!

Он раздвинул руками подступивших было к нему мужчин и бросился к ближайшему шкафу. Распахнув дверь, он вцепился в лежавшие внутри вещи и мощным движением вывалил всё на пол.

– Что вы делаете? – оторопела Рита.

– Молчать! Всем молчать! Всем искать! Убью! Заткните ей глотку!

Помощники Виктора стали неуверенно рыться в шкафах и заглядывать в выдвижные ящики столов. Один из мужчин надавил Рите на плечи, заставляя её сесть на стул.

Вдруг Виктор замер, уставившись на разбросанные по столу бумаги. Его рука потянулась вперёд и взяла несколько фотоснимков.

– Что это? – выдохнул он и тяжело бухнулся на стоявший рядом стул. – Откуда это?

Он растерянно оглянулся на Риту и показал ей фотоснимки.

– Кто это?

– Это моя сестра, – едва слышно прошептала она и опустила глаза. Признаться, что вместе с сестрой на фотографиях был запёчатлён и её сын, Рита не осмелилась.

– Ваша сестра?

– Да.

– То есть вы знаете её? Вы знакомы с этой женщиной?

– Да.

Кривошеин вдруг глупо засмеялся. В его голове что-то перевернулось, что-то растаяло и потекло горячими потоками в обратную сторону, ход мыслей мгновенно сменился. В одно мгновение позабыв о цели своего приезда, Виктор принялся разгребать бумаги на поверхности стола и подбирать все лежавшие там фотографии с Ларисой.

– Вы её знаете! Какое чудо! Вы просто не понимаете ничего, бормотал он, поглядывая на оторопевших своих спутников. – Не понимаете ничего. Что вы так тупо таращитесь на меня?

– Виктор Степанович, это имеет отношение…

– Отношение? Вы ничего не смыслите, идиоты! Это – моё спасение, моя жизнь!

Все промолчали, переглянувшись. Никто ничего не понял.

– Где она? – подошёл он к Рите. – Где ваша сестра?

– Лариса?

– Её зовут Лариса? – улыбнулся он. – Чудесно. Я нашёл её. Где она сейчас?

– Я не знаю…

– Где ваша сестра?! – заревел он бешеным голосом и стиснул Рите горло.

– Виктор Степанович, – бросился к нему один из сопровождавших, – разве эта женщина может помочь нам с документами? Зачем она вам?

– С документами? При чём тут документы?! Это совсем другое! Поехали! Спускайтесь вниз, я иду следом… Скажите мне немедленно, где ваша сестра? Она нужна мне…

– Я не знаю… Я думаю, что она могла поехать к нам на дачу… В Полущёково… Пожалуйста, отпустите меня…

Но Виктор уже сам разжал пальцы.

– Полущёково? Не может быть, чтобы Полущёково… Я прекрасно знаю, где находится Полущёково. У меня там дом. У меня там театр.

– Театр? – растерянно переспросила Рита.

В её голове всё смешалось. Она хотела разговаривать, чтобы разобраться хоть в чём-нибудь, но никак не могла совладать с собой.

– Мой театр! Прекрасный театр, замечательный театр… Там все наряжаются в портки и сарафаны. Я люблю экзотику…

– Ваш театр? В котором все наряжаются в сарафаны? – Рита проговорила это сильным и скорым шёпотом, выпучив глаза.

Она боялась пришедших людей. Она боялась их холодных глаз, сжатых губ. Она боялась сильных пальцев этого обезумевшего мужчины, который выдавал себя за сослуживца покойного мужа… Он не мог быть сослуживцем Володи, не мог! Или мог?.. Странно всё, непонятно… Теперь ещё театр в Полущёково.

Рита молитвенно сложила руки на груди:

– Объясните мне…

– Да, театр… Но как же могло случиться, что я не видел там никогда Ларису?.. Значит, она уехала в Полущёково…

– Пожалуйста, объясните мне толком… Я ничего не понимаю… Какие-то сначала документы, теперь Лариса… Как это всё… Зачем вы пришли в мой дом? Что за документы вы искали?

– К чертям собачьим документы! Они пропали! Я погиб! Но я спасусь через другое… Лариса, моя божественная… Как долго я мечтал о ней и не верил, что это возможно… Нам надо срочно ехать…

– Что вы хотите сделать с ними? – бросилась к нему Рита и вцепилась в его руку. Её губы и подбородок запрыгали.

– С кем? – обернулся к ней Кривошеин.

– С моим сыном и Ларисой…

– Мне дела нет до вашего сына. Мне нужна эта женщина… Лариса нужна… Какое чудное имя! Надо срочно ехать. Я не могу потерять её…

Театр разнузданности

Весь день Денис не знал, чем исправить мрачное настроение Ларисы. Она сидела в кресле-качалке, укутавшись в плед, и молчала.

– Чаю хочешь? – то и дело предлагал племянник.

– Отстань, я уже сто раз пила твой чай, – огрызалась женщина, и лицо её делалось грубым.

Ближе к обеденному часу Денис услышал на противоположном конце дачного посёлка громкие песни. Он сразу вспомнил о том, что где-то там располагался какой-то модный, как говорил ему отец, театр русского фольклора.

– Лара, может быть, пройдёмся туда? – мотнул он головой.

– Зачем? – мрачно отозвалась она из-под пледа.

– Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Там весело, шумно. Праздник какой-то.

Она хотела отказаться, но вдруг поняла, что мальчик был прав. Ей необходимо развеяться, ей необходимо выйти за пределы дома, который она уже начала воспринимать как тюрьму.

Она лениво поплелась за Денисом.

Дом, представший её взору, был огромен. Внутри располагалась просторная прихожая, а за ней – громадная горница. За столом сидел живописный мужичок с окладистой бородой и латал красную рубаху.

Мальчик вошёл в комнату первым. Бородач указал на стул возле себя:

– Присаживайся, молодняк.

Денис сел.

– У вас тут что, театр?

– В некотором роде театр. К празднику мы готовимся.

– Что же сейчас за праздник? – Денис мысленно пробежался по календарю. – Середина декабря. Никаких вроде праздников нет.

– У нас есть. У нас каждую неделю праздник, – серьёзно ответил мужик.

– Как же так? Просто воскресенье отмечаете?

– Не «воскресенье», а «неделю». Раньше на Руси именно так говорили. Неделя – это ведь день, когда не делают ничего. Понимаешь, молодняк? День неделания. В этот день отдыхали от работы, то есть вели себя праздно. Потому и говорят «праздник».

– Как же вы тут праздновать собираетесь?

– Как в старину. Ряженые всякие, пляски, хулиганства разные. Приходи, посмотришь. Ты здешний?

– Я с того конца улицы.

В двери появилась Лариса.

– Что тут у вас?

– Это моя тётя, – поторопился сказать Денис. – Мы приехали на несколько дней.

– Что тут у вас? – повторила свой вопрос Лариса.

– Коляду сегодня гулять будем, – весело сообщил мужик, улыбаясь сквозь лохматую бороду.

– Коляду?

– Ну да! – Мужик тряхнул бородой. – Как вас звать-то, гости?

– Лариса и Денис. У вас тут театр, что ли? – Лариса осмотрелась. – Костюмов полно.

– Навроде театра. Один добрый человек деньгами нам помогает. Он тутошний, Кривошеин Виктор Степанович, может, слыхали?

– Нет. И что ж у вас за театр такой?

– Праздники людям показываем и заставляем их участвовать. Просто так никому глазеть не позволяем. Наши праздники имеют особую цель. Мы стараемся растормошить людей. Но мало кто понимает, чем мы здесь занимаемся.

– И кто-то, вы говорите, даже поддерживает вас деньгами?

– Да, Кривошеин. Он любит иногда приезжать сюда с друзьями и просит нас позабавить их. Барин такой сегодняшний. Нам не жалко, мы всегда готовы. Мы просто развлекаем его, потому что он так хочет и платит за это. Он содержит весь этот театр, но появляется редко. У нас есть реальная возможность проводить здесь настоящие круговерти, как, например, сегодня.

– У вас есть зрители?

– Любители русской экзотики. На нас многие приезжают поглазеть, но веселимся мы всё же для себя. Зрителей, конечно, хватает, но мы их всех предупреждаем, что просто пялиться никому не позволим. Хотите с нами гулять, так будьте добры по полной программе, как мы. А мы колядуем на всю катушку, спуску не даём.

– То есть? – Лариса понемногу успокоилась, разговаривая с бородачом. Нервозность её, беспокойные воспоминания о недавних событиях отступили.

А мужичок с удовольствием рассказывал о своём театре:

– У нас придверные стоят, как в старину, чтобы не выпускать никого, пока не завершатся игрища. Другие выволакивают зрителей к месту действия. Так что увильнуть не получится.

– А чего увиливать-то? – не поняла Лариса. – Разве вы работать тут заставляете?

– Нет. Но кнутом по спине пройтись можем.

– Зачем? Мазохисты, что ли?

– Отнюдь нет.

– Тогда я не понимаю, – сказала Лариса, рассматривая висящие на стенах наряды.

Мужик оперся локтями о стол, чмокнул губами и стал неторопливо объяснять:

– Такие вот гулянья, игрища, так сказать, предназначаются для того, чтобы вызвать определённые эмоциональные переживания и физические ощущения. Так уж повелось издревле. Это же не просто веселье, тут много ритуального. Мы же не для денег устраиваем гулянья, мы по-настоящему. Те, которые приходят просто попялиться на нас, обязательно будут мешать, поэтому я заранее предупреждаю, что каждый может попасть в круг, каждого могут вытащить за руки, каждого могут отлупасить полотенцами за отказ принять участие в игре. Так что… Смысл коляд всегда заключался в том, чтобы заставить участников испытать неподдельный страх, стыд и даже физическую боль. Конечно, мы никому кровь не пускаем, никого не насилуем, мы же просто ряженые. Но в том-то и смысл – рядиться для того, чтобы создать атмосферу раскрепощённости, возбуждения, веселья.

– Вы, если я правильно поняла, сектанты, – сделала вывод Лариса.

– Никак нет, голубушка, – мужичок отрицательно покачал головой.

– Тогда зачем вам это?

– А зачем вам это? – мужичок дотронулся пальцем до золотой серьги в ухе Ларисы.

– В каком смысле «зачем»?

– Ну вы же не просто так нацепили эту безделушку.

– Во-первых, это не безделушка, а очень дорогая вещь, – Лариса сверкнула глазами.

– Дорогая? Чем же?

– Я заплатила за неё большие деньги.

– И всё? В этом вся её ценность? Тогда выбросьте её.

– Вы сошли с ума.

– Ничуть. Вы же можете потерять её? Ну, скажем, чисто теоретически?

– Допустим.

– Вот вы потеряли ваши серьги. Раз – и нет их, испарились, своровали их. Изменится ли ваша жизнь? Станете ли вы смотреть на мир иными глазами? Не думаю. Стало быть, ничегошеньки ваша побрякушка не содержит в себе. С вас могли содрать вдвое меньше или вдвое больше денег за неё, но ценность её от этого не уменьшилась бы и не увеличилась бы. Нужности нет в этой безделушке. А всякая ценность определяется нужностью.

– Пусть так, но при чём тут ваши коляды? – раздражённо спросила Лариса.

– Вы знаете, что такое инициация, что такое посвящение?

– Допустим.

– Коляда и есть инициация, только проходит она в форме неназойливой, не устрашающей, а забавной. Это очень важно.

– И кем же становятся ваши участники после посвящения?

– Собой. Становятся собой и остаются собой. Одним словом, будет желание, милости просим вечером на наш огонёк, – мужик запустил руку в бороду и почесал подбородок.

– Пошли, – Лариса обняла Дениса и вывела его на улицу.

– Мы придём к ним? – спросил он.

– Как хочешь, милый, – тихо ответила она, всматриваясь вперёд.

– Лара, ты боишься? Ты думаешь, что тебя найдут здесь? Прошу тебя, не бойся ничего. Я сумею тебя защитить! – Голос Дениса прозвучал, как звон металла. – Отец хранил здесь ружьё. Я убью всякого, кто посмеет обидеть тебя.

Лариса внимательно посмотрела на своего юного любовника, и губы её дрогнули, словно скрывая улыбку.

***

Лисицын подъехал к Полущёкову и сразу увидел «вольво». Знакомая машина стояла, не дотянув до посёлка сотни метров. Она была заметно припорошена снегом.

«Видно, опять что-то забарахлило, давно, похоже, стоит здесь», – решил Сергей, медленно проезжая мимо запорошённой снегом машины. Он находился в превосходном расположении духа, хотя физически ощущал себя гораздо хуже, чем ему хотелось бы. «Жигулёнок» укачал его, вновь подкралась отвратительная тошнота. Но Сергей успокаивал себя тем, что теперь уже добрался до цели.

Смеркалось. Впереди мерцали жёлтые сполохи.

– Что у них такое происходит? Неужто пожар? – забеспокоился Лисицын.

Но вместо пожара он увидел на противоположном конце улицы три громадных костра и пляшущих вокруг них людей. Помимо танцующих, стояло множество зрителей. За фигурами людей различались очертания нескольких автомобилей.

«Туристы, что ли, какие? – удивился Лисицын. – Что они позабыли в этой глуши?»

Он медленно проехал вдоль улицы ближе к кострам и остановил автомобиль. При его приближении люди стали быстро исчезать с улицы, словно утекая толпой внутрь просторного дома.

