Барбара Делински

Над бездной

ОТ АВТОРА

За точность многих мыслей и изложенных здесь фактов выражаю свою признательность Джуди Брайс – практикующей детской медсестре, без помощи которой мне вряд ли удалось бы пережить материнство; Мэри Лоу Эшелман из общества «Широкие горизонты для детей», специализирующейся в сфере усыновления детей из-за границы; Джонатану Эпштейну, который терпеливо и тактично провел меня через мир страданий и познакомил с судьбами людей, ставших жертвами несчастных случаев, и Мерилин Брайер, консультанту в области психиатрии и верному другу.

За содействие и руководство в моем творчестве и в карьере благодарю моего издателя Карен Солем, а также Эми Берковер, моего литературного агента.

И всегда благодарна моей счастливой судьбе за то, что послала мне таких дорогих и близких людей, как мой муж Стив и мои сыновья – Эрик, Эндрю и Джереми.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пейдж Пфейффер бежала во главе группы со скоростью, которую вряд ли выдержала бы менее отважная тридцатидевятилетняя женщина. Но ей надо было доказать свое первенство и выиграть пари. В случае выигрыша ее ждал обед в центральном и наиболее известном ресторане Верни «Бернез». Кроме того, ей хотелось доказать, что женщина ее возраста в хорошей спортивной форме может легко победить девушек, в два раза моложе ее, не имеющих такой формы. Ставка была высока – уважение всей женской команды из Маунт-Корт, в которой она была старшим тренером вот уже пятый год.

Эти состязания в беге давно уже стали традицией, хотя и с предсказуемым результатом. На протяжении первой из трех миль девушки обменивались шутками и репликами, как мячиками. Когда они бежали вторую милю, разговоров и шуток становилось все меньше, так как дорога проходила по пересеченной лесистой местности, что требовало от подростков, проведших летние каникулы в безделье и роскоши в своих семьях, большого напряжения сил. Когда пошла третья миля и девушки снова выбрались на дорогу, их ряды уже не были такими плотными. Только лучшие бегуньи команды продолжали оставаться в компактной группке рядом с Пейдж.

В этом году их было шесть. Пятеро уже принимали участие в состязаниях в прошлом году. Шестая была в школе новенькой.

– Как дела? – обратилась Пейдж к группе и в ответ услышала жалобы задыхающихся от бега соперниц. Чувствуя, что ею овладевает шаловливое настроение, Пейдж улыбнулась. – Давайте прибавим, девочки. – Она с легкостью оторвалась от группы.

Поначалу рядом с ней оставалось еще три бегуньи, но через несколько минут, когда Пейдж снова увеличила темп, рядом с ней бежала только одна девчушка. Это была та самая новенькая, которая до этого момента была настолько незаметной, что Пейдж знала только ее имя и фамилию – Сара Дикинсон. Сейчас она удивлялась ее выносливости. Пейдж еще больше удивилась, когда неожиданно, прибавив скорость, девушка обошла ее.

Пейдж пришлось поднажать, чтобы оставаться рядом с новенькой, когда они свернули под железную арку ворот, за которой начиналась территория школы. На какую-то минуту ей вдруг показалось, что она проигрывает. Когда эта мысль вызрела окончательно, Пейдж напряглась и нашла в себе силы, чтобы поравняться с новенькой. Теперь они бежали рядом по длинному коридору, окруженному дубовыми деревьями с золотисто-изумрудной сентябрьской листвой. Словно связанные нитью, они почти синхронно свернули на пыльную тропинку, ведущую к зданию.

– Ты молодец, – выдохнула Пейдж, взглянув на девушку рядом. Она была высока для своего возраста, хорошо и гармонично сложена и выглядела чрезвычайно сосредоточенной, если не сказать суровой.

Под взглядами Пейдж сосредоточенное выражение на лице девушки неожиданно исчезло, и Пейдж сама не заметила, как оказалась в одиночестве. Сара изменила направление и теперь уже шла, а не бежала по направлению к кустам, обрамлявшим дорожку. Одна за другой, отставшие девушки присоединились к ней.

Пейдж сделала широкий разворот и, замедлив шаг, направилась к тому месту, где усталые, запыхавшиеся бегуньи сгрудились вокруг Сары, которая, сидя на корточках, разглядывала что-то распростертое в пыли в тени раскидистого тиса. Только через минуту Пейдж поняла, кого ее питомицы рассматривают со столь пристальным вниманием.

– Какой он крошечный!

– Чей он?

– Как он сюда попал?

Забыв про состязания, Пейдж присела рядом. Она взяла на руки рыжего с серыми пятнами котенка, который жалобно мяукал, и спросила, обращаясь к Саре:

– Как же ты его увидела в этих зарослях?

– Там что-то шевелилось, – ответила Сара, и возбужденный хор девичьих голосов возобновился.

– Это не наш. В Маунт-Корте есть только собаки.

– Кто-нибудь, наверное, принес его.

– А потом выбросил.

– Он, кажется, голодный.

Пейдж думала точно так же и не знала, что же делать с животным дальше. Все взоры устремились на нее.

– Нельзя же его здесь оставить.

– Он погибнет, он такой крохотный.

– Это будет жестоко с нашей стороны.

– Вам придется взять его к себе, доктор Пфейффер. Пейдж на секунду представила себе свою заставленную мебелью квартиру.

– У меня нет места для животных. И времени тоже.

– С кошками просто. Они сами о себе заботятся.

– Ну и возьмите его к себе, – предложила Пейдж.

– Мы не можем.

– Правила общежития этого не позволяют.

Пейдж достаточно давно работала тренером в Маунт-Корте, чтобы не знать, что правила для того и создаются, чтобы их нарушать. Не то чтобы она это одобряла, но на этот раз это ее развлекало.

– Правила общежития? Что еще нового?

– Директор новый, кто же еще?

– Он самая настоящая задница.

– И еще какая!

– Он исключил двух мальчиков через два дня после начала занятий.

– За что, интересно знать? – Пейдж сознательно проигнорировала не совсем приличные слова, чтобы не обострять ситуацию.

– За то, что они курили травку.

– Без всякого предупреждения, без выговора.

– Настоящая задница.

– Он нам устроит веселую жизнь.

– Без всякого сомнения…

– Маунт-Корт – настоящая тюрьма.

Пейдж еще не довелось познакомиться с новым директором, и она уже представила себе нечто грозное, с рогами, когда хор девушек возобновил свои стенания.

– Возьмите котенка, доктор Пфейффер.

– Он умрет, если вы его не возьмете.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы смерть этого существа осталась на вашей совести.

Пейдж погладила крохотное существо, которое представляло из себя комочек меха и косточек. К тому же он дрожал.

– На меня оказывают давление.

– Но ведь это ради доброго дела, – произнесла одна из девушек.

Пейдж пронзила ее строгим взглядом. Эти слова – «ради доброго дела» – она сама имела обыкновение произносить, особенно когда ей было необходимо подвигнуть своих питомиц на что-нибудь не слишком приятное.

– Но я даже не знаю, с чего начать, – запротестовала она, и это было с ее стороны ошибкой, поскольку, едва она успела закрыть рот, как на нее, словно из рога изобилия, посыпались советы, связанные с кормежкой, уходом, да и вообще устройством личной жизни котят. Не прошло и десяти минут, как она сидела в своем автомобиле, а рядом с ней на сиденье находилась картонная коробка с представителем племени кошачьих.

– Только до тех пор, пока я не найду для него подходящее жилище, – предупредила она из окна собравшихся девушек, полная уверенности, что именно так и поступит, после чего поехала в направлении города. Она остановилась у полицейского участка с намерением презентовать котенка полицейскому офицеру, ответственному за гуманное обращение с животными в городе, но оказалось, что того нет на месте. Она оставила ему записку и решила попытать счастья в главном универмаге. Она знала, что у его владельцев уже есть кошки, причем в большом количестве, поэтому рассудила, что еще одна, к тому же такая крошечная, не принесет им большого беспокойства.

– Ничего не выйдет, – сказал Холлис Вибли, печально покачав головой, – мы только что усыпили одну из наших. Кошачья лейкемия. Думаю, что и остальные заболеют. И ваша может, если я ее возьму. Оставьте-ка ее лучше у себя. Ведь вы врач, а значит, сможете о ней позаботиться, как надо.

Пейдж чувствовала, как ее постепенно охватывает отчаяние, когда она объясняла свое положение хозяину магазина, следуя за ним по узким проходам между полками с товарами.

– Я педиатр и абсолютно ничего не знаю о кошках.

– Зато вы знакомы с ветеринаром, а уж он-то знает. Отвезите котенка завтра к нему с самого утра, и он вам расскажет, что и как надо делать. Вот вам, кстати. – И он сунул в руки Пейдж большой коричневый пакет. – Здесь есть все, что потребуется для котенка на первое время. – Затем он проводил Пейдж до выхода. – Помимо пищи, давайте ему свежую воду и найдите тепленькое местечко, где котенок мог бы спать.

– Но у меня нет возможности держать кошку.

– Она полюбит вас, доктор. Вас все любят.

И вот Пейдж снова в машине вместе с котенком и большим мешком припасов для него. Холлис попрощался с ней и вернулся в магазин.

– Знаешь что, дружок, – обратилась она к котенку, который уже сладко спал, свернувшись клубочком в углу своего картонного жилища. – Я не тот человек, который в состоянии приютить такого крошку, как ты, но разве меня кто-нибудь хочет слушать?

Пейдж всецело принадлежала людям. Ее время делилось между больницей, офисом и школой. Это была ежедневная рутина всевозможных занятий, затрагивавших многих людей, и Пейдж вполне устраивало такое положение дел. Она жила в устоявшемся, привычном для нее ритме.

Мара – вот кто возьмет несчастного котенка. У нее было золотое сердце и вечная, неистребимая тяга к беззащитным. Она недавно лишилась приемного ребенка, а перед тем, как должен был появиться новый – на этот раз из Индии, – могли пройти месяцы. Котенок мог вполне скрасить ей время ожидания.

Приехав домой, Пейдж попыталась дозвониться до своей подруги и коллеги, но ее номер не отвечал. Итак, коробка с котенком должна остаться у нее в квартире, и Пейдж ничего не оставалось делать, как пойти к машине и внести в дом пакет с припасами. Не успела она приготовить для своего питомца еду, как тот уже проснулся и жалобным мяуканьем дал знать, что голоден. Он начал есть сразу же, как она поставила миску с пищей перед его носом.

Она наблюдала за ним и думала, что котенок родился совсем недавно и напоминал скорее мышку, а не кота. Может быть, его сначала следовало поить молоком. Пьют же молоко обыкновенные дети. Если у матери не хватает грудного, то всегда есть искусственное. Если у ребенка непереносимость искусственного продукта, то всегда можно найти другой адекватный заменитель. Пейдж знала почти все о детях, а вот с котятами иметь дело ей еще не приходилось.

Котенок продолжал насыщаться. Пейдж тщательно вымыла старое пластмассовое корытце, положила туда мягкую подстилку и поставила неподалеку от котенка. Она уже собралась было положить туда животное, как ее научили девушки, но в этот момент зазвонил телефон.

Звонили из больницы по поводу несчастного случая. Жертвой в данном случае оказался пятилетний мальчик, который играл в бейсбол на заднем дворе дома, попал под удар биты своего партнера. К счастью, бита оказалась из пластмассы, но удар пришелся по брови.

Пейдж договорилась встретиться с юным пациентом и его напуганным отцом в травматологическом отделении Главного госпиталя города Таккера через двадцать минут. Ровно столько времени ей требовалось, чтобы принять душ и добраться туда.

По-видимому, у мальчика не было сильного сотрясения, но ранка была глубокой, поэтому, если ее не зашить, она грозила в будущем превратиться в довольно неопрятный шрам. Но мальчик боялся и больничной обстановки, и самой Пейдж. Поэтому, прежде чем приступить к операции, она некоторое время разговаривала с ним, пытаясь объяснить в самой мягкой форме, что она собирается делать, хотя это оказалось не слишком просто. При всем желании Пейдж не могла не сделать маленькому пациенту обезболивающего укола, а это оказалось для него не совсем приятной процедурой. Впрочем, как только стала действовать анестезия, все пошло как по маслу. В награду за мужество малыш получил пригоршню кукурузных хлопьев и дружеский шлепок по попе, после чего Пейдж проводила его с отцом к стоявшему рядом автомобилю.

Не успела Пейдж вернуться в приемный покой, как раздался новый звонок. Один из ее самых иных пациентов, которому было всего девять месяцев от роду и у которого накануне была очень высокая температура, неожиданно пробудился ото сна с куда более сильным жаром. При этом ухудшение его состояния сопровождалось пронзительным криком. Родители с ума сходили от расстройства, так что Пейдж, которую больше волновало состояние родителей, чем ребенка, потребовала, чтобы они немедленно привезли малыша в больницу.

– Вам, случайно, не нужен котенок? – обратилась она к дежурной сестре, которая тут же отрицательно покачала головой.

– А может быть, вы знаете, кому нужен? – Сестра выразила на лице сомнение, и тогда Пейдж добавила: – У меня есть котенок, в случае, если найдется желающий.

Она успела также еще раз позвонить Маре, и на этот раз безрезультатно.

У ребенка оказалось воспаление среднего уха. Рассказав родителям, как побыстрее сбить температуру, и снабдив их необходимым запасом антибиотиков, до открытия аптеки, Пейдж успокоила их и проводила до автостоянки. В этот момент к дверям госпиталя подкатила машина «скорой помощи» с включенной сиреной.

В последовавшие за этим часы Пейдж лишний раз осознала, почему она предпочла местом своей медицинской деятельности город Таккер, штат Вермонт, а не Чикаго, Бостон или Нью-Йорк. В Таккере у нее была возможность куда более широкой практики, чем у врачей в крупных городах. Хотя ее специальностью была педиатрия, специфика работы в маленьком городе и прилегающем к нему районе требовала от всех местных врачей в случае необходимости быть мастерами на все руки. В данном случае привезли несколько человек, пострадавших в автомобильной аварии. Хотя в госпитале была бригада хирургов, оказывавших помощь в таких случаях, присутствие Пейдж также оказалось полезным. Она зашивала раны, соединяла переломанные кости и даже провела ультразвуковое сканирование одной пострадавшей, которая оказалась на восьмом месяце беременности. Если бы у женщины начались преждевременные роды, Пейдж пришлось бы заниматься этим тоже. Появление нового человечка на свет доставляло Пейдж почти такую же радость, как выздоровление ребенка после тяжелой болезни, и именно лечением детей и их здоровьем Пейдж занималась всю свою сознательную жизнь.

Время от времени ей приходилось встречаться в своей лечебной практике со случаями заболевания болезнью Дауна. Рождался ребенок, болезнь которого требовала приглашения специалиста. Но такие случаи были исключением. В основном же Пейдж занималась здоровьем ребятишек от их рождения до того момента, когда они становились взрослыми.

Она добралась до дому только в час ночи – измотанная до последней степени, но и удовлетворенная. Она прошла бы, как обычно, через весь дом, не зажигая света, и через несколько минут уже спала бы, если бы не споткнулась на кухне о коробку с котенком. И тут она вспомнила о своем приемыше. Очевидно, и он вспомнил о ней тоже, поскольку шум от ее падения стал причиной отдаленного мяуканья. Она пошла на этот звук и, миновав гостиную с маленьким коридорчиком, оказалась в спальне. Там, пристроившись среди подушек на ее кровати, лежал маленький пушистый комочек.

Пейдж взяла его на руки.

– А что ты здесь делаешь, малыш? Ты должен быть на кухне. – Котенок начал мяукать и мурлыкать. Пейдж погладила его между ушками. Убаюкиваемая нежнейшим звуком крохотного живого моторчика, она опустилась в любимое кресло из ратана, которое отгораживало угол комнаты, и расслабилась на подушках в наволочках ручной вышивки. Она подобрала в кресло ноги, которые гудели от непрерывного стояния в течение восемнадцати часов, и, казалось, была готова замурлыкать от удовольствия вместе с котенком.

– Нравится, да? – спросила она, чувствуя, как по ее телу разливается приятное тепло от живого существа, лежащего на коленях. Она знала, что ей вряд ли удастся оставить котенка у себя, но в настоящий момент это было совсем не так плохо.

Пейдж решила попытаться дозвониться до Мары еще раз. Мара редко засыпала раньше двух ночи, да и вообще спала мало. Она в основном бодрствовала и размышляла, а поскольку человеком она была активным, то у нее хватало тем для размышлений. Вне всяких сомнений, на этот раз она размышляла о Тане Джон, своей приемной дочери, которая от нее сбежала. И это было тяжелым ударом для Мары.

Подумав об этом, Пейдж решила не звонить ей. И еще потому, что Мара в последнее время выглядела очень усталой и могло случиться так, что она, несмотря на свои привычки, все-таки заснула.

Котенок свернулся клубочком, уткнув нос в свой живот и прикрыв глаза. Она отнесла его в кухню и заботливо уложила в импровизированную постельку, которую сама же для него приготовила, но не успела она вернуться в холл, как он молнией промчался мимо. Когда она вошла в спальню, зверек уже поджидал ее, лежа на постели. Она слишком устала, чтобы возражать против вторжения котенка в ее личную жизнь, поэтому быстро разделась и залезла под одеяло. Больше она уже ни о чем не думала и проснулась только под утро, когда телефон громко зазвонил у нее под ухом.

Джинни, секретарь из офиса, звонила, чтобы сообщить Пейдж, что уже восемь тридцать, а Мара еще не пришла. Она также не отвечала на телефонные звонки и на вызов по приемнику коротковолновой связи, предназначенного для экстренных вызовов.

Пейдж разволновалась. Она поставила телефонный аппарат к себе на постель и попыталась сама связаться с Марой по телефону, но с таким же успехом, как и накануне вечером. Она и представить себе не могла, чтобы Мара отлучилась куда-нибудь надолго, зная о том, что ее ждут пациенты. Пейдж представила себе, что Мара, возможно, отправилась на автомобиле за город, как она обычно делала, когда была чем-то расстроена, устала за рулем, съехала на обочину и заснула прямо в автомобиле.

Пользуясь простотой общения, свойственной небольшим городкам, она набрала номер полицейского управления Таккера и рассказала обо всем помощнику шерифа, который пообещал проверить окрестные дороги и заодно заглянуть к Маре домой. Судя по всему, он нисколько не был раздосадован звонком и просьбой Пейдж, а, наоборот, казалось, был рад заняться хоть какой-нибудь полезной деятельностью. Не считая редких автомобильных катастроф, город Таккер, штат Вермонт, представлял собой весьма сонное местечко. Здесь приветствовалось любое волнующее событие.

Пейдж оставила в покое телефон и проследовала в душ. Горячий душ очень нравился Пейдж, у него был только один недостаток – утром под горячими струями не очень-то понежишься. Она вышла и потянулась рукой к полотенцу, но вскрикнула, так как в этот момент из-под ее ног метнулось маленькое мохнатое существо и кинулось в ванную, невзирая на облака пара, в буквальном смысле вырывавшиеся из нее – душ Пейдж принимала очень горячий.

– Ты испугал меня, малыш! – наставительно крикнула она в ванную. – Я просто забыла, что ты еще здесь. Ты что, решил устроить экскурсию по дому? – Пейдж продолжала с силой растирать тело мохнатым полотенцем. – Послушай, смотреть здесь особенно нечего. Вряд ли кто-нибудь отважится назвать мою квартиру большой.

Затем ей представилось, что в ее не особенно большой квартире она станет находить тоже не особенно большие дары кошачьего желудка, и ей на мгновение стало дурно. Она ведь так и не показала котику, куда ему следовало ходить. Опасаясь в этом смысле самого худшего, Пейдж вернулась в спальню и натянула черный костюм и белую летнюю блузку с тремя пуговицами на груди. Потом она прошла на кухню и приспособила для кошачьих нужд небольшой пластиковый подносик, оставшийся от готовой пиццы. Не прошло и минуты, как она обнаружила на подносике кошачьи фекалии.

– Молодчина, – с удовлетворением произнесла она. – Хороший котик! – Заодно она обратила внимание, что большая часть пищи на блюдечке оказалась съеденной, и добавила туда еще немного. Потом она налила в мисочку свежую воду, а себе – немного апельсинового сока в стакан. Торопливо выпив сок, она поставила стакан в мойку.

– Я иду на работу, – заявила она котенку, который внимательно слушал хозяйку, уставившись на нее крохотными круглыми глазенками. – Не смотри на меня так жалобно. Я всегда хожу на работу. Вот поэтому я не могу позволить себе завести котенка – такого, как ты. – Она нагнулась и дала котенку шлепок. – Если тебя не заберет к себе Мара, то заберет кто-нибудь еще. Я найду для тебя дом, где очень любят котят.

Она выпрямилась и посмотрела на котенка сверху вниз. Он показался ей таким крошечным и одиноким, что внутри у нее все сжалось.

– Вот именно поэтому я не могу позволить себе завести котенка, – еще раз пробормотала она и, сделав над собой некоторое усилие, решила на время не думать о своем питомце и пошла к двери.

Офис был битком набит. Пейдж ходила из одной смотровой в другую, не имея возможности передохнуть и вспомнить о Маре, пока не схлынула большая часть пациентов. Когда она наконец вернулась в свой кабинет, то оказалась лицом к лицу с начальником полиции.

Что-то случилось. Она поняла это сразу, как только увидела полицейского. Норман Фитч был крупным мужчиной с резкими чертами лица, но сейчас он выглядел так, словно его мучила боль в желудке.

– У нее кончился бензин, но не раньше чем она умерла, – пробормотал он. – Двери гаража были плотно закрыты.

Пейдж стала белой как стена.

– Что?

– Я о докторе О'Нейл. Она мертва.

Сначала эти слова прозвучали как эхо в комнате и только через некоторое время дошли до сознания Пейдж. Пейдж не любила слова «мертвый, мертвая, смерть». Она никогда их не любила и в основном по этой причине, когда окончательно влюбилась в профессию врача, решила стать педиатром. В педиатрии эти слова используются сравнительно редко.

– Мара умерла? Это невозможно!

– Мы отвезли ее в морг, – сообщил Норман. – Вам придется поехать и опознать тело.

Опознать тело?! Пейдж приложила ладонь ко рту. Нет, Мара не тело. Она такая деятельная, живая – просто фейерверк. Сама мысль о том, что тело Мары можно отвезти и упрятать в морге, никак не вязалась с образом этой женщины.

– Мара умерла?

– Коронеру придется делать вскрытие, – сказал Норман. – Но следов насилия нет.

Прошла минута, прежде чем Пейдж окончательно уяснила для себя случившееся, и еще минута, прежде чем охвативший ее ужас дал ей возможность говорить.

– Так, значит… значит, вы думаете, что она совершила самоубийство?

– Похоже, что так.

Пейдж отрицательно покачала головой.

– Она не могла. Все, что угодно, только не самоубийство. Нет, я уверена, случилось другое. – Не может быть, чтобы Мара умерла. Пейдж взглянула на дверь, словно надеясь, что виновница трагедии вот-вот ворвется в комнату и спросит, почему в ее кабинете присутствует шериф.

Но в комнату никто не ворвался. Дверь по-прежнему оставалась закрытой, а Норман продолжал настаивать на версии самоубийства.

– Техника испытанная, классическая, можно сказать. Все просто, как яблочный пирог, а также безболезненно.

– Мара не могла покончить жизнь самоубийством, – настаивала Пейдж. – Она была для этого слишком рациональной. У нее было множество пациентов и вот-вот должен был появиться ребенок.

– Она была беременна? – удивился Норман. И его удивление поразило и разозлило Пейдж, поскольку о теле доктора О'Нейл он говорил без всякого удивления. Ее голос приобрел более суровые нотки.

– Она ждала приемного ребенка. Из Индии. Слишком долго, – так сказала она мне, – но она все равно была счастлива. Мы с ней разговаривали позавчера. Она говорила, что индийские власти согласились с ее кандидатурой и что ребенок прибудет примерно через месяц. Она уже приготовила комнату и детскую одежду для ребенка. И всякие детские принадлежности, даже игрушки. Она так его ждала. И казалась очень взволнованной и счастливой.

– А почему через месяц?

– Бюрократизм и проволочки.

– Это ее огорчало?

– Это просто выводило ее из себя.

– Испытывала ли она депрессию по поводу Джон?

– Ну не до такой степени. Если бы она была в отчаянии, я бы знала. Я была ее лучшей подругой.

Норман кивнул. Потом, неуверенно покрутившись на стуле, он предложил:

– Может быть, вы хотите, чтобы тело опознал кто-нибудь другой?

Опять тело. Опять это странное понятие, лишенное души и индивидуальности – полная противоположность тому, кем при жизни была Мара О'Нейл. Пейдж была не в состоянии этого осознать. Смерть Мары казалась ей ошибкой, уродливым проявлением судьбы, кощунством. Она снова ощутила приступ злобы, на этот раз к несправедливости жизни.

– Доктор Пфейффер?

– Все нормально, – справилась с собой Пейдж. – Я поеду на опознание. – Пейдж старалась мыслить рационально. – Но мне придется кое-кого оставить вместо себя. – Она позвонила Энджи, но ничего не сказала ей о том, куда направляется. Сказанное становится реальностью. По той же причине она настояла на том, что поедет за машиной Нормана в своей собственной. Чем меньше она будет принимать всерьез происходящее, – решила Пейдж, – тем меньшей дурой она будет выглядеть, когда весь этот кошмар окажется шуткой.

Она играет сама с собой в странную игру. Она поняла это окончательно, когда вошла в морг. Мару знал весь город, включая Нормана, его заместителя и коронера из судебно-медицинской экспертизы. То, что Пейдж пригласили на опознание, – не более чем формальность.

Смерть выглядела спокойной и тихой. Она придала голубой оттенок коже, которая всегда была розовой. Она принесла с собой пронзительное чувство утраты и страха. И глубочайшей печали. При этом она оказалась до странности мирной. То есть до удивления мирной.

Пейдж вспомнила времена, когда они с Марой жили вместе в одной комнате в колледже и катались на роликовых коньках. Они вдвоем пекли пироги и вязали свитера, а сейчас бок о бок занимались врачебной практикой в Таккере, штат Вермонт. Она вспомнила, что из них двоих Мара была первой заводилой и благодаря ей она, Пейдж, оказывалась вовлеченной во всевозможные добрые дела.

– О Боже, Мара, – прошептала она, терзаясь от душевной боли, – что же с тобой произошло?

– Вы ничего не замечали за ней последнее время? – подал голос коронер. – Не было ли у нее частых смен настроения?

Пейдж понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Ничего такого, что заставило бы думать о том, что она способна причинить себе вред. Правда, она выглядела усталой. И очень сожалела о Тане Джон, когда я в последний раз с ней разговаривала…

– Когда это было? – спросил Норман.

– Вчера утром в офисе. Она чуть не плакала тогда, так как в лаборатории напортачили с анализами, но это было ей вполне свойственно. – Дело касалось анализа крови четырехлетнего Тодда Фиске, одного из любимых пациентов Мары. Пейдж неприятности с анализами разозлили тоже. Она очень не любила брать кровь на анализ у малышей. А теперь анализ пришлось бы повторить снова.

Она не могла себе представить, как она расскажет Тодду и его семье о смерти Мары. Впрочем, она не знала, как рассказать об этом кому бы то ни было.

– О, Мара, Мара, – прошептала она снова. Ей хотелось быть подальше от ужасного места, но и уйти она тоже не могла. Несправедливо оставлять Мару в одиночестве, особенно в такое время. Но Пейдж предстояло еще столько сделать.

Семья Мары, проживавшая в городке Юджин, штат Орегон, встретила новость о смерти Мары полным молчанием, и понять, что они при этом думали, было невозможно. Мара не жила с семьей уже многие годы. Пейдж опечалилась, но не удивилась, когда домочадцы Мары выразили пожелание, чтобы ее похоронили в Таккере.

– Она выбрала это место сама, – торжественно произнес Томас О'Нейл. – Она прожила там дольше, чем где бы то ни было.

– Какие пожелания будут у вас ко мне на время похорон? – спросила Пейдж. Она знала, что О'Нейлы были людьми религиозными, и, хотя Мара религиозностью не отличалась, Пейдж была готова исполнить любое их желание, особенно в том случае, если бы оно выражало их искреннюю заботу об усопшей.

Однако пожеланий не последовало. Только короткое:

– Делайте что считаете нужным. Вы ее знали лучше, чем мы. – Это опечалило Пейдж еще больше.

– Вы приедете? – спросила она, затаив дыхание.

В ответ последовала пауза, в течение которой Пейдж ощутила невероятную скорбь по поводу усопшей, а затем услышала с усилием, неохотно произнесенный ответ:

– Мы приедем.

Энджи была совершенно потрясена известием.

– Что?

Пейдж повторила сообщение о смерти Мары, не скрывая того, что и сама она с трудом верит в смерть подруги. Мара О'Нейл всегда казалась сгустком энергии и жизни. Аксиома о том, что человек смертен, казалось, не имела к ней прямого отношения.

Глаза Энджи словно молили Пейдж взять ее слова обратно, и Пейдж с радостью сделала бы это, но отрицать очевидное ей было не свойственно, особенно после того, что она видела в морге собственными глазами.

– Боже, – пробормотала Энджи после минуты установившегося тягостного молчания. – Мертва!

Пейдж с трудом втянула в себя воздух. Ведь это она познакомила Энджи с Марой. Они настолько сблизились друг с другом, что редкий уикэнд проходил без того, чтобы Мара не навещала Энджи в ее доме, редкий воскресный день проходил без горячих споров между Марой и Энджи по политическим вопросам, в которых также участвовал Бен. И Мара и Энджи чего только не придумывали, чтобы приготовить новое воскресное лакомство для Дуги.

Кстати, о Дуги. Пейдж с болью в сердце подумала и о нем. Энджи всю жизнь только и делала, что оберегала его от всего дурного, происходившего в жизни, но теперь вряд ли ей удастся скрыть от него это. Смерть слишком конкретна. В разговоре о ней не отделаешься недомолвками или полупризнаниями.

Энджи была настроена на ту же волну, что и Пейдж.