Сергей вышел наружу, оставив ключи в замке зажигания и не заперев дверь. Он намеревался лишь спросить, в каком из домов сейчас жил кто-либо, надеясь таким образом без труда вычислить, где затаилась Лариса. Но все, кого он только что видел, быстро исчезли за дверью. Он прошел между кострами и обратил внимание на то, что возле каждого из них было воткнуто в землю по длинной метле.

– Да это у них тут спектакль какой-то… Колдуют или гадают…

Он не успел предположить ничего больше, как в доме поднялся визг. Лисицын прошмыгнул внутрь, и в ту же секунду за его спиной лязгнул тяжёлый засов.

– А вот и покойничек подходящий!

На Сергея навалились со всех сторон, свалили с ног и ловко спеленали по рукам и ногам простынями.

– Вы что вытворяете, сволочи?

– Потерпи, красавчик, мы всех предупреждали, что праздник на широкую ногу поставлен, – кто-то жарко дышал в ухо Сергею.

– Вязать-то зачем? Разве я убегу?

Чьи-то руки ловко ослабили ремень на джинсах Лисицына и расстегнули «молнию».

– Какого хрена? Штаны-то зачем снимаете? – начал возмущаться Сергей, но ему в рот затолкнули толстый солёный огурец, и ему осталось только мычать.

– Покойнику полагается молчать, братец, – пояснил кто-то за спиной. – А штаны мы не снимаем, чуток приспустим только для забавы… Мазните-ка ему лоб и щёки мёдом.

Распоряжение было исполнено в считанные секунды. Поверх мёда налепили солому, лицо Лисицына исчезло.

Лёжа неподвижно на доске, он был не в силах что-либо предпринять. Его подняли и понесли из сеней в просторную и шумную горницу.

– А вот мы покойничка доставили, целовать-прощаться девок сейчас заставим! Выходи какая помоложе да понеопытнее! Мертвяк не жадный, что хошь пощупать даст, ничего для девки не пожалеет! Клянусь моей бородёнкой!

Поднялся жуткий визг.

Сквозь стебли соломы Сергей видел, что вдоль бревенчатых стен громадной горницы стояли длинные деревянные лавки, плотно заполненные зрителями. Виднелись и грубые табуреты, из которых состоял первый ряд, своего рода партер. Люди повскакивали со своих мест, смеясь и крича, причём шумели все искренне. Со всех сторон к зрителям метнулись причудливо разодетые фигуры. Одни из них были сильна размалёваны, другие прятали свои лица под масками. Ряженые принялись беспардонно хватать за руки молоденьких девушек и выволакивать их на открытое пространство.

– Подходи, налетай, расхватывай, красавицы, покуда разрешаем!

Сергей почувствовал, как в его расстёгнутые штаны проникла мягкая холодная ручонка. Она сопротивлялась, но чья-то более сильная рука заставляла девичью ладонь ощупывать мошонку Лисицына.

– Уж какой славный у нас покойнишек, ядно загляденье, приговаривал хрипловатый бас с театрально-деревенскими интонациями. – Няужто тябе, красуха, не по нраву евойное хозяйство? А ты всё ж ядно обзнакомься получше! Пошшупай яво, он у нас волшебный.

Отовсюду гремел дружный хохот. Краем глаза Сергей видел сквозь стебли соломы раскрасневшееся личико совсем молоденькой девушки. Одежда на ней была отнюдь не деревенская, а из какого-то очень дорогого столичного магазина. Впрочем, в доме было много людей, носивших модные костюмы. Исходя из этого, Лисицын сделал вывод, что публика собралась богатая; значит, и представление для неё устраивалось не обычное.

Сергей перевёл глаза на девушку. Она жмурилась от накатившего на неё стыда, но поделать ничего не могла, стиснутая с двух сторон ряжеными.

– Таперяча шмокни его губками!

– Нет, я не могу! Не могу! – верещала девушка, но крепкие руки склонили её голову и ткнули ртом в пах Лисицына.

Он почувствовал её сжатые губы. Когда она подняла голову, на глазах у неё дрожали слёзы.

– А ну, подавай сюды следушую! – гаркнул басок.

Вторая девушка сопротивлялась только для вида, она явно уже имела дело с мужчинами, несмотря на свою молодость, и потеребила предоставленные мужские органы не только без стеснения, но с каким-то даже вызовом.

– От да молодуха! Кряпка дявчушка и похотлива! Теперь цалуй покойнишика, поцалуй яво родимого! Вдуй в няво жисть, штоб стоял, ровно дуб!

– Вот и поцелую, а то думаете, что покраснею?

– А нам, весельчакам, думать не к месту!

Девушка улыбнулась, показала белые зубы, нагнулась, и Лисицын почувствовал на себе горячий рот, смело облизывающий его крайнюю плоть. Положение его было странным (не то шут на посмешище у зрителей, не то тренажёр для сексуальных уроков), но, невзирая на это, он не мог не откликнуться на ласку нежных женских губ.

– От бесстыжа тёлка! – захохотал хриплый бас. – Гляньте, люди добрые, як она яво раштерепонила! Волочите следушую! Ой, красотка, пошастливилось тябе, на готовенькое идёшь!

Но красотка явно не хотела идти на «готовенькое», так как это самое «готовенькое» торчало теперь вертикально на виду у всех, обмануть собравшихся и скрыть свой поцелуй было просто невозможно.

– Я не могу! – звонко кричала девушка. – Да прекратите вы в самом деле! Оставьте меня! Как вы можете! Я приехала с женихом, сейчас он вам устроит!

Но жених никак не реагировал на такое беспардонное отношение к своей невесте. Она либо выдумала его, либо он уже целиком втянулся в веселье и не считал целование «покойника» оскорбительным занятием.

Из дальнего угла затараторили наперебой два голоса, приправленные звуками двух деревянных трещоток:

Как-то помер мой Максим,

Горе-горем, но хёр с ним.

Положили его в гроб,

Крышкой закрывали,

Хёром забивали.

Стали было хоронить,

А у Максима хёр стоить!

Жил-был, шевелил,

Померев, не прекратил!

Нехитрым куплетам вторил оглушительный топот ног – кто-то яростно приплясывал, бойко колотя пятками по полу.

Сергея пощупали и поцеловали ещё две девицы, и эрекция его сделалась полной.

– Довольно с него, он уже совсем ожил. Распустите узлы, пусть на ноги встанет, – услышал Лисицын распоряжение сзади, и связывавшие его простыни ослабли.

Он вытащил из рта уже изрядно надоевший солёный огурец и сплюнул накопившуюся слюну.

– Ну, весельчаки, спасибо за ласковый приём, – пробормотал он.

– Ты ещё скажи, что не сладко было, – приблизилась к нему красная картонная маска, оклеенная длинным конским волосом. – Глянь, как у тебя дуля торчит!

Сергей устроился на корточках в углу, дожидаясь, когда можно будет застегнуть джинсы и принять нормальное положение. Лицо его по-прежнему было облеплено мёдом и прилипшей к нему соломой.

Со стороны сеней пронзительно заиграла деревенская гармонь.

– Теперича на повинную сюда самых раскрасавиц!

Возле стола остановился мужик с глиняным горшком на голове, надетом будто шапка.

– Ты, баба, гулялась-ибалась?

– Ясное дело, приходилось, – ответила женщина, улыбаясь немного смущённо, – небось не малолетка я.

– Отвечай на вопрос, болтунья-потаскунья, – хлестнули её по юбке соломенными плётками, – гулялась-ибалась?

– Да, гуляла, – кивнула гостья, всё ещё улыбаясь.

– Слова отвечай, дура! Гулялась-ибалась? – Мужик снова стегнул её соломенной плетью по юбке, и удар, судя по звуку, был не из лёгких.

– Гулялась и… е… балась, – потухшим голосом ответила женщина. Глаза её затравленно шныряли из стороны в сторону, всячески стараясь избежать встречи с чьим-либо взглядом.

– Ступай дале веселись, телесами потрясись, – мужик с горшком на голове громко поцеловал растерявшуюся женщину в щёку и провёл ладонью по её юбке. – Руку кто засунет, с тебя не убудет.

– Хулиганство какое-то в самом деле, – бормотала освобождённая гостья.

– Других смотреть-слушать забавно? – захохотал кто-то из ряженых. – Над другими потешаешься, а сама стесняешься?

На какое-то время Сергей будто впал в забытьё, полностью выбросив из головы причину, по которой приехал сюда. Его окружал не поддающийся описанию разгул, перешагнувший за все рамки приличия, но не превратившийся в разнузданное буйство и оставшийся задорным действом. Здесь присутствовало множество людей, приехавших, судя по всему, просто поглазеть на этот спектакль. Сергей ни на секунду не сомневался в этом. Слишком откровенно они удивлялись всему происходящему, выказывали искреннюю весёлость и смущение, вытягивали шеи, чтобы разглядеть что-то, и втягивали головы, чтобы не попасть на глаза ряженым и не быть вытащенными в центр.

– А ну выходи, кто хочет про любовь свои спеть, девкой али парнем прихвастнуть, кто лежал в яме и торкался хулями! – Вдоль лавок расхаживала старушонка, и голос её звучал задорно, здоровенная клюка с привязанными к верхнему концу бубенцами и парой новеньких лаптей бойко постукивала о дощатый пол. – Выходи, не стыдись, с нами вместе порезвись. Рот и жопа – две дырки общего тела, для одного дела. Срамота – не срамота, коли глаза чистые.

Лисицына удивляло, что весь разыгрывавшийся спектакль давно перешёл за грань спектакля, все присутствовавшие сделались его участниками, хотели они этого или нет, хотя большинство из них не понимало сути происходящего. Никто из организаторов ничего не пояснял, не втолковывал, а просто вовлекал в непонятные игрища гостей, сокрушая их скованность наглыми выходками, распуская узлы их закомплексованности. Если для этого требовались матерные слова, эти слова вырывались наружу без колебания. Если для этого нужно было задрать женскую юбку и спустить трусы, хозяева шли на это, не раздумывая ни секунды.

– Хитры, черти, ох хитры, – улыбнулся Сергей, осматриваясь.

На него давно уже никто не обращал внимания, кроме той девушки, которая трогала его второй по счёту и столь бесцеремонно поработала языком над его крайней плотью.

И тут Лисицын окончательно пришёл в себя.

– Мужики, – рявкнул бородач с горшком на голове и поднял руку с соломенной плёткой, – дайте-ка мне вот ту проблядушку!

Его рука указывала на Ларису Губанову. Сергей поднялся на ноги и застегнул ремень. Лариса огляделась, неуверенно улыбаясь и обмениваясь взглядом с сидевшим рядом Денисом. Зрители со второго ряда нетерпеливо подталкивали её в спину, со всех сторон дудели рожки и звенели бубенцы.

– Я должна выйти к вам? – спросила Лариса.

– Сюда, сюда выходи, – закивал человек с горшком. – А ну признавайся мне, любишь ли ты рожу свою?

При этих словах Денис вскочил и закричал:

– У неё лицо, а не рожа, дурак! У неё лучшее лицо на свете!

Дениса мгновенно вернули на место взвившиеся отовсюду руки.

– Любишь ли ты рожу свою, гулящая? – повторил вопрос мужичок.

– Люблю.

– Оно и понятно, красивая рожа. А теперь признавайся мне, с этим крикунком ты гулялась-ибалась?

Сердце Ларисы бешено заколотилось в груди. В одно мгновение её охватило нестерпимое желание выставить себя напоказ, закричать во всё горло, что этот «молодой крикунок» был ей не просто любовником, но и родным племянником. Ей захотелось сбросить с себя одежду и заняться с ним любовью на столе, чтобы их совокупление стало всеобщим достоянием, чтобы со всех сторон понеслись возгласы одобрения. Никогда прежде у неё не возникало желания выставлять себя напоказ, она не могла понять, что двигало эксгибиционистами, но сейчас ей безумно захотелось, чтобы незнакомые ей люди увидели её раздвинутые ноги и входящего в её лоно Дениса. От накатившего чувства у неё закружилась голова.

«Я схожу с ума!» – пронеслось у неё в голове.

На секунду её ум сделался ясным, как солнечное летнее утро. Она увидела себя со стороны, отчётливо разглядела последние свои безумные шаги, словно написанные кровавыми иероглифами на снегу.

– Говори слова! – вывел её из оцепенения голос и звонкий удар соломенной плётки по ногам. – Гулялась-ибалась?

Лариса зажмурилась и громко произнесла всё, что от неё требовалось, и прислушалась к себе. По телу разлилось тепло. Она открыла глаза и увидела смотревшего на неё Дениса, его щёки пылали огнём.

«Почему ему стыдно за эти мои слова? Быть со мной не стыдился, а назвать всё своими именами не хочет, краснеет. Странные мы все люди, странные, дурные, необъяснимые. Может быть, ничего не случилось бы со мной, если бы можно было не бояться всегда говорить то, что на душе, если бы не скрывать сокровенного, если бы не страшиться, что за проявление любви сгноят за решёткой. Ведь я люблю этого мальчишку, люблю до головной боли, но не имею законного права любить его. Что за уродливый мир создали люди? Что будет со всеми нами, если мы не будем такими, как собравшиеся в этой странной избушке?»

– В рот брала? Ярилу сосала? – Вопрос заставил её посмотреть на мужичонку.

– Брала и сосала, – кивнула Лариса.

– Пенку глотала?

– Глотала.

– О любви говорила?

– Говорила.

– Молодец, баба, не зазряшная у тебя красота! – похвалил мужичок и потрепал Ларису по затылку, с удовольствием рассыпая её чёрные волосы.

– А теперь, гости дорогие, поднимайтесь на ноги, – влетели в помещение две приземистые фигуры в натянутых поверх голов мешках с дырками для глаз и нарисованными громадными улыбающимися ртами, – поднимайтесь и брысь на улицу пляски плясать! Не то вениками зашибём!

Каждый с грохотом поставил на пол по кадке с крутым кипятком и выхватил оттуда по два распаренных берёзовых веника.

– Берегись!

Они принялись носиться по горнице, нахлёстывая направо и налево, разбрызгивая ароматные обжигающие капли, нанося удары по плечам и спинам всех без разбора. В избе поднялся страшный визг и смех, сопровождаемый непечатными прибаутками ряженых.

Сергей выскользнул из дома вслед за Ларисой и схватил её за локоть.

– Лара! Остановись!

Она обернулась. На лице выразилось удивление, затем – паника.

– А вот и я, – Лисицын торопливо срывал с лица солому.

Лариса бледнела на глазах.

– Что тебе надо? – Она сорвалась с места и пустилась бегом сквозь шумную толпу.

Следом за ней помчался ничего не понимающий Денис.

– Лара! – кричал он.

– Скорее, бежим, Дэн! Этот человек преследует меня!

Сергей припустил за ними, но его тут же сбили с ног ряженые с вениками.

– Ха-ха-ха!

– Заплетайтесь в хоровод! – голосил кто-то издалека.

Сергей поднялся на ноги, потирая плечо. Посмотрев мрачно на ряженых, он погрозил им пальцем без намёка на шутку и сказал:

– Всё, мужики, игрушки закончились, если кто подойдёт ко мне, башку отверну.

– Какого рожна вы сюда приезжаете, больные такие? – крикнул ему вслед один из ряженых. – Торчали бы в своей Москве!

Сергей пропустил мимо ушей их слова, выискивая глазами Ларису и Дениса.

***

Виктор Кривошеин выпрыгнул из машины и остановился. Его сердце учащённо стучало в груди, просясь выпрыгнуть наружу. Виктор зажмурился, пытаясь удержать свои чувства. Он сгорал от нетерпения увидеть Ларису. Больше его ничто не интересовало. Деревенская улица перед ним кишела шумным людом, чуть подальше пылал большой костёр, пела гармонь, гремели свирели, рожки, дудочки.

– Это и есть тот самый театр, на который вы деньги даёте, Виктор Степанович? – спросил водитель, оглядываясь.

– Он самый, только нам сейчас не театр нужен, – Кривошеин медленно двинулся вперёд, вертя головой туда-сюда. – Где же она? Ох, совсем некстати здесь эти гулянья…

Где-то среди этих людей могла находиться Лариса, и от понимания этого Виктор дрожал. Неужели его мечта сбывалась? Неужели судьба хотела, чтобы он всё-таки повстречал эту пленительную красоту и познал её?

Виктор остановился. Прямо на него бежала Лариса в сопровождении рослого мальчугана. Она то и дело оглядывалась, явно убегая от кого-то.

– Наконец-то! – выкрикнул Кривошеин.

Лариса оступилась и упала ему на руки. Виктор стиснул зубы радикулит ещё напоминал о себе.

– Теперь я вас так просто не выпущу! – проговорил он в самое лицо женщины и увидел перед собой её наполненные ужасом глаза.

– Прошу вас, – выпалила она, поднимаясь. – Что вам надо? Кто вы?

Виктор прижал её руки к своим губам.

– Ангел мой! – прошептал он.

Лариса не понимала ровным счётом ничего. Этот высокий мужчина не был знаком ей, но он, судя по всему, знал её. И не просто знал, а целовал ей руки.

– Вы чего-то опасаетесь? – спросил он мягко.

– За нами гонится какой-то человек! – крикнул Денис, указывая рукой в толпу. – Помогите нам, пожалуйста.

– Не бойтесь ничего, – спокойно сказал Кривошеин, – я не дам вас в обиду.

Он повернулся к трём сопровождавшим его крепким парням.

– Ребята…

Он не успел продолжить, как из пляшущей людской массы вынырнул Сергей Лисицын.

– Серёга, откуда ты здесь? – удивился Кривошеин и сразу же перевёл влюблённые глаза на Ларису.

– Витька, не отпускай её, – выпалил Лисицын, тяжело дыша.

– Как я могу? Конечно, не отпущу это же она, та самая! – восторженно крикнул Кривошеин. – Ты представляешь? Я отыскал её…

– Витя, эта женщина – убийца, – произнёс Сергей торопливо, пытаясь интонацией заострить внимание приятеля.

Он видел, что Кривошеин был не в себе, и он опасался, что теперь дело могло усложниться. Мысленно он уже многократно выругал себя за то, что не стал дожидаться Романова. Теперь ругнулся ещё раз, начиная понимать, что вместо помощи от старого знакомого его ожидали новые неприятности.

– Это та самая богиня, о которой я тебе твердил, Сергей! – повторял Кривошеин, прижимая к себе сопротивлявшуюся женщину.

Лариса не понимала, о чём говорили мужчины. По крайней мере, она не понимала, о чём говорил державший её человек.

Сергей сделал шаг вперёд, но дорогу ему преградил Денис.

– Я прошу тебя, Денис, – мягко произнёс Лисицын.

– Я не позволю вам! – Денис трясся всем телом, глаза блестели, зубы скалились, как у разъярившейся собаки.

– Здесь сборище сумасшедших, – Сергей попытался улыбнуться, но не смог и вместо этого сделал резкий рывок вперёд.

Мягко отбросив в сторону Дениса, он вырвал Ларису из рук Кривошеина и рванул её к себе. Виктор качнулся и едва не упал. Его сопровождающие метнулись к Лисицыну.

– Не вмешивайтесь! – закричал Сергей и саданул ближайшего из них ногой.

– Оставь её! – истошно завопил вдруг Виктор. – Она моя!

Один из парней вцепился в него, чтобы уберечь от ударов, которыми Лисицын сыпал вокруг себя, обороняясь от нападавших. Лариса, воспользовавшись обстановкой, бросилась в сторону, толкнув Сергея в бок. Сергей кинулся было за ней, но крепкие парни сбили его с ног. Увидев её свободной, Кривошеин расплылся в счастливой улыбке. Но улыбка тотчас сошла с лица, едва он понял, что женщина всей его жизни удирает прочь.

– Стойте! Куда вы? – Он поспешил следом, но больная спина не позволяла передвигаться достаточно быстро, кроме того, вокруг метались ряженые с факелами в руках и норовили свалить его на землю.

Денис бежал рядом с Ларисой, ежесекундно оглядываясь

– Чего они все? – то и дело выкрикивал он сквозь слёзы. – Чего они все?

– Сволочи все, сволочи!

– Лара, чего они все?

Она остановилась, запыхавшись.

– Сволочи все, гады, мерзавцы! – закричала она. – Оставьте меня в покое! Какое вам всем до меня дело?

– Лара, что с тобой? – Мальчик не на шутку испугался, впервые видя перед собой искажённое от ярости лицо тётки. – Лара, не надо, мне страшно!

– А мне не страшно? Они хотят моей крови! А я хочу их крови! Сволочи! Я вас всех убью! Всех перестреляю!

– Лара, у меня есть ружьё в доме, – подёргал её за руку Денис. – Слышишь меня? У меня есть папино ружьё.

Женщина дико обернулась. Её губы сложились в тонкую полоску.

– Ружьё?

– Да.

– Прекрасно! Где оно?

– Нам надо вернуться в дом.

– Побежали…

Скрытые пляшущими фигурами, они пустились прочь.

***

– Ты понимаешь, что ты натворил, дурак? – отплёвывался Сергей кровавой слюной, лёжа в грязном снегу.

На нём сидели два парня, придавив коленями его руки. Один из рукавов его дублёнки был разорван.

– Эту женщину я давно искал, Серёжа, – Кривошеин нагнулся над ним, – я специально приехал за ней сюда. А ты хочешь отобрать её у меня. Почему? Что тебе надо от неё?

– Эта женщина потеряла рассудок. Она убивает людей, Витя! Ты можешь понять меня? Её разыскивает милиция!

– Ерунда, – Кривошеин глупо рассмеялся. – Меня тоже скоро будет разыскивать милиция. Но разве это важно? Ха-ха-ха! Я же отыскал её, мне теперь ни фига не нужно…

– Витя, ты спятил, – внятно проговорил Лисицын, – послушай меня внимательно: Лариса – убийца, она убила нескольких человек.

Сидевшие поверх Лисицына парни переглянулись.

– А мальчик? – спросил один из них.

– Это её племянник. Она совратила его, он влюбился в неё. Он просто глупый щенок. Да неужели вы думаете, что я вру?

– Откуда ты узнал про неё? – Кривошеин недовольно потряс головой и фыркнул. – Ты давно знаком с нею?

– Со дня моего возвращения из Штатов, – ответил Сергей и тут же понял, что совершил непоправимую ошибку.

– Значит, ты знал её и не сказал мне ничего, когда я тебе показывал её фотографию? – взвизгнул Кривошеин.

– Да, но…

– Заткнись! Я всё прекрасно понимаю, дорогой мой! Я не дурак! Я не слеп! Конечно же, ты не хочешь потерять женщину, никто не хочет её потерять! Поэтому ты придумываешь всякую чушь, чтобы отвадить меня от неё, поэтому ты и не говорил мне о ней ничего раньше! Думаешь, я поверю тебе? За кого ты меня принимаешь? Ребята, вы видели её лицо. Неужели такая женщина способна на убийство?

Поверить в то, что сказал им Лисицын, было крайне трудно. Телохранители были в замешательстве.

– Нет, – продолжил Кривошеин, – ты всё врёшь, грубо врёшь, нагло врёшь, по-свински врёшь. Ты просто сам свинья! А я-то называл тебя моим другом! Дерьмо ты собачье! Мразь подзаборная! Папарацци вонючий! Держите его крепче, парни.

– Может, руки ему связать?

– Свяжите, – кивнул Кривошеин, – пусть угомонится. А мы пойдём искать несчастную женщину… Как же он запугал её, бедняжку… Вот ведь хрен журналюшный…

Вокруг прыгали визгливые девицы в сарафанах и мужчины в ярких масках. Пылали костры.

– Пить надо меньше, драться не пришлось бы! – выкрикивал кто-то.

– Всё уже в порядке, – ответил с улыбкой один из парней.

– Зря ты так, Витя, – покачал головой Лисицын и вдруг подпрыгнул, оставаясь при этом схваченным за руки сзади. Его ноги ткнули Виктора в грудь и с силой опрокинули на спину. Но державшие Сергея парни не ослабили хватку и не только не выпустили его, но вдобавок шмякнули по затылку чем-то тяжёлым. Сергей не видел чем, но почувствовал металлический удар, после чего впал в забытьё.

***

Денис выбежал из дома, на ходу вставляя патроны в двуствольное ружьё. Лариса нетерпеливо вертела головой, боясь увидеть поблизости Лисицына и Кривошеина и готовая броситься наутёк.

– Куда мы? – спросил мальчик, защёлкивая ружьё.

– В машину.

– Мы далеко бросили её, да и сломалась же она! – воскликнул племянник.

Лариса измученно посмотрела на него.

– Как мне всё опостылело, Дэн…

Случайно её взгляд скользнул по стоявшему рядом «жигулёнку». Она быстро пригнулась и разглядела ключ в замке зажигания.

– Боже, да это же машина Лисицына, Дэн, и ключ здесь! Мне невероятно везёт!

– Садимся? – спросил мальчик.

– Быстро!

Они обогнули пылающие костры и танцующих людей, выезжая к повороту.

– Куда же мы теперь? – спросил Денис.

– Мне необходимо заскочить домой, взять деньги и прочую ерунду.

– Я поеду с тобой. Я буду тебя охранять, вон к тебе сколько народу пристаёт. Ты не думай, что я просто так языком болтаю, Денис насупился. – Я на самом деле буду стрелять.

Она мельком взглянула на него и криво улыбнулась.

– Если бы ты только мог понять, что ты говоришь…

«Жигулёнок» выехал на шоссе и помчался к Москве. Денис неотрывно смотрел вперёд, вглядываясь в снежную мглу и поглаживая стоявшую между его колен двустволку.

***

– Виктор Степанович, – покосился один из сопровождающих на Кривошеина, – а если ваш приятель не соврал?

– Ты про что?

– Если она и вправду в розыске? Нам ведь сейчас совсем ни к чему лишние хлопоты.

– Заткнись, придурок.

– Зря вы ругаетесь, Виктор Степанович. Я, как только мы доедем до Москвы, с вами расстанусь. Я сматываю удочки.

– Скатертью дорога…

– Вы даже не знаете, куда вы отправитесь сейчас…

– Туда же, откуда мы приехали… К её сестре Рите. Она-то мне скажет, где искать Ларису… А вы все можете убираться прочь, сволочи!

Остальные молчали. Спорить с хозяином никто не желал, но и ехать с ним, явно потерявшим рассудок, никто не желал. Оставалось дождаться лишь возвращения в Москву и бежать, бежать, бежать…

***

Высадив своих людей, Кривошеин с громкой бранью сорвался с места.

Он возбуждённо постукивал пальцами по кожаной оплётке руля. Он был уверен, что впереди его ждало счастье, ждала Лариса. Он не мог объяснить своего состояния. Оно не объяснялось.