– Дуги эта новость просто убьет. Он обожал Мару. Еще в прошлое воскресенье они вместе лазали по горам. – Энджи была необычно шумной, что было на нее не похоже. Впрочем, это продолжалось недолго, не более минуты, ровно столько времени понадобилось ей, чтобы привести мысли и чувства в порядок. Потом она спросила Пейдж об обстоятельствах гибели Мары. Пейдж рассказала ей все, что знала сама, но этого оказалось явно недостаточным для пытливого ума Энджи.

– Отчего же это все-таки произошло? – Она желала узнать всю подноготную дела. – Разумеется, самоубийство – это первое, что приходит на ум, когда человека находят в запертом гараже в машине с работающим двигателем. Но слово «самоубийство» никак для Мары не подходит, равно как и сама смерть. Вполне возможно, что произошел несчастный случай. Мара ужасно уставала последнее время. Она могла заснуть, не отдавая себе отчета, что двигатель автомобиля работает. Но самоубийство? Ведь она даже не позвала на помощь. Никому не сказала, даже не намекнула, что находится на грани срыва!

Абсурд происшедшего вызывал такую же горечь и у Пейдж. Горечь и недоумение. Она гордилась своей так называемой наблюдательностью, но не заметила ни малейшего признака того, что Мара находилась в кризисном состоянии.

Энджи продолжала гнуть свое.

– А как быть с ее пациентами? Ведь надо же их поставить в известность. Большинство в округе узнает о смерти Мары из слухов и сплетен и, естественно, обратится к нам за подтверждением. Может быть, попросить Джинни, чтобы она обзвонила знакомых и близких, коль скоро она сидит за столом в приемной, где стоит телефон?

Джинни всегда считали опытной секретаршей, но, признаться, журнал для записи больных совсем не одно и то же, что извещение о смерти. К счастью, Пейдж не пришлось облечь свои сомнения в слова. Энджи уже с ожесточением отрицательно закачала головой.

– Нам придется поговорить с пациентами лично. Мара была их кумиром. Им потребуется время, чтобы принять ее смерть и примириться с ней… Опять это проклятое слово. Господи, до чего же это все ужасно.

Склонившись над столом Энджи и разделив с ней свою скорбь, Пейдж могла наконец позволить себе снова стать слабой женщиной, чего она не могла себе позволить с тех самых пор, как Норман утром пришел к ней в офис. Она дотронулась рукой до горла. Ощущение того, что Мары больше нет, вызывало у нее удушье.

Энджи пришла на помощь.

– Извини, Пейдж, – нежно сказала она. – Ты была ближе к ней, чем я. – Энджи вновь перешла к деловому тону. – Ты уже сообщила Питеру?

Пейдж отрицательно покачала головой. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы выговаривать слова.

– В моем списке он стоит на втором месте. Он будет точно так же потрясен, как и мы. Он-то полагал, что Мара прочна как кремень. – В ее голосе появились нотки самокритики. – И ведь я думала так же, как он. Ни за что в жизни я бы не поверила, что она совершит… что она совершит… – Пейдж не смогла закончить фразу.

Энджи по-дружески толкнула ее в бок.

– Возможно, она и не совершила ничего подобного.

– Но если не найдены следы насилия, что же это такое, по-твоему?

– Я не знаю. Предлагаю одно – не торопиться с выводами.

Не торопиться с выводами – относилось к области будущего. Почувствовав, что от будущего никак не скрыться, Пейдж ощутила очередной приступ острой сердечной боли.

– Медицинская практика в Таккере без Мары никогда не станет прежней. Для нас, врачей, ее смерть – невосполнимая утрата. Все мы люди разные, но составляли единое целое, но вот теперь все разрушится.

Пейдж была, так сказать, связующим ядром их группы. Она знала Мару с тех пор, как они учились в колледже.

С Энджи она познакомилась, когда проходила годовую стажировку в Чикаго в качестве педиатра. Одно время Энджи жила в Нью-Йорке, поскольку вынашивала Дуги, а потом кормила его. Взяла отпуск по семейным обстоятельствам. Она уже готовилась снова начать работу, когда Пейдж встретилась с Питером, уроженцем города Таккера, который имел здесь небольшую, вполне процветающую, но и не слишком обременительную практику. Тогда-то Пейдж и внесла предложение – всем перебраться в Таккер и создать там своего рода сообщество врачей, работая в местном госпитале и одновременно занимаясь частной практикой. Местный госпиталь с удовольствием принял их в свой небольшой коллектив, особенно когда выяснилось, что женщины забрались в глушь совсем не в погоне за выгодными клиентами, а для того, чтобы предложить свои услуги – квалифицированную медицинскую помощь – местным жителям. При этом им так удалось распределить время, что никто особенно не уставал. Прагматизм Энджи прекрасно сочетался с порывистостью и динамизмом Мары, а деловая хватка Пейдж смягчала провинциализм Питера. Они идеально дополняли друг друга и были друзьями, что называется, не разлей водой.

– Мара была прекрасным врачом. – Энджи отдала дань профессиональному мастерству подруги. – Она любила детей, а они любили ее, поскольку чувствовали, что она всегда на их стороне. Ее место, ставшее вакантным, будет очень трудно заполнить.

Пейдж могла только кивнуть в подтверждение ее слов. Чувство утраты, которое она испытывала, не поддавалось описанию.

– Ты уже начала делать приготовления к похоронам? – спросила Энджи.

Пейдж снова утвердительно кивнула.

– Никогда не думала, что придется этим заниматься.

– Могу я чем-нибудь помочь? Пейдж покачала головой:

– Я сама. – Она должна устроить все лично. Отдать последнюю дань любви и уважения.

– Что ж, на этом и остановимся. В день похорон работать не будем, – произнесла Энджи. – Джинни придется внести изменения в расписание, когда планы окончательно оформятся. Тем временем я постараюсь навестить возможно большее число пациентов Мары. Питер посмотрит остальных. Хочешь, чтобы я ему позвонила?

– Нет, нет. Я сама ему позвоню. – В конце концов, Пейдж была осью колеса, и, как ни трудно было этому поверить, одна спица извлечена из него теперь навсегда.

Она разбудила крепко спавшего Питера. Судя по голосу, он не слишком был доволен.

– Пусть новость, которую ты собираешься мне сообщить, будет приятной, Пейдж. Но заранее предупреждаю, что на работу раньше часа я не выйду.

– Моя новость не из приятных, – сказала Пейдж, слишком угнетенная утратой, чтобы попытаться как-то смягчить удар. – Мара умерла.

– Черт побери. Я тоже чуть не при смерти. Лег спать не раньше двух ночи.

– Мара умерла. Я только что вернулась из морга. Питер замолчал и через некоторое время спросил более настороженным голосом:

– О чем это ты толкуешь?

– Ее нашли в машине в гараже, – ответила Пейдж. Каждый раз, когда она повторяла это, все происшедшее становилось все более нереальным. – Предполагают, что она погибла от отравления окисью углерода.

Наступила новая пауза, на этот раз более длинная. Затем озадаченное:

– Она что, убила себя?

Пейдж услышала в трубке какой-то посторонний шум и ждала, пока он утихнет. Потом сказала:

– Они не знают, что произошло. Возможно, вскрытие покажет истинную причину смерти. А пока ты нужен нам здесь. Мне необходимо сделать приготовления к похоронам, и Энджи уже…

– Она оставила записку? – спросил он резко.

– Нет, никакой записки. Энджи уже встречается с пациентами. Нам необходимо связаться с пациентами Мары и поставить их в известность…

– Как, совсем никакой записки?

– Норман ничего о ней не сказал, а я уверена, что они искали ее.

Питер еще больше повысил голос:

– А полиция уже вмешалась?

На этот раз удивляться пришлось Пейдж.

– Так ее нашли именно полицейские. В этом есть что-нибудь плохое?

– Нет, – сказал Питер более спокойно. – Не совсем так. Просто участие полиции придает событию нечто зловещее.

– К сожалению, они опоздали. Впрочем, это событие – зловещее само по себе, и если уж оно огорчает нас, то подумай о пациентах Мары. Им тоже не сладко, ведь она уделяла им столько внимания и отдавала всю душу.

– Слишком много души и внимания, я бы сказал, – заявил Питер. – Я говорил ей об этом в течение нескольких лет.

Пейдж знала это все слишком хорошо. Раньше взаимная добродушная пикировка между Марой и Питером считалась чуть ли не обязательной, стоило им всем собраться вместе. Но Мара не могла уже отстаивать себя, и Пейдж сделала это за нее.

– Мара отдавала людям свою душу, потому что очень любила их. Она чувствовала моральную ответственность перед своими пациентами. И они любили ее за это.

– Скорее всего, трагедия произошла из-за Тани Джон. Мара очень все это переживала.

– Ты хочешь сказать, что она была в состоянии депрессии? Настолько тяжелом, чтобы погубить себя? – Пейдж не могла представить себе такого. – Кроме того, должен был приехать ее ребенок. Ее ждало много приятного впереди! – Пейдж собиралась позвонить в агентство, занимающееся вопросами усыновления детей, но решила, что это можно сделать после похорон.

– А вдруг у нее ничего не получилось с усыновлением?

– Совсем нет. Если бы возникли трудности, она обязательно сказала бы мне, но она ни словом об этом не обмолвилась. Даже накануне утром, когда Пейдж видела ее в последний раз.

– Когда ты видел ее в последний раз? – спросила она Питера.

– Вчера вечером, где-то в четыре тридцать. Мы как раз принимали последних пациентов, и она попросила меня заменить ее, чтобы она могла уйти пораньше.

– Она сказала, куда пошла?

– Нет.

– Она была расстроена?

– Скорее она была встревоженной, пожалуй, очень встревоженной – так, по крайней мере, мне кажется теперь. Но была мила, как обычно. Хотя, пожалуй, несколько резковата.

Пейдж невольно улыбнулась его беспомощным попыткам подыскать нужное слово, чтобы охарактеризовать поведение Мары. Но он был прав. Мара вечно воевала. Если не по одному поводу, так по другому. Она всегда выступала на стороне тех, кто не мог защитить себя сам. И вот теперь адвокат вдруг замолчал навсегда.

Пейдж устало склонила голову.

– Мне необходимо сделать несколько звонков, Питер. Когда ты приедешь?

– Дай мне час времени.

Пейдж отбросила рукой прядь волос с лица и посмотрела на него.

– Час – слишком много. Энджи нужно помочь, и побыстрее, а тебе-то надо всего пять минут, чтобы добраться. Послушай, я знаю, что помешала тебе. – В трубке опять появился шум, слышался голос женщины, и это, конечно, была Лейси, последняя любовь Питера. – Но ты нам нужен. Наша группа работает потому, что мы все оказываем практическую помощь людям, а сейчас это поставлено под угрозу. Наши пациенты зависят от нас. Мы обязаны продолжить работу, чтобы свести до минимума ту травму, которую им придется пережить в связи со смертью Мары.

– Я буду там очень скоро, – бросил Питер и сразу же повесил трубку, чтобы Пейдж больше не оказывала на него давление.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пейдж решила назначить похороны на пятницу, через два дня после обнаружения тела Мары. Двух дней вполне достаточно, чтобы О'Нейлы добрались до Таккера, а она, Пейдж, окончательно смирилась со смертью Мары. Но последнее ей никак не удавалось. И не только потому, что Пейдж чувствовала себя как бы виноватой в том, что организовывала похороны, как будто спешила предать тело Мары земле, но и потому, что никак не могла отделаться от мысли, что женщина, которую она знала как борца, лишила себя жизни.

Пейдж не могла также отделаться от мысли, что смерть Мары, вернее, ее самоубийство, явилась следствием необдуманного, импульсивного поступка. Побег Тани Джон оказался всего лишь последним звеном в цепи разочарований, от которых Мара, по мнению Пейдж, постоянно страдала. В какой-то момент слабости бремя этих разочарований превысило допустимый предел, и это стало для нее роковым. Чувства взяли верх над разумом.

Пейдж была не в состоянии представить себе ту ужасную боль, которую Маре пришлось испытать, если, разумеется, ее догадки были правильными. Единственное, в чем Пейдж была уверена, так это в том, что трагедию можно было предотвратить. В том, правда, случае, если бы она, Пейдж, проявила больше понимания и чуткости по отношению к любимой подруге. Ей следовало быть более проницательной.

Ее сомнения, по-видимому, разделяли все взрослые, проходившие через офис. Им всем хотелось знать одно – видел ли кто-нибудь, как умерла Мара, и, хотя Пейдж понимала причину их невысказанных вопросов – их угнетало беспокойство за физическое и умственное здоровье их детей, друзей и близких – она все больше и больше тонула в безбрежном море собственной вины.

Ей не стало легче и тогда, когда она ознакомилась с отчетом судебного коронера.

– У нее в крови обнаружена большая доза валиума, – машинально повторила Пейдж, пораженная этим известием.

– Валиума? – вслед за ней точно так же машинально повторила Энджи.

– Она превысила дозу? – спросил Питер.

Пейдж думала о том же самом, но в отчете коронера об этом не было ни слова.

– Тут сказано, что она умерла от отравления окисью углерода, но в крови обнаружена доза валиума, достаточная для того, чтобы затуманить сознание.

– Это означает, – моментально подхватила Энджи, привыкшая смотреть прямо в корень всякой проблеме, – что мы никогда не узнаем, случайно ли она покинула этот мир или сознательно находилась в автомобиле, пока не потеряла сознание.

Пейдж была озадачена.

– Я даже не знала, что она принимает транквилизаторы, а ведь считалась ее ближайшей подругой.

– Никто из нас не знал, что она их принимает, – возразила Энджи. – Ведь она выступала против абсолютно всех наркотических средств. Из нас четверых она прописывала их меньше, чем кто-либо другой. Даже вспомнить страшно, сколько раз мы спорили по этому поводу здесь, в этой же комнате.

С момента образования их ассоциации, а тому минуло уже лет десять, офис Пейдж превратился в место их еженедельных сборищ, на которых они обсуждали проблемы новых или сложных пациентов, изменения в области медицины и проблемы в их офисе. Ее офис ничем не отличался от трех других: такая же мебель из светлого дуба, розоватого цвета обои и отделка стен под потолком, но Пейдж была человеком, объединяющим группу, их ядром. Все остальные как-то просто и естественно вошли в ее орбиту и стали приходить именно к ней, словно это разумелось само собой.

Она и в самом деле ощущала себя тогда чем-то вроде ядра. Валиум. Она все еще не могла поверить, что Мара принимала этот препарат.

– Люди принимают валиум, когда они находятся в чрезвычайно нервозном состоянии или сильно опечалены чем-то. Я не знала, что Мара нуждалась в этом лекарстве. Она всегда воспринимала происходящее со страстью, но относиться к жизни со страстью еще не означает быть психом или неврастеником. Когда я видела ее в последний раз, она на всех парах неслась в лабораторию, чтобы выяснить, что же там приключилось с анализами, и устроить сотрудникам разнос. А все из-за этого мальчика по фамилии Фиске. – Пейдж старалась припомнить все подробности инцидента, но сейчас они уже казались не столь важными. – Я могла ее остановить. Я могла поговорить с ней, возможно, успокоила бы ее, но я даже не попыталась. А ведь видела, как она устала. – Пейдж взглянула на своих коллег. – Вполне возможно, виновником ее смерти оказался все-таки валиум. Она слишком много работала и мало спала. А тогда мне ничего не хотелось ей говорить, чтобы, как мне казалось, не усугублять ее состояния ненужным сочувствием. Я поступила, как трус, правда?

– Это было рано утром. Возможно, тогда с ней было все в порядке, – подытожила Энджи.

– А потом в течение всего нескольких часов она дошла до грани, так, что ли? – Пейдж покачала головой. – Если она глотала таблетки, значит, у нее в последнее время далеко не все шло гладко. Ну почему я не заметила этого? Где были мои глаза?

– Они были направлены на твоих пациентов, – вставил Питер, – то есть там, где им и следовало быть.

– Но она нуждалась в помощи.

– Мара в ней всегда нуждалась, – возразил он. – Она всегда сходила с ума по тому или иному поводу. В конце концов, тебя же не приставили к ней в сторожа.

– Я была ее подругой, ее близким другом, как впрочем, и ты. – Пейдж снова мысленно вернулась к тем временам когда Питер с Марой были близки. Они тогда не только ходили вместе на лыжах, но и одновременно увлекались фотографией. – А разве ты не задаешь себе подобных вопросов? – Впрочем, если даже и так, он выглядел на удивление спокойным. – Ты сказал, что видел ее в тот же день ближе к вечеру и заметил, что она была чем-то озабочена. Она тогда тоже выглядела усталой?

– Она выглядела плохо – что верно, то верно. Я ей сказал об этом.

– Питер…

– У нас с ней были особые отношения, а она и в самом деле выглядела чертовски плохо. Казалось, она даже не потрудилась нанести на лицо какую-либо косметику. Но то, что я ей сказал, нисколько ее не задело. Повторяю, она находилась мыслями где-то совсем в другом месте. И я представить себе не мог где.

– А ты спросил? – вставила ему шпильку Энджи. Питер перешел к обороне.

– Это было не мое дело. К тому же она торопилась. А вот когда ты видела ее в последний раз?

– В полдень. – Энджи повернулась лицом к Пейдж. – Я остановила ее в коридоре, чтобы расспросить о случае с Барнсом. Она вступила в спор со страховой компанией, и те давали ей жару. Какой она была в тот момент? Усталой – да, но не могу сказать с уверенностью, что расстроенной или рассеянной. Она прекрасно отдавала себе отчет, о чем я ее спрашиваю, и ее ответ прозвучал вполне осознанно. Очень хорошо она мне ответила. В ее словах, как всегда, чувствовался даже пафос, но прежней энергии в них не было. У меня сложилось такое ощущение, будто у нее кончалось топливо.

– Чудесная аналогия, Энджи, ты не находишь? – сказал Питер.

Пейдж представила себе гараж Мары, подавила неприятное чувство тошноты, появившееся сразу вслед за этим, и постаралась сосредоточиться на событиях. Она очень хотела восстановить последний день, прожитый Марой на этом свете: возможно, это дало бы ключ к пониманию происшедшего.

– Ладно. Все мы видели ее, только в разное время. Когда я видела ее утром, она показалась мне несколько заведенной, когда ее видела Энджи в полдень, она выглядела усталой, когда же ее увидел во второй половине дня Питер, она казалась рассеянной и чем-то расстроенной. – Пейдж сделала паузу. – Кто-нибудь из вас почувствовал, что она находится в состоянии депрессии?

– Только не я, – сказал Питер. Энджи буквально ухватилась за его ответ.

– Нет, никакой депрессии, я уверена, что она была просто усталой. – Она печально посмотрела на Пейдж. – Когда она повернулась и пошла к себе в офис, я не препятствовала этому. У меня находились пациенты, которые требовали моего внимания. Днем у нас всегда битком набито.

Все-таки Энджи слишком рациональна. Как, впрочем, и все они. Своими заботами и текущими делами они прикрывают недостаток проницательности и доброты. До сих пор им все сходило с рук. Если смерть Мары произошла случайно, они и сейчас окажутся вроде бы ни при чем. Но если нет, тогда им всем предстоит крепко задуматься.

Самое же печальное то, что им почти наверняка не узнать правды.

Пока Питер и Энджи вяло пререкались в офисе и растравляли свои раны, Пейдж разрабатывала детали предстоящих похорон. Она уделяла пристальное внимание каждой мелочи, стараясь сделать все так, как сама Мара захотела бы, если бы могла выражать свои согласие или несогласие. Это уже лежало за пределами уважения и любви. Все усилия, которые она предпринимала, служили для Пейдж своеобразным извинением перед усопшей за все то, что она могла бы сделать для нее при жизни, но не сделала.

Она договорилась со священником и переговорила с местной певческой капеллой. Она выбрала для похорон простой гроб. Она же написала выразительную надгробную речь в память об усопшей.

Кроме того, она выбрала одежду, в которой похоронят Мару. Для этого ей пришлось перебрать весь гардероб подруги, что оказалось куда более сложным и болезненным делом, чем она думала. Находясь в доме Мары, она чувствовала ее присутствие в каждом предмете, каждой вещи, что заставляло ее вновь усомниться в ее смерти. Дом Мары был продолжением ее самой. Пейдж поймала себя на том, что ищет разгадку ее смерти, может быть, прощальную записку, написанную впопыхах и забытую в шкафу. А может быть, это была даже не прощальная записка, а крик о помощи, оставленный Марой в виде нескладных строк, написанных на клочке бумаги и пришпиленных к кухонной стене или начертанных губной помадой на зеркале в ванной. Однако единственное, что могло так или иначе поведать о душевном состоянии доктора О'Нейл, оказался валиум, обнаруженный Пейдж в домашней аптечке. И еще – в доме царил страшный беспорядок. Если бы Пейдж относилась к параноидальному типу личности, то она бы, возможно, заподозрила, что дом Мары подвергся ограблению или обыску. Впрочем, при всех сильных чертах характера Мары, хорошей домохозяйкой она не была никогда. Пейдж перед уходом слегка прибралась на тот случай, если бы О'Нейлы захотели взглянуть на жилище Мары. Пейдж очень на это надеялась.

О'Нейлы приехали в четверг. Пейдж встречалась с ними только один раз, в доме О'Нейлов в Юджине. Тогда они с Марой совершали путешествие и в самом конце его оказались недалеко от городка. Их путь пролегал настолько близко от Юджина, что Маре было нелегко придумать предлог, чтобы миновать свое родовое гнездо и не заехать туда, хотя она очень старалась. У нее не слишком приятное семейство, сказала она тогда. Не слишком приятное и патриархальное. Семья большая, и все страдают одной общей болезнью – ксенофобией.

Пейдж, правда, не согласилась тогда с Марой, познакомившись с О'Нейлами поближе, по правде сказать, она вообще смотрела на мир по-иному. Будучи единственным ребенком в семье, она всегда любила большие, основательные семьи, и перспектива иметь шесть братьев с женами и кучей племянников и племянниц весьма ее прельщала. По сравнению с ее маленькой семьей, нигде долго не задерживавшейся и переезжавшей с места на место, О'Нейлы показались ей людьми с традициями и корнями, что для Пейдж казалось в те времена чрезвычайно важным. Тогда Пейдж решила, что родственники Мары были просто старомодные религиозные люди и к тому же великие труженики, которые вели другой образ жизни и не могли понимать ее.

А ведь они были по-своему правы, когда Мара, находясь еще в самом нежном возрасте, стала проявлять неустанное любопытство к миру и жалость к слабым, а чуть позже интерес к политике и борьбе за социальные права. Ничего удивительного, что О'Нейлы отказались платить за учебу Мары в колледже, и тогда она заняла деньги и оплачивала все до последнего цента, в том числе и за обучение в медицинском институте.

Разумеется, Мара поступила правильно. О'Нейлы так и не поняли, почему она поселилась в Вермонте. Даже сейчас, разглядывая окрестности из окна автомобиля Пейдж, на котором их везли из аэропорта, они выглядели напряженными, словно приехали в чужую страну, население которой настроено враждебно по отношению к ним.

На похороны приехало только пять членов семьи – родители Мары и три ее брата. Пейдж объяснила это тем, что у О'Нейлов не было достаточно средств, и надеялась, что Мара тоже так бы это поняла.

Они прибыли на гражданскую панихиду в полном молчании и не обронили ни слова, так же как и на пути от аэропорта. Пейдж провела их внутрь здания, где происходило прощание с телом усопшей, и оставила их одних. Выйдя на ступени, она попыталась вспомнить, когда Мара в последний раз упоминала в разговоре с ней о своей семье, но так и не смогла. Это был печальный факт. По правде говоря, Пейдж и своих родителей видела не слишком часто, зато регулярно встречалась с бабушкой, которая жила в Вест-Винтере в сорока милях от Таккера. Нонни была порывиста и независима. Когда Пейдж была маленькой, бабушка олицетворяла для нее и мать, и отца, да и теперь была той самой семьей, которой Пейдж вполне хватало. Она обожала бабушку.

– Она хорошо выглядит, – послышался напряженный голос отца Мары. Высокий, грузный мужчина, он стоял, засунув руки в карманы тесных брюк воскресного костюма, глядя на улицу суровым взглядом серо-стальных глаз. – Тот, кто занимался ею, сделал свое дело пристойно.

– Она всегда была хорошенькой, – попыталась защитить подругу Пейдж. – Может быть, бледной иногда, но хорошенькой. – Желая сказать о покойной еще что-нибудь доброе, она продолжала говорить с некоторой долей настойчивости в голосе. – Она была счастлива, мистер О'Нейл. Она жила здесь полноценной жизнью.

– Тогда с какой стати она убила себя?

– До сих пор нет уверенности, что она совершила самоубийство. Вполне вероятно, что ее смерть наступила вследствие несчастного случая.

– Не вижу особой разницы, – проворчал тот. Он смотрел прямо перед собой. – Дело вообще не в этом. Мы потеряли свою дочь уже много лет назад. Этого печального события не случилось бы, если бы она поступала так, как мы ей советовали. Если бы она не уехала из дому, она осталась бы в живых.

– Но тогда она никогда бы не стала врачом, – заявила Пейдж. Чем больше она осознавала, что отец Мары страдает, тем меньше ей хотелось оставлять его замечания без ответа. – Она была прекрасным педиатром, любила детей, и они любили ее. Она боролась за них. Она боролась за их родителей. Все они завтра будут здесь, и вы убедитесь сами.

Он взглянул ей в глаза впервые за весь день.

– А вы та самая подруга, которая сманила ее в медицинский институт.

– Нет, что вы. Она решила это давно, еще до того, как познакомилась со мной.

– Но это благодаря вам она оказалась здесь?

– Она решила этот вопрос самостоятельно. Я ей только рассказала о предоставившихся возможностях.

Он что-то буркнул себе под нос и снова принялся обозревать улицу. Через некоторое время он произнес:

– Вы с ней похожи, как мне кажется. Может, оттого она вас и любила. Такие же темные волосы, похожая фигура – вас можно принять за сестер. Вы замужем?

– Нет.

– И никогда не были?

– И никогда не была.

– У вас есть дети?

– Нет.

– В таком случае вы лишены в жизни того же самого, что и она. Она хотела создать семью с парнем по имени Даниэль, но ему не нужна была жена, которая большую часть дня проводит вне дома. Да и какой мужчина примирится с этим? К тому же выяснилось, что она не может иметь детей, а какой толк от такой женщины?

Пейдж постепенно начинала понимать, почему Мара в свое время решила покинуть Юджин.

– Мару нельзя винить за проблемы Даниэля. Он пристрастился к наркотикам задолго до того, как он познакомился с ней. Она полагала, что сможет помочь ему, но не сумела. То же самое можно сказать о ее бесплодии. Это неверно. Если бы у них с Даниэлем было больше времени, то…

– В данном случае время здесь ни при чем, дело в аборте, который она сделала.

– Аборт? – Пейдж не имела представления ни о каком аборте.

– Она вам не говорила? Я хорошо понимаю почему. Далеко не каждая девушка беременеет в шестнадцать лет, а затем убегает, чтобы избавиться от ребенка, даже не посоветовавшись с родителями. То, что она совершила, называется убийством. И ее наказанием стало бесплодие.

О'Нейл с шумом втянул в себя воздух.

– Самое печальное то, что, если бы у нее были дети, ничего подобного с ней не случилось бы. Если бы она осталась дома, вышла замуж и народила детей, то и сейчас преспокойненько жила бы на свете и нам не пришлось бы тратить половину сбережений, чтобы долететь самолетом на ее похороны.

В тот момент Пейдж пожалела, что они приехали. Лучше бы ей совсем не разговаривать с Томасом О'Нейлом. Больше всего она жалела, что узнала об аборте. Не то чтобы она осуждала Мару за это – она могла легко представить себе, какое чувство страха испытывала шестнадцатилетняя девочка тогда в доме у религиозных родителей, – но уж лучше бы Мара сама рассказала ей об этом.

Пейдж подумала, что за все те годы, в течение которых она считалась лучшей подругой Мары, во всех разговорах, которые они вели о ее замужестве, бесплодии и о приемных детях – о девочке, которую та удочерила, и о будущем приемном ребенке, который должен был вот-вот прибыть, Мара ни разу не упомянула об аборте. Она ни разу не обмолвилась об аборте во время многих, очень многих споров и дискуссий, которые их врачебная группа проводила по поводу беременности у девочек-подростков, которых они опекали.

Пейдж испытывала глубокую печаль при мысли о том, как мало она знала о человеке, которого называла самой близкой подругой.

Утро пятницы выдалось теплое и облачное, и в воздухе чувствовалась гнетущая тяжесть, словно он был наполнен секретами Мары. Пейдж нашла наконец некоторое успокоение в том, что в церкви было очень много людей. Это было доказательством того, скольким людям помогла Мара за свою жизнь, борясь за их здоровье, и каким уважением пользовалась среди них. Пейдж чувствовала, что Мара отомщена и оправдана в глазах ее родителей, которые не признавали за ней ее заслуг.

Но этот короткий победоносный порыв прошел довольно быстро, растворившись в море скорби, как растворилась Мара в черной яме могилы на кладбище у подножия холма, откуда открывался вид на город. Прежде чем Пейдж успела перевести дух и опомниться, кладбище осталось позади, прошли поминки в гостинице Таккера, а О'Нейлов из Юджина, штат Орегон, отвезли в аэропорт.

Пейдж вернулась в дом Мары – викторианское строение с высокими потолками, витой лестницей и с балконом, опоясывавшим здание по периметру. Пейдж бродила из комнаты в комнату, вспоминая о том, как Маре нравилось, когда горел узкий камин в гостиной, как она любила выставлять рождественскую елку в высоком окне этой комнаты, а летними вечерами обожала пить лимонад, сидя на балконе. О'Нейлы предложили Пейдж продать дом, а деньги истратить на благотворительные нужды, чем Пейдж и собиралась заняться, но не сразу. Она была не в состоянии вычеркнуть Мару из своей жизни за каких-нибудь несколько дней. Ей было необходимо время, чтобы преодолеть скорбь, чтобы приучить себя к мысли, что Мары больше нет. Ей было необходимо время, чтобы сказать усопшей подруге последнее «прощай».

Ей также понадобится время, чтобы найти покупателя, который полюбит дом так, как его любила Мара. Это тоже ее долг перед подругой.