Виктору казалось, что все слова лишились смысла. Осталось одно слово, одно имя – Лариса! Кривошеин ничего не хотел объяснять даже себе. Какой прок в объяснениях?

Появление Ларисы в его жизни превратило его в считанные минуты в зверя, бегущего на желанный запах и очумевшего от этого запаха. Виктор ошеломленно наблюдал за собой, чувствуя внезапно обнаружившийся сбой в ритме жизни. Он имел прибыльное дело, вёл устоявшийся (хоть и опасный) образ жизни, и теперь вдруг в его жизнь вошла женщина, которая не имела права войти, потому что отличалась от всех других каждой клеткой своего существа, каждым вздохом, каждым взглядом. Всем отличалась, чем можно отличаться.

Лариса! Её имя вонзилось в мозг Виктора отточенным лезвием древнего клинка, как в набухшую мокрую землю. Это имя распороло его мозг, развалило его на несколько пластов и неуловимыми движениями выкопало могилу для него.

Лариса! Кто она такая?

Виктор громко сглотнул слюну. Он нервничал. Всё ближе и ближе был Барыковский переулок.

Переломная ночь

Кривошеин долго стоял перед домофоном, ожидая ответа.

– Не отзывайся! – Денис осторожно выглянул в окно. – Кого могло принести сюда среди ночи? Не надо было свет включать.

– Дура я, что сюда приехала. Но мне нужно хотя бы деньги взять, иначе я пропала! – Лариса быстрыми шагами двигалась по комнате.

– Лара, – позвал её Денис, – а откуда у тебя здесь папин портфель? Это же папин портфель, не так ли?

Лариса выглянула из-за двери.

– Он заезжал ко мне однажды.

– Давно?

– За несколько дней до того, как его убили.

– Зачем? У вас же с ним были плохие отношения.

– Он высказывал опасения за тебя. Говорил, что ты сильно изменился, ему что-то мерещилось, может быть, он догадывался о чём-то.

– Чего же он от тебя-то хотел?

– Теперь уже неважно.

– Ну а всё-таки?

– Просил меня переговорить с тобой, прощупать, что у тебя и как. Но я-то знала, что с тобой, поэтому и не сказала тебе ничего. Да и маме твоей я тоже ничего не говорила.

– Потому-то он так следил, чтобы я дома сидел. Эх, папа, папа… А чемодан он зачем оставил?

– Случайно. Я лишь на следующий день заметила. Хотела позвонить, да закрутилась, а затем твоя мама позвонила мне и сказала, что случилась беда. Вот так. – Лариса говорила раздражённо, злясь на неуместные вопросы племянника и на то, что не избавилась в своё время от дурацкого чемодана. – Дэн, ты лучше посмотри, не уехал там этот гость?

Мальчик снова посмотрел в окно и отпрянул.

– Это тот самый, который тебе руки целовал и кричал, что нашёл тебя. Он меня заметил, Лара, он машет мне рукой.

Лариса вздохнула и подошла к окну. Посреди переулка стоял Кривошеин.

– Откройте мне, я прошу вас! – крикнул бизнесмен.

– Откуда он знает мой адрес? – Лариса заметалась. – Кто он вообще такой? Что ему нужно от меня?

Её глаза обшарили всю комнату в поисках ответа.

– Теперь-то он не уйдёт, – вздохнул мальчик. – Давай впустим его, спросим, какого дьявола он прилип к тебе, почему не оставит нас в покое.

Лариса вынуждена была согласиться. Она понимала, что долго оставаться дома ей нельзя, так как обязательно появится Сергей Лисицын и наверняка приведёт за собой людей в погонах. Нужно было решаться.

– Махни ему, чтобы поднимался, пусть нажмёт номер квартиры, – устало сказала она и подошла к домофону.

Раздался противный писк, и она, не спрашивая, нажала кнопку, открывая дверь подъезда.

– Здравствуйте, моя божественная, – заговорил Кривошеин, едва успел выйти из лифта. – Прошу вас не бояться насчёт Лисицына, мы связали его и оставили в деревне.

Кривошеин мягко прошёл в комнату и сел на стул.

– Как вы меня нашли и кто вы такой? Мне кажется, что я где-то видела вас.

– Вы абсолютно правы, Лариса, – его глаза болезненно сверкали, и Лариса с отвращением подумала, что временами у неё были точно такие же глаза.

Она подошла к нему и сказала:

– Вам нездоровится.

– Наоборот. Я в полном порядке, и я никогда не был так счастлив. Счастье буквально испепеляет меня.

– Почему же?

– Я мечтал о вас, я бредил, и вот вы передо мной, Лариса… Прелестное имя, оно очень вам к лицу… Лариса… Лара… Как в «Докторе Живаго», – Кривошеин улыбнулся, глаза его сделались на несколько секунд совершенно пустыми, физиономия расплылась и приняла глупое выражение. – Я не могу выбросить вас из моего сердца с того самого момента…

– Так где мы виделись? – нетерпеливо спросила она.

– Несколько месяцев назад на Таганке был взрыв, помните? Машина взлетела на воздух. Я покупал там цветы и был легко ранен. Там я вас и увидел, запомнил… Белое платье, белые чулки, чёрные волосы…

– Вспомнила! – Лариса закивала. Она действительно вспомнила этого человека, его разбитую голову, его обсыпанный стеклом плащ, его смущённую и одновременно радостную физиономию. При других обстоятельствах она обязательно улыбнулась бы, но теперь находилась в таком напряжении, что не смогла выдавить из себя даже подобие улыбки.

– Получается, что вы знакомы, – заключил Денис.

– Да, молодой человек, – кивнул Виктор.

– Что же вас привело в Полущёково? – поинтересовалась Лариса, снова начав ходить по квартире и собирая вещи.

– Я искал вас. Я обнаружил фотографии, где вы и… этот, кажется, юноша изображены вместе.

– Какие фотографии? Мы не снимались вместе.

– Прекрасные снимки. Вы занимаетесь любовью… Ваше тело – само совершенство, Лара! – Кривошеин закатил глаза.

– Да о каких фотографиях вы говорите в конце-то концов? – вспылила она.

– В рабочем столе Владимира Петровича. Среди бумаг лежали, рассыпанные…

– У моего папы в столе? – Рот Дениса открылся.

Лариса застыла посреди комнаты и посмотрела на племянника.

– Значит, он знал? – Мальчик не смог произнести больше ни слова. В его голове всё полетело кувырком.

– А что вы делали дома у Володи? Откуда вы его знаете? – спросила Лариса.

– Мы с ним связаны по работе. Я искал у него кое-какие бумаги… Бумаги! Я совсем забыл о них! О, моя голова! Что происходит в этом мире? – Кривошеин нервно встал. – Бумаги…

Тут его взгляд остановился на стоявшем в углу портфеле.

– Да вот же они! – Кривошеин тупо смотрел на портфель. – Вот же они. Что за чертовщина? Как это могло случиться? Я поехал искать пропавшие документы и нашёл вас. Я поехал следом за вами и обнаружил документы… Там ведь документы лежат, в портфеле? Или их там нет?

Его лицо передёрнулось судорогой.

– Там есть документы?! – выкрикнул он. – Кто-нибудь смотрел, что находится в портфеле? Кто-нибудь из вас читал их?!

– Нет, кому это важно? – растерянно проговорила Лариса.

– Кто-нибудь знает, что Володя оставил документы здесь? – Кривошеин повысил голос до предела, его глаза округлились. – Почему он оставил его у вас? Вы работаете на него? Вы… Вы же с ним… Как же я не догадался, что всё это не случайно! Как же я не додумался, что всё тонко подстроено…

Он медленно встал и тяжёлыми шагами двинулся в сторону Ларисы. Она отпрянула, ничего не понимая.

– Все вокруг против меня, все вокруг хотят моего краха, но я просто так не дамся! Пусть моё сердце и принадлежит вам, но я просто так не дамся, я перешагну через себя!

Кривошеин занёс кулаки над головой, готовый обрушиться всей своей огромной массой на женщину, и в ту же минуту в лицо ему брызнул огонь, грохнул выстрел. Лариса дико закричала, не столько оттого, что увидела, как у наступавшего на неё мужчины оторвало верхнюю часть головы, сколько от неожиданности, что выстрел произошёл возле самого её уха. Она успела увидеть, как грузное тело Кривошеина рухнуло, немедленно залив пол кровью, и обернулась.

Над её плечом покачивалось ружьё, которое Денис прихватил из Полущёкова. Мальчик крупно дрожал, на глаза наворачивались слёзы. Ружьё громыхнуло, вывалившись из его рук.

– Он хотел ударить тебя, Лара, – прошептал мальчик и заплакал.

Лариса шагнула вперёд и посмотрела на труп. Тёмно-коричневая рыхлая масса расползлась по паркету от расколотого черепа.

– Зрелищно, – едва слышно пробормотала она, – очень зрелищно…

И вдруг дико закричала:

– Но почему опять внезапно?! Почему у меня нет времени?! Почему я обязана бежать и бежать?! Когда всё это кончится?!

Она обхватила руками живот, почувствовав, как внутри зашевелились неведомые подвижные комочки. Казалось, что она находилась на грани рвоты. Бледное как мел лицо застыло, губы сжались, глаза сузились до едва уловимых щёлочек. Денис никогда не видел свою тётку такой страшной и старой.

– Лара, – выдавил он из себя, глотая слёзы. – Что с тобой? Ты умираешь?

– Нет, – она повернулась к нему, лицо стало знакомым, но каким-то ненастоящим, что-то ушло из её лица, что-то исчезло. Так уходит из русла реки вода, и река перестаёт быть рекой, хотя берега её сохраняют былые очертания. – Поехали отсюда, Дэн. Теперь от нас не отстанут, теперь я стала окончательным преступником… Но я не желаю больше убегать…

– Лара! – Глаза мальчика выкатывались из орбит. – Я боюсь.

Он ступил шаг, покачнулся и рухнул на пол в обмороке. В его голове поднялся невообразимый шум, какие-то крики, стоны. Что-то вертелось, кружилось, пускало пузыри.

– Дэн!

Он с трудом разлепил глаза. Там, куда он провалился, было шумно, но спокойно. И вот он снова здесь, в коричневом кошмаре неосвещённой квартиры.

– Дэн, – голос тётки был холоден, – я уезжаю. Если ты хочешь, можешь поехать со мной.

– Я хочу домой… – Его язык не хотел повиноваться ему, но мальчик заставил себя повторить фразу: – Я хочу домой, к маме…

– Вставай, я отвезу тебя, – женщина тряхнула головой, ссыпав волосы на лицо, и протянула племяннику руку.

Он взялся за её ладонь и ощутил липкую кровь на коже.

– Это его кровь?

– Это его мозги.

– Домой… Пожалуйста, домой…

Лариса приложила свою руку к лицу мальчика и оставила поперёк рта и щеки кровавый отпечаток ладони.

– Домой – значит домой, малыш…

***

Лис сидел в машине рядом с Романовым. Помимо них, в автомобиле находилось ещё два человека. Они уже подъезжали к Москве, когда сидевший за рулём Влад спросил:

– Куда мы сейчас?

– Я думаю, что надо заглянуть к Рите. Крути в Чертаново.

– Зачем к Рите? – полюбопытствовал Сергей, глядя на приятеля.

– Надо успокоить её, что с сыном всё в порядке. Кроме того, Денис может приехать домой, – рассуждал полковник. – Мы же не знаем, что у него на уме… Ты-то как? Уже пришёл в себя? Доигрался, дорогуша.

– Пойми, Ваня, это чистая случайность.

Сергей устало вздохнул, вспоминая, как нелепо упал среди танцующих, как потерял сознание, как очнулся связанным возле забора, лицом в грязном сугробе, как потом ряженые развязали его. Они-то и рассказали, что видели, как Лариса села с мальчиком в «жигулёнок» и как метался по деревне Кривошеин, затем тоже уехал. Потом прикатил Романов с тремя помощниками.

– Случайность или не случайность, Лис, – простуженным голосом проговорил Романов, – а Лариса умчала. Да ещё прихватила с собой ружьишко. Кто знает, что у неё на уме? Напугана она до беспамятства.

После того как ряженые развязали Сергея Лисицына, он быстро обнаружил пропажу своей Зебры. Рассвирепев, он побежал к брошенной Ларисиной «вольво», но без ключа не смог даже открыть дверь. Гуляние экзотического театра продолжалось. Над кострами повесили котлы с кипящей кашей, и гости, успевшие прийти в себя от шокирующего веселья и плясок, принялись лакомиться кашей, черпая её прямо из котлов выданными им деревянными ложками.

Вскоре прикатили две машины, и в первой из них Сергей увидел Романова, чихающего и чертыхающегося по поводу самовольности Лисицына. Делать в деревне милиции было нечего, и оперативники повернули обратно, категорически отказавшись от предложенной им дымящейся каши.

– Не пойму, каким боком тут Кривошеин вырос? – недоумевал Сергей.

– Это долгая песня, старик. Он же приехал с целым кагалом к Рите, искал какие-то документы, распсиховался и вдруг увидел те самые фотографии, которые я столь необдуманно оставил на столе.

– Да, я знаю, что он был влюблён в Ларису, страшно хотел познакомиться. А я не рискнул свести их, так как он намеревался жениться на другой женщине, – сказал Лисицын. – Но откуда он знает это место? Как он так быстро нашёл?

– У него здесь театр на содержании.