Она вышла из кухни через дверь в виде арки и прикрыла ее за собой, а потом прошла на балкон – ту его часть, которая выходила на задний двор. Она смотрела, как птицы перелетали с дерева на дерево, с ветки на ветку. Перед Пейдж красовались пять кормушек для птиц, остальных просто не было видно. Она решила, что Мара спрятала их среди ветвей. Больше всего Мара любила сидеть здесь с очередным любимчиком из числа маленьких пациентов и рассказывать ему на ухо о привычках и особенностях птиц, пролетавших мимо или садившихся поклевать корм.

Я буду кормить их вместо тебя, пообещала Пейдж. Уж я постараюсь найти такого покупателя, который тоже станет кормить птиц. Они не будут брошены. Это меньшее из того, что я могу сделать.

Мара наверняка взяла бы котенка у Пейдж – без всякого сомнения. Она любила бездомных животных, а также всех маленьких и слабых. А Пейдж? Нет, Пейдж не могла себе позволить подобной роскоши. Она тоже любила животных, но только не в своем доме. Она была помешана на порядке, постоянстве и предсказуемости. Любые изменения выводили ее из себя.

Выйдя из дому, она отправилась во двор. Птицы улетели. Пейдж постояла, не шевелясь и сдерживая дыхание, но они не вернулись. Она осталась в полном одиночестве. «Мне будет не хватать тебя, Мара», – подумала она и побрела назад к дому, чувствуя себя опустошенной и постаревшей. Дом тоже показался ей опустевшим и старым сейчас. «Прежде всего, его необходимо было заново покрасить. И сделать это придется мне. В дверь необходимо вставить новое стекло. Это не так уж сложно. Ставни на окне одной из спален нуждались в замене – тоже не труд. И в спальне на втором этаже придется поработать – о Господи…»

Раздался звонок в дверь, далекий, но отчетливый. Благодарная за то, что ее оторвали от грустных дум, Пейдж поспешила в дом. Должно быть, кто-то из знакомых увидел ее машину у подъезда и решил зайти, а может быть, это кто-нибудь из тех горожан, кто не был на похоронах и захотел выразить ей свои соболезнования.

Через волнистую стеклянную поверхность входной двери проглядывал силуэт пришельца – по-видимому, человек за дверью был небольшого роста и плотного телосложения. Она открыла дверь и увидела, что это был не один человек, а сразу двое – женщина и ребенок. Не местные – Пейдж никогда не видела их раньше.

– Чем могу быть полезна? – осведомилась она.

– Я ищу Мару О'Нейл, – нервно произнесла женщина. – Пыталась ей дозвониться, но не смогла. Вы ее подруга?

Пейдж кивнула.

– Сегодня мы должны были встретиться с ней в Бостоне, – торопливо добавила женщина, – но, скорее всего, разминулись. Когда мы ехали по шоссе, я время от времени останавливалась и звонила ей, но никто не отвечал.

– Никто и не мог вам ответить, – сказала Пейдж, внимательно рассматривая незнакомку. Женщина была среднего возраста, на вид ей было лет сорок, и она явно не могла быть родной матерью смуглокожего ребенка с огромными сияющими глазами, каких Пейдж никогда еще в жизни не видела. «Скорее всего, – решила про себя Пейдж, – и девочка, и женщина имеют какое-то отношение к организации, занимающейся вопросами усыновлений детей, с которой Мара в последнее время поддерживала связь».

– Скажите, Мара дома? – спросила женщина. Пейдж проглотила клубок, стоявший в горле.

– Нет.

– О Господи! А вы, случайно, не знаете, где она сейчас и когда вернется? Все это очень неприятно – ведь мы договорились обо всем заранее. Она проявляла большую заинтересованность в скорейшем завершении дела.

Ребенок внимательно смотрел на Пейдж, и она почувствовала, что не может оторвать глаз от девочки. Она такая крошечная. На вид ей можно было дать не больше годика, но, судя по выражению ее глаз, она была старше.

Пейдж вспомнила, где она уже видела эти чудесные глаза. На фотографии, которую ей показывала Мара. У Пейдж сильно забилось сердце, и она непроизвольно коснулась рукой щечки девочки.

– Как вы познакомились с Марой? – спросила она женщину.

– Я из агентства, которое занимается вопросами усыновления детей. Кроме того, я также встречаю в аэропорту детей, приезжающих из-за границы. Эта малютка прилетела из Индии, из маленького городка неподалеку от Калькутты. В Бомбее сотрудники нашего агентства посадили ее в самолет. – Она в пути уже не менее трех суток. – Мара, должно быть, перепутала время ее приезда или дату. Офис Мары уже закрылся? Вдруг она именно сейчас пытается дозвониться до нашего агентства?

– Самира, – выдохнула Пейдж. – Ребенок Мары. Но мне казалось, что ребенок должен прибыть через несколько недель! – Пейдж повернулась в девочке.

– Мы обычно советуем нашим клиентам никому не говорить о дате приезда ребенка. Политическая нестабильность в мире может вызвать задержки с прибытием детей сюда.

Пейдж подумала о спальне на втором этаже, стены которой были окрашены в веселый желтый цвет и украшены изображением больших голубых звезд, видных со двора через окно спальни. Глаза Пейдж наполнились слезами, она взяла девочку на руки и принялась ее баюкать.

– Сами, Сами…

Ребенок не издал ни звука. Тихо плакала одна лишь Пейдж, скорбившая о несостоявшемся материнстве Мары и о том счастье, которое могло бы быть у ее подруги. Приезд ребенка делал ее смерть еще более загадочной. Зная, что через три дня к ней приедет приемная дочь, она вряд ли пошла на самоубийство.

Продолжая укачивать ребенка, Пейдж вытерла мокрые глаза. Через минуту ей удалось взять себя в руки. Глядя в глаза женщины, она произнесла:

– Мара умерла в среду. Сегодня утром ее похоронили.

– Умерла? – спросила пораженная женщина.

– Да. Ужасный случай.

– Умерла?! О Боже… – Женщина помолчала минуту. – Бедняжка Мара. Она так долго ждала этого ребенка. И еще… Самира… она собиралась сюда Бог знает откуда…

– Ничего страшного, – сказала Пейдж со странным спокойствием. – Я возьму девочку себе. – Это было именно то, что она должна была сделать, чтобы отчасти компенсировать все, несделанное ею ранее. – Меня зовут Пейдж Пфейффер. Я тоже педиатр и была лучшей подругой Мары. Мы работали вместе, и у нас общая практика. Если вы покопаетесь у себя в архиве, то найдете мою фамилию в досье Мары. Я записана там как человек, к которому можно обратиться при чрезвычайных обстоятельствах. Именно это вы сейчас и сделали. – Пейдж посмотрела на ребенка. Тоненькие ножки девочки покоились на ее бедрах, а крохотные пальчики крепко уцепились за свитер. Ее головка лежала у Пейдж на груди. Глаза девочки были широко раскрыты, и в них можно было прочитать испуг. Она была легкой как перышко, и от нее исходило нежное тепло, свойственное только маленьким детям.

Я позабочусь о ней вместо тебя, Мара. Я вполне способна на это.

– Боюсь, что все далеко не так просто, – быстро проговорила женщина.

– Почему же, интересно знать?

– Потому что мы руководствуемся в нашей деятельности определенными правилами. – Женщина говорила и говорила. Чувствовалось, что она волнуется. – Получить разрешение на усыновление или удочерение ребенка из-за границы довольно сложно. Мара преодолела все трудности, но и то ей потребовалось ждать полгода, чтобы получить подтверждение. В течение этого времени Самира находится под юрисдикцией агентства, и я никоим образом не могу оставить ее здесь.

– Но куда же вы ее повезете теперь?

– Пока не знаю. Ничего подобного у нас еще не было. Придется мне отвезти ее к себе домой и уже потом думать, как быть дальше.

– Но вы же не отправите ее обратно в Индию?

– Разумеется, нет. Нам просто придется подыскать новое семейство, которое согласится удочерить девочку.

– А тем временем вам придется отдать девочку кому-нибудь на воспитание. И я не понимаю, почему таким воспитателем не могла бы стать я?

– Потому что у вас нет на это официального разрешения.

– Но я педиатр. Я люблю детей и знаю, что и как с ними делать. У меня в городе прекрасная репутация, и, если вам недостаточно моего слова, вы можете спросить любого в городе.

– К сожалению, для всего этого потребуется время. – Женщина потянулась за девочкой, но Пейдж не собиралась так легко сдаваться.

– Я хочу, чтобы ребенок остался со мной, – решительно сказала она, – и уже одно это дает мне определенные права. Я хочу забрать ее к себе немедленно и заботиться о ней до тех пор, пока вы не подыщете для ребенка что-нибудь подходящее, но вы не найдете для девочки лучшего дома, чем мой. Это я могу вам пообещать. – Ох, до чего была бы рада Мара, если б узнала. – Должны же быть какие-нибудь пути, которые позволили бы мне временно оставить у себя ребенка?

Женщина озадаченно огляделась по сторонам.

– Есть, конечно. Должны быть. Если председатель агентства даст согласие, мы могли бы довольно быстро оформить временную опеку и договориться о проживании девочки в вашем доме.

– Ну так добейтесь этого. – Импульсивность поступков была свойственна Маре, и Пейдж решила пойти по ее стопам. Кажется, у нее неплохо получилось.

– Как, прямо сейчас?

– Да, сейчас, если это необходимо, чтобы ребенок остался у меня уже сегодня. Ребенок нуждается в любви. Я могу ей дать все необходимое. Я могу создать для нее спокойную, стабильную обстановку. Послушайте, в моих словах есть логика!

Женщина из агентства по вопросам усыновления детей не могла с этим не согласиться. Поговорив по телефону и получив предварительное согласие из агентства, она буквально забросала Пейдж вопросами. Они прежде всего касались биографии Пейдж. Женщина из агентства сообщила ей, что это только начало. Отвечая на вопросы представительницы агентства, Пейдж одновременно ходила вверх и вниз по лестнице, не отпуская ребенка, и переносила припасы для нее из детской в свой автомобиль. Она успокоилась только тогда, когда багажник и салон автомобиля были загружены, что называется, под завязку.

Женщина из агентства, следовавшая за ней буквально по пятам, выглядела утомленной до крайности. Выписав для Пейдж несколько телефонных номеров и заручившись ее обещанием непременно связаться с ней на следующий день, она уехала.

Пейдж повернула к себе девочку таким образом, чтобы видеть ее лицо. Большие карие глаза девочки встретились с ее взглядом.

– Все молчишь, детка? Может, ты хочешь есть или в туалет? – Девочка продолжала смотреть на нее во все глаза, так и не проронив ни слова. – Ну что, будем ужинать? – Ребенок даже не мигнул. – А может, примем ванную? – Пейдж знала, что девочка не понимает по-английски, но все-таки надеялась, что хотя бы звук ее голоса, доброжелательный и мягкий, вызовет у девочки ответную реакцию и та издаст в ответ хотя бы самый тихий звук. – Ну что? – Пейдж сделала паузу, но девочка продолжала упорно молчать. – Что ж, – вздохнула Пейдж, – что касается меня, то я с удовольствием поем и выкупаюсь. Так что поехали домой.

Пейдж подогнала к дверям машину и уже собиралась было отворить дверцу, когда вид опустевшего дома Мары в очередной раз заставил ее помедлить. Недолго владела Мара им. Первые три года, проведенных ею в Таккере, ей приходилось выплачивать долг, взятый ею на учебу. Еще два года ушли на то, чтобы накопить денег для выплаты первого взноса за дом. Нельзя сказать, что строение выглядело очень презентабельным, но покупка его была настоящим триумфом.

И вот теперь дом стоял пустой, а его владелица была зарыта на кладбище у подножия холма, откуда открывался вид на их городок. Пейдж почувствовала, что ее знобит. Мара была неотъемлемой частью ее жизни на протяжении двадцати лет, и вот теперь ее не стало.

Пейдж закрыла глаза. Она крепко прижала к себе худенькое тельце девочки. Ребенок был теплый и живой, только слишком тихий, и в этом было утешение, но лишь до тех пор, пока она переставала думать о прошлом и смотрела в будущее. Она медленно открыла глаза и вновь внимательно посмотрела на девочку. В этот момент, когда дом Мары был уже заперт, уехала представительница агентства, а на руках у нее остался ребенок Мары, смысл совершенного ею поступка наконец дошел до ее сознания в полной мере. И как ни печален был этот день, грусти в эту минуту она не испытывала. Чувство, которое овладело ею, был неподдельный и всепроникающий страх.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Пейдж не так-то легко поддавалась панике, но на этот раз чуть не запаниковала по-настоящему, пока ехала от дома Мары к своему. Она думала о многих вещах, о которых не имела представления, в частности, о том, что едят дети, отчего у них появляется аллергия и способны ли они спать ночь напролет, не просыпаясь. Ясно, что прежде всего это касалось девочки-индианки. Ответы на эти вопросы и выписка из медицинской карты находились в куче бумаг, которые она нашла в доме Мары. У Мары, правда, имелось несколько недель, чтобы досконально изучить документы, а у Пейдж времени совсем не было.

Она попыталась представить себе свое жилище. В ее доме было три спальни – одна на первом этаже, в которой спала сама Пейдж, и две наверху. Большая из этих двух была заставлена мебелью, которую Нонни не сумела пристроить после того, как продала свой дом несколько лет назад, а меньшая походила скорее на швейную мастерскую, поскольку там находились принадлежности для шитья, вязания и, кроме того, всевозможные медицинские журналы, которые Пейдж предварительно просматривала, а потом откладывала, чтобы повнимательнее прочитать на досуге.

Меньшую комнату куда легче привести в порядок, но для ребенка нужно помещение побольше. С другой стороны, Пейдж решила, что не слишком хорошо оставлять бедную девочку на втором этаже. Первое время девочке придется спать в комнате Пейдж.

Когда в одной комнате поселятся вместе с Пейдж, Сами и котенок, свободного места в ней почти не останется. «Что же я все-таки наделала!» – думала между тем Пейдж, сжимая руль и пытаясь сохранять спокойствие. Спокойствие пока могло означать одно – изо всех сил стараться не думать о том, что произойдет на следующее утро, когда ей придется идти на работу. Она изредка поглядывала на Сами, сидевшую рядом в новенькой машине на специальном сиденье для детей, приобретенном Марой. Девочка также поглядывала на Пейдж проницательными и немного грустными глазами.

– Все так или иначе утрясется, – попыталась Пейдж уверить ребенка, а заодно и себя. Она заговорила с девочкой несколько странным для себя тоном, который, как она считала, соответствовал ее новым обязанностям матери. – Ты приспособишься. Все дети так или иначе приспосабливаются, – именно такие слова она обычно говорила родителям, когда возникала проблема очередного прибавления семьи. – Я тоже умею приспосабливаться, значит, мы с тобой прекрасно поладим. Больше всего на свете ты нуждаешься в любви, и я буду тебя любить, правда, буду. Единственное, что ты должна сделать – это сказать мне, что ты любишь, а что – нет.

Сами по-прежнему молчала и только смотрела на Пейдж огромными выразительными глазами, которые уже слишком много видели за очень коротенькую жизнь их обладательницы.

Неожиданно Пейдж пришло на ум, что вдруг девочка вообще лишена способности говорить. Вполне вероятно, что ее наказывали за громкий крик или она сама пришла к выводу, что криком не поможешь в этой жизни – и в этом случае Пейдж придется снова учить девочку говорить, и кричать, и внушать ей, что в крике самом по себе ничего дурного нет, наоборот, крик – проявление здоровой детской натуры, которая таким способом дает знать взрослым о своих нуждах. Такое обучение потребует от нее много внимания и терпения, а кое в чем девчушке придется даже потакать. Короче, времени для этого потребуется немало.

Время. О Господи! Она не может заглядывать так далеко вперед. Пока не может.

– Я все для тебя сделаю, – сказала она девочке, подъезжая к дому и выпрыгивая из автомобиля. – Я уравновешенный человек. Со мной легко ладить. С детьми у меня всегда великолепные отношения. – Она подошла к дверце автомобиля, за которой находилась девочка, и потянула за замок ремня безопасности. – У женщин имеются инстинкты, – процитировала она свои же собственные советы, которые имела обыкновение давать будущим матерям. Она потянула сильнее за ремень, который никак не расстегивался. – Женщины часто способны ради детей на такие поступки, о которых раньше и представления не имели. – Она уцепилась обеими руками за ремень, стараясь освободить девочку. – Это идет из самых глубин сущности женщины. Так сказать, исконное знание. – Пейдж уже собралась идти за ножницами, чтобы разделаться с неподатливым ремнем, когда наконец пряжка расстегнулась. – Вот видишь, – с облегчением проговорила она. – Мы и с этим превосходно справились.

Несколько минут девочка наблюдала через ветровое стекло за тем, как Пейдж носилась в дом и обратно, разгружая машину и перенося все детские принадлежности. Когда все было сделано, она внесла девочку внутрь и поставила детское сиденье вместе с его обитательницей на пол. Потом она поманила котенка, который, как сумасшедший, носился под ногами.

– Познакомься с киской, Сами.

Крохотное животное и крохотная девочка уставились друг на друга и смотрели прямо в глаза, не мигая.

Пейдж потерлась щекой о бархатную щечку котенка, а потом передала его Сами.

– Котенок еще меньше, чем ты. И он тоже одинокий. Ветеринар сказал, что котенок – самочка, мы будем заботиться о ней, пока не найдем хорошее место, куда ее можно будет отдать. Чувствуешь, какая она мягонькая? – Пейдж приложила кошечку к руке девочки. Однако малышка отдернула руку, а ее подбородок стал угрожающе подрагивать.

Пейдж немедленно опустила котенка на пол и взяла Сами на руки.

– Все хорошо, милая. Она тебя не обидит. Она, наверное, боится тебя не меньше, чем ты ее. – Так, беседуя с девочкой, Пейдж просмотрела запасы детского питания, которые она привезла из дома Мары. Решив, что Мара специально подобрала питание именно для Сами, она быстро натянула соску на одну из бутылочек. Ее собственный голод куда-то испарился. Из-за нервозной обстановки всего прошедшего дня ее желудок вряд ли был способен вместить что-нибудь съестное.

Сами высосала бутылочку с молоком до последней капли. Время от времени она бросала взгляд на Пейдж. Следом за молочной пищей Пейдж быстро приготовила тарелочку овсяной каши и подсластила ее ломтиками персиков. Сами съела всю кашу ложечка за ложечкой, которые ей подносила ко рту Пейдж. Девочка была такой худенькой и маленькой, что Пейдж, конечно, дала бы ей еще, если бы не знала, какую опасность таит избыток пищи для неподготовленного желудка. Затем, переодевшись в футболку и джинсы, Пейдж искупала девочку, пользуясь детским шампунем, приготовленным для этой цели Марой, вытерла насухо и переодела в розовую пижаму, тоже купленную Марой. Потом она взяла ее на руки.

– Ты чудесно выглядишь, дорогая. Ты очаровательная, мягонькая и уже хочешь спать. Мара полюбила бы тебя всем сердцем.

Но Мары уже не было в живых. Пейдж почувствовала новый приступ душевной боли и страшную усталость. Она притянула Сами поближе к себе и закрыла глаза, но не успела она зарыться лицом в темные волосики девочки, как в доме зазвонил телефон.

Звонила Дейдра Фричетти, одна из бегуний команды Маунт-Корта.

– Нам требуется помощь, – сказала она мрачно. – За обедом мы говорили только о докторе О'Нейл. Один из наших парней утверждает, что она умерла от передозировки героина. Это правда?

Усталость мгновенно покинула Пейдж.

– Ничего подобного.

– А другие утверждают, что ее пришили братья Дьяволы.

– Не Дьяволы, – поправила ее Пейдж. – Де Билль. – Джордж и Гарольд Де Вилль были вечным объектом сплетен в городке. Выглядели они весьма угрожающе, но на самом деле страдали умственной отсталостью и были совершенно безобидными. – Де Билль и мухи не обидят.

– Джули Энджел говорит, что она сама лишила себя жизни. Мать Джули тоже покончила жизнь самоубийством три года назад, и теперь она толкует все детали ее смерти только в этом ключе. Она чуть ли не в истерике, впрочем, как и большинство из нас.

Пейдж нетрудно было представить себе это. Мозги у подростков устроены особым образом, а уж когда они вместе, они способны нафантазировать Бог знает что. Она даже содрогнулась, представив себе, куда мог завести такой разговор взволнованных молодых людей. Иногда самоубийство может стать настоящей заразной болезнью, если вовремя не принять соответствующие меры.

Уж если подросткам нужна помощь родителей, то сейчас это было бы как раз вовремя. Но их родителей именно сейчас рядом не было.

– Где вы сейчас находитесь? – спросила Пейдж.

– В Маккензи Лонж.

– Оставайтесь на месте. Через пятнадцать минут я приеду.

Только повесив трубку, она вспомнила о Сами и на какую-то долю секунды растерялась. Что делать? Маленькая девочка, свернувшись калачиком на руках у Пейдж, мирно спала. Одной рукой Пейдж стала перебирать груды детских принадлежностей, пытаясь придумать привычное для ребенка средство транспортировки.

Совсем недавно она имела привычку инструктировать будущих мам следующим образом:

– Чрезвычайно важным элементом детского обихода должно стать специальное сиденье для ребенка, которое закрепляется в автомобиле. В нем ребенок будет чувствовать себя в машине в полной безопасности.

Но на этот раз она не последовала этому совету, а аккуратно прибинтовала ребенка к груди.

– Конечно, не самый лучший способ для перевозки детей, – говорила она сама себе, устраиваясь за рулем автомобиля, – но ты такая крохотная, а я вожу машину очень осторожно. Думаю, тебе будет лучше прижиматься к моему телу, недели быть привязанной к этому противному жесткому сиденью. К тому же я очень сомневаюсь, что смогу это сделать должным образом на ночь глядя. Но ты не горюй, я никому не расскажу об этом, если ты сама меня не выдашь.

Ребенок спокойно проспал у ее груди на протяжении всей поездки.

Маккензи было самым большим общежитием для девушек. Это было трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича и настолько заросшее плющом, что он местами закрывал всю стену. Высокие, в сложных рамах окна в большинстве своем были открыты, поскольку на улице стояла сентябрьская теплынь; во многих окнах можно было различить вращающиеся электрические вентиляторы, расположенные на потолке.

В гостиной находилось восемь девушек с одинаковыми лохматыми прическами и одетыми тоже одинаково – на всех были широкие футболки и шорты. Некоторые из них участвовали в забеге, а некоторые – нет, но Пейдж была знакома со всеми лично. Так же как и Мара.

Все они были в подавленном настроении. У некоторых были заплаканные лица. Пейдж была рада, что пришла.

Она присела на широкий подлокотник кресла.

– Что это у вас такое? – осведомилась одна из девушек.

– Кукленок, – пошутил кто-то.

– Нет, это ребенок, – заметила одна из девушек.

– Чей это, интересно знать?

Пейдж не знала, что им ответить.

– Хм, мой. На некоторое время.

– Откуда же он взялся?

– Где вы его раздобыли?

– Это мальчик или девочка?

– А сколько ему лет?

Девушки сгрудились вокруг Пейдж, чтобы поближе взглянуть на Сами. Пейдж высвободила головку девочки из-под покрывала, чтобы они могли лучше разглядеть ее.

– Ее зовут Самира. Или Сами – для краткости. Она родилась в маленьком городке на восточном побережье Индии, недалеко от Калькутты. – На память невольно приходили взволнованные слова Мары, когда она рассказывала о судьбе девочки. – Почти сразу же после рождения родители оставили ее. В Индии рождение ребенка женского пола считается «поцелуем смерти» для многих ее родственников. Сейчас ей четырнадцать месяцев от роду, но она слишком мала для своего возраста и отстает в физическом развитии. И это потому, что всю ее коротенькую жизнь девочку перевозили из одного приюта в другой. Она лежала там на топчане и ждала, когда ее накормят.

– Так она не умеет ходить?

– Пока не умеет.

– А сидеть она может?

– Только с посторонней помощью.

Мара рассказывала ей об этом. Пейдж и сама все поняла, когда купала девочку и провела беглый медицинский осмотр. Впрочем, она не обнаружила никаких признаков болезни или отклонений от нормы.

– Если девочку нормально кормить и хорошо за ней ухаживать, она догонит своих сверстников. К тому времени, когда наступит пора идти ей в школу, она ничем не будет отличаться от других.

– Но все-таки чья же она?

Опять он прозвучал, этот провокационный вопрос.

– В настоящее время за ней ухаживаю я.

– Вы собираетесь ее удочерить?

– Нет, нет. Она пробудет со мной до тех пор, пока агентство не найдет для нее добропорядочное семейство.

– Так, значит, вы ее приемная мать? Ей повезло. Меня, например, отправили жить к тете, когда мне было восемь. Но тетя нисколечко не была похожа на вас, – сказала Доннелли Алисия. Она поступила в Маунт-Корт с седьмого класса и совершенно незаметно превратилась в старшеклассницу. В процессе взросления она переболела всеми возможными болезнями – от бронхита и скарлатины до мононуклеоза. Питер, который вел наблюдение за питомцами Маунт-Корта, лечил ее от всего этого. Когда же девушка заразилась грибком, то ею занималась Мара.

У Алисии в детстве были серьезные проблемы с поведением, которые ее весьма уважаемые в обществе родители оказались не в состоянии преодолеть. Единственным выходом из положения было удаление ее из семьи, в противном случае – госпитализация. Годы упорного лечения поставили ее на ноги, и, хотя она совсем не походила на образцовую ученицу, она оказалась чрезвычайно способной девочкой. Настоящим домом стал для нее Маунт-Корт, а не дом, в котором она родилась.

– Вы станете прекрасной приемной матерью, – говорила она Пейдж. – Вы знаете о детях абсолютно все.

Вы терпеливы. У вас есть чувство юмора, что очень важно. – Тут ее голос дрогнул. – У доктора О'Нейл с юмором тоже было все в порядке.

«Да, – подумала Пейдж. – У Мары было чувство юмора – она могла шутить и резко, и мягко, но ее юмор всегда смягчал ее напористость». Пейдж будет не хватать и напористости Мары, и ее остроумия.

Успокоившись, девушки вернулись на свои места – кто уселся в кресла, кто на полу. Все стихло.

– Доктор О'Нейл была прекрасным человеком, – негромко сказала Пейдж. – Она была самоотверженным врачом – настоящим крестоносцем. Нам всем следует извлечь урок из ее жизни. Она всю себя отдавала людям, а на это способен далеко не каждый.

– Она отдала даже собственную жизнь, – последовала ремарка со стороны Джули Энджел. Ее голос едва не сорвался на крик.

– Мы не знаем, действительно ли она покончила с собой, – возразила ей Дейдра.

Джули повернулась к Пейдж:

– Я слышала, что ее обнаружили в гараже. Это правда? Пейдж утвердительно кивнула.

– А правда ли, что она умерла в результате отравления окисью углерода?

Пейдж снова утвердительно кивнула.

– Значит, это и в самом деле было самоубийство, – обратилась Джули к Дейдре. – Что еще это может быть?

– Она могла умереть просто в результате несчастного случая, – негромко ответила Пейдж. – Она очень уставала в последнее время. И принимала транквилизаторы. Так что вполне возможно, что она отключилась, сидя за рулем.

– Только не доктор О'Нейл, – наставительно произнесла другая девушка по имени Тая Фарадей. – Она очень осторожно относилась к медикаментам. Когда я в прошлом году болела, она каждый день писала мне по пунктам, что я должна была принимать и в какой очередности. Она ничего не оставляла на волю случая. Помнится, она приходила на следующий день и проверяла, как я выполняю ее указания.

– Ей следовало бы выключить двигатель до того, как она потеряла сознание, – вынесла заключение Алисия.

Пейдж вздохнула.

– К сожалению, человек не всегда может контролировать себя, когда теряет сознание.

Прозвонил звонок, но девушки даже не шевельнулись. – Она оставила записку?

Пейдж заколебалась, но потом отрицательно покачала головой.

– И моя мать тоже, – произнесла Джули, – но мы знали, что это самоубийство. Она угрожала покончить с собой на протяжении долгого времени. Мы никогда не думали, что она решится на это, но когда человек забирается на тридцать третий этаж…

– Не рассказывай больше об этом, – попросила подругу Дейдра, увидев, как через гостиную стали проходить девочки с верхних этажей, чтобы выйти на улицу.

– Она сделала это умышленно, – продолжала настаивать Джули.

– Это ужасно.

– Жизнь сама по себе сплошной ужас.

– Жить на свете так одиноко.

– Доктор О'Нейл тоже была одинока? – спросила Тая.

Пейдж не была в этом уверена.

– Она постоянно была чем-то занята и всегда находилась в окружении людей.

– Мы тоже все время общаемся с людьми. Тем не менее я часто чувствуя себя одинокой.

– И я тоже, – раздался еще один голос. Затем кто-то произнес:

– Особенно плохо бывает по ночам.

– Или когда поговоришь по телефону с родными.

– Или когда гуляешь в лесу после десяти.

– Именно поэтому, – мягко вмешалась Пейдж, – прогулки в лесу после десяти вечера запрещаются школьными правилами. В темноте все выглядит зловеще. Каждая мелочь может напугать до смерти. – Тем не менее в рассуждениях девушек было рациональное зерно. Дни у Мары действительно были заполнены до отказа, но вот вечера и ночи… У нее вполне хватало времени подумать о том, что она все больше и больше отдаляется от семьи, что ее брак не удался, и, разумеется, об аборте, который она сделала в юности. Пейдж не слишком хотелось так думать – Мара, по крайней мере, и словом об этом не обмолвилась, – но вполне возможно, что она действительно чувствовала себя одинокой.

– Я и представить себе не могу, что доктор О'Нейл могла чего-то бояться, – сказала Алисия. – Она всегда казалась такой сильной.

– Но ведь она все-таки покончила с собой! – выкрикнула Джули. – Значит, в ее жизни произошло что-то непоправимое.

– Так что же с ней случилось, доктор Пфейффер?

Пейдж старалась подбирать слова со всей осторожностью. Хотя она не собиралась раскрывать тайн Мары – она и сама не все о ней знала, – тем не менее Пейдж хотелось внушить девушкам, что самоубийство, если Мара действительно на это решилась – это отнюдь не легкомысленный поступок. Для этого должны быть причины, но это можно предотвратить.

– Доктор О'Нейл пережила в жизни много разочарований. Как и все мы. Никто из нас не может прожить жизнь без трудностей. И уж если она действительно покончила с собой, значит, ее печали и горести разрушили то, что было в ней самого лучшего. Разрушили до такой степени, что она потеряла способность к сопротивлению.

Сзади кто-то тихо спросил:

– Так почему же один человек может справиться с собой, а другой – нет?

Пейдж повернулась и оказалась лицом к лицу со своей лучшей бегуньей Сарой Дикинсон. У нее за спиной болталась спортивная сумка, и она спустилась в гостиную одной из последних.

– Не могу определенно ответить тебе на этот вопрос. Очевидно, человек, способный справиться с бедой, обладает большой внутренней силой, или у него есть серьезная причина, которая не дает ему отчаиваться, или же, если человеку не хватает сил бороться в одиночестве, у него есть друзья, на которых можно опереться.

– Разве у доктора О'Нейл ничего этого не было? Пейдж и сама задавалась этим вопросом. Она сама старалась понять и объяснить происшедшее.

– Возможно, она не захотела прибегнуть к чьей-либо помощи, а другие факторы не сработали.

– Что вы имеете в виду?

– Она была независима. Иногда даже чересчур. Она не просила о помощи.

Заговорила еще одна девочка, из младших, Энни Миллер. В ее голосе звучал испуг:

– Мой брат в прошлом году проглотил целую пригоршню аспирина. – Девушки заохали и заахали. – Ему устроили промывание желудка, и все обошлось нормально. В любом случае этого количества было недостаточно, чтобы убить его. Тогда мой папа говорил, что это был крик о помощи.

– Возможно, – пробормотала Пейдж, которая ужаснулась при мысли, что кто-нибудь из присутствующих девушек может последовать столь печальному примеру. – Но это довольно суровый способ обратить на себя внимание. Передозировка наркотических средств может вызвать в организме необратимые изменения, и человеку, прибегшему к этому, придется жить и страдать до конца своих дней. Не слишком разумный способ обращения за помощью. Это опасный путь. – Пейдж внимательно следила за выражением лиц девушек. – Дело в том, что, когда такой человек, как доктор О'Нейл, погибает таким странным образом, нам необходимо извлечь из этого определенный урок. В частности, постараться выговориться, когда вам плохо.

– А кому? – задала Сара вопрос из-за спины Пейдж. Пейдж снова оглянулась.

– Кому-нибудь из членов семьи или другу, учителю, тренеру или врачу.

– Это те самые люди, на которых человек может опереться в трудную минуту.

– Именно так.

– А что, если ты не можешь говорить с людьми?

– Все собравшиеся здесь могут говорить с людьми.

– Я имею в виду, а как быть, если ты не доверяешь человеку?

– Всегда есть кто-то, кому можно довериться. – Но это не рассеяло сомнений Сары, и поэтому Пейдж продолжила: – Помимо людей, которых я назвала, есть еще священник. Всегда кто-нибудь есть рядом. Нужно только пошире раскрыть глаза и посмотреть вокруг.

Сара смотрела мимо Пейдж, и выражение ее лица вдруг стало каменным. И хотя она не сказала ни слова, все ее существо выражало возмущение.

В группе девушек послышался приглушенный шепот, и Пейдж, машинально взглянув туда, куда устремились их взоры, увидела стоявшего в дверях мужчину, которого она раньше никогда не встречала. Он был высок и строен, одет в серые слаксы и голубую рубашку с закатанными до локтей рукавами и расстегнутую на груди. Его кожа золотилась от загара, а на лице выделялась хорошо развитая нижняя челюсть. У него были длинные волосы песочного цвета, которые сзади прикрывали ворот рубашки. То ли местами они выцвели от солнца, то ли были чуть тронуты сединой – Пейдж не могла определить. Он был в круглых очках в тонкой металлической оправе.

Другими словами, мужчина выглядел весьма импозантно.

Пейдж перевела взгляд на своих воспитанниц. Даже если красота незнакомца и произвела на них впечатление, они старались этого не показывать. Пожалуй, они стали теперь более напряженными, но ничего похожего на восхищение не отразилось на их юных лицах. Хотя, как считала Пейдж, такое вполне могло бы случиться. Господи, да они же знакомы с этим человеком – в этом нет никаких сомнений, как нет сомнений и в том, что он им не нравится.

– Почему не на занятиях? – спросил он довольно вежливо и вместе с тем повелительно.

Девушки продолжали хранить молчание, и Пейдж скорее ощутила в этом скрытое сопротивление, чем застенчивость, присущую их возрасту. Казалось, неминуемо должна была последовать вспышка антагонизма с обеих сторон. Принимая во внимание смерть Мары и всеобщую скорбь по этому поводу, Пейдж решила попытаться избежать этого.

Поднявшись с подлокотника кресла, на котором сидела, Пейдж подошла к мужчине.

– Мы что, сорвали занятия?

– Некоторым образом, – проговорил он все в той же обманчиво вежливой манере.

– Так, значит, они должны быть в учебном зале?

– С семи до девяти. С воскресенья до четверга.

– Это что-то новое!

– Совсем новое.

– А… – Пейдж наклонила голову и задумалась. Когда она снова подняла глаза, мужчина оставался на прежнем месте. Он даже не пошевелился. Она спокойно проговорила:

– Девочки переживают смерть доктора О'Нейл. И я тоже. Я надеюсь, что мы могли поговорить об этом.

– У девочек есть свободное время, но только не сейчас. Они должны были прийти в учебный зал еще десять минут назад.

– Учебный зал может подождать еще несколько минут, не правда ли?

Мужчина медленно покачал головой. Пейдж снизила голос чуть не до шепота.

– Это исключительный случай, принимая во внимание все обстоятельства.

Он даже и бровью не повел.

Тогда Пейдж снова сказала шепотом, но уже с оттенком гнева:

– Мара О'Нейл много значила для этих девочек. Им необходимо время, чтобы пережить случившееся.

– В первую очередь им необходимо твердо усвоить, что в их жизни должен быть определенный порядок, – заявил мужчина почти таким же тихим и гневным голосом. – Им нужно соблюдать заведенный порядок. Именно для этого и предназначены вечерние занятия. И еще: у всех этих барышень не очень-то хорошо с успеваемостью.

Пейдж чувствовала, что такой разговор ни к чему хорошему не приведет. Человек, возможно, был великолепен, но бесчувственный, как камень. Она могла еще представить его кем-нибудь вроде преподавателя математики или надзирателя из общежития. Мара пришла бы в ярость, если бы узнала, что такой тип является членом преподавательского коллектива в Маунт-Корте.

– Этим юным девушкам, – сказала Пейдж, голос которой тоже приобрел стальной оттенок, – прежде всего необходимо понимание. Мне совершенно очевидно, что вы не тот человек, который в состоянии их понять. Надеюсь, что новый директор сможет.

– Я и есть новый директор.

Так, значит, он Ноа Перрини? Пейдж отказывалась в это верить. За пять лет ее работы в Маунт-Корте сменилось два директора. Первый вышел на пенсию, проработав двадцать три года, что на двадцать два года больше, чем второй. Оба они были седовласыми ограниченными людьми, оторванными от действительной жизни.

Ноа ничем не напоминал своих предшественников. Для этого он был слишком пунктуальным. И слишком молодым. И слишком привлекательным.

Девушки придерживались того же мнения, и Пейдж вспомнила, что еще на этой неделе слышала от них, что новый директор отличается чрезвычайной приверженностью к правилам и установкам. Что ж, все совпадает. Это означало также, что дальнейший спор вести с этим человеком бессмысленно, более того, дальнейшие препирательства в присутствии учениц могли вызвать ненужные осложнения. Меньше всего Пейдж хотелось осложнять и без того непростую ситуацию.

Она вернулась к девушкам и положила руку на плечо Дейдры.

– Нас разлучают. Но разговор у нас получился чрезвычайно любопытный. Почему бы мне не прийти к вам завтра, скажем, во второй половине дня? – Она, конечно, предпочла бы прийти утром, но в субботу наступала ее очередь выходить на дежурство. – Около часа? Встретимся на том же месте.

На этот раз в голосах девушек явственно звучало скрытое разочарование.

– Но это абсурдно.

– Можно подумать, что мы и в самом деле сможем сегодня заниматься.

– Это будет просто пустая трата времени. Пейдж сказала:

– Постарайтесь. Ради меня. А если вы не хотите делать домашнее задание, то напишите мне письмо о том, что значила доктор О'Нейл для каждой из вас. Это очень помогло бы мне. Я тоже очень тяжело переживаю ее смерть. – Стоило ей подумать, что она взяла себя в руки, глаза ее наполнились слезами. Она крепко обняла Сами.

Тая обняла их обеих. Еще несколько девушек подошли поближе и присоединились к маленькой группе. Пейдж была тронута их нежностью и благодарна им.

Но новый директор продолжал стоять на прежнем месте, наблюдая и ожидая, когда они выполнят его указание. Одна за другой, бросая в его сторону презрительные взгляды, девушки стали покидать гостиную.

Пейдж успокоилась. Но она чувствовала смертельную усталость и опустошенность. Тело ее болело. У нее был тяжелый день – несколько тяжелый день. Хотя Сами почти ничего не весила, Пейдж чувствовала, как лямки, которыми к ней была прибинтована девочка, буквально врезались в ее плечи. Она подложила руку девочке под попку, чтобы ослабить давление лямок.

Полагая, что новый глава школы ушел вместе с девушками, она тоже повернулась, чтобы уйти, но сразу поняла, что попалась – директор все еще стоял на месте, рассматривая ее изучающим взглядом. Пейдж неожиданно для себя подумала, что она бледна и плохо выглядит.

– Вы уверены, что вам не хочется проводить девочек в учебный центр? – резко спросила она. – Ведь они могут просто-напросто пройти мимо.

Мужчина позволил себе улыбнуться краешком губ.

– Это, пожалуй, наиболее наблюдательное высказывание из всего, что вы сегодня говорили. Детишки в нашей школе готовы на все только ради того, чтобы выяснить пределы нашего терпения. И как мне кажется, им до сих пор удавалось это в полной мере. Вполне возможно, что я не самый популярный субъект на территории школьного городка…

– И это еще мягко сказано.

– …Но черт меня побери, если я позволю себя дурачить.

Пейдж просто диву далась, глядя на выдержку этого человека.

– Умерла моя подруга. И потому не кажется ли вам, что в такое время люди должны быть чуточку помягче?

– Мне кажется, – холодно заметил директор, – что более всех смертью вашей подруги опечалены именно вы, и, хотя девочки, возможно, тоже опечалены, они не преминут использовать ваше состояние в своих собственных интересах.

– Если бы вы знали Мару, то не стали бы говорить подобные вещи. Она была очень активным человеком. Девушки ее просто обожали.

– По крайней мере, одна из этих девушек ни разу в жизни не встречалась с доктором О'Нейл. Она здесь только первый год, а семестр начался всего пять дней назад.

Пейдж резко вскинула голову.

– Дискуссия, возможно, началась с разговора о Маре, а потом рамки ее расширились. Мы говорили об одиночестве и о средствах его преодоления, что для учениц в этом возрасте особенно важно. Из тех вопросов, которые задавала мне Сара, я поняла, что эта девушка по-настоящему болеет душой за окружающих ее людей. Поскольку она новенькая, то, вполне вероятно, она испытывает чувство одиночества и боится его. И это будет продолжаться до тех пор, пока она не сойдется поближе с другими девушками, которые станут ее подругами. И самое главное, если бы она имела родителей, которые могли бы не меньше беспокоиться…

– Ее родители не безразличны к ней.

– Вы понимаете, что она не знает, кому она может довериться и с кем поговорить, если ее беспокоит что-то. И это пугает меня. Если бы у меня была дочь…

– А это что? – перебил ее директор, кивком головы указав на сверток, находившийся у Пейдж на груди.

Ребенок как раз выбрал этот момент, чтобы зашевелиться, и Пейдж отодвинула от ее личика тяжелое вельветовое одеяло. Глазки Сами были закрыты. Один крохотный кулачок находился у рта девочки. Пейдж нежно разжала крохотные пальчики и спрятала большой внутри кулака ребенка.

– Это, – проговорила она со вздохом, – тот самый ребенок, которого Мара хотела удочерить. Ее привезли несколько часов назад.

– Неужели женщина могла покончить жизнь самоубийством непосредственно перед приездом ребенка?

Пейдж тоже постоянно мучилась этим вопросом. Затем, против своей воли, она подумала: «А может быть, это и так. За последние несколько лет Мара стала приемной матерью для пятерых детей. Таня Джон была последней. Когда ее забрали от родителей, оскорблявших ее и помыкавших ею, она прожила с Марой почти год. Мара искренне верила, что девочка счастлива с ней, что понемногу выбирается из своей скорлупы и становится более уверенной в себе. И вдруг – словно гром среди ясного неба – ее воспитанница убежала. Когда ее нашли, то пристроили к другим приемным родителям, а в сердце Мары осталась глубокая, незаживающая рана. Интересно, – думала Пейдж, – неужели побег Тани оказался настолько сильным ударом для Мары, что она стала сомневаться в своих способностях удочерить и воспитать Сами? Но ведь ты ничего не сказала, Мара. До самого конца ты с энтузиазмом говорила об удочерении девочки. Ты проделала всю подготовительную работу, накупила всевозможные детские вещи и даже отремонтировала и украсила детскую комнату. Ты была просто наверху блаженства. Что это? Временное помешательство? Но это так не похоже на тебя».

– Что-то с ней случилось. Я должна выяснить, в чем дело.

– А ребенок? Что будет с девочкой?

– Пока для нее не найдется приемных родителей, она останется со мной.

– Вы замужем?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Нет.

– Вы практикующий педиатр?

– Да.

– А что вы будете с ней делать, когда вам придется идти на работу?

Голос Пейдж приобрел взволнованные нотки:

– Ума не приложу.

– Вам необходимо все обдумать.

– В сущности, – ее беспечное настроение сменилось смутной тревогой, – это произошло так быстро, что у меня совершенно не было времени все обдумать.

Директор отвернулся с видимым раздражением.

– Вы великолепный образец для подражания этих подростков. – Он пристально посмотрел ей в глаза. – Вы что, все делаете так необдуманно?

– Я никогда ничего не делаю необдуманно! – вскрикнула она. – Я не просила об этом. Просто так случилось. Я веду упорядоченную жизнь. Я люблю упорядоченную жизнь. Но что мне оставалось делать? Отослать ребенка обратно?

– Нет, конечно. Но вы же не можете вечно носить ее, прибинтовав к себе?

– А почему бы и нет? – спросила Пейдж с невольным раздражением.

– Потому что прежде всего это плохо для ребенка. А во-вторых, это не совсем удобно. Если вы и впредь собираетесь работать тренером…

– Так вы знаете, кто я?

– Совершенно справедливо, – ответил директор. – Я обязан все знать. Правда, я не знал, что у вас есть ребенок. Теперь же, когда я это знаю, я сомневаюсь, насколько уместно было с вашей стороны принести ее с собой в школу. У девочек достаточно своих проблем. Они нуждаются в пристальном внимании со стороны тех, кто работает с ними.

– Я могу уделять им должное внимание.

Он вздохнул.

– Разве вы не понимаете, что это вопрос дисциплины? В течение ряда лет в Маунт-Корте царил полнейший хаос. Уроки то проводились, то нет. Посещаемость фиксировалась редко. Время отбоя не соблюдалось. В помещениях спален воспитанницы вели себя как хотели. Эти девочки и знать не хотели о том, что у удовольствий тоже бывают пределы. Более того, они не имели представления, что такое воздержание. Они получали все, что хотели. Если им что-нибудь не разрешали, они делали это украдкой. Так их воспитывали, а школа ничего не делала, чтобы исправить положение. Поэтому случались скандалы – и какие! Имели место, например, случаи алкогольного отравления, злоупотребление наркотиками и чуть ли не открытая война с городскими детьми. Так вот, я намерен навести порядок. – Он взъерошил рукой волосы. – Для этого мне необходимо установить строгую дисциплину. Мы впустую говорим о правилах здесь.

Пейдж ждала, когда он продолжит свои рассуждения.

Казалось, что директору не доставляло особой радости говорить все это, и на секунду Пейдж подумала, что где-то в глубине его души, возможно, и скрывается доброта.

– Правила не могут быть обязательными для одних и необязательными для других. Когда люди идут на работу, они оставляют детей дома.

– Я здесь не на работе. Я просто пришла по-дружески поговорить с девочками.

– Тогда следуйте этому принципу, когда приходите сюда в качестве их тренера.

– Это тоже не работа. – Пейдж спорила с ним, потому что была уверена в своей правоте. – Это развлечение. Вот почему я занимаюсь тренерской работой бесплатно. Мне нравится быть среди этих детей. Они мне не безразличны. Я полагала, что и вам тоже, и поэтому удивилась, что вы не позволили мне поговорить с ними сегодня вечером. Им нужен человек, который мог бы помочь им размышлять. Им нужен взрослый. До того, как я пришла сюда, девочки буквально с ума сходили от навалившихся на них недетских проблем. Или это вас совершенно не волнует? Или для вас отметки – самое главное? Или вы здесь только для того, чтобы у нас была на высоте отчетность?

Он издал звук, выражающий недовольство, подбоченился и выглянул из окна, откуда открывался вид на школьный городок.

– Это местечко рушится на глазах. Финансирование ни к черту, и мы едва сводим концы с концами, а улучшений не предвидится. Председатели благотворительного фонда в ужасе, что средства вылетают в трубу – тратятся впустую, а когда нам необходимо получить от них некоторые суммы, выясняется, что наши выпускники бегут отсюда сломя голову и не слишком хорошо отзываются впоследствии. Таким образом, – тут он соизволил опять посмотреть на Пейдж, – мне приходится заниматься писаниной, но это отнюдь не значит, что на ребят мне наплевать. Конечно же, я люблю детей. Как иначе вы можете объяснить, что я согласился работать в этом медвежьем углу? Черт возьми, я и сам проработал учителем много лет.

Таким эмоциональным он нравился Пейдж куда больше. Когда директор волновался, он казался более человечным.

– Неужели?

– Вы мне что, не верите? Я преподавал христианское учение.

– А я приняла вас за учителя математики. Она всегда казалась мне наиболее строгой из всех дисциплин.

– Я не строгий.

– Смею вас заверить, что вы кажитесь таким. Но, черт возьми, если вы хотите вызвать эпидемию самоубийств среди детей, которые считают, что не так уж плохо последовать примеру доктора О'Нейл, – это на вашей ответственности.

Крошечное запеленутое существо неожиданно разразилось тихим и слабым криком, заставив мгновенно улетучиться чувство некоторого удовлетворения, которое было появилось у нее, когда выяснилось, что она в состоянии вывести Ноа Перрини из себя.

– О Господи, она говорит! – Глаза Сами были полуоткрыты, она тихо кричала во сне.

– Может быть, она намочила пеленки? – предположил Ноа.

– Спасибо, а то я ведь могла и не догадаться. – Пейдж принялась укачивать девочку, но это ей не очень удавалось.

– Скорее всего, она просто устала висеть в этой люльке. Как бы вам понравилось в течение нескольких часов болтаться, будучи привязанной к другому человеку?

– Один раз в жизни я была готова за это отдать все. – Она погладила Сами по спинке, но тихие, прерывистые рыдания от этого только усилились.

– Ей необходима более приемлемая колыбель.

– У меня нет приемлемой колыбели.

– И после этого вы пытаетесь учить меня, как мне обращаться с моими ребятами?

Ей не хотелось больше слушать упреков. По крайней мере, от Ноа Перрини. Она слишком устала, слишком измучилась и издергалась.

– Вы правы. Ребенка необходимо уложить в постель. – Она направилась к двери, продолжая говорить, заглушая слабый плач Сами. – Я знаю кое-что о ваших ребятах, – то, чего не знаете вы. Им нужна помощь. Я хочу предложить вам либо пригласить в школу специального психоаналитика, либо позволить мне и моим коллегам позаботиться о ребятах, которые переживают трудное время. Эти дети находятся в кризисном состоянии. Мы можем спорить с вами часами, но все равно ничего не можем изменить.

Пейдж вышла из общежития и направилась прямо через газон, что, вероятно, было нарушением установленных правил, но так было ближе к машине.

– Хорошо, – неожиданно раздался голос за ее спиной. – Вы можете прийти и поговорить с ними завтра. Впрочем, вы уже пообещали им, что придете.

Она продолжала идти, не оглядываясь.

– Прекрасно. Но ребенок так или иначе будет со мной. Куда я, туда и она. – Она распахнула дверцу автомобиля и проскользнула в салон.

– Вы что, собираетесь вести машину с ребенком на груди? – спросил он, подойдя поближе и наклоняясь к открытому окошку машины.

– У меня нет выбора, – сухо сказала Пейдж. – В противном случае мне пришлось бы привязать девочку к креслу. Учитывая, что мышцы у нее как желе и то, что ей просто не нравится висеть на кресле, вряд ли я этим воспользуюсь. Так ей куда лучше и безопаснее. – Она завела двигатель, выжала сцепление и отъехала от общежития.

– Вам нужно завести специальное сиденье для ребенка! – крикнул директор вдогонку.

Не обращая на него никакого внимания, она аккуратно проехала по извилистой дороге, ведущей от школьного городка к воротам, и въехала под их железную арку. К тому времени Ноа Перрини уже скрылся из виду, а Сами перестала плакать.

Притормозив у ворот, она огляделась, вырулила на главную магистраль и, выкрутив рулевое колесо, покатила домой. Она вела автомобиль очень медленно, чувствуя, как постепенно все ее тело немеет, а голова наливается свинцом от переутомления.

Возможно, она была бы и не против некоторое время побыть в покое. Но когда Пейдж наконец осторожно уложила Сами спать посередине своей широкой кровати и присела для того, чтобы собрать из отдельных деталей детский манеж, который был настолько мал, что мог какое-то время служить в качестве детской кроватки, пока другой, побольше, ей не привезут из дома Мары, она почувствовала, что у нее от переутомления дрожат руки. Тем не менее она ухитрилась еще раз сменить Сами пеленки, дать ей выпить половину очередной порции молока из бутылочки и переложить девочку в манеж. Когда она закончила работу, в ушах у нее еще звучал ее собственный совет:

– Дело в том, что, когда умирает человек, подобный доктору О'Нейл, нам следует извлечь из этого урок – если нам плохо, то необходимо выговориться.

Несколько секунд спустя она уже набирала номер телефона Энджи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Энджи Биджелоу любила говорить, что она провела первые девять месяцев своей жизни, читая журнал «Тайм» через пупок своей матери, и, хотя ее мать утверждала, что это был «Ньюс-уик», вопрос так и остался открытым. Энджи была эрудированная женщина. Она обладала фотографической памятью и знанием человеческой природы, что помогало ей правильно ориентироваться в событиях, освещаемых в газетах или журналах. Но все это не делало ее слишком самоуверенной.

Пациенты любили ее, потому что она редко ошибалась. Если она ставила диагноз, что у пациента грипп, который пройдет ровно через две недели, то так обыкновенно и бывало. Если она говорила, что больная конечность ушиблена, а не сломана, то это оказывалось именно так. Она много читала специальной литературы и была знакома с каждой мало-мальски стоящей теорией в области медицины и всегда была в курсе, какие анализы следует проводить, а какие нет, и какова точка зрения на них медицинских авторитетов. Кроме того, она всегда знала, какие лекарства стоит или не стоит прописывать. Она инстинктивно чувствовала то, что больной не мог четко выразить в своих жалобах на недомогание. Она была ближе к научной медицине, чем многие другие врачи.

Домашнее хозяйство она вела примерно в таком же ключе. Она была организованной, четкой и разумно распланировала свою жизнь. Всему было свое время и место – овощи она всегда покупала в четверг во второй половине дня, белье относила в прачечную каждый вечер после обеда, дом убирала по воскресеньям. Не то чтобы она не могла попросить Бена помочь ей с домашними делами – он работал дома, и у него было свободное время, – но она знала, что справится со всем этим лучше него. Ей бесконечно нравилось быть женой, матерью и деловой женщиной одновременно, и она гордилась, что отлично может совмещать все это.

Поэтому в тот вечер, в пятницу, она не пожалела усилий на то, чтобы приготовить полный обед – чечевичный суп, рис с пряностями, салат и первые яблоки из Макоуна из местного фруктового сада, запеченные с медом – для Бена и Дуги. Похороны Мары были кульминацией трех последних и долгих и изматывающих дней, которые буквально выжали из всех домашних моральные и физические силы. В доме царило уныние, которое Энджи надеялась развеять, восстановив нормальный ритм жизни в семье.

Закончив мыть кастрюли и сковородки, она принялась протирать кухонный стол, когда раздался телефонный звонок. Она сняла трубку раньше, чем к ней прикоснулся Дуги, который предполагал, что звонит его маленькая приятельница из Маунт-Корта, которая звонила уже дважды – три раза вчера и два раза позавчера. Юная любовь обладает поразительной настойчивостью. Это также не давало покоя матери четырнадцатилетнего мальчика, которого знала, насколько развитыми бывают четырнадцатилетние девочки. Дуги еще не созрел для этой девочки. Он вообще еще не созрел для таких отношений.

Но звонила не Мелисса. Это была Пейдж, и ее голос звучал настолько печально, что трудно было поверить, что это говорит ее обычная такая жизнерадостная подруга. В трубке слышались произносимые на высокой ноте слова: Пейдж упоминала о Маре, что-то говорила о какой-то колыбельке и о сиделках. Энджи попросила ее успокоиться и рассказать все снова, но только спокойнее.

Когда смысл рассказа дошел наконец до Энджи, она не знала, плакать ей или смеяться.

– Ребенок Мары из Индии? Да ты, должно быть, шутишь?

– Она лежит рядом со мной и величиной не больше грецкого ореха. Но при этом она существует, она реальна. И пока она моя. Я – единственное, что у нее есть, а у меня завтра дежурство в офисе и спаренные часы на следующей неделе, поскольку необходимо работать еще и за Мару. И это не говоря уже о том, что у меня пять дежурств в госпитале и очередной забег в Маунт-Корте – все на следующей неделе. Что мне делать?

Энджи все еще пыталась переварить факт появления ребенка.

– Слушай, а ведь Мара, скорее всего, не знала, что ребенка вот-вот привезут?

– Она знала. Представитель агентства разговаривала с ней в понедельник.

– Тогда как же она могла покончить с собой? Ведь ей так хотелось удочерить ребенка. Она считала это своим спасением, своим спасательным кругом. Что же произошло?

– Я не знаю! – выкрикнула Пейдж.

– Почему же она не сказала, что ребенок уже в пути?

– Представления не имею! – ответила Пейдж, вновь срываясь на крик.

Слова ее полились на Энджи, как из рога изобилия. Она напомнила подруге, как часто Мара говорила о том, что она неудачница, что ей вечно не везет – в противовес рассуждениям о «спасательном круге». Энджи решила, что подобные рассуждения со стороны Мары выглядели скорее как шутка. А может быть, и нет.

– Возможно, всему виной ее суеверие. Возможно, она боялась говорить нам о приезде девочки, потому что не хотела сглазить.

– Напрасно она так. Обмолвись она хоть словечком, мы бы хоть как-то к этому подготовились.

– Это в том случае, если бы мы знали о ее планах самоубийства.

– Даже если бы не знали. Она была просто обязана рассказать нам о ребенке. Ведь мы считались ее подругами. Она непременно должна была сообщить нам, когда приезжает девочка. Она должна была поставить нас в известность о своем кризисном состоянии, о том, что она принимает валиум.

– Я выезжаю к тебе, – неожиданно сообщила Энджи. – Дай мне пять минут, чтобы закончить дела дома, и жди.

Пейдж прерывисто дышала в трубку.

– У меня все в порядке. Тебе незачем ехать.

Но Энджи все-таки решила поехать. Пытаясь повернуть жизнь в привычное русло, она тем не менее не могла отделаться от мыслей о Маре. Она никак не могла забыть, какое ужасное впечатление произвела на нее та черная глубокая яма в земле, в которую сегодня утром опустили гроб с телом Мары. Она продолжала спрашивать себя, все ли она сделала, чтобы предотвратить несчастье, и вот теперь, хотя она и помыслить не могла, что и Пейдж была на грани самоубийства, Энджи решила не рисковать.

Она хотела поговорить с Пейдж.

И она должна была увидеть ребенка.

Бен лежал, распростершись на диване, и переключал телевизор с одного канала на другой. Его альбом для набросков находился рядом, на случай, если вдруг он наткнется на что-нибудь стоящее, что можно увековечить с помощью карикатуры. Энджи, впрочем, знала, что это скорее привычка, чем серьезное занятие. Он смотрел на все отсутствующим взглядом, и было ясно, что он ни на чем не может сосредоточиться. Смерть Мары потрясла его не меньше, чем других.

Энджи попыталась вывести его из этого состояния.

– Милый, я собираюсь навестить Пейдж. Помнишь ту маленькую девочку, которую Мара хотела удочерить? Она из Индии. Так вот, ее сегодня привезли. Сегодня – не понимаешь? Пейдж взяла ее к себе.

Отсутствующий взгляд Бена сменился удивлением, хотя это никак не выразилось в его поведении.

– Ее ждали только через несколько недель.

– Так говорила Мара. Но девочка уже здесь, и по голосу Пейдж я поняла, что подруга в панике.

– Пейдж умеет заботиться о детях. Она педиатр.

– Когда дело касается собственных чад, педиатры теряют голову больше, чем кто-либо другой.

– О тебе такого не скажешь.

– Но я исключение. Кроме того, я же не работала четыре года и целиком могла посвятить себя Дуги. И у меня есть ты. У Пейдж нет мужа, который мог бы помогать ей, пока она занимается воспитанием ребенка. Бен решил отбросить в сторону недомолвки.

– Она что, решила оставить девочку у себя?

– Не знаю. Я выясню, когда съезжу к ней.

– А сама-то ты за или против?

– Я – сторона нейтральная. Я просто послушаю, что мне хочет сообщить Пейдж.