– Ничего себе узелочек затянулся! – хмыкнул Сергей.

– Да уж, старик, таких переплётов я ещё не встречал, – согласился полковник. – Мне было бы весьма интересно узнать, помимо всего прочего: что за документы так интересуют Кривошеина? Рита утверждает, что он просто обезумел, поняв, что ничего не найдёт, и сказал, что это будет стоить ему жизни. Это пахнет настоящим криминалом. Ты этого Кривошеина давно знаешь, Лис?

– Да так, – Сергей пожал плечами.

– То есть о его делах ты вообще ничего?..

– Вообще… Бизнесмен он, а нынче вокруг столько бизнесменов… С цветными металлами он как-то связан, может, ещё с чем-то. Одним словом, тут я тебе не помощник.

– Я обдумал всю эту историю, Лис, и вот какая сложилась у меня картина.

– Рассказывай.

– Отец Дениса заподозрил неладное в отношениях сына и свояченицы, нанял частного детектива. Затем стал шантажировать Ларису. Нервы у неё сдали по каким-то причинам, и она пошла на его убийство.

– Я бы на месте Володи, – скосил глаза на Романова сидевший за рулём Влад, – просто начистил бы ей физиономию, и всё этим бы закончилось. А шантажировать… Он сам небось хотел её трахнуть, а она не желала этого. Вот он и решил принудить её.

– Вполне может быть, что ты прав, – кивнул Романов. – Это могло вывести её из себя, принимая во внимание её неуравновешенность, и она решила разделаться с зятем. Я почти уверен, что она ничего не продумывала, всё произошло спонтанно. Она могла и машиной сбить его, могла и сама по башке шмякнуть. Впрочем, сама не могла, не была ещё готова к этому. Я думаю, что она просто отправилась следить за ним и по дороге ей пришла в голову мысль, а тут и подвернулся подходящий исполнитель…

– Наняла бомжа?

– Да, наняла первого попавшегося бомжа. Он мог подойти к её машине спросить сигарет или денег поклянчить, и она неожиданно для себя предложила ему убить Володю. К бомжам часто обращаются за подобными услугами. А через несколько дней она вдруг осознала, что произошло, испугалась, что бомж будет шантажировать её или что-то в этом роде. И она убила бомжа, сожгла его. Именно это, Лис, ты и увидел на пустыре. Возможно, она просто тронулась умом после убийства Володи. Если она действительно любит, как ты утверждаешь, испытывать острые чувства, то бомжа могла убить ради их удовлетворения. А заманила его туда под каким-то благовидным предлогом. Он мог клюнуть на что угодно, раз уже был знаком с ней. Беда в том, что никто никогда не занимается мёртвыми бомжами – кому они нужны? Поэтому теперь будет невозможно установить, был ли тот сгоревший пьян и прочие всякие вещи. Но если я прав, то она могла напоить его. Ну, чем дальше, тем больше. Ты стал следить за ней. Будь она нормальным человеком, она бы залегла на дно и вела бы себя пай-девочкой. Она же пошла снова к бомжам и уломала их на очередное убийство. Они подыскали для этого дела кого-то из чужой компании и прибили. А дальше всё уж совсем просто, гадать не приходится. К тебе приходит Лешак… Впрочем, есть и ещё одно предположение, почему она убила Володю.

– Какое?

– Кривошеин ищет документы. Они пропали в день смерти Володи, если я правильно понял. А что, если Лариса как-то связана с этими документами, а то и с тем самым делом, которым занимался её зять?

– Ты предполагаешь, что она убила его из-за тех документов? – Сергей скривил губы, выражая этим своё сомнение. – Впрочем, мы сможем узнать что-либо только после того, как она будет в наших руках.

Романов достал из кармана переговорное устройство:

– Алло, Семён, слышишь меня? Мы сейчас поедем в Чертаново, а вы жмите прямым ходом в Барыковский переулок на квартиру Губановой, пошарьте там как следует. Да помните, что сама она психическая и что у неё при себе есть ружьё, охотничья «переломка». Ружьё, как мне сказали, старое, может, оно не в рабочем состоянии, но всё же будьте начеку…

***

Лариса вывела машину на Садовое кольцо, затем несколько раз сворачивала с него, останавливалась, размышляла о чём-то. Пару раз она открывала дверцу и выходила на проезжую часть, делала пяток шагов туда-сюда, взмахивала руками, будто объясняясь с кем-то невидимым, и вновь садилась за руль.

– Бедный ты мой мальчик, – она поглядывала на заднее сиденье, на племянника. Его глаза выглядели безумными.

Денис вжимался в кресло всем телом, желая заставить себя почувствовать что-то особенное, что могло бы прояснить его голову, но ощущал под собой лишь брошенное ружьё. Оно впивалось затвором ему в ягодицу. Денис надавливал на ружьё сильнее, пытаясь причинить себе боль. Его глаза оставались неподвижными, но он видел всё вокруг и даже следил за проплывающими за окнами витринами и надписями.

«Что же я, пьян, что ли? Веду себя совсем по-идиотски, – кружились перед ним мысли. – Всё уж позади, вся эта кровь, выстрел, весь ужас. Да и что это я в такое расстройство пришёл? Я же должен был сделать это, должен был убить бандита. Этот мужик ведь явно был бандитом… Но почему я так думаю? Почему бандитом? Он был просто сумасшедшим. Лара тоже сумасшедшая. Сумасшедшая… Все вокруг сошли с ума. Я тоже схожу с ума… Я хочу домой, к маме хочу…»

Лариса надавила на педаль, и «жигулёнок» быстро помчался вперёд.

– Держись, Дэн, мы едем домой! Мы летим домой! – она как-то странно глянула на племянника в зеркальце.

– Где мы сейчас? – прошептал он помертвевшими губами.

– В центре, – бросила она, не оборачиваясь, – сейчас на Петровку вниз сверну, там мимо Большого на Лубянку, затем через Китай-город на мост, а там уж по прямой…

Она говорила что-то ещё, но Денис не слушал. Он пытался понять, как они вообще заехали на Петровку и почему именно на Петровку… Петровка была связана с милицией, с убийствами… неужели Лариса хотела выбросить его на Петровке, сдать прямо в руки сыщиков, вытолкнуть его перед воротами с вымазанным в крови лицом и сказать: «Вот перед вами жалкий убийца, он застрелил человека, а теперь трясётся, как последний трус!» Нет, Лара не посмеет поступить так… Где они сейчас? Вниз по Петровке? Милиция осталась позади? Значит, всё обошлось…

Денис посмотрел наверх и увидел в зеркальце ужасные глаза тётки.

– Лара, мне страшно, – шепнул он, но за рёвом двигателя она не расслышала его слов, – мне страшно, ты сошла с ума…

Машина стремительно набирала скорость.

***

После разговора с Лешаком Татьяна Расшуганова долго не могла прийти в себя и собраться с мыслями. Ей нужно было решить окончательно, понесёт ли она киллеру деньги или плюнет на свой страшный замысел. Названная им сумма была велика, но у Татьяны были на руках эти деньги, она могла позволить себе столь кошмарную роскошь (не зря же она «доила» всех ухажёров подряд). Она могла заплатить Лешаку за работу, но сейчас, оставшись наедине с собой, опять потеряла уверенность.

Конечно, ей бы хотелось отбросить эту безумную затею и облегчённо вздохнуть. Желание свободного дыхания было огромным, но крохотная червоточинка ненависти уже давно подгрызла основание лёгкого бытия и угнетала с каждым днём всё больше и больше. Желание дышать свободно не уменьшалось, но сил на воплощение этого желания в жизнь с каждой минутой становилось меньше и меньше.

Попав домой, Татьяна взглянула в зеркало и сказала себе:

– Надо остановиться.

Она не просто понимала это, она физически ощущала потребность остановиться. Чем ближе был час очередной встречи с Лешаком, тем темнее делалось на душе Татьяны. Мир заполнялся мрачными тучами дурного предчувствия. Мир чернел. Мир тяжелел от густой крови…

Таня проснулась рано. Улица лежала за окном непроглядной сумрачной мутью, в которой едва угадывались за падавшим снегом разбросанные огоньки окошек.

Город неохотно просыпался, город собирался на службу, город принимался за торопливый завтрак, город начинал усиленно гудеть непрогретыми автомобильными двигателями, город включал в утренней тьме новые и новые квадратные огонёчки на стенах домов и передвигал в этих освещенных квадратиках фигурки сонных людей. Людей становилось всё больше и больше. Они умывались, взбадривали себя чашечкой крепкого кофе и дымом утренней сигареты, они всеми силами пытались привести свой внешний вид в соответствие со своими стандартами, скоблили подбородки бритвами, протирались лосьонами, накладывали на лица макияж.

Город поднимался на ноги и отправлялся на службу.

Таня отдёрнула штору и приоткрыла окно. Она любила свежий воздух и всегда проветривала комнату по утрам, даже в страшнейшие морозы…

Она быстро приняла душ, тщательно протерев тело мягкой мыльной губкой. Таня любила своё тело, бережно ухаживала за ним и гордилась им не без причины. Она любила похвастать своим телом, но умела сделать это неназойливо, почти незаметно для окружающих, тем не менее каждый раз оставляя о себе самые яркие впечатления.

– За что же природа наградила тебя ненавистью, красавица? – спросила она в запотевшее зеркало, вылезая из ванны, и вдруг плюнула на его мутную поверхность. Внезапный плевок отозвался в ней так, будто слюни ударили её саму в лицо. Татьяна зажмурилась.

– Ты готова? Решилась? Значит, ты сошла с ума. Куда бы ни вела жизнь, она всегда ведёт к исполнению…

Она решилась. Зачем обманывать себя? Зачем пытаться выглядеть в собственных глазах лучше, чем она есть в действительности? Будь прокляты все эти игры! Почему не получается вести себя проще? Почему всё время она должна вести себя, как на сцене – гримироваться, облачаться в соответствующие случаю наряды, изображать какие-то чувства? Что-то было неверным в её жизни, где-то она успела обмануть себя.

Таня оделась и сложила необходимые для утренних занятий вещи. Утренний «класс» – проще говоря, разминка, разогрев – был самым ненавистным в её профессии делом: все эти механические движения, вскидывания рук и ног возле перекладины, называемой почему-то «станком». А ведь верно! Это – станок, что же ещё, как не станок, самый настоящий станок, возле которого с артистов снимают стружку, выжимают пот, заставляя отрабатывать одни и те же движения, заученные с первого класса училища… Таня ненавидела эти утренние занятия, где на равных были «звёзды» и «кордяшники».

Зато она почти с удовольствием ходила на репетиции, хотя это, конечно, трудно было назвать удовольствием. Это было что-то иное, может быть, борьба, война… Но кто выступал в роли противника? Она сама, только она сама. Она боролась с собой, заставляя себя сделать то, что было не в её силах, и доказывая тем самым своим подругам, что она вполне заслуженно пользовалась любовью публики. Беда крылась в том, что она лучше всех других понимала свою неполноценность. Она никогда не была настоящей танцовщицей. Она умела выполнять все фигуры, движения её достигли высочайшей отшлифованности, но во всех её танцах отсутствовала душа. Это Татьяна знала лучше всех. Себя обмануть ей не удавалось. Зрители аплодировали, она упивалась громом хлопающих ладоней и выкриками «Браво!», но это было лишь кратковременной радостью, а не удовлетворением от проделанной работы.

И она опять шла в зал, зная, что снова и снова у неё что-то не будет получаться так, как ей хотелось бы. Существовал потолок, выше которого она не могла подняться.

Она любила театр, любила его коридоры, любила запах, который пропитывал все его стены. Даже пыль в театре пахла не так, как где-либо в другом месте. Она жила в этом мире и не представляла, что произойдёт с ней, когда вдруг придётся покинуть сцену. Но таков был удел всех, кто служил театру. Однажды занавес закрывался перед ними в последний раз, и впереди ничего больше не ждало. Разве что ученики? Да, конечно, ученики! Все берут себе учеников… Все. Умеют они передать им что-либо или не умеют. Но ведь надо жить, надо вертеться…

Таня вздохнула и перебросила лямку сумки через плечо. Её ждал театр, её ждал новый день. И, разумеется, её ждала встреча с Лешаком. Итак, она решилась, она пойдёт к нему, она заплатит ему за убийство человека… Благо что нужная сумма у неё была… Или эти деньги она собрала на своё несчастье? Посмотрев в зеркало, Татьяна побледнела. Она ощутила, как её ноги отяжелели и похолодели, будто наполнились льдом. Она приняла окончательное решение и услышала в себе молчаливый голос тоски, предупреждавшей о том, что в эту минуту она сломала всё, что создавала всю свою жизнь… Жизнь её закончилась…

***

Вот уже битых тридцать минут Артём стоял у пятнадцатого подъезда Большого театра в ожидании Расшугановой Татьяны. Решение приехать к театру возникло у него рано утром без всякой причины. То есть причина, несомненно, была, и причина легко объяснимая Артём Шаровик был по-мальчишески влюблён в балерину.

Он не договаривался с Таней о встрече, поэтому рисковал прождать впустую. Но он надеялся, что увидит её, так как она обычно приезжала к десяти часам на так называемый «класс», который пропускала, судя по её собственным словам, крайне редко. Артём ничуть не надеялся на то, что балерина обрадуется его появлению. После того случая, когда он привёз ей обещанные деньги, она как-то сразу потеряла к нему интерес. Артёма расстроило это внезапное охлаждение, то есть их отношения и прежде не отличались страстью, но молодой человек продолжал теплить надежду на возобновление того, что казалось ему дружбой, милой дружбой мужчины и женщины, всегда способной перерасти в нечто большее.