Бен резко приподнялся на диване и сел. Его взгляд снова скользнул по экрану телевизора. Энджи знала, что муж сердится. Он сердился на Мару, так же как, впрочем, и Энджи. Для них ее смерть выглядела как бессмысленная потеря человеческой жизни. Не говоря уже о том, что они лишились преданного друга и опытного врача.

– Я пойду и скажу Дуги, что уезжаю, – тихо проговорила Энджи. – Сделай мне одолжение, если зазвонит телефон, постарайся снять трубку сам. Если будут звонить из клиники, пусть перезвонят Пейдж. Если же это будет Мелисса, проследи, чтобы он разговаривал не слишком долго.

– Почему бы и нет? Похороны сильно сказались на его нервах. Было бы неплохо, чтобы парень чуточку развеялся. Кроме того, сегодня пятница. Завтра ему не надо идти в школу.

– Неужели ты не понимаешь, что у него роман, а ему всего четырнадцать?

– Самый подходящий возраст, чтобы потрепаться с девчонками по телефону.

– Кстати, о твоем смокинге, – напомнила Энджи мужу. – Тебе следует сходить на чердак и принести его сюда. Если он сидит не так, как прежде, то его завтра же надо отнести к портному.

Бен поудобнее устроился на диване.

– Церемония награждения состоится только через шесть недель.

– Совершенно верно, – заметила Энджи, стоя в дверях, – но в последний раз ты надевал его шесть лет назад. Даже если он сидит хорошо, вполне возможно, что он вышел из моды или потерял вид. В таком случае нам придется купить новый. Когда ты получишь эту награду, то станешь настоящей знаменитостью. – Энджи гордилась своим Беном. Он был талантливым карикатуристом. – Хочу, чтобы ты выглядел лучше всех.

Энджи стала подниматься по лестнице в комнату Дуги. Дверь оказалась закрытой. Она постучала, открыла ее и заглянула внутрь. Дуги лежал растянувшись на диване и в этой позе очень напоминал Бена. Но в отличие от отца он был настроен весьма агрессивно. Потому что его побеспокоили. Он, должно быть, следил за Энджи и знал, когда она закончила говорить с Пейдж. Сейчас он разговаривал по телефону сам.

Он быстро прикрыл трубку ладонью.

– Ты никогда не даешь мне возможность сказать – «войдите».

Энджи улыбнулась.

– Я твоя мама. Мне разрешений не надо. – Она умолкла, вспомнив о Маре. – У тебя все нормально?

Мальчик пожал плечами.

– Надеюсь.

– С кем это ты разговариваешь?

– С ребятами из школы.

Энджи догадывалась, что это означает. Вероятно, кучка мальчиков и девочек сгрудились вокруг телефонного автомата, находившегося в общежитии.

– И с Мелиссой тоже?

Он опять пожал плечами.

– Разговаривай, конечно, только недолго, – предупредила его Энджи с таким выражением, словно отпускала ему какую-то вину, а затем добавила: – Я еду сейчас к Пейдж ненадолго. Помнишь о ребенке Мары? О маленькой девочке, которую она хотела удочерить? Так вот, ее сегодня привезли.

У Дуги от удивления отвалилась челюсть.

– Пейдж взяла ее себе.

– И что же она собирается с ней делать?

– Именно это мы и будем обсуждать. Меня, возможно, не будет дома несколько часов. Почему бы тебе не вытащить отца на воздух и не перекинуться в баскетбол? Фонари опять работают.

– Я хотел сходить в «Рилс».

Энджи сразу ощутила беспокойство. Видеосалон с баром, где торговали безалкогольными напитками, превратился в место постоянных сборищ учеников из Маунт-Корта с тех пор, как в общежитии разрешили иметь видеомагнитофоны.

– И кто же там будет? – мягко спросила она. Дуги в очередной раз пожал плечами.

– Да так, знакомые ребята.

– А Мелисса?

Дуги опять дернул плечом.

– Если она захочет прийти вместе со всеми. Да ты не волнуйся, мама. Ничего страшного не произойдет. Им всем надо возвращаться к десяти часам.

Энджи вздохнула.

– Мне бы хотелось, чтобы ты не ходил туда, Дуги. По крайне мере, сегодня.

– Мара не стала бы возражать.

– Только не сегодня.

Мальчик поплотнее закрыл рукой телефонную трубку.

– Почему нет?

– Потому что компании всегда попадают в какую-нибудь историю. Помнишь, прошлой весной компанию молодых людей забрали в полицию за то, что они швыряли банки от пива в военный мемориал в центре города? Их соревнование в меткости посчитали неуважением к памяти павших, кроме того, все они, несмотря на юный возраст, были выпивши.

– Но ведь мы собираемся в «Рилс».

– Рилс находится в одном квартале с аптекой, с заведением, где играют в карты, и, как это ни странно, с винным магазином. Ребятам ничего не стоило сунуть немного денег какому-нибудь водителю грузовика и попросить его купить им пива. И это заставляет меня волноваться, Дуги.

– Ты что, мне не доверяешь?

– Конечно же, я доверяю тебе. Я не доверяю кое-кому из вашей компании.

– Они нормальные ребята.

– Совершенно в этом уверена. Все дети нормальные. Некоторые, правда, или закомплексованы, или агрессивны. Но в целом они, конечно, хорошие. Только иногда объединяются, чтобы совершать глупые поступки.

– Мам, – шепотом пожаловался сын, – мне уже четырнадцать. Твоя опека иногда бывает просто невыносимой.

В этом году Энджи приходилось мириться с тем, что ее сын начал высказывать подобные замечания. Семиклассники из Маунт-Корта должны были возвращаться в общежитие к восьми часам, за исключением тех случаев, когда их сопровождал взрослый. Впрочем, гарантировать, что среди невинных семиклассников не найдется любителей более поздних прогулок, было нельзя. Просто до сих пор Дуги еще не приглашали на ночные гуляния. Энджи вздохнула.

– Ну пожалуйста, Дуги, ради меня. Последние дни были очень трудными для меня, и это не прошло даром. Меньше всего мне хотелось бы расстраиваться из-за тебя, а ведь я буду – если ты пойдешь на встречу с друзьями и подружками в Рилсе. В другой раз, может быть…

– Но…

– Твой отец нуждается в поддержке. Он в подавленном настроении.

– Но…

Энджи подняла руку, чмокнула его и ушла. На первом этаже она упаковала белье для стирки, взяла ключи от автомобиля и, крикнув Бену, что уходит, направилась к двери. Она пыталась собраться с мыслями. Она подумала о том, насколько легче было бы Пейдж, если бы ей не нужно было работать по утрам.

В субботу прием шел с девяти до двенадцати. В первую очередь принимали пациентов с острыми болями, а таких по субботам обыкновенно бывало мало. На дежурстве достаточно было одного врача, и вопрос, кто будет дежурить в субботу, всегда являлся поводом для дружных споров и добродушных перебранок.

Энджи подумала, что было бы неплохо, если бы Питер согласился заменить на дежурстве Пейдж. Она вернулась на кухню и позвонила ему.

Таверна была самым известным заведением в городе и оставалась таким, сколько себя помнил Питер Грейс. Его отец выпивал в ней, а еще раньше – его дед, и, хотя грубо сколоченные скамейки и столы, а также оголенные электрические лампочки давно заменили полированными сосновыми панелями и светильниками от Тиффани, заведение по-прежнему сохраняло деревенский стиль. Если верить старшим братьям Питера, ни один мужчина в Таккере не имел права пользоваться таковым, пока не выберет для себя личный загончик в Таверне. С этой точки зрения Питер не являлся мужчиной до тридцати лет, то есть до того времени, когда он вернулся в Таккер после окончания медицинского института и имел за плечами четыре года практической работы в качестве педиатра. Тогда – и только тогда отпрыск рода Грейсов, который в свое время покинул Таккер, набрался смелости, чтобы выбрать для себя загончик.

Его загончик – это своеобразная будка, окружавшая стол, за которым он сидел, был второй от двери и хорошо просматривался, в отличие от других будок, находившихся в глубине зала. Питеру нравилось быть на виду. Он был важным человеком, много путешествовавшим и делавшим такие вещи, на которые вряд ли были способны его земляки. Кроме того, он был врачом, уважаемой персоной в городе. Пациенты его любили, и их обожание действовало на него как наркотик. Это было свидетельством успеха, которое нельзя было купить ни за какие деньги и которое помогало ему забывать то время, когда он чувствовал себя неудачником.

Ему также нравилось наблюдать, как его братья гуськом проходят в заведение и скрываются в темноте своих загончиков в глубине помещения. Когда-то его братья были местными спортивными звездами и их имена не сходили с заголовок спортивного раздела местной газеты «Таккер трибюн». Они прыгали в длину, делали великолепные свободные броски и побеждали в забегах по пересеченной местности, в то время как Питер подвергался насмешкам своих школьных товарищей. Он был худ и обладал плохой координацией, поэтому не подходил под высокие стандарты, установленные местными тренерами. Поэтому он был вынужден удалиться в собственный мирок одиночества и тишины, где он мог читать, заниматься и мечтать о том, что наступит день, когда его братья потеряют свою форму и он займет их место на верхушке славы.

Сейчас пришло его время. Теперь, когда его братья работали на стройках, он ощущал себя чуть ли не Богом. По сравнению с их огрубевшими руками, толстыми от злоупотребления пивом животами и потускневшей внешностью Питер находился в великолепной форме. Когда-то тощий и нескладный, сейчас он был высоким и крепким. Его кудрявые волосы, доставлявшие ему в детстве столько хлопот, превратились в красивые каштановые локоны, подстриженные по последней моде. Одевался он, как человек, насмотревшийся на элегантных мужчин в метрополии и теперь успешно применявший их опыт в том медвежьем углу, где ему приходилось жить.

Сегодня вечером он отмечал своего рода праздник. Разумеется, он никому не сказал об этом. Местные жители предположили, что он топил в вине, то есть пиве, печаль, которая, по их представлениям, должна была угнетать его после смерти Мары О'Нейл.

На самом же деле его печаль уменьшалась с каждой лопатой пыли и грунта, которыми кладбищенские рабочие забрасывали могилу Мары. Питер стоял и смотрел на это уже после того, как траурная церемония завершилась и выражавшие свои соболезнования люди разошлись. Ему хотелось убедиться, что работа делается на совесть, и увидеть собственными глазами, что Мара и в самом деле находится в могиле глубиной в шесть футов и никогда уже не сможет из нее подняться.

Мара О'Нейл была опасной женщиной. Она умела подружиться с мужчиной, подпустить его к себе поближе, а затем нанести ему удар в спину. Она поступила так со своим мужем и чуть-чуть не добралась до Питера. Опасная женщина – это еще слабо сказано. Он рад, что ему удалось от нее улизнуть.

Он отхлебнул хороший глоток пива и уже ставил стакан на стол, когда несколько рабочих с металлургического завода вошли в Таверну. Они проходили мимо его загончика, направляясь к своему месту в конце зала.

– Ужасная история приключилась с доктором О'Нейл.

– Большая потеря для города.

– Она была истинным солдатом.

Питер молча кивал, изобразив на лице подобающую скорбящую мину. Мара была солдатом? Собственно, а почему бы и нет? Стоило ей забрать в голову какую-нибудь идею, она сразу же стремилась ее реализовать. Да, ее смерть – настоящая потеря для города. Но ведь другого врача всегда можно найти, а пока он, Пейдж и Энджи вполне могут заменить Мару и лечить ее пациентов.

Сьюзан Хавис, владелица Таверны, зашла в загончик к Питеру и присела к нему за столик. Она была прирожденной хозяйкой, человеком, который любил и умел говорить.

– Какую прочувственную речь произнес священник сегодня утром, – заметила она. – После его слов еще труднее понять, почему такая женщина, как Мара, решилась на самоубийство. Хотя, конечно, священники не отзываются об умерших плохо. – Хозяйке явно хотелось удариться в воспоминания. – Мара очень редко сюда приходила, что верно то верно, но уж если она заходила, она пила наравне с мужчинами. Она имела обыкновение сидеть со старым Генри Миллсом и пила кружку за кружкой, ничуть не уступая ему. Один раз, когда ему показалось, что Мара может хватить лишку, он даже перестал пить. На следующий день он пришел, как обычно, и пил в своей привычной манере. Но тогда, только один раз за долгое время, он отправился домой трезвым. Питер пощелкал костяшками пальцев.

– Да, в Маре было намешано много всякого.

– Я слышала, что тогда, в машине, она была совершенно пьяна.

Он отрицательно покачал головой.

– Что же тогда?

Он пожал плечами. Конечно, Питер знал про валиум, но он и представить себе не мог, что она принимает его в таких количествах.

– Поскольку меня не было рядом, я не могу сказать, что произошло в действительности.

– Она встречалась с кем-нибудь из местных?

– Нет.

– Ну кто-нибудь у нее был?

– Нет.

– Спад Харви будет по ней очень скучать. Ему нравилось ходить за ней по городу. Он чуть с ума не сошел, когда узнал о той маленькой интрижке, которая недавно была у Мары с его братом. Спад был в нее влюблен, только не говори ему, что тебе об этом сказала я.

Питер мог бы вставить от себя язвительное замечание, что Мара в интеллектуальном, да и во всех других отношениях была неизмеримо выше братьев Харви, но в этот момент у него запищало сигнальное устройство на лацкане, что означало, что его разыскивают в больнице. Сьюзан провела его к телефонному аппарату, находившемуся за стойкой бара. Он набрал номер службы оповещения, продолжая думать только о Маре. Он знал о ее близости с одним из братьев Харви. Она продолжалась всего лишь один уикэнд и, в сущности, ничего не значила. Иногда Мара была способна на подобные поступки.

Но смерть? С ней кончается все. Он до сих пор не в силах был поверить, что она лишала себя жизни.

– Поликлиника.

– Труди, это я, Питер Грейси.

– А, привет, Питер. Доктор Бигелоу оставила вам записку, в которой просит выйти завтра на дежурство вместо доктора Пфейффер. Она просила передать, чтобы вы позвонили ей домой, если вы не сможете.

Питер вздохнул.

– Благодарю за информацию. – Что ему может помещать? Скорее всего, ничего. Правда, он надеялся завтра подольше поспать, но сойдет и так. Он не мог спать долго, да и спал плохо с тех пор, как узнал о смерти Мары. Демоны ночи постоянно будили его, напоминая о последней встрече с Марой.

Был вторник, в конце дня Мара прислала медсестру, которая попросила его от имени Мары принять оставшихся пациентов вместо нее. Подстраховывать друг друга в чрезвычайных ситуациях вошло у них в привычку, стало частью жизни маленького коллектива. Это был один из основополагающих принципов групповой врачебной практики. Тем не менее он сам изрядно устал и почувствовал некоторое раздражение. Он отправился к Маре в кабинет и, просунув голову в дверь, увидел, что она стоит у своего письменного стола.

– Что случилось, Мара?

Она посмотрела на него в замешательстве.

– Ох…

– Ты что, заболела? – вспомнился ему вопрос, с которым он обратился к Маре. – Выглядишь ты неважно.

Она не ответила и по-прежнему смотрела на него отсутствующим взглядом. Эта игра в молчанку продолжалась несколько секунд, затем, как будто что-то подстегнуло ее, она бросилась вперед и пробежала мимо него к двери, а потом помчалась вниз по лестнице к выходу.

– Господи, Мара… – только и успел произнести Питер, но Мара уже не слышала его, не прореагировала на последние слова «сумасшедшая сучонка», которые пробурчал он себе под нос, возвращаясь в свой кабинет. Он и сейчас ясно видел ее, сбегающую вниз по лестнице в холл, и эта сцена вновь и вновь возникала перед его взором, как будто она преследовала его.

Лейси приехала в Таверну и подсела за его столик почти сразу, как Питер вернулся.

– Я как раз вовремя, – сказала она с улыбкой. – Ты здесь уже давно?

– Десять минут, – ответил он, прикасаясь рукой к сигнальному устройству на лацкане и усаживаясь поудобнее. Он не торопясь отпил из кружки, стараясь скорее переключиться с Мары на Лейси.

Лейси была красива. В свои двадцать восемь она была младше Питера на тринадцать лет, но разница в возрасте ничуть не смущала его. Он относился к породе знающих, опытных мужчин, из тех, кто заказывает музыку – тем более что он был местным уроженцем. Она приехала из Бостонского издательства четыре месяца назад, чтобы помочь в издании биографии одного из старейших жителей Таккера, который в возрасте ста двух лет собрал коллекцию рассказов о событиях в Новой Англии на переломе двух веков. Питер знакомил ее с местными достопримечательностями. Она же, в свою очередь, оказалась еще одной жемчужиной в его короне. Прогуливая по улицам такую красотку, Питер видел, как все местные жители просто сгорают от зависти к нему. Ему доставляло это немалое удовольствие.

– Ну как все прошло? – задала ему вопрос Лейси, изобразив на лице гримасу печали.

Питер понял, что она говорит о похоронах. Лейси на них не пошла, потому что не знала Мару. Питер очень постарался, чтобы женщины не встретились.

– Нормально.

– Грустно, да?

– Все похороны таковы. Надгробные речи читали на удивление хорошо, – добавил он, хотя ничего удивительного в этом не было. Мара была достаточно активным человеком в городе и знала всех и всякого. Удивительным было другое – подлинная скорбь, которую выражали собравшиеся, особенно учитывая необычные обстоятельства, связанные с ее смертью. Он мог бы предположить, что это вызовет негодование, даже гнев. Но люди, напротив, выражали свою любовь к ней и искреннюю скорбь.

– Как держались родители? – спросила Лейси. Питер отстегнул сигнальное устройство – послышался щелчок.

– Я сказал им слова, которые обычно говорят в таких случаях. Они стоически кивали. Потом я решил стать совсем хорошим и поведал им, как страстно она боролась за то, во что верила в этой жизни. Неважно это у меня получилось. Эти люди не в состоянии оценить одержимость. Они хотели всего-навсего, чтобы она была милой, славной женушкой и рожала мужу детей. – Тут Питер засмеялся. – Ты можешь себе представить? На это Мара была способна меньше всего.

– Это почему же?

– Ну, во-первых, она и минуты не могла усидеть на месте. Ей необходимо было постоянное движение, постоянная деятельность. И еще – она была упрямой как осел. Никоим образом Мара не смогла бы выдавить из себя слова брачного обета, особенно в том, что касается послушания и вечной любви. Она не смогла бы подчиниться ни единому человеку. Это было несвойственно ее натуре.

– Она когда-нибудь была замужем?

– Один раз. Еще до того, как перебралась в Таккер. Но она сама разрушила свой брак. Парень оказался наркоманом. Хорошо еще, что у них не было детей. Она тоже не стала бы с ними особенно возиться. Уж слишком она была направлена вперед. По этой причине и терпели неудачу все ее попытки усыновления ребенка. Уж слишком многими вещами ей хотелось заниматься в этой жизни, причем она требовала от себя только отличного исполнения. Даже представить себе трудно, что она в самом деле хотела усыновить кого-нибудь.

Лейси заказала себе стакан вина. Не успела официантка отойти, как она задала коварный вопрос.

– Скажи, отчего ты ее так ненавидел?

Питер выразил удивление.

– Да ничего подобного!

– Ну хорошо, пусть недолюбливал?

– Послушай, откуда у тебя такие мысли?

– Просто я сужу так по твоему тону. Да и челюсть щелкает весьма выразительно.

Питер остолбенел.

– С каких это пор ты успела стать экспертом в области моих привязанностей и антипатий?

– Какой из меня эксперт! Я просто наблюдательна.

– Я не хочу, чтобы меня подвергали психоанализу, Лейси.

– Никакого психоанализа я устраивать не собираюсь. Я просто хочу тебе заметить, что похоже на то, будто у тебя с Марой были проблемы.

– А я тебе говорю, что никаких проблем с Марой у меня не было, – сказал он упрямо. Имидж – это все. Ненависть как-то не вязалась с тем образом, который он создал и поддерживал у горожан. – Она была моим компаньоном в течение десяти лет. Мы были друзья, но… – Питер уже не мог остановиться, и слова лились сами, – … я отказываюсь возводить ее в ранг святой, чем, как мне кажется, занимаются сейчас буквально все. В конце концов, она как-никак совершила самоубийство. Она лишила себя жизни, что, в сущности, является проявлением самого крайнего эгоизма. Если бы ты пошла на похороны, то обязательно согласилась бы со мной. Все эти люди пришли отдать ей последний долг, несмотря на то, что она всех их бросила. Она и нас подвела, между прочим, – Пейдж, Энджи и меня. Мы надеялись, что она будет выполнять свою долю общей работы. Теперь же своими же руками она разрушила наш союз, причем не сказав ни слова, не оставив записки, не предупредив.

Питер мрачно уставился на свой стакан с пивом. Неважно, что он собственными глазами видел, как засыпали могилу Мары. Он по-прежнему был не в силах поверить, что она ушла навсегда. Он даже внутренне негодовал на нее, полагая, что с ее стороны было свинством позволить смерти завладеть ее существом с первой же попытки.

И все же Мара была не совсем такой, какой казалась. В чем-то она была мягкой и незащищенной. И Питер знал об этом. И задавался вопросом, знают ли об этом другие.

Двери Таверны отворились, на этот раз для того, чтобы пропустить самого крупного землевладельца – Джейма Кокса. Он владел двумя из трех городских кварталов, в которых находились почти все местные магазины и которые образовывали центр Таккера. Кроме того, ему принадлежала почти половина ветхих двухэтажных домишек в нижней части города, а также много прочей другой собственности, представляющей реальную ценность. Он был худ и высок и носил слишком короткую и узкую одежду, которая придавала ему вид патологического скупца, которым, он, в сущности, и был.

– Итак, она от нас ушла, так? – заявил он, останавливаясь у загончика, где расположился Питер. – Не могу вам сказать, что испытываю чрезмерную грусть по этому поводу. Настоящая боль в пояснице – вот кем она была.

– Между прочим, она вас тоже любила, – прорычал Питер.

– Ну, ей не слишком-то нравилось, чем я занимаюсь в городе, – в этом можете не сомневаться.

Питеру, признаться, это не нравилось тоже. Не обязательно быть крестоносцем, каким была Мара, чтобы видеть, в каком упадке была принадлежавшая ему собственность.

– Надеюсь, вы не будете возражать, что нижняя часть города выглядит ужасно. Вам что, трудно навести порядок в своих владениях?

– Это обязанность жильцов. В договоре, которые они подписывают, об этом ясно сказано.

– Дома нуждаются в элементарной покраске. А это уже ваше дело.

– Я покрашу дома, как только они вычистят дворы. Уж это точно их обязанность.

– Прекратите, Джейми. Вы состоятельный человек.

Джейми нахмурился.

– Господи, да вы говорите в точности как она. Если вы собираетесь стать ее преемником и начать с того, на чем она остановилась, то советую вам не беспокоиться. Мне наплевать, что вы родились в этом городишке, у вас ничего не получится, как не получилось у нее. Наш городишко существует еще только потому, что здесь за все плачу я. И это дает мне кое-какие преимущества.

– Но ведь она была права. – Имело смысл продемонстрировать собственное благородство и признать за Марой кое-какие заслуги. – Особенно это касается кинотеатра. Ведь он – настоящая ловушка в случае пожара.

– Не ловушка, а подлинная золотая жила. Там показывают роскошные фильмы в конце недели, да и в другие дни тоже есть что посмотреть. К тому же у нас бывают концерты, и все места обычно распродаются. Я оставил несколько билетиков, имейте в виду, на случай, если вам потребуется парочка.

– Нет, спасибо. Я не член клуба самоубийц, – проворчал Питер.

Джейми неохотно рассмеялся и похлопал Питера по плечу, проходя в глубь зала.

– Готов поклясться, что от нее вы тоже ничего подобного не ожидали.

Питер не успел ничего ему ответить и почувствовал новый приступ раздражения против Мары. В некотором смысле Джейми был прав. Питер никогда не думал, что она способна на самоубийство, и не считал ее трусливой, но, как выяснилось, именно трусихой она и была. Если бы у нее сохранилась хоть капля мужества, она бы не пошла на такое. Она бы мужественно встретила свои горести и нашла бы выход из положения.

Но, с другой стороны, особой печали, что все закончилось так, как закончилось, он тоже не ощущал. Так размышлял Питер, потягивая прохладный успокаивающий напиток. Да, у Мары были редкие приступы нежности, тогда она казалась неотразимой, несколько раз она выглядела даже легкомысленной, чем немало его позабавила. В других же случаях более трудной в обращении женщины он и представить себе не мог.

Нет, Мару незаменимой не назовешь – и как врача, и как любовницу. Доказательство последнего восседало прямо перед ним в настоящий момент.

Он обвел глазами Таверну, а затем перевел их на Лейси. Вдруг он почувствовал, что ему больше не хочется ни пива, ни гамбургеров. У него возникло желание съесть филе-миньон и выпить хорошего красного вина.

– Мы вполне можем провести время получше, чем сейчас здесь, – пробормотал он. Кинув на стол несколько банкнот, он вылез из своего загончика и, ухватив Лейси за руку, направился к выходу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Фотография в белой плетеной рамке стояла на привычном месте на каминной полке. Это была черно-белая фотография, семейный портрет, на котором в центре красовалась весьма молодая Нонни, а шестилетняя Пейдж устроилась у нее на коленях. Родители Пейдж, Хлоя и Пол, расположились по обе стороны Нонни. Они выглядели моложе своих двадцати пяти лет и были запечатлены камерой в тот момент, когда более всего походили на насекомых, застигнутых врасплох вспышкой и готовых в следующее мгновение в ужасе улететь.

Они и в самом деле налетались вдоволь. Исчезли они, как мотыльки. Пейдж хорошо помнила тот день. День своего рождения, на который она возлагала такие большие надежды.

«Мы исполним все твои желания, – написала ей в письме Хлоя из Парижа за несколько недель до этого события. – Этот день будет только твоим». Поэтому Пейдж запланировала сначала праздничный завтрак, затем поездку из пригорода «Парк дубов» в Чикаго для покупки подарка в связи с этой датой, затем поход в кино и, наконец, обед в стенах дома, приготовленный ею вместе с Нонни. Она хотела, чтобы ее родители наконец увидели, какой взрослой она стала, какой умелой, хорошенькой и воспитанной. Она до ужаса хотела им угодить и, как ей показалось, она весьма преуспела в этом. Все было просто великолепно. Хлоя и Пол убеждали ее, что все прекрасно, – и она в том числе.

Было около девяти, когда в комнате у Нонни был сделан этот самый снимок – буквально перед самым обедом. Сразу же после обеда ее родители, нацеловавшись с ней вволю и наградив ее градом нежных тычков и хлопков, к глубокому огорчению Пейдж, оставили ее в гостиной, где ей пришлось наблюдать через окно, как они усаживаются в автомобиль и уезжают.

Раньше Нонни всегда придумывала благовидные предлоги, объяснявшие отсутствие ее дочери и зятя, ссылаясь то на всевозможные дела, то на друзей дочери и зятя, то на их отъезд в отпуск. Она надеялась, что девочка не обращает внимания на эти частые отъезды и по-своему, по-детски воспринимает время. На этот раз она оказалась более честной.

– У твоих родителей имеется то, что называется «склонность к бродяжничеству», – объяснила она Пейдж, которая и теперь, спустя тридцать три года, помнила каждое слово этого разговора. – Им нравится постоянно находиться в движении и все свои дела делать по пути. Они не могут долго усидеть на одном месте.

– Но почему?

– Потому что у них сильно развита любознательность ко всему новому, которую невозможно удовлетворить полностью. Это-то и заставляет их путешествовать. В прошлом году они были во Франции, а в этом – поедут в Италию.

– А почему не в Чикаго? – спросила Пейдж. Чикаго казался ей огромным городом, в котором можно было увидеть столько нового и интересного. – Если бы они поехали путешествовать в Чикаго, я могла бы их видеть все время.

Нонни кивнула в знак согласия.

– Совершенно верно. Но они уже изучили Чикаго, когда были мальчиком и девочкой твоего возраста. Когда люди вырастают, им приходится уезжать все дальше и дальше, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Никто из родителей моих друзей так не поступает. Они сидят дома. Я хочу, чтобы мои тоже были со мной дома.

– Я знаю, что тебе этого хочется, пышечка, – сказала Нонни, давая ребенку дружеский тычок и прижимая Пейдж к себе. – Но дело в том, что твои родители не такие, как все остальные.

– Они меня ненавидят.

– Неправда.

– Они совсем не хотят меня видеть и со мной общаться.

– Совсем не так. Ты для них – свадебный подарок, который они поднесли друг другу. Они очень любят тебя. Но только по-своему. Они ведь отличаются от всех прочих.

– Но почему?

– Прежде всего потому, что твоему отцу не надо работать. Его родители – очень богатые люди. У него достаточно денег, чтобы покупать хорошие вещи для тебя и много путешествовать с твоей мамой.

– А почему я не могу путешествовать вместе с ними?

– Потому что тебе надо ходить в школу. Но они все-таки берут тебя с собой иногда. Помнишь, как в прошлом году вы все вместе поехали в Нью-Йорк? Ведь тебе понравилось?

Пейдж кивнула.

– Да. Но я тогда очень устала и была просто счастлива вернуться домой. Неужели они никогда не устают?

– Нет. Именно это и отличает их от других людей.

– А еще что?

– Любознательность, о которой я тебе уже говорила. Детский разум Пейдж представлял себе любознательность чем-то вроде кори.

– Но когда же они поправятся?

Нонни снова потрепала ее по плечу.

– Они не больны. Некоторые считают, что они живут как в сказке.

– А они счастливы?

Нонни ответила на ее вопрос не сразу, при этом на ее губах проступила неуверенная улыбка.

– Я надеюсь.

Так Пейдж впервые получила урок реальности, причем в полном объеме. Находясь в объятиях Нонни, она долго думала о том, в чем же заключается счастье ее родителей, которые защищали ее от внешнего мира, и в конце концов, так и не придумав, как смягчить удар суровой действительности, она расплакалась.

– Что с тобой, пышечка? – участливо спросила Нонни.

– Но я так старалась. Я ничего не пролила, не кусала ногти, я даже отдала им самые большие и лучшие куски праздничного пирога, а себе взяла совсем маленький. Я думала, что я сегодня такая хорошая.