Сегодня утром у него защемило сердце, едва он вспомнил Татьяну. Как наяву он увидел возникшее в пространстве её лицо, её белозубую улыбку, её карие глаза… Он стремительно умылся, привёл себя в порядок и выбежал из дома. Он боялся опоздать, боялся пропустить появление девушки, поэтому приехал к служебному подъезду значительно раньше положенного времени.

Татьяна подъехала на скромненьком «форде», выпорхнула из него, элегантно взмахнув черно-бурыми полами шубки, и захлопнула дверцу. Автомобиль прощально свистнул, включая сигнализацию, и моргнул жёлтыми габаритными огнями. Впрочем, свист его растворился без следа в городском шуме.

С противоположной стороны улочки, несмотря на ранний час, неслись из универмага оглушительные звуки музыки. Чтобы услышать друг друга, приходилось почти кричать. Именно по этой причине никто из прохожих не обратил внимания на стремительно нараставший гул автомобиля, мчавшегося вниз по Петровке.

Артём первым заметил обезумевший «жигулёнок», и лицо его беспокойно вытянулось.

– Таня! – он поднял руку и замахал ею над головой, призывая Татьяну к бдительности.

Она покрутила головой, не уверенная в том, что кто-то в действительности произнёс её имя, и увидела Артёма. Она привыкла улыбаться всем, улыбнулась и ему, даже не осознав, кто именно махал ей рукой. Она стояла у театра, и перед ней находился кто-то из знакомых, значит, он был из театрального окружения или из числа поклонников. Это означало, что его следовало поприветствовать. Она улыбнулась ему и только теперь узнала. Артём её не интересовал. Особенно неприятным было то, что он появился столь неожиданно. Это могло означать что угодно, и в числе прочего то, что ему потребовались обратно его деньги. Она недовольно фыркнула, но не могла отвернуться, так как он уже заметил механически появившуюся на её лице приветственную улыбку.

Она не поняла, зачем он махал рукой, и не оглянулась назад. Ей требовалось сделать несколько шагов вдоль борта своего «форда», чтобы сойти с проезжей части на безопасное пространство. Она уже почти обогнула «форд», когда из её руки выпал брелок. Она всплеснула руками, отступила назад и нагнулась.

– Таня, осторожно…

Артём не успел закончить фразу, как послышался короткий, взвизгнувший звук тормоза, за ним последовал громкий удар, «жигулёнок» слегка вильнул, продолжая быстрое движение, и Татьяна завертелась в воздухе.

Артём видел, как она кувыркалась, подобно кукле, ничего не понимая и продолжая улыбаться. Этот полёт, объятый кружением тёмного меха шубы, запечатлелся в глазах молодого журналиста, как на киноплёнке. Балерина вертелась, спутав обнажившиеся красивые ноги, подобно верёвкам, и заломив руки. Её карие глаза мелькали на открытом лице тёмными точками, и казалось, что они оставляли за собой в пространстве пунктирный след, как в мультипликации. Артём успел подумать, что такой пируэт, такой танец смерти балерина могла исполнить лишь раз в жизни. Танец был удивителен в своей стремительности и точности.

Тело пролетело метров пять и с силой, совсем не по-балетному, обрушилось на асфальт, прокатившись по нему ещё метра три и ударившись в заключение о столб. Глаза артистки больше не улыбались. Из ноздрей хлынула кровь, кожа на верхней части лба лопнула и оторвалась длинным лоскутом. Вывернув руки вопреки всем законам природы, она лежала на спине и смотрела в хмурое утреннее небо, подставив застывшие, как коричневое стекло, зрачки редким невесомым снежинкам. Шуба распахнулась, позволив морозному воздуху припасть к стройному телу танцовщицы. Крепкие ноги неуклюже высовывались из-под короткой юбки, целомудренно сомкнув разбитые колени.

Артём растерянно огляделся, увидел бегущих к нему людей, упал на колени и тронул рукой неподвижное тело балерины. Тело не отозвалось.

– Что же это? – прошептал он. – Вот так, без всякой причины? Рано утром, когда все только просыпаются?..

Он сел рядом с Таней на асфальт. За спиной послышались шаги. Женский голос пронзительно завизжал. Кто-то оторопело прошептал:

– Это же Таня… Быстро в проходную, «скорую» вызывай…

– А что случилось? Кто-нибудь видел, что случилось?

– Машиной сбило. Баба какая-то за рулём сидела.

– Специально сбила?

– Почему специально? Неужели кто-то специально? Ах, какая красивая, молодая… Надо же так жизнь кончить…

– Может, обойдётся? «Скорую» вызвали?

– Сейчас из театра врач выбежит, он посмотрит…

– Что тут смотреть? Она мертва.

Артём повернулся на слово «мертва», но стоявшие в глазах слёзы не позволили ему разглядеть говорившего.

Он с трудом поднялся на ноги, прижимая руки к груди, его поддержали, помогли встать. Воздух колыхался взволнованными голосами, раскачивался серыми волнами, нервно дрожал.

Артём медленно побрёл прочь, втянув голову в плечи.

Ему нестерпимо хотелось увидеть утром Татьяну. Нечто неведомое заставило его вскочить в самую рань, привести себя в порядок и помчаться к театру, где он продрог до корней волос в ожидании своей тайной избранницы. Он увидел её, увидел в последний раз, больше такой возможности не представится. Хорошо, что он пришёл, он получил возможность попрощаться с ней…

Артём забыл, что приехал на машине, и пошёл в метро. Копаясь в карманах в поисках денег, он только теперь обратил внимание на то, что одной рукой прижимал к груди дамскую сумочку. Сумочка, видно, вылетела из рук Татьяны и упала прямо на грудь Артёма, но он, прижав её к себе, даже не заметил этого.

Он хотел было вернуться к театру, но почувствовал безмерную слабость в ногах и ступил на эскалатор.

Дома он, не раздеваясь, прошёл на кухню и рухнул на стул. Просидев несколько минут неподвижно, он поставил на стол Татьянину сумочку и открыл её. Первое, что бросилось ему в глаза, была толстая пачка долларов, перетянутая резинкой.

Он взял её в руки и повертел перед глазами, пытаясь понять, что могли означать эти деньги. Сумма была огромная. Это Артём видел, даже не пересчитывая купюры. Зачем ей столько денег? Она же говорила ему, что… Она утверждала, что ей нужно лишь… Откуда же такая сумма? Куда она несла деньги? Что ему теперь делать с ними?

Он неуклюже, как-то беспомощно затолкал купюры обратно в сумочку и отставил её на противоположный край стола.

– Надо позвонить Лисицыну, надо посоветоваться…

Он прошёл в комнату, оставляя грязные следы на полу, плюхнулся на кровать перед телефоном и набрал нужный номер. Никто не брал трубку.

***

От сильного удара автомобиля Денис вздрогнул. В ту же секунду он увидел, как впереди быстро взметнулась женская фигура в чёрной шубке, закрутилась в воздухе… Денису пришлось развернуться всем корпусом, чтобы понять, что же произошло. Их машина мчалась настолько стремительно, что он едва успел разглядеть, как сбитая женщина рухнула на асфальт, проскользила по его поверхности и, перевернувшись через себя, ткнулась в столб.

– Лара! – закричал он, возвращаясь в прежнее положение. – Ты кого-то сбила!

– Я видела, – послышался ледяной голос, – я не слепая.

Она резко крутанула руль влево, и здание театра осталось за поворотом.

– Лара, ты сбила женщину!

– Так получилось. Я спешу отвезти тебя к маме.

– К маме? – переспросил он, не в силах сосредоточиться.

– К маме. Я очень тороплюсь. Скоро ты будешь дома, мой мальчик…

***

Романов достал из кармана переговорное устройство.

– Слушаю.

– Иван Васильевич, это Семён. Мы в квартире Губановой.

– Что там?

– Дверь не заперта, в комнате труп, почти половина черепа снесена. Я вызвал группу.

– Так… А где сама Губанова?

– В квартире никого нет.

– Я тебя понял. Чуть позже я свяжусь с тобой. – Романов глянул на Сергея. – Ты слышал? Вот тебе и красивая женщина Лариса. Любопытно узнать, кого она там пришила. Половины головы нет. Надеюсь, документы у него в кармане хоть какие-нибудь есть, права водительские, удостоверение служебное…

– Кривошеин, я думаю, поехал за ней, – предположил Сергей. – Он мог ворваться к ней…

– Кстати, мы уже подъехали, это Сумской проезд, вон и дом… Э, да это не Рита ли там бродит перед подъездом?! – воскликнул полковник.

– Она самая. Странно. Видно, что-то ещё стряслось.

Возле подъезда медленно прохаживалась женская фигура в длинной дублёнке. Голова её была покрыта чёрными платком с красными розами, который женщина придерживала у подбородка и то и дело поправляла на темечке. Едва мужчины вышли из машины, Рита бросилась к ним.

– Он снова приезжал, спрашивал адрес Ларисы, – затараторила женщина, то вертя руками, то прижимая их к груди. Платок сполз на плечи, красные розы смялись.

– Кто приезжал? – в один голос выпалили Романов и Лисицын.

За их спинами из машины выбрались остальные приехавшие оперативники.

– Кривошеин этот, глаза мокрые, красные… Совсем ненормальный, просто безумный, – сбивчиво объясняла Рита, – трясёт меня, спрашивает, в любви объясняется, клянётся, что Лариса ему больше жизни нужна. Говорит, мол, вся жизнь пропала… Говорит, что теперь одна надежда у него… И плачет, плачет, а то как вдруг закричит, кулаками замашет…

– Очень может быть, что он больше уже не машет ничем, – глухо произнёс кто-то из оперативников.

Романов откашлялся.

– Значит, приезжал. Да-с, приезжал и умчался.

– Умчался, – кивнула Рита, – я в окно посмотрела. Он от скорости сначала тут во дворе прямо круг сделал, мотор ревёт, колёса гудят… А что с Денисом? Где он? Вы нашли? Узнали что-нибудь?

– Сын ваш уехал из Полущёкова в одной машине с Ларисой, – сказал Сергей, – мою машину прихватили.

– Беда, какая беда, – заплакала женщина и упала головой на плечо полковника.

Тот погладил её по волосам.

– Эй, братцы, гляньте-ка! – крикнул водитель.

Все обернулись и проследили за его рукой. Сквозь голые стволы чёрных деревьев было видно, как по улице быстро ехал «жигулёнок».

– Это моя Зебра, – уверенно сказал Лисицын.

– Лариса за рулём! – крикнула Рита и побежала навстречу автомобилю, подняв руки. Платок повис на одном плече и болтался за её спиной чёрно-красным шлейфом.

– Рита, остановитесь! У них ружьё!

«Жигулёнок» резко затормозил перед самым поворотом, его занесло и откатило на заснеженный газон. Несколько секунд он ревел, завязнув в сугробе, затем смолк. Рита продолжала бежать, не слушая окриков милиционеров.

– Что будем делать? – повернулся к Сергею полковник. За его спиной оперативники доставали пистолеты.

– Она может выстрелить максимум два раза, если заряжены оба ствола, – сказал Сергей быстро и бросился вперёд.

Дверцы Зебры уже раскрывались. Из одной вываливался Денис, бледный, с выпученными глазами, с отпечатком кровавой ладони на подбородке и щеке. Мальчик выглядел совершенно обессиленным. Мать бежала к нему изо всех сил, спотыкаясь и пачкаясь о грязную поверхность асфальта. С обратной стороны «жигулёнка» решительно выходила Лариса, черноглазая, черноволосая, растрёпанная, похожая на демона. Она успела бросить на бегущего к ней Сергея мрачный взгляд и рванула на себя заднюю дверцу. Лисицын помчался быстрее, уже зная, что именно он увидит в следующую секунду, и понимая, что добежать до Ларисы не успеет. В его голове горячо пульсировал лишь один вопрос: «В кого она будет стрелять?»

Почти уже долетев до противоположной стороны, он оступился. Правая подошва поехала по льду вперёд, левая нога отстала, вывернулась в голеностопе, и он распластался во всю длину. Падая, он увидел, как Лариса взяла в руки ружьё и направила его перед собой. Сергей увидел чёрные срезы стволов. Лариса подняла ружьё, прижала приклад к плечу. Лисицын услышал рыхлый хруст снега под её ногами. Она шагнула назад, извлекая ноги из обледенелого сугроба.

– Серёга, не двигайся! – донеслось до него сзади.

Он слышал своё оглушительное дыхание, перед глазами кипел густой белый пар. Пальцы сжались в кулак, раздавив попавший на ладони грязный снег. Сергей поднял глаза. Лариса отступила за машину, не опуская ружьё. Её лицо было абсолютно неподвижным. Черты казались прежними, но весь облик дьявольски переменился, сделался почти неузнаваемым.

Внезапно поднялся ветер и вздыбил её волосы, придав ей вид настоящей ведьмы. Она оскалилась, заметив, что Сергей напружинился и перенёс вес верхней части тела на руки, готовый вспрыгнуть. Она оскалилась и сделала ещё пару шагов в сторону, почти совсем скрывшись за «жигулёнком».