– Но ты и в самом деле была хорошей, поверь мне. Ты всегда хорошая, пышечка. Ты самая хорошая маленькая девочка во всем Иллинойсе, во всех Соединенных Штатах, в целом мире. Но твои родители не остаются дома не потому, что ты хорошая или плохая. У них есть деньги и ненасытная любознательность, а также неиссякаемая энергия, которая их постоянно подхлестывает.

– Ну а как же я? – разрыдалась Пейдж, и тогда Нонни усадила ее к себе на колени и, крепко сжав за плечи, посмотрела ей прямо в глаза.

– А ты – моя – вот как мы распорядимся тобой, – произнесла Нонни с неожиданной яростью, о которой Пейдж помнила потом всю жизнь. – Ты никогда меня не оставишь.

– Что это значит?

– Это значит, что ты отличаешься от своей мамочки. Она, например, никогда не позволяла мне обнимать ее так, как я обнимаю тебя. В ней уже тогда бурлила энергия. Она постоянно носилась всюду, совала свой нос, куда не надо, то есть любопытство из нее так и лезло. Я не хочу сказать, что ты у нас совсем не любознательная, просто у тебя все это в норме. Ты будешь более счастливой, чем твоя мать, Пейдж. Ты спокойнее и уравновешеннее своей матери и в жизни сделаешь много хорошего.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю. Ты совершишь много достойных поступков. Я тебе обещаю.

В течение долгого времени Пейдж ждала, когда осуществится обещание Нонни. Она хорошо училась в школе, у нее было много друзей, и она становилась все ближе и ближе с Нонни с каждым прожитым вместе годом. Тем не менее Пейдж продолжала винить себя за постоянное отсутствие родителей. Чего она только не придумывала, чтобы задержать их подольше, когда они приезжали – она старалась одеваться по-особенному, по-особенному говорить и вести себя, – но ничто не могло надолго удержать их в родных стенах. Обычно она наблюдала за их отъездом из окна гостиной.

Естественно, окружающие задавали ей вопросы об образе жизни, которую вели Хлоя и Пол. Некоторое время ей удавалось отделываться общими фразами, которые в детстве она слышала от Нонни. «Склонность к бродяжничеству» – стало частью ее словаря задолго до того, как ее друзья стали понимать истинное значение этих слов.

«Где мои родители? О, они на Аляске. У них склонность к бродяжничеству», – говорила она с вызовом, пытаясь бравадой скрыть душевную боль.

Затем она поступила в школу высшей ступени – весьма привилегированное учебное заведение, и круг ее друзей изменился. Пейдж стала взрослой и достаточно разумной, чтобы понять, что такое путешественник-космополит. Кроме того, она стала еще и достаточно светской, чтобы завести друзей, у которых родители ничем не отличались от Хлои и Поля, и более агрессивной. Когда ее спрашивали о родителях, она обыкновенно отвечала, что они умерли до тех пор, пока они и в самом деле не погибли в авиационной катастрофе. После этого она перестала рассказывать придуманную историю их смерти.

Иногда родители оставались дома на более длительный срок. Они или останавливались у Нонни, или проводили время в имении родственников Пола. Каждый раз Пейдж чувствовала себя наверху блаженства, сознавая, что Хлоя и Пол наконец-то где-то рядом. Только однажды летом, когда ей исполнилось семнадцать, Пейдж окончательно уяснила для себя, что все ее ожидания иметь, наконец, нормальных родителей не имеют под собой основы. Нонни была права. Ее родители были просто не в состоянии вести оседлый образ жизни. Чем больше они проводили времени на одном и том же месте, тем раздражительнее, беспокойнее и нетерпеливее они становились.

В конце того лета, когда ее родители снова собрались уезжать, Пейдж не стояла у окна гостиной, чтобы наблюдать их отъезд. Она поцеловала их на прощание и затем отвернулась, чтобы проводить Нонни в дом, как ни странно, чувствуя облегчение, что Хлоя и Пол наконец уезжают и она может вернуться к привычной жизни.

Урок, который она извлекла из разговора с Нонни в день своего шестилетия, в конце концов был усвоен. Конечно, потребность Пейдж в родительской любви и ласке оставалась прежней, и, хотя она знала, что и впредь все семейные праздники будут причинять ей боль, иллюзий у нее больше не осталось. Хлоя и Пол не могут иначе любить. Им не дано. Зато у нее есть Нонни.

«Я всегда буду рядом с тобой», – обещала ей Нонни, укрывая Пейдж одеялом, когда она укладывалась спать в день своего шестилетия. Позже Пейдж поняла, что Нонни ее не обманула. Она сама покинула ее, когда стала учиться в колледже, когда поступила в медицинский институт. К тому времени, когда Пейдж проходила практику в Чикаго, Нонни переехала жить в свой старый дом в Вермонте. Несмотря на это, они постоянно поддерживали связь и делились своими переживаниями и житейским опытом, становились все ближе друг к другу. Хотя Пейдж продолжала любить родителей, свою душу она раскрывала только Нонни.

Вот почему Пейдж поднялась в воскресенье чуть свет, искупала и накормила Сами, затем упаковала большой чемодан, прикрепила детское сиденье к автомобильному креслу и отправилась к Нонни.

Оторвав наконец глаза от семейной фотографии в белой плетеной рамке, она неожиданно вздохнула полной грудью. Она впервые могла так дышать с тех пор, как умерла Мара. Нонни действовала на нее успокаивающе, само ее присутствие уже оказывало на Пейдж благотворное влияние, хотя Нонни не успела сказать и слова. Да и сам ее дом выглядел приветливо и весело, как его хозяйка. Это был крошечный домик с садом, выкрашенный в красный и белый цвета. Нонни приобрела его, продав прежний большой, выстроенный в викторианском стиле особняк.

– Только два цвета – красный и белый? – как-то раз спросила ее Пейдж.

– Да, только красный и белый. Я обожаю эти два цвета. Я люблю их с самого детства. Только в детстве у нас не хватало денег, чтобы украсить дом таким образом.

– А мне казалось, что тебе больше по вкусу голубой. Ведь наш дом в Чикаго был отделан голубым цветом.

– Это из-за твоей матери, хотя она, признаться, редко проводила там время. Так вот, когда я переехала сюда и купила викторианский дом, проще всего было оставить все как есть. Но сейчас мне хочется, чтобы все вокруг было красным и белым. И не вздумай мне говорить, что я слишком старая. Может быть, со временем я перееду в дом престарелых, но все равно не стану похожей на тамошних старых фурий. Итак, – заключила она, вздыхая, – я хочу, чтобы все вокруг было красным и белым.

Заразившись энтузиазмом Нонни, Пейдж сама помогла ей обставить домик, и, хотя она боялась, что со временем цвета потускнеют, ничего подобного не случилось. Напротив, эти два цвета перешли и на Нонни – она стала носить одежду, выдержанную в этой цветовой гамме. Например, она любила белые платья, юбки и блузки и даже строгие костюмы, а в украшениях – кольцах, ожерельях и даже ленточках, стягивающих волосы, – отдавала предпочтение красному. Сегодня на ней были воздушная, так называемая «летящая блуза» и крохотные красные туфельки. Принимая во внимание, что она сохранила стройность фигуры и хрупкость – именно этим на нее походила Хлоя, в то время как длинноногая Пейдж больше походила на Пола, – Нонни казалась сказочным эльфом.

Она сидела на своем любимом белом плетеном стуле и держала на руках Сами, которая очень внимательно изучала ее.

– Гм, ребеночек, честное слово, ребеночек. Тебе следовало позвонить мне сразу, как только девочку привезли!

– Ты знаешь, я находилась тогда в состоянии тихого помешательства, и мне не хотелось перекладывать на кого-либо свои трудности. Кроме того, с тех пор, как я открыла дверь и обнаружила за ней Сами, у меня не было возможности перевести дух.

Субботу Пейдж посвятила перевозке из дома Мары наиболее громоздких предметов, предназначавшихся для девочки, в свой дом. Это ей удалось осуществить только благодаря самоотверженной помощи возбужденных соседей. Потом последовала поездка в Маунт-Корт и целая куча вопросов, на которые ей пришлось давать исчерпывающие ответы, и, наконец, новый круг вопросов, которые ей задавал представитель агентства по вопросам усыновления, и новые поездки.

– Какая она милая малышка, – агукала над ребенком Нонни.

Пейдж присела рядом и попыталась поймать взгляд Сами. На секунду взгляд девочки переключился на нее, но потом снова вернулся к Нонни.

– Слушай, она настоящее золото, а не девочка. Ночью спит, не просыпаясь, плачет редко. Думаю, что она еще не отошла от путешествия. Возможно, она перестанет спать так много, когда чуть-чуть окрепнет, но здоровье у нее неплохое. Я попросила Энджи осмотреть девочку.

– Почему Энджи? – спросила Нонни, преисполненная семейной ревностью. – Почему этого не сделала ты?

– Врачу не стоит исследовать и лечить своих близких. Я, разумеется, не утверждаю, что Сами принадлежит мне, – быстро добавила она. – Я просто оставила ее у себя, пока для девочки не найдут настоящих приемных родителей. Мне показалось, что Энджи будет более объективной. Она и в самом деле мне очень помогла вечером в пятницу, говорю об этом со всей откровенностью. – Тут Пейдж подавила неожиданно охватившую ее дрожь. – Я не понимаю, чтобы раньше я когда-либо доходила до такого состояния.

Нонни бросила в ее сторону озабоченный взгляд, а потом, взяв в свои руки крохотные ручки девочки, стала играть с ней в ладушки.

– Что случилось?

Пейдж выпрямилась, вздохнула, а потом откинулась на спинку стула.

– Коротко об этом не скажешь. Это было сочетание всего, навалилось все сразу. Смерть Мары, похороны, общение с семейством О'Нейлов. Потом привезли Сами, и я настояла, чтобы ее оставили у меня, потом позвонили девочки из Маунт-Корта, и я помчалась туда. Помчалась и столкнулась с новым директором. Это была, что называется, последняя капля. К счастью, когда я вернулась в Маунт-Корт в субботу, он не показывался. Короче, похоже на то, что у меня словно бы сдала иммунная система, и именно в этот момент я оказалась один на один с огромной ответственностью. – Она погладила темные шелковистые волосы Сами. – Ответственность такая большая, а девочка такая маленькая. Чуть не забыла сказать, что ко всему прочему у ребенка амебная инфекция: ей предстоит сделать массу самых разнообразных прививок, с ней необходимо проводить специальный комплекс упражнений для наращивания мышечной массы, не говоря уже о языковом барьере. И притом что до сих пор у меня не было ни малейшего опыта в воспитании малышей.

– К моему величайшему сожалению, – заметила Нонни без улыбки, – ты вечно нянчишься с чужими детьми, но только не с собственными.

– К моему полному удовлетворению.

– Так-то уж и полному? – вставила Нонни.

– К полнейшему. Кроме того, когда столько работаешь, времени на собственного ребенка совсем не остается.

– Ну так зачем же ты повесила себе на шею эту малышку?

Пейдж открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала.

– Я и в самом деле растерялась, – наконец произнесла она с выражением полнейшего недоумения на лице. – Я же говорю тебе, у меня словно пропал иммунитет. Чувство здравого смысла куда-то улетучилось. Я переживала за Мару, думая о том, что возьму на себя все то, что она начала, но не успела закончить. И вдруг у дверей оказалась Сами, и мне показалось, что чрезвычайно важно, чтобы и это я взяла на себя тоже. – Сейчас Пейдж выступала чрезвычайно самокритично. – Это было совершено под воздействием минутного импульса. Я решила, что это будет великолепно – воспитывать девочку и преуспеть одновременно на работе и в общественной деятельности. На самом деле реальность – вещь суровая.

– Если справляются другие, значит, справишься и ты.

– Да, но насколько хорошо я буду справляться? Смогу ли я дать этому крошечному существу все то, в чем она нуждается? А ведь ей требуется много. Ей нужно, чтобы с ней разговаривали и играли. Чтобы к ней прикасались, наконец. Нужно, чтобы кто-нибудь научил ее садиться и держать прямо спинку, а впоследствии – стоять и ходить. Нужно, чтобы ей регулярно подавали бутылочку с молоком, да и другую пищу, которую употребляют такие малютки… Ведь ей уже четырнадцать месяцев.

– Она уже такая большая? – спросила Нонни с удивлением.

– Такая большая, – произнесла Пейдж в ответ. – Я ведь к этому и клоню. Ей нужно больше любви и заботы, чем кому бы то ни было. Иначе она никогда не нагонит своих сверстников. Так вот, я не уверена, что сумею ей все это обеспечить.

– Конечно же, ты сумеешь.

– Со всеми обязанностями, которые мне приходится выполнять?

– Ты же постоянно твердила, что человек должен уметь правильно распределять свое время.

– Звучит неплохо, только как это будет на практике, – проворчала Пейдж.

– Ты скоро узнаешь, как это на практике, – ответила Нонни, и лицо ее неожиданно просветлело. – А ведь я могу тебе помочь. Я могу сидеть с малышкой, пока ты будешь на работе.

– Ничего подобного. Воспитание малышей – дело трудное.

– Ну и что?

– Ты уже отработала свое, причем дважды. Сначала с Хлоей, а потом со мной.

– И что же из этого? Почему я не могу повторить все в третий раз? Мне только семьдесят шесть. Моей подруге Элизабет восемьдесят два, а она все еще сидит со своими правнуками.

– Но эта девочка не твоя правнучка, – напомнила ей Пейдж. – Она останется со мной только на короткое время.

– Тем более я в состоянии помочь. Моя подруга Сильвия работает три дня в неделю в дневном центре по уходу за детьми в городе, а ей восемьдесят один.

– Мне нужно, чтобы с ней сидели пять дней в неделю. После смерти Мары моя часть работы значительно увеличилась.

– Я в состоянии быть с ребенком пять раз в неделю. Моя подруга Хелен, к примеру, работает в библиотеке пять раз в неделю, а ей семьдесят восемь.

– А есть еще одна подруга по имени Гусси Вондэмон… – стала поддразнивать бабушку Пейдж.

– Прошу тебя, не упоминай в моем присутствии о Гусси. Она просто старая хулиганка. Обзывает плохими словами самых достойных граждан города, раскатывает по улице в огромном автомобиле со скоростью пятнадцать миль в час и орет на всех через открытое окно. – О, пышечка! – Она мгновенно переключила внимание на ребенка, личико которого стало морщиться в гримасе. – Я слишком громко говорю? Ты бы поняла, почему я повысила голос, если бы знала Гусси Вондэмон. Вполне возможно, что в один прекрасный день ты с ней познакомишься. Если она только узнает, что Пейдж привезла тебя сюда, она тут же явится в мой дом и буквально забросает меня вопросами. Будет гораздо лучше, если я стану ездить к тебе.

– Это довольно далеко.

– Каких-нибудь сорок минут.

– Нонни, – сказала Пейдж, слегка ущипнув бабушку за хрупкое плечо, – может, ты не станешь со мной пререкаться? Я уже договорилась с миссис Басби поработать у меня в качестве няни. Она живет через две двери от меня. Это очень удобно и ей и мне. – К сожалению, договоренность носила временный характер. Через несколько недель миссис Басби должна была уехать на юг, где она проводила зиму, и Пейдж придется искать кого-нибудь другого.

– А она хорошо знает, как надо обращаться с детьми? – спросила Нонни.

– Очень хорошо.

– Не лучше меня, надеюсь?

– Лучше тебя никто не может. Разве только Мара. – Пейдж вздохнула и погладила Сами по темной головке. – Вот Мара бы сумела отдать девочке всю свою любовь. Ведь крошка – просто прелесть. – Сами во все глаза смотрела на красный кожаный ремешок, висевший на шее у Нонни и служивший для того, чтобы поддерживать весьма оригинально, в стиле Нонни, украшение – большую красную клубнику из папье-маше. Пейдж приподняла искусственную ягоду и коснулась ею крохотной ручки Сами. – Я скучаю по Маре. Мне все время хочется поднять трубку и ей позвонить, кроме того, я невольно думаю о многих вещах, которыми хотела бы с ней поделиться. Она занимала такое важное место в моей жизни. – Она помолчала. – Я ее упустила.

– Ерунду ты говоришь, – сказала Нонни.

– Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне. Я была слишком занята своими делами, чтобы выкроить время и поинтересоваться, все ли у нее в порядке. Я чувствовала, что с ней что-то происходит, и мне следовало бы постараться поговорить с ней.

– Скорее всего, этот разговор ничего бы не изменил.

– Может быть, но в конце концов я бы не чувствовала себя такой виноватой.

Нонни посмотрела на нее понимающим взглядом.

– Думаю, ты не совсем права. У тебя есть склонность чувствовать за собой вину при любых обстоятельствах, Пейдж. Когда ты была маленькой, ты винила себя за склонность твоих родителей к странствиям. Но ты была не права тогда, как не права и сейчас. Возможно, ты прекрасный врач, но читать мысли людей тебе не дано. Ты не могла знать, что думала Мара.

Но слова старой женщины не остановили размышлений Пейдж. Снова и снова она восстанавливала в памяти обстоятельства смерти подруги.

– Мысли о Маре постоянно угнетают меня. У человека, который достиг роковой черты и готовится совершить самоубийство, в мозгу, вероятно, бродят совершенно ужасные мысли, да и чувства он испытывает не менее кошмарные. По крайней мере, мои собственные страхи не рассеиваются.

– Так, значит, ты не уверена, что с Марой произошел несчастный случай?

– Ох, Нонни, – произнесла со вздохом Пейдж. – В жизни Мары О'Нейл практически не было места случайностям. Она была человеком крайностей, максималисткой, можно сказать. Но с другой стороны, она любила очень жизнь, в которой не последнее место занимала Сами. Поэтому я не могу с уверенностью сказать, что это было самоубийство. Оно просто не имело смысла.

Нонни посмотрела на внучку с пониманием.

– Думаю, мы никогда не докопаемся до истины. Если у Мары были секреты, она унесла их в могилу вместе с собой.

Пейдж не могла согласиться с Нонни. Хотя главным сейчас было для нее восстановить нормальное течение жизни, что означало выйти на работу в понедельник утром и погрузиться полностью в жизнь своих пациентов, делая вид, будто ничего не произошло. Своей второй обязанностью она считала проследить шаг за шагом все события последнего дня жизни Мары.

Диагностировав аллергию на ползучий плющ у Денни Броуди, она затем извлекла шарик из носовой полости Лайзы Мармер, ободрила напуганную до смерти Мерили Стиллер и уверила ее, что трепка, которую та задала своему трехлетнему сынишке в воскресенье, вряд ли могла сильно его травмировать. Затем она легким шлепком восстановила привычный ритм дыхания еще у одного малыша, но все это время она пыталась переговорить с каждым, кто, по ее мнению, виделся с Марой в последний день ее жизни.

Когда настало время ленча и она застала Энджи на небольшой кухоньке, расположенной где-то в кулуарах офиса, у нее уже был целый лист бумаги, пестревший всевозможными заметками.

– Из того, что я узнала, Мара приходила сюда утром. Она заполняла историю болезни, когда приехала Джинни, но ничего необычного ты в ней не заметила. Мара занималась обычными делами, поэтому предположить, что она подводила итоги, прежде чем покончить с собой, девушке и в голову не пришло. Мара даже не успела закончить свои записи, поскольку привезли первого больного, нуждающегося в неотложной помощи. Потом до десяти часов она вела прием пациентов.

– Она выглядела взволнованной?

– Не особенно, по крайней мере так утверждает Дотти – сестра-практикантка, дежурившая в тот день, впрочем, Дотти к ней особенно не приглядывалась, как, собственно, и все мы. Поэтому была ли ее обычная стремительность выражением внутреннего разлада – остается только гадать.

Пейдж принялась исследовать свои записки, машинально жуя апельсиновую дольку, которую ей протянула Энджи.

– Она разговаривала по телефону в перерывах между приемами больных, в частности, с лабораторией, с приемным покоем педиатрического отделения Главного госпиталя Таккера, и с Ларри Хиллзом. Ларри был фармацевтом в местной аптеке… Были и звонки частного характера, как утверждает Джинни, но мы можем выяснить, кто звонил, только в том случае, если звонили через коммутатор. В десять она попросила меня заменить ее на время, поскольку ей было нужно сбегать в лабораторию и устроить там небольшой нагоняй по поводу анализов Тодда Фиске. Она была раздражена, но сильно взволнованной отнюдь не выглядела и вернулась через сорок пять минут. Потом она снова принимала пациентов, отвечала на телефонные звонки, в частности консультировала по поводу здоровья Веббера-младшего и вела переговоры с родителями. Никто не может вспомнить, ела ли она что-нибудь в тот день. Ты столкнулась с ней в холле около двенадцати тридцати. Она была несколько рассеянна тогда, а из слов Дотти ясно, что эта рассеянность не покидала ее целый день. Последним ее видел Питер. Это было в четыре тридцать. Судебный коронер утверждает, что она умерла около полуночи.

Она откинулась на спинку стула.

– Таким образом, нашими наблюдениями не охвачен весьма значительный отрезок времени, когда она приняла большую дозу валиума. Что происходило с ней все это время?

Зазвонил телефон, Энджи взяла трубку, но потом передала ее Пейдж, которая вдруг почувствовала непонятный страх. Она звонила миссис Басби дважды на протяжении утра, и та ей сказала, что с девочкой все в порядке, но ведь все может измениться.

– Да, Джинни?

– Здесь находится Джилл Стикли. Она хочет переговорить с вами лично.

Так, значит, с Сами все нормально. Это Джилл Стикли. Пейдж почувствовала облегчение. Но почему Джилл? Ее имя не упоминалось сегодня в регистратуре. Она бы вспомнила, если бы видела ее фамилию в списке. Девушке было семнадцать лет, и она числилась постоянной пациенткой Пейдж. Кроме того, она занимала особое место в сердце Пейдж, и поэтому она вновь почувствовала тревогу. Кроме того, семейству Стикли за последнее время чертовски не везло, и если у них еще одна неприятность…

– Проводите ее в мой кабинет, – не раздумывая, произнесла она. – Я сию минуту буду. – Пейдж решительно встала из-за стола и извинилась перед Энджи за столь поспешный уход.

– Иди, – отпустила ее Энджи. – Я постараюсь узнать еще что-нибудь новое о смерти Мары. Мне кажется, что картина все еще неполная.

Именно об этом постоянно думала и сама Пейдж, но мысли о судьбе Мары мгновенно улетучились у нее из головы, как только она увидела лицо Джилл Стикли. Девушка стояла в кабинете Пейдж в неловкой позе и выглядела измученной, бледной и напряженной.

Пейдж была готова предположить, что отец Джилл, страховой агент, весьма неуравновешенный человек, в очередной раз избил ее мать, или ее мать, не имевшая работы в течение года и наконец нашедшая ее, снова лишилась места. Возможно также, что брат Джилл в очередной раз украл машину и был опять пойман с поличным на территории Таккера.

Пейдж обняла девочку за плечи и сказала:

– Что бы с тобой ни приключилось, знай, что бывают вещи и похуже. Все проходит со временем. Давай рассказывай.

– Боюсь, что я беременна, – сообщила Джилл тоненьким голоском, а ее испуганные глаза впились в лицо Пейдж, желая увидеть ее реакцию.

Пейдж проглотила комочек, неожиданно застрявший в горле.

– Ты забеременела? – Честно говоря, этого-то она не ожидала. – Мы, кажется, договорились принимать противозачаточные таблетки.

– Да, договорились. Вот только мне не повезло, как выяснилось.

– Как ты об этом узнала?

– У меня задержка.

– Сколько.

– Уже два месяца.

Пейдж взглянула на живот девушки, покрытый свободным платьем, и, конечно же, ничего не заметила. Тогда она положила ей на живот руку и сразу же ей все стало ясно. Она прощупала весьма основательную выпуклость.

– Так ты говоришь, два месяца? Ох, детка, здесь, пожалуй, все четыре…

Глаза Джилл наполнились слезами.

– Я, наверное, сбилась со счета, – едва слышно прошептала она.

Сбилась со счета? Пейдж внутри себя просто негодовала. Как это можно сбиться со счета? Мы говорили о том, что происходит со сперматозоидом, когда он встречается со зрелой яйцеклеткой, с тех пор как у девочки начались месячные. С того момента минуло ровно пять лет. Я им твердила о воздержании до тех пор, пока не убедилась, что мои слова для них пустой звук. И тогда я предложила использовать противозачаточные средства.

Но какой толк теперь вспоминать обо всей этой чепухе? Что сделано, то сделано.

– Ты, наверное, сильно напугана? Девушка кивнула.

Пейдж погладила ее по спине.

– Джей знает? – Джей был старым другом Джилл, ее молодым человеком. Он работал автомехаником и был на шесть лет старше Джилл. – Ну конечно, знает, – сама себе сказала Пейдж. – Он-то, наверняка заметил выпуклость.

Но Джилл отрицательно покачала головой.

– Он думает, что я просто полнею. Он буквально изводил меня шуточками по этому поводу, а вчера вечером я рассказала ему все. Он же заявил, что отнюдь не собирается стать счастливым обладателем толстой жены и орущего младенца и чтобы я выпутывалась сама. Я думала, что он за ночь одумается, поэтому я вернулась и всю ночь молилась, чтобы он передумал, но, когда сегодня утром я проходила мимо его дома, выяснилось, что он упаковал вещички и был таков.

– О Господи! – выдохнула из себя Пейдж.

– Я не могу рассказать отцу, он с ума сойдет от злости. Если же я все расскажу матери, он заявит, что у нас с ней секреты от него, и будет ее за это избивать. – Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. – На этот раз я действительно попалась, правда?

Пейдж прищелкнула языком.

– Не стоит говорить слово «попалась», когда готовишься дать миру новую жизнь. Осложнения вызывают только различные обстоятельства, сопровождающие появление новой жизни. – Пейдж провела девушку в смотровую. – Давай-ка посмотрим, с чем нам предстоит иметь дело.

Десять минут спустя они уже снова сидели в кабинете Пейдж на маленьком диванчике, пытаясь «прояснить» обстоятельства, о которых только что говорила Пейдж. Джилл настаивала на аборте, против которого Пейдж также не возражала бы, хотя ее не оставляли воспоминания об аборте Мары, который она сделала примерно в таком же возрасте. К сожалению, аборту мешали сроки. Пейдж установила, что плоду в чреве Джилл уже от четырех до пяти месяцев. Но чисто технически аборт можно было сделать без угрозы для жизни девушки даже и в этом случае. Однако моральные и эмоциональные проблемы после этого оказались бы весьма тяжелыми. С другой стороны, воспитание ребенка в тех условиях, в которых жила Джилл, представлялось делом маловероятным. У Стикли было плохо с деньгами, а без диплома об окончании школы высшей ступени возможность улучшить материальное положение семьи становилась весьма проблематичной. Наиболее оптимальным выходом из положения представлялось отдать будущего ребенка в руки приемных родителей.

Первое, что необходимо было сделать, учитывая, что Джилл несовершеннолетняя, объявить о беременности дочери ее родителям. Отдавая себе отчет в том, что чем дольше они будут скрывать беременность девушки, тем хуже будет впоследствии, Пейдж позвонила им по телефону и договорилась о встрече в своем офисе в три тридцать, а пока предложила девушке прилечь на кушетку и немного подремать – ведь Пейдж было необходимо продолжить прием записавшихся.

Фрэнк Стикли был в ярости. Его жена Джейн молча стояла рядом, пока взбешенный отец ругал Джилл за отсутствие разума и нравственности, хотя Пейдж вовсе не считала, что это так.

– Джилл совершила ошибку, – стараясь оставаться спокойной, произнесла она. – Но это не может испортить ей жизнь.

– Да вы шутите? – взревел Фрэнк. – Ведь ей придется рожать!

– Да, но только для того, чтобы передать будущего ребенка в агентство по вопросам усыновления. Агентство оплатит все расходы на медицинское обслуживание. Вам лично это не будет стоит ни цента.

– Но ведь мне придется все эти месяцы созерцать ее, видеть, как с каждым днем ее живот увеличивается все больше и больше, видеть и сознавать, что весь город знает о ее грехе и жители чуть не лопаются со смеха. – Он повернулся к Джилл: – Ты – девка. Я ведь предупреждал тебя, что именно так все и кончится. Твой приятель оказался мерзавцем. Я ведь тоже тебе об этом говорил. Но разве ты слушала меня? Нет. Ты заранее знала все ответы. Так вот, скажи мне, как нам быть со школой? Как интересно знать, ты собираешься учиться и одновременно ухаживать за ребенком?

– Я не собираюсь за ним ухаживать. Как только он родится, на этом все и кончится.

– Она просто доносит ребенка до положенного срока, – решила прийти ей на помощь Пейдж, – а потом передаст его агентству. Ну а потом станет жить, как жила раньше.

– Только не в моем доме, здесь ей жить больше не придется.

– Фрэнк, – начала было его жена, но сразу же замолкла, увидев вытянутый в ее направлении указательный палец супруга. Палец выглядел весьма многозначительно, так что слов не потребовалось.

– Ты даже не будешь замечать моего присутствия, папочка. Я обещаю тебе.

– Я буду замечать, равно как и всякий бездельник в Таккере. Можно об залог побиться, что, как только ребенка отправят в агентство, они просто хороводы станут водить возле моего дома, учитывая особенно то, что твой подлый приятель сбежал. Нет уж. Я такого не потерплю. Если ты собираешься остаться в Таккере, то подыщи себе другое местечко для жилья. Я тебя видеть не желаю. – Сказав это, он выскочил из кабинета, не удостоив даже взглядом жену и Пейдж. Джилл заплакала.

Джейн, казалось, разрывалась на части – с одной стороны, ей следовало торопиться за мужем, с другой, ей было необходимо успокоить дочь.

– Идите за ним, – тихо сказала Пейдж, взяв Джилл за руку. – Девочка же поедет ко мне домой.

Джейн конвульсивно дернула головой.

– Но ведь вы не можете…

– Считайте, что я наняла вашу дочь на работу. Мне нужен человек, на которого я могла бы оставить дом. Джилл мне подходит. – Пейдж проводила Джейн до дверей. – Идите и постарайтесь как-нибудь разрядить ситуацию. Мы поговорим позже.

Джейн ушла, и на ее лице застыло удивление. В наступившей тишине Пейдж рассказала Джилл о Сами.

– Мне кажется, это почти идеальное решение, – заключила она. – Если ты собираешься уйти из школы (а Джилл и в самом деле собиралась сделать это, хотя Пейдж делала все возможное, чтобы ее переубедить), тебе понадобится какое-нибудь занятие. Мне нужен человек, который бы ухаживал за Сами, пока я на работе или когда меня срочно вызывают в больницу ночью. – Если Джилл займет комнату наверху, она может совершенно спокойно поселить Сами в другой. Тот факт, что ее маленький дом все больше и больше наполняется людьми, казался ей второстепенным. – Это очень ответственная работа. За Сами необходимо ухаживать уже прямо сейчас. Как ты думаешь, сможешь справиться?

– А как думаете вы? – осторожно спросила Джилл. Пейдж улыбнулась.

– Без всяких сомнений. – Улыбка сошла с ее губ, но потом появилась снова. – У тебя, случайно, нет аллергии на кошек? – Тут она взглянула на часы. – Все складывается очень удачно. У меня тренерские занятия в Маунт-Корте через час, и я хотела было взять Сами туда, хотя директор, конечно, этого не одобрил бы. Ей стало даже любопытно, будет ли он ее высматривать, или нет. – Зато теперь везти туда девочку не надо. Мы отпустим миссис Басби домой, посадим Сами в коляску, и, пока я буду бегать, ты отправишься с ней на долгую-предолгую прогулку. Это будет полезно для вас обеих. Девочка – просто ангелочек. Впрочем, ты увидишь сама. – Пейдж поднялась, чтобы привести в порядок стол, когда раздался телефонный звонок.

– Тут какой-то парень говорит, что ему нужна Мара, – отрапортовала Джинни. – Он звонит из Нью-Йорка. Из помещения компании Эйр-Индия. Может быть, вы хотите переключить разговор на себя?

Пейдж инстинктивно почувствовала, что разговор будет важным.

– Да, конечно, – сказала она и взяла трубку. – Говорит Пейдж Пфейффер. Я коллега Мары О'Нейл. Чем могу быть вам полезной?

– Да, уж пожалуйста, – произнес голос с английским акцентом. Человек представился и назвался инспектором. – Я пытаюсь связаться с доктором О'Нейл, но номер, который она мне дала, почему-то не отвечает. Я понял, что тот, по-видимому, ее домашний номер, а этот рабочий. Я прошу извинить меня за то, что побеспокоил вас, но для меня чрезвычайно важно переговорить с ней.

– Могу ли я узнать, о чем вы хотите с ней поговорить? Человек на противоположном конце провода откашлялся.

– Возможно, вам покажется мой ответ странным, но мне необходимо перед ней извиниться. Скажите, доктор О'Нейл где-нибудь поблизости?

– Нет, но я бы с радостью передала для нее сообщение.

– О Господи. Мне необходимо переговорить с ней лично.

– Но это будет не так просто устроить. Поэтому я предлагаю свои услуги только из чисто практических соображений.

Человек на другом конце провода замолчал, по-видимому, раздумывая над ее словами.

– Что ж, пожалуй. – Он вдохнул в себя воздух. – Видите ли, доктор О'Нейл звонила нам в прошлый вторник, чтобы узнать, как завершился полет из Калькутты в Бомбей. Наш служащий, который разговаривал с ней, человек у нас новый и не всегда умело оперирует компьютером. Боюсь, что он по ошибке сказал ей, что самолет, на котором должен был находиться ребенок, потерпел аварию.

Пейдж закрыла глаза.

Голос в трубке продолжал свое повествование.

– Действительно, один из наших самолетов в ту ночь и в самом деле разбился, но не тот, на котором летел ребенок и его сопровождающий. К сожалению, мы все были заняты ответами на телефонные звонки людей, у которых на том самолете находились родственники и близкие, и наш служащий понял, что совершил ошибку, только в конце недели, когда он выяснил, что и ребенок, и сопровождающее его лицо благополучно приземлились в Бостоне. Он рассказал мне о случившемся и очень переживал свою ошибку. Мы хотели бы принести извинения доктору О'Нейл за весь тот ужас, который ей пришлось пережить. Компания «Эйр-Индия», как правило, не передает непроверенную информацию. Мы искренне сожалеем о случившемся. Я уверен, что ребенок доктора О'Нейл сейчас находится под ее родительской опекой и все завершилось самым лучшим образом.

Пейдж завела левую руку за спину. Тихим голосом она спросила:

– Вы можете назвать точное время, когда доктор О'Нейл звонила вам?

– Было четыре двадцать пять. Мы получили сведения о катастрофе всего лишь за десять минут до этого, и подробности о случившемся продолжали поступать, поэтому вы можете себе, надеюсь, представить, какой ад кромешный царил у нас…

Что такое ад кромешный по сравнению с полным отчаянием Мары, которая хотела заполучить Сами больше, чем кто-либо на свете. Она так долго искала надежное агентство, столько извела чернил и бумаги, столько всяческих собраний комитета посетила. Те предоставили ей полную информацию. Они согрели ее душу. Она оценила свои финансовые возможности, оплатила все необходимые расходы, купила колыбель, детскую одежду, детское питание. Она смотрела на приезд Сами как на начало нового этапа своей жизни.

– …Мы еще раз приносим наши искренние извинения, – подытожил инспектор авиакомпании «Эйр-Индия».

Пейдж удалось выдавить из себя тихое:

– Благодарю вас. – Ей понадобилось две попытки, чтобы положить трубку на рычаг. Ни о чем другом, кроме ужасной боли, испытанной Марой, она не могла думать.

– Доктор Пфейффер, что-нибудь случилось?

Она подняла глаза и вздрогнула, увидев Джилл Стикли перед собой, но уже через секунду она вернулась к реальности. Она справилась с собой и глубоко вздохнула.

– Тебе, по крайней мере, волноваться не о чем, – мягко сказала она и жестом показала Джилли на дверь.

Пока они ехали на машине домой, Пейдж старалась не думать о телефонном разговоре. Она познакомила Джилл с Сами, которая сразу узнала Пейдж. Она была уверена в этом, хотя, как она ни старалась, она не могла изобразить на лице хотя бы подобие улыбки. Пейдж отправилась сразу же в Маунт-Корт, где девушки под ее руководством пробежали несколько спринтерских дистанций, затем пару кругов вокруг лагеря, совершили трехмильный забег по пересеченной местности, а потом снова несколько спринтерских забегов. Она бежала с ними вместе, стараясь добиться от них максимальной скорости, и, когда они все уже были в изнеможении, произнесла свое сакраментальное:

– Это – ради вашего же блага.

Кого ей совсем не хотелось встретить – так это Ноа Перрини, который лично следил за последними забегами, стоя на крыльце дальнего административного комплекса. Но он стоял, скрестив руки на груди и поблескивая стеклышками очков в заходящем вечернем солнце. Раздраженная таким контролем, она остановилась и, прижав руки к вздымающейся от прерывистого дыхания груди, перешла с бега на ходьбу, поджидая, когда девушки соберутся вокруг нее.

– Все видит как на ладони…

– Только и ждет, чтобы кто-нибудь из нас споткнулся.

– Садист.

Пейдж расслабленно поболтала руками.

– Готова поспорить, что ему в смысле бега до нас далеко.

– Да нет, он тоже бегает, – сказала одна из девочек.

– Правда?

– Каждое утро…

– Десять кругов вокруг лагеря…

– Ведет себя как лорд, обозревающий свои владения. Пейдж стала дышать ритмичнее.

– Ну, тогда мы можем чувствовать себя спокойнее. Хватит на сегодня, – сказала она, направляясь в сторону раздевалки, – давайте как следует все это обсудим.

Через некоторое время она уже ехала домой, но пока ее мысли были заняты размышлениями о Джилл и своем доме, который совсем недавно был таким тихим и спокойным и принадлежал только ей. Она вдруг с удивлением обнаружила, что оказалась у дома Мары.

Она сидела в машине, которая остановилась на песчаной дорожке прямо перед домом, стараясь не смотреть в сторону гаража и не думать о той агонии, в которой находилась Мара после того, как загнала туда машину. Пейдж выпрыгнула из своей машины, вошла в дом и захлопнула за собой двери. Когда замок за ее спиной щелкнул, в доме установилась полная тишина, прерываемая лишь едва слышными шагами Пейдж, когда она проходила через комнаты опустевшего дома. Поднявшись по лестнице, она очутилась у входа в спальню Мары. Главное место в ней занимала большая кровать в стиле «Виндзор». Остальная мебель – ночные столики, шифоньер, кресло-качалка – были куплены одновременно с кроватью и подходили к ней по стилю. Стеганое ватное одеяло, покрывавшее кровать, было голубого цвета, подушки на креслах – оранжевые, а коврик, закрывавший пол перед кроватью, пестрел необычной гаммой цветов. В этой пестроте совершенно терялись пыль и грязь. Это было немаловажно. Пейдж знала об определенной антипатии, которую Мара испытывала ко всякого рода уборке. Кроме того, коврик являлся образчиком кустарного производства и его изготовил учащийся местных художественных мастерских. Короче, коврик выглядел весьма аляповато. Когда дело касалось таких вещей, как коврики, Мара обожала аляповатый стиль. Да и стоили они недорого. Впрочем, когда дело касалось детей, Мара расходов не жалела – будь то деньги, время или трата душевных сил.

Пейдж оглядела комнату. Ее сердце сжалось, когда она подумала, какие сны снились обладательнице этой комнаты, какие мысли приходили в голову хозяйке, когда она, проводя долгие часы в темноте и одиночестве, рисовала в своем воображении картины будущей счастливой жизни, которые отметались… потому что… потому что… да, но почему? Потому что Мара сделала аборт, когда ей было только шестнадцать? Потому что она взяла под свое крылышко Дэниэла и попыталась помочь тому вылечиться, но не смогла? Потому что Таня Джон так и не научилась верить взрослым? Потому что служащий компании «Эйр-Индия» все перепутал и сообщил ей неверную информацию, сыгравшую трагическую роль?

Пейдж опустилась на краешек постели, коснулась пальцами поверхности ночной тумбочки и медленно открыла дверцу. Внутри оказалась пачка с несколькими оставшимися сигаретами, две ручки и карандаш, несколько вязальных крючков и многочисленные листки бумаги с различными заметками, сделанными рукой Мары. Некоторые из них касались работы, другие текущих домашних дел, но большинство, причем самых последних по времени, относились к судьбе Сами.

Под бумажным ворохом Пейдж обнаружила свернутую в трубку книжечку кроссвордов. Пейдж перелистала несколько страниц. Почти в каждом кроссворде было отгадано только несколько слов – не больше семи или восьми, после чего недорешенный кроссворд, очевидно, откладывался. Некоторые из кроссвордов были перечеркнуты наискось, что должно было свидетельствовать о крайнем утомлении. Пейдж представила себе, как Мара в середине ночи открывает книжечку, чтобы хоть таким образом отвлечься от преследовавших ее мыслей, но потом в раздражении перечеркивала страницу, понимая, что у нее ничего не получится и избавиться от обуревавших ее мрачных дум не удастся.

Почему же ты молчала, Мара? Я знаю, что тебе очень хотелось заполучить Сами. Если бы я знала, что девочка должна прилететь так скоро, если бы я знала, что тебе сказал служащий из «Эйр-Индия», я могла бы помочь!

Но Мара все хранила в себе – отчаяние и волнение, ночные приемы валиума, злополучный аборт, сделанный в шестнадцать лет, и еще Бог знает что.

– Черт возьми, Мара, но это несправедливо! – воскликнула Пейдж, пытаясь положить книгу с кроссвордами на место в ящик тумбочки. Но это ей не удавалось, так как внутри что-то мешало. – Ты не должна была хранить при себе свои тайны. Мы всегда считались друзьями! – Пейдж еще раз выругалась и отшвырнула книжку с кроссвордами в сторону. Затем она нагнулась, чтобы выяснить, что мешало книжке с кроссвордами снова оказаться в ящике тумбочки. Она схватила пальцами за какой-то предмет и попыталась вытянуть его наружу. Она тащила его из ящика, пока наконец не извлекла его на свет. Через секунду она тупо рассматривала этот предмет, который оказался парой ярких мужских подтяжек.

Она вспомнила, что видела их раньше, много раз, хотя не в последнее время. Пейдж поймала себя на том, что пыталась найти на подтяжках фабричную этикетку. И этикетка оказалась ей знакомой – от производителя товаров высшего качества, предназначенных для светских мужчин. В Таккере такие яркие подтяжки носил только один мужчина. Только один мужчина в Таккере был настолько тщеславен, чтобы придавать особое значение этой этикетке. Им был Питер Грейс.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Энджи запаздывала. Она торопливо сделала несколько пометок на листе бумаги, так чтобы Дотти первым делом обратила на них внимание утром. Потом она натянула на себя блейзер, достала сумочку из нижнего ящика рабочего стола и, бросив последний взгляд вокруг, чтобы убедиться, что все остается в полном порядке, вышла из кабинета и направилась по коридору к выходу.

В офисе стояла полнейшая тишина по сравнению с тем шумом, которым он обычно наполнялся в дневное время. Сначала Энджи решила, что Питер тоже ушел, но, проходя мимо его кабинета, заметила, что он все еще там. Он сидел за своим письменным столом с карандашом в руке, хотя, судя по его отсутствующему взгляду, трудно было предположить, что он целенаправленно занимался записями.

– У тебя все нормально? – на всякий случай спросила Энджи.

Он поднял на нее глаза, выронил карандаш и откинулся на спинку стула. Его глаза смотрели устало, а голос звучал напряженно.

– Нам нужна помощь. Впервые я проторчал в кабинете целый день. В этом городишке что-то происходит. К примеру, стало больше жалоб на астму. Я, конечно, знаю, что начинается сезон аллергических реакций, но так плохо еще не было никогда.

Энджи только печально улыбнулась в ответ.

– До этого нам не приходилось работать без Мары. Помнишь, сколько астматиков приходилось на ее долю?

– Да, пожалуй, побольше половины.

– Астматические реакции вызываются не только аллергенами, но и нервными стрессами. Те пациенты, которыми раньше занималась Мара, а теперь перешли ко мне, расстроены тем, что ее больше нет, причем взрослые еще в большей степени, чем дети. Их необходимо убедить в том, что их будут так же внимательно лечить, независимо от того, есть ли Мара или ее нет. Не беспокойся, Питер, все так или иначе уладится.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Эта практика задумана и рассчитана на четырех врачей. Нагрузка равномерно распределяется только между четырьмя врачами.

Энджи вытянула руку.

– Я еще не могу думать об этом. Все слишком быстро произошло.

– Господи, Энджи, сейчас уже шесть тридцать, а мы с тобой все еще здесь. Ты полагаешь, Бену и Дуги понравится, если твои поздние возвращения будут продолжаться долго?

– Бен и Дуги возражать не станут. Они знают, что некоторое время всем придется потерпеть. На кухне я повесила новое расписание дежурств по дому.

– Если сегодня у нас только прелюдия, то нам придется сидеть здесь до шести тридцати еще очень много дней. Или нам придется отваживать пациентов, но мы поклялись, что никогда не станем этого делать.

– Мы не станем этого делать. Мы проведем реорганизацию и будем работать более эффективно, но, если и это не поможет, тогда нам придется взять четвертого. Расслабься, Питер. Так или иначе все устроится. Мы не можем функционировать сейчас как прежде. Смерть Мары еще слишком свежа в памяти. Я провела значительную часть дня в разговорах о ней. Но не всегда же так будет.

Питер хмыкнул.

– Как быстро умеют забывать люди.

– Ты не прав. Но через некоторое время, когда люди не получат ответы на некоторые вопросы, они перестанут задавать их. Жизнь продолжается. – Она взглянула на часы. – Мне надо бежать. Увидимся завтра.

– Ладно.

– Все как-нибудь устроится, – повторила она, невольно повышая голос, когда уже шла по коридору. Если Питер и сказал что-нибудь в ответ, то она не расслышала. Она спустилась вниз по лестнице к парадной двери и вышла на парковую стоянку.

Через пять минут она проехала под железной аркой Маунт-Корта, свернула на дорожку и затормозила около библиотеки. Студенты расположились живописными группками на лужайке. Но Дуги среди них она не заметила. Она посмотрела на часы. Они показывали шесть сорок.

Через две минуты подбежал Дуги, сунул сумку с учебниками на заднее сиденье, а сам проскользнул на переднее.

– Извини, мам. Ты долго меня ждала?

– Нет, я и сама немного задержалась. – Она достаточно разбиралась в школьных нравах и подставила ему щеку для поцелуя. Четырнадцатилетние мальчики не целуют своих мам в присутствии одноклассников и друзей. Она завела мотор. – У тебя был удачный день?

– Вполне.

– А откуда ты сейчас шел? – Парень явно возвращался не из библиотеки, где, по мнению матери, должен был находиться.

– Из столовой. Я решил пообедать с ребятами. Надеюсь, ты не возражаешь?

– Нет, возражаю, – заявила она голосом, в котором сквозило недовольство. – У меня дома готов обед.

– Я знаю. Просто я очень проголодался. Игра в футбол обостряет чувство голода. Мы обежали поле десять раз, не меньше, а потом нам пришлось это делать снова, поскольку один из мальчиков сказал что-то, что не понравилось тренеру. Естественно, я совершенно вымотался и мне нужно было срочно перекусить, чтобы восстановить затраченные силы.

– О, Дуги, – вздохнула Энджи. Семейный обед для нее был важным семейным обрядом. – Ну и что же ты ел?

– Какую-то мешанину с цыпленком. Довольно вкусно. Энджи представила себе неопределенного цвета соус, в котором плавали жалкие ломтики курятины, водянистое пюре в качестве гарнира, хлеб с маслом и пирожное на десерт.

– Да, вряд ли это похоже на бифштекс, который я собиралась зажарить дома.

– Я просто умирал от голода. И даже не знал, смогу ли я дотерпеть до семи, когда мы обычно обедаем. Семь часов поздновато для обеда, мам.

– Всего-то на сорок пять минут позже, чем у других, – проинформировала сына Энджи, сворачивая на главную дорогу. – Это всего лишь дело привычки. Кроме того, я дала тебе с собой фрукты. – Она бросила взгляд в сторону. – Ты их съел?

Сын что-то промямлил, глядя в окно.

– Я не ем фрукты один, когда я с друзьями. Иногда могу позволить себе выпить коки или проглотить немного шоколада. Но только не фрукты. – Он повернулся к ней и неожиданно сказал с удивившей Энджи внутренней силой: – Что дурного в том, что я иногда обедаю вместе с ребятами? Если пища, которую они здесь едят, подходит для них, значит, она подходит и для меня. Кроме того, мне просто приятно есть с ними и здесь.

– Вполне возможно, что оно и так, но только учти – ты не временный жилец, и мне нравится разговаривать с тобой за обедом. Общение с тобой – это одна из радостей моей жизни. – Она знала, что времени остается мало, что Дуги с каждым днем становится все более независимым, а скоро он вообще пойдет в колледж, и это, разумеется, в порядке вещей, но пока, совсем недолго, она не собиралась сдаваться. – Домашний обед без тебя мне не в радость. Кроме того, мне кажется, что мы договорились, что тебе в конце дня лучше подольше заниматься в библиотеке, чтобы как следует подготовить домашнее задание, и я бы не сердилась, если бы тебе звонили по вечерам. – Энджи считала, что это прекрасный компромисс.

– Я был голоден, – в очередной раз повторил мальчик. – Мне всегда казалось, что поесть вовремя – это не грех.

Энджи улыбнулась.

– Ничего страшного не произошло. Да и я немного опоздала. К тому времени, как бифштексы пожарятся, ты опять проголодаешься. Так что расскажи мне, какие у тебя новости. Как дела с испанским?

К поездке с сыном в автомобиле Энджи относилась очень серьезно. Она ценила эти несколько минут, которые она проводила вместе с ним. Именно в это время он делился с ней всевозможными мелочами своей жизни. Подробности нынешнего дня, поскольку зачеты по испанскому Дуги сдал с легкостью, касались нового специального проекта, задуманного директором.

– Он строит дом.

– Дом?

– Да, здание для бывших питомцев школы, чтобы у них было место, где остановиться, если им придет в голову навестить школу. Ребята, которые не занимаются спортом, обязаны вкалывать на строительстве.

– Это любопытно.

– Это идиотизм. Все ребята в ярости. До этого они могли еще проскочить, не утруждая себя особенно тренировками, но сейчас с этим покончено. Они говорят, что директор использует детский труд.

– Мне скорее кажется, что это делается ради общественной пользы.

– Именно так говорит и он. Он познакомился с одним архитектором – бывшим выпускником, который разработал проект и получил одобрение со стороны Благотворительного фонда, который выделил средства на строительные материалы и наем рабочей силы. Теперь у него работает плотник, который будет надзирать за строительством, а за это его сын будет учиться в школе бесплатно.

– Неплохая сделка.

– Парень несколько того. Типичный обыватель. Он не впишется.

– Мне кажется, ты тоже был типичным обывателем года два назад.

– Ты знаешь, что я имею в виду, мам. У него отец – плотник.

– Ну и что же?

– Да то, что большинство родителей наших ребят в состоянии купить его и продать десять раз.

– Большинство родителей ваших ребят в состоянии купить и продать и нас десять раз.

– Существует некоторая разница.

– И она заключается в том, что твой отец не занимается физическим трудом? Нет, Дуги. Особой разницы нет. Этот парень вполне может оказаться таким же способным, как и всякий другой обитатель Маунт-Корта. Он имеет право на все те возможности, которые предоставляются другим, а если его отец достаточно умен, чтобы помочь ему в этом, мне остается только восхищаться им. Кстати, как его имя?

– Джейсон Друарт.

Энджи улыбнулась.

– Мне нравится Джейсон. Рада за него. И за всех ребят из Маунт-Корта. Кстати, строительство здания будет иметь воспитательное значение. Я подкину им эту идейку. Пусть ребята постараются извлечь из работы максимум полезного. И ты тоже. Ты мне поможешь?

– Ни за что. Я лично стараюсь держаться от директора как можно дальше. Он всегда готов на какую-нибудь гадость.

– Забавно. А он мне показался довольно приятным человеком. – Энджи познакомилась с ним на приеме почти сразу же после того, как он приступил к обязанностям прошлой весной. Он сразу же показался ей прирожденным лидером, и именно в таком человеке нуждалась школа.

Энджи подкатила к дому. В один момент Дуги схватил свои книги и был таков. Энджи последовала за ним и обнаружила на кухне Бена, у которого палец был перевязан бумажным полотенцем.

– Ого. – Она отложила сумочку и присела, чтобы взглянуть.

– Обед запаздывал, – виновато сообщил он, как всякий мужчина, что-то напутавший по хозяйству, – и я решил приготовить салат. Я стал резать морковку и промахнулся. Зашивать не потребуется?

– Нет. Кровотечение почти прекратилось. Достаточно наклеить лейкопластырь. Дуги! Где Дуги? – Ответа не последовало, и тогда Энджи снова приложила бумажное полотенце к ранке, посоветовав Бену прижать его покрепче, а сама прошла в ванную, где находилась домашняя аптечка. Через минуту порез был аккуратно заклеен, бумажное полотенце отправилось в пакет для мусора, а Энджи резала салат, который начал столь неудачно готовить Бен.

– Тебе не следовало всего этого начинать, – сказала она, с любовью глядя на мужа. Он сидел, облокотившись о стол, одетый, как обычно, в джинсы и футболку, и выглядел совершенно очаровательно, правда, несколько огорченным. – Я ведь сказала, что скоро буду дома.

– Я проголодался.

– Бедняжка. Ты, и Дуги тоже. Но ведь мы обедаем не намного позже, чем обычно.

– Это только кажется. Лишние несколько минут превращаются в вечность, когда ты устал и голоден.

– У тебя был удачный день? – спросила Энджи, отставляя в сторону готовый салат и направляясь к холодильнику за бифштексами.

– Да, набросал пару вещиц, – сказал он, стоя у раскрытой двери. Когда же Энджи выложила на кухонную стойку бифштексы, он закрыл дверь и произнес: – Мне не нравится, что ты приходишь так поздно. Когда же вы, наконец, возьмете себе еще одного врача?

– Когда до этого дойдут руки. Мы сейчас все слишком заняты и слишком эмоционально настроены. – Пейдж не понимала. Питер же и Бен, как все мужчины, на первое место ставили дело и понимать отказывались. – Мара еще не остыла в могиле. Да и неуместно сейчас спешить с ее заменой.

– У Мары желудок не сжимается от голода, – сказал Бен и вышел из кухни.

Энджи улыбнулась и крикнула ему вслед:

– Ты выживешь, обед будет готов через десять минут. Так оно и было. Через десять минут Бен уже восседал за столом, а Энджи поднялась по лестнице, чтобы позвать Дуги.

– Я уже обедал в школе, – последовал ответ.

– Там ты перекусил. А теперь на столе настоящий обед.

– Но я не голоден.

– Ну перестань, дорогой. Поешь хоть немного.

– Мам, мне нужно делать домашнее задание.

– Ты посидишь с нами каких-нибудь пять минут, и все. А потом работай себе на здоровье. – Наливая Дуги молока, она сказала Бену: – Раньше было время, когда меня немного волновало, что наш сын со всем соглашается. Теперь же, когда он говорит мне наперекор, я испытываю некоторое облегчение. Ершистость – вещь характерная для подростка. – Она выложила несколько горячих печеных картофелин из микроволновой печи на тарелку Дуги, затем положила картошку Бену, а потом себе. – Харкинс заглянул сегодня днем ко мне в офис со своей младшенькой, – сообщила она Бену. – Джерри справлялся о тебе.

– Его дочь что, заболела?

– У нее проблемы в школе, и учитель не знает, что с ней делать. Мне кажется, что у нее нечто вроде дефицита внимания, и с этим легко справиться, если обнаружить вовремя. Я порекомендовала протестировать девочку. – Энджи взглянула на мужа. – Ну вот, все готово. – Она пододвинула стул Дуги поближе к столу. – У меня даже есть сметана для картофеля.

Но Дуги даже не присел.

– Я не голоден, мам. Я ведь уже говорил тебе об этом. Она улыбнулась. Он был хорошенький мальчик еще в детстве, а в четырнадцать лет выглядел еще лучше. Принимая во внимание ускоренный рост детей в этом возрасте, сколько его ни корми, он не станет толстым.

– Скажи мне об этом еще раз, но только после того, как съешь бифштекс.

– Я не стану его есть. Я обедал в школе, тогда я был голоден, а теперь нет.

Энджи отложила вилку. Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Это уже не было тем ворчанием, которое он позволял себе раньше. Она готова была поклясться, что в его тоне сквозило осуждение. Но это показалось ей совершенно невероятным, так как Дуги обожал ее.

– Тогда возьми картошку. Печеная шкурка очень вкусная.

– Я сыт.

– Но это же обед. Перестань капризничать, дружок. Я же сказала тебе сегодня утром, что мы будем обедать в семь. – Она жестом указала на расписание домашних дел, висевшее на кухне. – Ведь это ясно видно из нового распорядка дня.

Дуги изобразил на лице гримасу, каких Энджи у него еще не видела.

– Мне не нравится этот распорядок. Согласно ему, я должен раньше вставать утром, а обедать поздно вечером. Мне это не в кайф!

– Да потому что ты не привык! – воскликнула Энджи. – И ничего более. Подожди неделю, и ты забудешь, что раньше было по-другому.

– Сомневаюсь.

– Дорогой мой, – мягко возразила она сыну, – ты опечален случившимися переменами, потому что переживаешь смерть Мары. Это естественно и нормально, но тебе придется попробовать приноровиться к новому распорядку. С тех пор, как Мары нет с нами, у меня в офисе все вверх ногами, и пока это лучшее, что я смогла придумать. Будь терпеливей, и ты приспособишься.

– Я всегда приспосабливаюсь, – пожаловался он.

– Как только все уладится на работе и мы возьмем нового врача, в нашей жизни все пойдет по-старому.

– Мне уже не хочется, чтобы все шло, как было раньше. Энджи не поняла, что Дуги хотел сказать этим.

– Чего же ты, собственно, добиваешься? Мальчик собрался было сказать что-то, но промолчал. Энджи пересела к нему поближе и настоятельно произнесла:

– Ты волен высказать все, о чем думаешь. Обещаю выслушать тебя. Я всегда тебя слушала. Итак, чего же ты хочешь?

– Я хочу больше времени проводить в школе, – бросил Дуги. – Мне противно быть приходящим учеником. Приходящие ученики не получают и половины всех удовольствий от школы.

– Так вот в чем дело, – сказала Энджи с ноткой удивления в голосе. – Ты хочешь получить вторую половину и в то же время жить в семье?

– Я хочу быть с ребятами и жить в общежитии. Предложение мальчика показалось Энджи абсурдным.

– Извини, но об этом не может быть и речи…

– Но почему?

– Потому что я тебя не для этого растила. Я отдала тебя в Маунт-Корт, так как чувствовала, что там преподавание поставлено лучше, чем в средней городской школе… Полный же пансион – совсем другое дело.

– Но почему мне нельзя попробовать?

– Потому что тебе только четырнадцать. Я не против, чтобы ты время от времени оставался ночевать в общежитии, как в прошлом году, но совсем неразумно, чтобы ты отдалялся от семьи.

– Это всего лишь в пяти минутах езды! Она снова покачала головой.

– Скоро тебе придется поступать в колледж, и тогда ты в полной мере будешь наслаждаться вольной жизнью. А сейчас в этом нет необходимости.

Дуги некоторое время смотрел на мать, затем повернулся на каблуках и вышел.

Удивленная настойчивостью сына, Энджи перевела взгляд на Бена.

– Что это такое с ним приключилось?

Бен тем временем заканчивал пережевывать хороший кусок мяса.

– Это называется самовоспитанием или, вернее, самоотгораживанием.

– От чего ему отгораживаться? Он ни разу не говорил, что ему плохо дома.

– Он и сейчас ничего подобного не утверждает. Он только считает, что ему будет веселее жить в Маунт-Корте на полном пансионе.

– И ты тоже считаешь, что там ему будет веселее?

– Если бы мне было четырнадцать и я обладал такой же уверенностью в себе, как наш сын, я, возможно, тоже считал бы так же. Дуги начинает осознавать собственные силы. Он слушает всевозможные истории, которые рассказывают его приятели о жизни в общежитии, чаще всего с преувеличением, и их жизнь ему представляется очень заманчивой.