«Почему никто не стреляет? Чего они медлят? – думал Сергей. Она всё равно не убежит. Но теперь она ушла с открытого пространства, её закрывает машина. Теперь попасть в неё сложнее…»

Он прикинул, сколько оперативников находилось за его спиной. Четверо. Каждый мог выстрелить, но никто не стрелял. Чего они дожидались? Не такое уж большое расстояние до цели. Неужели они боялись? Чего тут бояться?

Он украдкой посмотрел назад. Романов и его сотрудники рассыпались цепочкой вдоль улицы. Все они припали на одно колено, держа пистолеты в вытянутых руках. Ни один из них не имел укрытия. Они ждали, ждали выстрела со стороны вооружённой женщины. После этого выстрела они готовы были ринуться вперёд.

Романов медленно выпрямился и двинулся по направлению к Ларисе, опустив пистолет.

– Не приближайтесь ко мне, иначе я застрелю кого-нибудь из них! – услышал Сергей её голос и повернул голову к машине.

Он ничего не увидел, кроме затылка женщины, и приподнялся. Теперь ему открылись её голова и плечи. Ружьё было по-прежнему прижато к плечу, но смотрело вниз. Это означало, что она направила стволы либо на Риту, либо на Дениса.

– Лариса, всё кончено! – крикнул Романов, продолжая очень медленно двигаться вперёд. – Теперь ничего не изменить! Даже если вы сможете выстрелить, это ничего не изменит, вы не убьёте всех, вы всё равно попадёте в наши руки! Одумайтесь! Не надо больше крови!

Лисицын встал во весь рост.

– Сергей, не подходи! – закричала Лариса, скосив на него глаза.

– Лариса! – Он поднял руки над головой и едва заметно сделал небольшой шаг. – Тебе не нужно стрелять! Из этого не получится никакого зрелища! Ты хотела острых ощущений, так вот они тебе! Разве не достаточно? Разве мало?

– Прекрати разговаривать со мной! – Её голос звучал пронзительно и жалобно. – Я устала! Уйдите все от меня! Оставьте меня одну! Я устала! Мне всё надоело…

– Ты устала, так брось оружие!

– Замолчи! Не приближайся ко мне!

Романов двигался быстрее Лисицына, так как внимание Ларисы было обращено на Сергея, но женщина вскоре крикнула ему:

– Остановитесь все! Не делайте больше ни шага!

– Сергей! – окликнул Романов. – Она засунула ствол мальчику в рот…

Лисицын не видел деталей, но хорошо представлял, как выглядели в тот момент Рита и Денис, лежавшие без движений на снегу. Оба ствола никак не могли втиснуться в рот человека, но та часть, которая пролезла в раздвинутые губы, гарантировала стопроцентное попадание пули и смертельный исход.

Он остановился. Лицо Ларисы было каменным и белым. Сергей пригляделся к её руке. На пальцах виднелась высохшая кровь.

Чья-то кровь. Возможно, кровь того, кто лежал на полу в квартире Ларисы, кровь Виктора Кривошеина. И тут сердце Лисицына застучало учащённее – он разглядел то, чего не могли увидеть со своих позиций милиционеры. Он увидел ружейные курки. Они не были взведены. Это означало, что ружьё не выстрелит, когда Лариса нажмёт на спусковые крючки. Пока она сообразит, в чём дело, и взведёт их, пройдёт ещё несколько секунд…

И в то мгновение произошло то, чего никто не ожидал и что повлияло на весь ход дальнейших стремительных событий.

За спиной Ларисы Губановой, всего в нескольких шагах от неё, заснеженная земля круто обрывалась, и там начинался глубокий извилистый овраг, по которому некогда струилась речушка под названием Чертановка, а теперь вилял едва заметный ручеёк, на противоположном берегу которого вздымался чёрный зимний лес. Из этого оврага внезапно вынырнула коренастая фигура мужчины с лыжными палками в руках. Судя по всему, этот человек, в ярко-красном спортивном костюме, принадлежал к категории людей, которые обожают ранние лыжные прогулки и которых не останавливает никакая погода. Из леса он вышел в ту самую минуту, когда Лариса остановила машину. Спортсмен скрылся в овраге и не мог увидеть странного поведения женщины. Зато взобравшись по склону и поднявшись над кромкой оврага, он неожиданно для себя обнаружил в считанных шагах от себя обезумевшую женщину с двуствольным ружьём в побелевших от напряжения руках. Трудно передать словами выражение величайшего изумления, проявившегося на его раскрасневшейся физиономии. От внезапного испуга спортсмен качнулся и взмахнул руками, пытаясь удержать баланс.

– Ой… мать!.. – вырвалось из него некое подобие ругательства.

Лариса вздрогнула, услышав позади себя чужой голос. Сергей весь подобрался для прыжка. Надо действовать. Давай, Лис, тянуть больше нельзя!

Он собрался с силой и прыгнул. Ему казалось, что он медленно оторвался от земли, как только Лариса столь же медленно начала поворачивать голову к оврагу, откуда до неё донёсся чей-то голос. Прыгнув, Лисицын успел крикнуть что было мочи, взывая к Романову:

– Ва-ня-я-а-а!

Романов увидел метнувшееся вперёд тело друга, ничего не успев понять, затем вернул взгляд к Ларисе. Она стояла уже почти спиной к дороге, очевидно, повернувшись очень резко. И только тут полковник заметил позади неё фигуру незнакомца в красном спортивном наряде. Лариса рванула ружьё вверх и отвела стволы от Дениса. Спортсмен дико закричал, едва оружие вскинулось в его сторону, оттолкнулся ногами и, совершив немыслимый переворот в воздухе, скрылся в овраге, будто каскадёр, долго репетировавший этот трюк.

Когда Лариса дёрнула ружьё, ствол разорвал Денису щёку; лица мальчика и лежавшей рядом матери забрызгались кровью.

Увидев, что человек в красном скрылся столь же внезапно, как и появился из снега, она резко повернулась обратно и краем глаза заметила фигуру Лисицына. Сергей уже поднялся с земли и, не медля ни мгновения, мчался к машине, огибая её сзади. Лариса взмахнула ружьём и в движении потянула оба спусковых крючка, но выстрелов, как и ожидал Сергей, не последовало. Лариса судорожно ощупала ружьё, встряхнула его и только теперь сообразила, что нужно было взвести курки. Она не знала, какой из стволов был пустым после выстрела в её квартире. Она даже не думала об этом. Она лишь понимала, что надо отвести ударную сталь назад.

Выстрел грянул настолько неожиданно, что она даже растерялась. В следующую секунду она поняла, что выстрел сделала не она, и потянула один спусковой крючок за другим. Ружьё продолжало описывать дугу, направляясь в сторону бегущего Лисицына, когда из правого ствола вырвалось пламя. Звук ударил по ушам.

Ларисе показалось, что она видела, как крупный кусок металла вылетел сквозь вспышку и, буравя морозный воздух, поплыл к лицу Лисицына. Сергей также плыл сквозь серый дым, но плыл, оказывается, чуть в стороне. Пуля мчалась на него, но всё же немного криво. Едва-едва не попав в его голову, дымящийся шарик вжикнул в нескольких миллиметрах от черепа и разрезал поднявшуюся на бегу прядь Лисицыновых волос.

Только теперь Лариса вспомнила о первом выстреле, и в её голове запрыгал растерянный вопрос: «Кто же стрелял?»

Она упала, слыша, как окружающие звуки начали накладываться один на другой и терять очертания и значимость. На доли секунды в глазах потемнело, но зрение тут же вернулось к ней.

Над ней склонился беззвучно чертыхающийся Лисицын, следом появилось лицо Романова. Лариса приложила руку к груди и прошептала:

– Здесь, здесь остро, здесь колет…

Лисицын выпрямился и сделал глубокий вздох.

– Ты ей под сердце попал, Вань.

Тот пожал плечами и спрятал пистолет.

– Если бы её патрон был с картечью, твоя рожа была бы сейчас нашпигована по полной программе, – сказал Романов.

Подбежали остальные оперативники. Кто-то взял в руки брошенное ружьё и прочитал гравировку:

– «Георг Дау, 1870»… Такую бы игрушку в коллекцию…

– Денис, держись, мальчик…

– Чёрт знает, как быстро всё произошло…

– Вызывайте «скорую», только чтобы они там не телились…

– Здесь напротив пункт…

– Лариса, ты слышишь меня?

– Пульс прощупывается или нет?

Лариса едва уловимо пошевелила побелевшими губами. Она хотела сказать, что ей холодно и чтобы её накрыли чем-нибудь тёплым. Ей даже показалась, что она сказала это, но никто почему-то не ответил ей, не обратил внимания на её просьбу… Эх, мужчины…

Рита с трудом поднялась, не выпуская из своих рук голову сына, из порванной щеки которого лилась кровь.

– Это ерунда, – проговорил Романов, оглядывая мальчика, это заштопают без всяких заковырок… Мы с Лисом из какого, извиняюсь, дерьма живыми вышли… А тут – детская забава. Держись, парень, держись…

Лисицын перевёл глаза с Романова на оперативника за его спиной, скользнул взглядом по затвору охотничьего ружья, посмотрел на мокрое от слёз лицо Риты, на окровавленную щёку Дениса и остановился на бездыханном женском теле у своих ног. Сквозь вырывающиеся из своего рта клубы пара Сергей видел полуоткрытые губы Ларисы. Минуту назад они были наполнены жизнью, в них кипела безумная кровь, они кривились, сжимались, кричали, шептали. Теперь они застыли в немой неподвижности, наполненные вечной красотой. Лицо Ларисы не выражало ничего. Зрачки глаз казались чёрными и одновременно бесцветными. Глядя на них, Сергей впервые подумал, что настоящий цвет всегда означал жизнь. В Ларисе жизни не осталось, глаза потеряли краску жизни. Безумство покинуло её, страсть улетучилась. Лариса лежала спокойная и прекрасная, как мраморная статуя. Редкие снежинки опускались прямо в её раскрытые глаза.

Заключительные штрихи

Сергей рухнул в кресло и заставил себя расслабиться. Тело не хотело подчиняться приказу, пыталось сопротивляться, напрягалось то в руках, то в ногах, вздрагивало, вспоминая прыжок, выстрел, чёрно-металлические окружности сдвоенных стволов, рыгнувший огонь, свист пули… Тело возвращалось в недавнее прошлое, будоража память.

«А ведь всё кончилось, старик, всё кончилось. Пуля просвистела, ты остался жив, как ты и предполагал. А вот Лариса умерла…» – Сергей уставился в потолок и поморщился. В мышцах между лопатками внезапно заныло. Видно, свернул что-то, странно, что не сломал себе шею.

Внезапно затрезвонил телефон. Сергей медленно поднялся, надеясь, что звонок прекратится, но телефон продолжал трещать.

– Алло, слушаю…

– Сергей Владимирович, – Лисицын узнал голос Артёма, – как хорошо, что вы дома.

– Очень хорошо, дружок, ты даже не представляешь, насколько это хорошо.

– Сергей Владимирович, сегодня утром на моих глазах машиной сбило Таню! – почти прокричал Артём.

– Таню? Какую Таню? О чём ты вообще говоришь? – Сергей с наслаждением вытянул ноги, пытаясь правым мыском сбросить левый башмак.

– Я возле Большого театра ждал её, а тут машина, «жигулёнок»… Как даст ей в бедро, и Таня…

– Погоди, погоди, дружок. Какая Таня? Возле Большого театра? Ты о Расшугановой, что ли, твердишь? – нахмурился Сергей.

– Да, именно так…

– И что с Тото? Сильно её шурануло?

– Убита… На месте скончалась…

– Вот это номер! – Сергей замолчал, но отметил для себя, что не только не расстроился, но даже не удивился достаточно сильно. Сердце его не застучало учащённее, настроение не упало, голова не закружилась. Возможно, он чересчур устал. Возможно, он давно предчувствовал, что жизнь Татьяны оборвётся так внезапно и нелепо. – Слушай, дружок, а ты не хочешь прикатить ко мне? Посидим с тобой, выпьем чего-нибудь… К вечеру Романов подъедет. Ты с Романовым не знаком? Приезжай, я тебя познакомлю. Мы тебе любопытную историю расскажем. Я думаю, что он ещё кое-какие детали привезёт… Давай, дружок, я тебя жду. Натрескаемся допьяна. Знаешь, мне сейчас хочется как следует надраться. По-простому без закуски, одной лишь водкой… Приезжай, я тебя жду…

Лисицын положил трубку и снова уставился в потолок.

«Надо бы побелку сделать, грязный совсем потолок… Только на кой чёрт мне это нужно?..»

Опять в памяти возникло лицо Ларисы. Серое зимнее дыхание колыхало её длинные чёрные волосы, забрасывало их на белый женский лоб, на её застывшие глаза. Казалось, она смотрела на него и пыталась сказать что-то своим мёртвым взглядом. Она смотрела на него долго, целую вечность.

– Вот ведь чёрт… Прикипела она, что ли, ко мне? Или я к ней?

Он поднялся и сбросил второй башмак. Взглянув на часы, присвистнул, с изумлением обнаружив, что с момента его разговора с Артёмом прошло почти сорок минут. Значит, он на самом деле сильно устал. Он потерял счёт времени. Время сжалось до размеров неразличимой точки. Оно перестало существовать.

Он поспешил сбросить верхнюю одежду, сменил испачканные в грязи штаны на чистые джинсы и натянул на себя толстый свитер.

Когда пришёл Артём, Лисицын уже был готов к началу попойки: на столике сверкали три хрустальные рюмки, рассчитанные на пятьдесят граммов водки, а между ними красовались два блюдца с наваленными на них бутербродами (кособокие куски чёрного хлеба с ломтями обыкновенной «докторской» колбасы).

– Милости прошу, дружок, – пригласил Сергей молодого коллегу.

Не успев сесть за стол, Артём принялся с жаром описывать сцену гибели Татьяны Расшугановой. Сергей слушал его вполуха и кивал, пытаясь представить умершую Таню, но не мог представить её окровавленное бледное лицо.

– Надо же, как её внезапно срезало, – проговорил он. – За что, любопытно бы узнать, Судьба-Хозяйка распорядилась так, а не иначе? За что-то ведь она её наказала.

– Наказала?

– Всё с нами происходит не случайно. Где-то Тото перегнула палку, где-то захотела чего-то слишком сильно…

– Сергей Владимирович, а что же мне с деньгами-то её делать?

– Оставь себе. Татьяна ведь должна тебе какие-то деньги. Или я ошибаюсь?

– Должна, но не такую огромную сумму, – замялся Артём. – Может быть, выбросить остальные?

– Что, они тебе руки жгут? Отдай их мне. Я как раз собирался летом слетать на Алтай. Вот ты мне и подари немного.

– Но ведь деньги не мои.

– А чьи? Ты хочешь их вернуть? Кому? Может быть, матери её? А если это не её деньги, а какого-нибудь бандита, которому она намеревалась вернуть долг? Ты будешь искать этого бандита?

– Нет, но…

– Экий ты, однако, нетвёрдый, – засмеялся Лисицын. – Они тебе свалились чуть ли не с неба. Ты имеешь полное право распоряжаться ими. Представь, что эту сумочку ты просто подобрал на улице, ты не знаешь чья она. Впрочем, тут и представлять ничего не нужно; всё так и было. У тебя шальные деньги. Возьми себе, сколько сочтёшь нужным, а остальные раздай друзьям, брось нищим…

– Но…

– Какие могут быть «но»? У тебя проблемы с совестью? – изумился Сергей.

– Сергей Владимирович, я же…

– Плевать я хотел на твоё «я же». Ты уж, сделай милость, не выворачивайся, не юли. Хочешь их себе оставить – оставляй, я у тебя их не отбираю. Но ты сказал, что они тебе не нужны, что ты намерен избавиться от них. Что же жмотишься тогда? Где логика? Я не понимаю тебя, дружок.

– Но разве так можно, Сергей Владимирович? – Артём никак не мог прийти в себя. – Ведь это чужие деньги.

– Эти деньги отныне принадлежат только тебе. Ты их не воровал, ты никого не грабил. Они сами упали в твои руки. Одним словом, решай сам, как тебе поступить. Я рекомендую тебе оставить деньги себе. Впрочем, это не моё собачье дело. Но если ты хочешь распорядиться деньгами так, как принято «по закону», то отдай их Романову. Он должен появиться с минуты на минуту.

– А кто такой Романов?

– Полковник МВД. Уж он-то сообразит, как поступить с этими деньгами…

– Полковник? – задумался Артём. – Нет, пожалуй, я не буду ничего говорить ему о деньгах…

Полковник Романов пришёл минут через тридцать.

– Ну, Лис, я тебя поздравляю! – чуть ли не с порога закричал он.

От возгласа вошедшего Артём вздрогнул. Его расстроенные чувства никак не могли смириться с тем, что кто-то мог чему-то радоваться при сложившихся обстоятельствах. Артём поднялся и шагнул из-за стола навстречу Романову.

– Ваня, – Лисицын подтолкнул Артёма вперёд, – позволь представить тебе моего доброго юного друга по имени Артём. Надеюсь, что со временем он займёт моё место в журнале, хотя, на сегодняшний день, в его голове слишком много мусора.

– Время расставит всё по своим местам, – ответил Романов и протянул руку для пожатия. – Будем знакомы. Меня зовут Иван Васильевич.

Артём удивился, увидев перед собой человека невзрачной наружности, с красным от насморка носом, лысеющего, невысокого.

– Так что ты так радовался с порога? – спросил Сергей полковника. – Присаживайся, мы уже принялись распивать.

– Водку?

– Учитывая сегодняшнее настроение, иного пить нельзя, – Сергей улыбнулся, взялся за бутылку и наполнил три рюмки. – Тебе для начала даём штрафную.

– Не откажусь, – Романов одним махом влил в себя содержимое рюмки и крякнул. – Так вот что я расскажу, Серёга. На квартире у Ларисы мы обнаружили труп Кривошеина.

– Витька убит?

– Из той самой «переломки», которую Лариса направила тебе в лоб, но чуток промахнулась. Но это всё мелочи.

– А что же не мелочи? – поинтересовался Лисицын.

– Возле трупа Кривошеина мы нашли портфель, набитый потрясающими бумагами. Какие это бумаги! Я давно так не радовался, Лис. Поверь мне, что я на этих документах не одно дело обстряпаю. Чудо, а не бумаги. Для меня такой поворот во всей этой истории – как подарочек на тарелочке. До сих пор поверить не могу в такую удачу. У меня, братцы, никогда не было такой везухи.

– Имена, что ли, какие там указаны? – уточнил Лисицын.

– Не просто какие-то, а головокружительные имена. Шишки очень высокого полёта, и штатские, и при погонах. Конечно, я уже сейчас чувствую, как со всех сторон будут оказывать давление, чтобы я не возбуждал дел. Но хоть кого-нибудь я упеку, это я точно знаю. Слишком красиво там всё указано. Такое упускать грешно.

– Неужто по самым верхам пойдёшь?

– По самым или не по самым, но вскарабкаюсь высоко, – засмеялся Романов. – Там фигуры высшего пилотажа задействованы. Я, правда, ничего нового не узнал, но тут документы, а не просто фу-фу всякое.

– Никогда бы не сказал, что Витька был связан с криминалом, – покачал головой Сергей, не скрывая своего удивления и разочарования.

– Ты будто с неба свалился, Лис. Сегодня любой крупный бизнес связан с криминалом, – с удовольствием высморкался Романов, – да и средний бизнес, пожалуй, тоже. Если хотя бы слегка копнуть любого, кто наваривает реальные деньги, обязательно наткнёшься на криминал… Ну, давайте выпьем за столь внезапный поворот и за его успешное разрешение.

– Вздрогнем…

– А что за дело-то? О чём вы говорите? – заморгал непонимающе Артём, проглотив водку и затолкав в рот чёрный хлеб с колбасой.

– Дело просто невероятное, – Романов смачно высморкался. – Лис познакомился с одной красавицей. Ну, главное здесь не то, конечно, что она была красавицей, а то, что у неё мозги имели своеобразное, скажем так, устройство.

– То есть?

– Она убивала людей для собственного удовольствия, любила острые ощущения. Но это ещё надо было доказать. Так вот Лис решил, как это давно за ним водится, поиграть в сыщика – он называет это охотой. Раскусив её, он решил с ней поговорить об этом. Она же надумала его ликвидировать, чтобы он не сболтнул о своей потрясающей догадке кому не следует.

– Сама решила убрать его? – затаил дыхание Артём.

– Нет, наняла профессионального киллера. Однако волею, как говорят, судеб этот киллер оказался человеком, который был обязан Лису жизнью. Такое может случиться только с Сергеем. И только раз в жизни. Этот киллер отказался выполнить работу.

– Да уж, – засмеялся Лисицын, – больше такого не повторится никогда.

– А дальше всё завертелось, – продолжил Романов, – просто кувырком пошло. Лариса сбежала, мы пустились за ней. Однако Лис, как всегда, бросился вперёд, никого не дождавшись. Но! Тут-то и вплетается в эту забавную историю новый персонаж. Некто Кривошеин, хорошо знакомый Сергею и давно мечтавший познакомиться с Ларисой. Судя по всему, он был руководителем одного из звеньев преступного клана, который занимается не только нелегальным сбытом цветных металлов за рубеж, но также повязан с торговлей оружием и поставкой проституток в страны Ближнего Востока. Здорово? Я всегда говорил, что если Лис влезет в какую-нибудь историю, то она непременно выведет на совершенно неожиданных людей и развяжет новое, неожиданное дело. Так вот у этого самого Кривошеина пропал курьер с важными документами. Да что там важными – фантастическими документами. По чистой случайности пропажа заставила Кривошеина действовать в тот самый день, когда мы бросились разыскивать Ларису. Курьером Кривошеина был не кто иной, как зять Ларисы Губановой, то есть муж её сестры Риты. Кривошеин поехал к нему домой и обнаружил там фотографии Ларисы. С психикой у него, видать, тоже не всё было в порядке, и у него от нервного перевозбуждения случился сдвиг. Он кинулся искать Ларису и в конце концов был застрелен у неё на квартире. Там же оказались и столь нужные ему документы. Теперь уж мы не сможем узнать наверняка, как они там очутились, но я предполагаю, что их оставил там зять Ларисы.

– Он наверняка приходил к ней по поводу своего сына, – встрял Лисицын.

– А что с сыном? – спросил взволнованно Артём, будто пытаясь выведать что-то важное для себя.

– Лариса соблазнила своего племянника.

– Она убила его тоже? – Артём вытаращил глаза.

– Нет. Он жив, но находится в невменяемом состоянии, – ответил Романов и потянулся к бутылке. – Ещё по одной?

– А потом ещё по одной, – согласился Лисицын.

– Кстати, – Романов хмыкнул, прочищая осипшее горло, – мне позвонили из больницы и сказали, что он, Денис то есть, утверждает, что Лариса сшибла какую-то женщину возле Большого театра…

– Таню! – закричал Артём, вскочив на ноги. – Я сам видел! Точно! Женщина за рулём, чёрные волосы… Я видел…

– Да ну? – в один голос спросили Романов и Лисицын, не успев донести рюмки до рта, и Сергей уточнил:

– Так ты видел, как она наехала на Тото? То есть, конечно, ты видел… Я хотел сказать, что ты видел именно это… Ларису… Чёрт возьми, какое тесное сплетение… Всюду она поспела, всюду наследила…

– Между прочим, Лис, твоя машина пока находится на экспертизе…

– Что поделать, Вань, ты только проследи там, чтобы этот наезд на меня не записали, а то всякое случается…

– Не волнуйся, всё будет в порядке…

– Да уж…

Сергей задумался.

Всё будет в порядке. А разве сейчас не всё в порядке? Конечно, всё идёт так, как должно идти. Кто-то пострадал, кто-то остался невредим, кто-то покинул жизнь. Всё разложилось масть в масть, как удачный пасьянс.

– Да уж… – Лисицын взял пальцами ломоть колбасы и помусолил его, будто пытаясь нащупать в нём что-то спрятанное, что-то важное. – Я не перестаю удивляться причудливости жизни. Сколько хитросплетений заготовлено на пути каждого из нас, и мы никогда не представляем всей сложности этой незримой паутины Судьбы… Я был знаком с Тото много лет, никогда не был её любовником, никогда не имел с ней никаких мало-мальски серьёзных дел, но отношения поддерживал. Иногда она приглашала меня в театр, пару раз я был у неё в гостях, раз десять она приезжала ко мне. И внезапно эти отношения срабатывают. Опять же эта ниточка завязывается почти незаметно, на неё вполне можно не обратить внимания, но такие вот незаметные узелки и являются настоящими связующими звеньями.

– Что ты сейчас имеешь в виду? – Романов с удовольствием опорожнил очередную рюмку.

– Артём попросил меня поехать с ним к ней именно потому, что мы с ней давно знакомы. Он хотел поговорить о ней со мной по дороге. У него были неполадки с машиной. А если бы неполадки не было, то он бы придумал её, чтобы поехать со мной. Ему нужно было, чтобы я поехал. Вернее, не ему, а Судьбе, что раскидывает сети, в которые мы попадаемся. Если бы не эта поездка, я никогда бы не забрался на тот пустырь, где обнаружил подожжённого бомжа… Витька Кривошеин впервые увидел Ларису вроде бы случайно на улице, когда его чуть не прибило взрывом, и поэтому узнал её фотографию в журнале. Я по чистой случайности увидел этот журнал у него на столе. Не будь того журнала, у меня никогда не возникла бы мысль, что Лариса способна на такой шаг…

– Сложная цепочка.

– Паутина… Что там впереди поджидает нас?..

Content

Андрей Ветер
Голос бездны

Часть первая. Воскресшая память

Выстрелы

Простор

Начало большой беды

Коршуновы

Клыки безумства

Тувинец Дагва Хайтювек

Чёрное Дерево

Марина

Схватка со зверем

Часть вторая. Упырь

Юбилей

Кто спит на кладбище

Выпущенные когти

Женщина

Рикошеты

Город и горы

Дядя Ваня

Я знаю, ты хитёр

О последствиях разных знакомств

Доброе утро, Лис

Музыкант Гоша Саприков

Кореец

Игры охотника

Васко да Гама

Чаепитие

Ночные передвижения

Будни

Крутые повороты

Самая короткая ночь

Последний рывок

Часть третья. Паутина страстей

Точка отсчёта

Вечер встреч

Лариса Губанова

Искрятся чувства, клокочет сердце

Любовь – это обмен прихотями

Итак, она звалась Татьяной

Человеческий факел

Охота

Щекотливая нервозность

Сколько стоит шкура Лиса

Вечер бурных объяснений

Вторая петля судьбы

По безумным следам

Театр разнузданности

Переломная ночь

Заключительные штрихи