Но Энджи тоже создала нечто заманчивое – собственный очаг, и ей казалось, что многие дети были бы в восторге, получив возможность жить в таком доме. Она представить себе не могла, что ее Дуги мечтает о жизни в общежитии.

– Это каким-то образом связано с Марой… – решила она. – Мы все переживаем депрессию с тех пор, как она умерла. Мальчик скучает по ней, ему хочется забиться в какой-нибудь угол, где бы он не чувствовал ее отсутствия. А в этом доме он постоянно его чувствует.

Бен постучал вилкой по тарелке.

– Да нет же. Черт возьми, Энджи, перестань искать объяснения в области метафизики. Все очень просто. Наш мальчик подрастает.

– Уж мне ли об этом не знать.

– Тогда прекрати его опекать.

Энджи, что называется, лишилась дара речи от удивления.

– Да я и не думала его опекать.

– Как же ты его не опекаешь, когда буквально глаз с парня не спускаешь?

– Нет, это не опека. Это проявление материнской заботы.

Бен отложил вилку и наградил ее таким же странным взглядом, который она только что перед этим заметила у Дуги.

– Да, так можно было говорить, когда ребенку было четыре года, семь, даже десять лет. Но ему четырнадцать, а ты все еще каждую удобную минуту учишь парня, что он должен делать, а что нет. Ты складываешь на ночь его одежду, проверяешь домашнее задание и следишь, с кем он разговаривает по телефону.

– Ну и что в этом особенного? – спросила она с изумлением. – Мне что, повернуться к нему спиной и сделать вид, что я не слышу, как он разговаривает чуть ли не всю ночь Бог знает с кем? Если позволить ему это, он вообще перестанет делать домашнее задание. Что ты скажешь тогда?

– Что ж, он провалит пару зачетов, но в конце концов поймет, что бывает, когда не выполняешь своих обязанностей. В определенном смысле инициатива должна исходить от него. Он должен развивать в себе чувство ответственности. Но ты боишься его к этому подпускать. Ты, что называется, его облизываешь, и это ясно как день.

«Ничего подобного», – подумала Энджи. Она совершенно отказывалась понимать, что происходит. До сих пор Бен не подвергал критике ее действия. Он всегда был доволен, что бы она ни делала.

– Неужели это Мара?

– Что Мара?

– Причина всего этого. – Энджи сделала рукой круговой жест.

– Нет, черт возьми! Отчего ты все время повторяешь эти слова?

– Поскольку не понимаю, что еще могло вызвать такой взрыв, – заключила она. – Смерть друга настолько опечалила всех вас, что вы уже начали придираться к тому, что раньше казалось совершенно естественным.

Бен хмуро молчал, ковыряя вилкой в остатках еды. В его молчании Энджи, как ни странно, чувствовала облегчение. Значит, она все-таки права. Именно смерть Мары способствовала проявлению маленького домашнего бунта. Как только боль от утраты затихнет, все снова пойдет прекрасно.

Но вот Бен поднял глаза. Его взгляд был проникновенным, а голос звучал несколько напряженно.

– Вполне возможно, смерть Мары оказалась катализатором, она сделала всех вас более разумными, и потому некоторые вещи, которых мы не замечали раньше, стали так очевидны. Но я по-прежнему стою на том, о чем говорил раньше. Мальчик занят формированием своей личности. Скоро это скажется на его образе мышления. По-прежнему я готов утверждать, что ты слишком опекаешь Дуга. Ему уже четырнадцать, а в этом возрасте необходимо встречаться с друзьями в местном видеоцентре по вечерам в пятницу. Подросткам, знаешь ли, свойственно проводить время таким образом.

– Некоторым – да, а некоторым – нет.

– Кажется, что Дуги это нравится, а учитывая то, что он во время похорон находился с нами, а потом еще принял участие в поминках, то легко понять, что ему необходимо было расслабиться.

– Я предложила ему поиграть в баскетбол.

– Да, со мной. Но ведь я его отец, а это не одно и то же. Ему необходимо больше времени проводить со своими сверстниками, чем ты позволяешь.

Энджи прикоснулась к запястью Бена, что выражало новый приступ удивления с ее стороны.

– Я не понимаю, Бен. Откуда этот неожиданный критицизм? Ты ведь всегда соглашался со мной.

– Нет, – сказал он медленно. За этими словами последовала многозначительная пауза. – Я просто никогда не возражал тебе, но это совсем не значит, что я всегда соглашался с тобой.

Она почувствовала прилив гнева.

– Отчего же ты не хотел поговорить со мной?

Казалось, он и сам не понимал причины своего молчания. Он поднялся из-за стола, подошел к раковине и, посмотрев в окно, снова вернулся назад.

– Потому что у тебя всегда все находилось под контролем, черт возьми. Еще с того времени, когда Дуги был совсем маленьким, ты знала ответы на все вопросы. – Он протестующе поднял руку, не давая себя перебить. – Да что я говорю. Ты знала, что и как делать со дня нашего знакомства. С самого начала ты знала, что хочешь стать женой, матерью и врачом. Ты выбрала меня, как только перешла на последний курс, с тем чтобы мы поженились сразу же, как ты получишь диплом.

– Ой-ой-ой, – запротестовала Энджи. – Звучит так, словно с моей стороны это было тщательно продуманное хладнокровное действие. Но, между прочим, ты звал меня на свидания, а не я, и продолжал это делать. Вполне естественно, что я в тебя влюбилась и продолжала любить все сильней, когда ты сделал мне предложение.

– То есть все сработало великолепно, не так ли? Ты закончила колледж, сразу же выскочила замуж, и даже наш медовый месяц завершился как раз тогда, когда наступило время твоего поступления в ординатуру. Ребенок у нас родился тоже только после того, как ты закончила ординатуру и прошла практику. Он также вовремя вышел из младенческого возраста и даже успел поступить в школу, когда ты перебралась сюда и вы вместе с Пейдж организовали здесь практику. Именно ты, Энджи, отрежиссировала все до мелочей, и, на удивление, все сработало как часы. Ты чрезвычайно способная женщина. Если ты задумываешь что-то, твои задумки претворяются в жизнь как по-писанному. И ты никому не позволяешь себе помогать. Я был бы куда более деятельным отцом, когда Дуги был маленьким, если бы чувствовал, что моя помощь нужна. Но я даже не успевал выступить с предложением, как оказывалось, что все задуманное, словно по мановению волшебной палочки, уже осуществилось.

– Я стараюсь облегчить тебе жизнь, – запротестовала Энджи. – У тебя имелось собственное дело и сроки, которые необходимо было соблюдать. Тогда мы жили на деньги, которые зарабатывал ты, и я считала своим долгом заботиться о Дуги и воспитывать его.

– Даже после того, как ты вернулась к работе? Хорошо, к тому времени он уже учился в школе. Тем не менее и я мог бы быть хоть чем-нибудь ему полезным. Я же весь день сижу дома. Я умею водить машину и, между прочим, люблю своего сына. Но ты организовала все так, что сама отвозила его в школу по пути на работу и привозила домой, возвращаясь с работы. И все каникулы и выходные ты проводила с ним тоже.

– Но ведь в выходные дни и во время каникул мы занимались с ним по-настоящему полезными и увлекательными делами, – напомнила Энджи. – Мы ходили в походы, совершали путешествия на самолете, ездили в Бостон, чтобы осмотреть музей и исторические памятники.

– Да не в этом дело, – продолжал настаивать Бен. – Дело в том, что ты одна планировала и, так сказать, организовывала детство нашего сына. Моя помощь тебе и здесь не потребовалась. Через некоторое время я уже перестал предлагать свои услуги. Намек на то, что мое участие в воспитании сына – это излишняя роскошь, дошел до меня вполне отчетливо. Я просто был пассивным наблюдателем всего происходящего в течение долгих лет, и не более того.

Энджи проглотила клубок, застрявший в горле. Бен продолжал свою линию. Он просто давил изо всех сил. Она была абсолютно обескуражена.

– Разве я делала что-нибудь не так?

– Нет. Ты поступала правильно. Ты всегда поступала правильно. Жена, мать и врач – ты делала все, что было необходимо, даже если на это уходило все твое время с утра до вечера. Но времена меняются, и Дуги уже не ребенок. Теперь ты не в состоянии программировать его жизнь, как бывало когда-то. Он подрастает. Ему нужно свободное пространство для жизни.

– Я всегда предоставляла ему это пространство.

– Крайне ограниченное. Ты говорила ему, что он должен делать, когда и почему. Отчего бы не позволить ему принимать решения самостоятельно?

– Я только пытаюсь помочь. Жизнь – трудная штука.

– Ты не даешь ему стать настоящим мужчиной, Энджи.

– Но ведь это невозможно. Какой он еще мужчина?

– И он никогда им не станет, если ты будешь продолжать свою прежнюю политику. Ты лишаешь его возможности делать то, чем он может гордиться. Правильно, сейчас он весьма самоуверенный юнец, но со временем, когда он поймет, что не в состоянии принимать собственные решения, так как за него всегда решала ты, мальчик может оказаться в беде. Ты отнимаешь у него чувство собственной значимости, невольно внушаешь ощущение беспомощности, а это настоящая беда. Я знаю. Так ты поступала со мной многие годы.

Она со всхлипом втянула в себя воздух.

– Неправда.

Он утвердительно кивнул головой, медленно и значительно.

– Ты обращаешься с нами как с детьми, словно нам нельзя доверить заботу о самих себе. Ты спланировала наши жизни так, как это устраивает тебя.

– Бен, но это не так! – в отчаянии выкрикнула Энджи.

– Все так, а когда мы пытаемся протестовать, ты поглаживаешь нас по головке и отсылаешь погулять, словно мы слишком неразумны для того, чтобы понять, что такое человеческая жизнь. Это по меньшей мере оскорбительно, Энджи. Оскорбительно и унизительно. Это может привести в ярость кого угодно.

Она видела, как костяшки пальцев рук Бена, лежавших на краю столика, побелели и напряглись. Однако она не придала этому большого значения. Ведь Бен был таким мягким человеком. И своей работой он занимался тоже без всякого шума, без помпы. Он даже где-то был пассивен – в смысле полного отсутствия агрессивности. Эта вспышка ярости была совершенно не в его ключе. Изо всех сил она пыталась понять, что в данную минуту происходит у него в голове.

– Я знаю, ты не слишком доволен моими поздними возвращениями с работы, но ведь это временное явление.

– Да не в поздних возвращениях дело! Главное, как ты ко всему относишься. Тебе даже и в голову не пришло сесть со мной рядом и обсудить, что делать дальше после смерти Мары. Ты уже решила, как быть дальше, но учитывая только свои интересы и интересы своего офиса. Оттого у нас в кухне и появился новый распорядок дня, которому нам следует безоговорочно подчиняться, причем подразумевается, что жалоб не будет. Так вот, расписания и распорядки дня нам больше не подходят. Ни Дуги, ни мне.

У Энджи засосало под ложечкой.

– Но распорядок дня вполне разумный, – продолжала настаивать она. Раньше никто не оспаривал ее право на руководство домом, это было само собой разумеющимся. Она гордилась своей преуспевающей врачебной карьерой, хорошо воспитанным и вежливым сыном и прочным браком. – Ведь, в сущности, вы всем довольны.

– Ну вот, черт возьми. Даже сейчас ты продолжаешь мне внушать, что я должен чувствовать! Хорошо, я заявляю тебе еще раз, что я не всем доволен. Чуть ли не весь день я провожу в этом доме в одиночестве…

– Но ты же работаешь.

– Ну, не все же время. Я иногда делаю перерывы, да и вообще провожу за работой не более пяти часов. А что мне делать, когда я чувствую, что выжат, как лимон? Я прохаживаюсь по этому проклятому пустому и тихому дому и знаю, что одинок, как никто.

– Но это же абсурд, Бен! Вплоть до этой недели я не работала больше шести часов в день…

– Но когда ты дома, ты посвящаешь все свое время Дуги. – Она покачала головой, как бы не соглашаясь с предъявленными обвинениями, но он продолжал: – Это правда, Энджи. На первом месте – твоя карьера, потом твой сын, а уж на последнем месте – я.

Неожиданно Энджи пронзила новая мысль:

– Так ты ревнуешь?

– Даже если и так, то вполне имею на это право. – Он ударил себя кулаком в грудь. – Я еще мужчина, и человек к тому же. Мне нужно женское общество.

– Ты сам выбрал занятие, требующее уединения.

– Я выбирал занятие, к которому у меня было призвание, и так случилось, что оно и в самом деле требует уединения, но оно не было таким уединенным, когда мы жили в Нью-Йорке, – продолжал он и, казалось, начав, уже не мог остановиться. – Я мог лично доставлять свои рисунки, а потом пойти куда-нибудь поесть с ребятами из редакции. Я мог сколько угодно времени проводить в читальном зале городской библиотеки, а сейчас у меня появилось кабельное телевидение дома для стимуляции. Так что мне еще везет, Энджи.

Получалось так, что Бен был готов обвинить ее буквально во всех смертных грехах. Душа Энджи разрывалась на части от волнения и негодования.

– Сейчас ты начнешь говорить, что Вермонт тоже ненавидишь. Однако ты поехал сюда вместе со всеми, и даже не поморщился!

– Да потому, что в этом переезде был смысл! Ты собиралась заняться медицинской практикой, которая обещала быть достаточно спокойной. Здесь мы могли позволить себе купить дом, что было нам не по карману в Нью-Йорке. Как ты знаешь, все мои рабочие принадлежности можно было унести в чемодане. Кроме того, уровень жизни здесь оказался вполне достойным, таким образом, я подсчитал и решил, что положительные моменты превалируют над негативными, а если переезд сделает счастливой тебя, то это уже половина успеха. Таким вот образом наш переезд состоялся и ты действительно нашла в этом городишке свое счастье.

– Но ведь и ты тоже! – воскликнула она, вспомнив много хороших моментов в их совместной жизни здесь.

– До определенной степени ты права. Ты работала, как всегда этого хотела, я тоже работал. У нас появился собственный дом и возможность проехать по Главной улице, ни разу не попав в пробку.

– Но ведь нам было хорошо? – примирительно спросила Энджи, стараясь получить от мужа хотя бы один утвердительный ответ на призывы, которые она тщетно обращала к нему. Но отповедь от него не заставила себя ждать.

– Одиноко было, вот что. Поначалу я еще как-то поддерживал отношения с друзьями, но через несколько лет, даже несмотря на то, что время от времени я ездил их навещать и они приезжали сюда, это уже было не то. В газетном деле, как ты знаешь, большая текучесть кадров. Скоро я уже не знал, куда и кому звонить. Ты же целый день пропадала на работе, а стоило тебе ступить на порог, ты сразу же кидалась к Дуги. Но мне нужно было от тебя только внимание, черт возьми.

– Тебе следовало дать мне об этом понять.

– Я подавал тебе сигналы SOS, – тут Бен поднял на нее глаза, – но ты ничего не желала слышать. Когда я спрашивал тебя, не можешь ли ты вырваться на часок с работы, чтобы мы могли вместе сходить в ресторан, ты отвечала, что у тебя как раз сейчас пациенты. Когда я предлагал куда-нибудь поехать в конце недели, ты всегда ссылалась на то, что у тебя другие планы и ты договорилась провести уикэнд с Дуги. Когда он шел спать, то отправлялась спать и ты. Куда уж дальше?

– Мы с тобой тоже кое-что делали вместе, – возразила Энджи. Она никак не могла понять, отчего Бен вдруг так взъярился. – Мы ходили с тобой в рестораны, принимали гостей у себя.

– Ты решала, ты обдумывала, ты приглашала.

– Но мы и в самом деле вместе выбираемся кое-куда. Вот, например, в следующем месяце мы едем в Нью-Йорк на церемонию награждения.

– Эта церемония больше относится к сфере престижа и признания моих успехов, нежели ко мне как к человеку. Что касается меня лично, то мне наплевать на награду. Она ведь, в сущности, нужна только тебе.

– Для того, чтобы она была у тебя.

– Но это не то, что нужно мне, – повторил он и горячо продолжал. – Тебе ведь наплевать на то, что я действительно хочу. Ты сформировала в своей голове некий образ о том, кто я такой, чем занимаюсь и чего желаю, и усиленно претворяешь в жизнь эту идею. Ты слышишь мои слова, но не знаешь моих мыслей, равно как и моих нужд. Ты не знаешь меня. Ты так и не узнала меня за эти долгие годы!

Энджи вышла из-за стола и подошла поближе, чтобы лучше видеть Бена.

– Это неправда. Ты мой муж. Возможно, меня подолгу не бывает дома, но я тем не менее прекрасно представляю себе, кто ты есть.

– Ну уж нет. – Бен отчаянно замотал головой. – Ты настолько погружена в свои заботы, что у тебя нет времени подобрать ко мне ключик.

– Снова ошибаешься.

– Не думаю, – сказал он, бросив да нее рассерженный взгляд. – Если бы ты хоть на минуту представила себе, что я в действительности чувствую, если бы ты поняла душой, что у меня внутри и посмотреть на меня незашторенными глазами, то знала бы, что со мной что-то происходит. Но ты слепа, ты не видишь ничего, что не касается тебя лично и твоего проклятого распорядка дня. Боже, как ты слепа! – Тут он облокотился о стол и зарылся пальцами в волосы. – Господи, Энджи, у меня близкие отношения с другой женщиной вот уже почти восемь лет, а ты даже ничего не подозреваешь!

Энджи почувствовала, как в ней что-то оборвалось. Она приложила руку к груди, чтобы сдержать бешеные удары сердца, и спросила неожиданно ослабевшим, дрожащим голосом.

– Что?

– То, что ты слышала, – сказал он.

У меня близкие отношения с другой женщиной почти восемь лет – так, кажется, он сказал? Но этого не может быть. Она знает своего мужа. Он всегда был добрым и преданным. Он любил ее.

– Ты что, говоришь это только для того, чтобы сделать мне больно? – спросила она, поскольку ничего другого ей просто не пришло в голову. Даже этот ее беспомощный лепет тоже не имел особого смысла. Бен не относился к тем людям, которые могут намеренно причинить человеку боль. Он был мягким, склонным к анализу и безобидным существом.

Он отвернулся.

– Я говорю это потому, что это правда. И еще потому, что не знаю, как до тебя достучаться.

– Кто она? – Энджи словно со стороны слышала свой голос. Теперь ей уже казалось важным получить как можно больше информации.

Бен повернулся к окну и положил руки на пояс. И на минуту ей показалось, что она так и не дождется от него ответа. Но в конце концов он произнес тихо:

– Нора Итон.

Энджи представила себе образ довольно миловидной женщины, правда, посредственной во всех других отношениях, за исключением роскошных длинных локонов цвета соли с перцем. Она была библиотекарем в местной библиотеке и существом ужасно приземленным.

– Она же старше нас, – единственное, что могла выдавить из себя Энджи в ответ на слова мужа.

Бен пожал плечами.

– Знаешь, я как-то никогда об этом не думал.

У Энджи подкашивались ноги. Она с трудом опустилась на стул.

– Как часто вы встречались?

– Не могу сказать точно. Один, иногда два раза в неделю. Послушай, Энджи. – Тут он снова повернулся к ней. – Не думай только, что это лишь сексуальная связь. Иногда мы только и делали, что болтали, как когда-то с тобой, еще до нашей женитьбы. Мне этого очень не хватало. Прежде всего, мне не хватало тебя рядом.

– Ты ничего мне не говорил об этом.

– Я говорил, просто ты предпочитала не слышать.

– Но уж если теперь у тебя есть она, значит, у тебя все нормально, – пробормотала Энджи, неожиданно почувствовав пустоту внутри себя. Пустоту и одиночество.

– Это не так. Мне по-прежнему не хватает тебя. Она всего лишь временное средство, но никак не радикальное. Она не достойна даже прислуживать тебе. Но, черт возьми, – вдруг крикнул он с гневными нотками в голосе, которые было стали пропадать, – не могу же я до конца своих дней молить тебя о внимании и ничего не получать взамен! – Сказав это, он быстро отошел от стола и вышел через черный ход, растворившись в темноте ночи и оставив Энджи в кухне, наедине со своими печальными мыслями о так неожиданно разбитой жизни.

Питер целый час рылся в старых негативах, пока не нашел тот, который искал. Он поместил его в рамку с зажимами, которую вложил в щель увеличителя. Потом, покрутив рукоятку, он добился на фотографической доске изображения такого размера, которое его устроило. Он сделал контрольный снимок, положив на доску лист фотобумаги, после чего опустил бумагу в проявитель, а потом в закрепитель. Когда процесс завершился, он включил свет и внимательно исследовал снимок. Выключив свет, он сделал вторую, более контрастную копию, и третью, еще более контрастную. На следующих снимках он уделил основное внимание фокусировке деталей.

Он сделал не менее дюжины снимков, пока не добился удовлетворительного качества. Затем он принялся снова копаться в негативах, выбрал еще один и произвел над ним аналогичные манипуляции.

Было уже далеко за полночь, когда он вылил фоторастворы в раковину и вышел из темной комнаты. К тому времени он уже настолько устал, что ему оставалось лишь завалиться в постель и заснуть.

На следующее утро он проснулся в семь и сразу прошел в импровизированную фотолабораторию, где внимательно рассмотрел снимки, которые оставил там сушиться. Те, которые казались ему неплохими ночью, совершенно не удовлетворили его во время утреннего осмотра, и поэтому он торопливо собрал все отпечатки, скомкал их и сунул в раковину, пообещав себе сделать получше сегодня же вечером.

В расстроенном состоянии он доехал до офиса, где его уже ждали первые утренние посетители. Следуя своей теории, что чем больше он работает, тем меньше у него остается времени думать о своем, он принимал больных одного за другим до десяти тридцати, когда сделал перерыв, чтобы выпить чашку кофе. Именно в это время в комнату ворвалась Пейдж.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пейдж вытащила пестрые дорогие подтяжки из кармана своего белого халата. Она сунула их Питеру прямо в нос и пристально наблюдала за ним, чтобы увидеть его реакцию. Хотя выражение его лица не изменилось, кровь отхлынула от лица и он побледнел, что само по себе уже достаточно красноречиво ответило на невысказанный вопрос Пейдж.

– Я нашла их в прикроватной тумбочке Мары, – сообщила она. – Ты не находишь, что это довольно странное место для них?

– Да уж, не без того, – ответил он, пощелкав подтяжками. – Так, говоришь, они лежали в тумбочке у Мары? Интересно.

– Так, значит, ты не знал, что они там?

– Если бы я заподозрил это, я сразу бы их забрал. Это мои самые любимые. Признаться, я думал, что потерял их в оздоровительном клубе. Спасибо. – Питер взял подтяжки из ладони Пейдж и запихал в свой карман. – С какой стати, интересно знать, ты роешься в прикроватной тумбочке Мары?

Справедливый вопрос. Теоретически смерть Мары можно было объяснить передозировкой валиума, усталостью и несвоевременным телефонным звонком. Но все это не удовлетворяло Пейдж. Чем больше она узнавала о Маре, тем загадочнее становилась для нее эта женщина, что буквально изводило ее. Пейдж поставила себе целью узнать о тайнах Мары как можно больше. Она почувствовала себя лично ответственной за то, чтобы смерть Мары перестала быть загадкой.

– Я сидела на ее кровати, пытаясь понять, что же все-таки произошло, – ответила она. – Поиски в бюро и прикроватной тумбочке могли, как я предполагала, пролить на это хоть какой-то свет. И вот я открыла ящик тумбочки, чтобы посмотреть, что там находится. Почему, как ты думаешь, она хранила подтяжки у себя?

Питер отпил глоток кофе, скорчил недовольную гримасу, добавил в чашку еще ложечку сливок и помешал.

– Полагаю, они ей нравились.

– Как и тебе. Ты носил их постоянно. Интересно, как они к ней попали?

– Она часто бывала у меня дома. Должно быть, и прихватила как-то раз.

– Даже не поставив тебя в известность?

– Ну, она очень хорошо знала мой дом. А я, знаешь ли, не ходил за ней по пятам, чтобы следить, что она берет и кладет на место, а что нет.

– Но зачем, зачем ей было тайком брать твои подтяжки, да еще прятать потом в ночную тумбочку?

Питер отхлебнул еще глоток кофе и промолчал.

– Питер, я тебя спрашиваю!

Он поднял глаза и посмотрел на Пейдж.

– Да потому, черт побери, что я ей нравился! И не пытайся меня убедить, что ты не знала об этом.

Пейдж и представить себе не могла ничего подобного. На ее лице отразилось недоумение.

– Да, да, именно так, – наставительно сказал Питер.

– Вы были друзьями. Иногда вам приходилось кое-что делать вместе по работе. Но что ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты ей нравился?

– Она была влюблена в меня. Она была без ума от меня.

Пейдж покачала головой.

– Без ума? Выбрось это из головы. Если бы она влюбилась в тебя, я бы знала.

– Точно так же, как ты знала о валиуме. Или о том, что девочка из Индии уже на пути в Таккер.

Придется тебе, Пейдж, примириться с тем, что у Мары были свои тайны. Более того, секреты в какой-то степени были ее пунктиком. – Питер промолчал, а потом задал вопрос, над которым Пейдж сама безуспешно ломала голову:

– Ну а как ты сама думаешь, отчего в прикроватной тумбочке Мары хранились мои подтяжки?

– Я думала, – начала Пейдж» но дело было в том, что она так и не пришла ни к какому выводу, – я думала, что ты, возможно, как-то раз остался у нее ночевать и забыл свои подтяжки.

– Зачем, скажи на милость, мне было у нее ночевать? Мне хватало времени и днем. С какой это стати мне тащиться к ней ночью?

– Ну, потому что она тебе нравилась.

– Конечно, с ней иногда бывало неплохо, но быть с ней рядом в течение хотя бы короткого времени – все равно что иметь занозу в пятке. Поэтому с какой это стати мне нужно было у нее ночевать?

– Потому что она тебе нравилась.

– Не нравилась она мне.

– Неправда. Уверена, что она тебе нравилась. А ты нравился ей. Вы действительно иногда ненавидели друг друга. Ваши взаимные пикировки временами сводили всех нас с ума, но несмотря на это, вы хорошо друг к другу относились.

– Да, мы были друзьями, – настаивал Питер, – но не любовниками. Скажи на милость, с чего это ты вдруг решила, что мы были любовниками? Совершенно невероятная мысль.

Пейдж вовсе не утверждала, что Питер и Мара находились в интимных отношениях. Она даже ни разу не употребила слово «любовники». Она лишь предположила, что у Мары и Питера могли быть какие-то общие дела, которые заставили их засидеться у Мары допоздна, и вот тогда-то, возможно, Питер у нее и остался, чтобы переночевать. А подтяжки он, вполне вероятно, мог отстегнуть ради удобства, а потом забыть. Конечно, место, где обнаружила Пейдж подтяжки, казалось и ей самым малоподходящим для хранения предметов мужского туалета, но ничего невероятного она также в этом не нашла. Ведь Мара могла заметить подтяжки и сунуть их в первое попавшееся место только для того, чтобы они не валялись на виду.

Нет, Пейдж вовсе не намекала на то, что Питер и Мара были любовниками. Интересно то, что именно Питер употребил это слово.

– Приветик, – сказала Энджи, входя в комнату и быстро взглянув на них. Она направилась к кофеварке. – Я не помешала вашей беседе?

Питер подвинулся, уступая ей место за столом.

– Мы, собственно, ни о чем серьезном и не говорили.

– Мне почему-то кажется, что вы говорили о Маре. – Тут Энджи налила себе чашку кофе.

– Возможно, потому, – ответила Пейдж, – что мы постоянно о ней думаем. Хочешь знать, что я выяснила вчера днем? – Тут она рассказала присутствующим о своем разговоре с представителем авиакомпании «Эйр-Индия».

Энджи вздохнула:

– Бедная Мара. Должно быть, это ее окончательно добило. Ей так хотелось иметь ребенка. Если она и в самом деле поверила, что после того, как она прошла все мытарства с удочерением девочки, самолет, на котором летела Самира, разбился, то это могло вызвать у нее приступ сильнейшей депрессии.

Но Питер энергично замотал головой в ответ на слова Энджи.

– Ей приходилось сталкиваться со случаями, когда погибали ее пациенты-дети, но не было же у нее вспышки депрессии, хотя этих детей она хорошо знала, чего не скажешь о Самире.

– Но ведь Самира должна была стать ее приемной дочерью, – заметила Энджи, – а это большая разница. Если бы у тебя, Питер, были собственные дети, ты бы понял, о чем я говорю. Когда мы говорим о родителях и их детях, то здесь взаимная связь куда более крепкая. Мара же давно свыклась с мыслью о том, что Самира станет ее приемной дочерью.

Пейдж была не в большей степени матерью, чем Питер отцом, но она все понимала.

– Она удочеряла Сами и таким образом становилась ей матерью.

– Это мне понять не так просто, – возразил Питер. – Почему это так для нее много значило?

– Возможно, возраст сыграл здесь не последнюю роль. Ей было уже тридцать девять. Она чувствовала, как уходит время.

– Тебе столько же, сколько было ей. И что же? Ты впадаешь в отчаяние?

У Пейдж не было времени, чтобы, как выразился Питер, «впадать в отчаяние».

– Я никогда не лежала часами без сна, как Мара. Именно ночные размышления могут доконать человека. Кроме того, я росла в совсем другой семье. Мои родители вели легкомысленный образ жизни и никогда не пускали глубоко корней где бы то ни было. Для них родительские обязанности были чрезмерно обременительны. А Мара, наоборот, происходила из семьи, в которой родители считали воспитание многочисленного младшего поколения своей первейшей обязанностью. – Пейдж вспомнила слова, которые произнес Томас О'Нейл, стоя рядом с ней во время гражданской панихиды. – Больше всего ее родители хотели, чтобы у нее был ребенок.

– Но она ненавидела своих родителей. Она отрицала буквально все, что представляло ценность для них.

– Возможно, это было с ее стороны своего рода бравада. В душе же она, возможно, чувствовала совсем другое.

– Она хоть раз говорила об этом?

– Нет, – призналась Пейдж. – Но в моих словах есть определенная доля истины. Мара любила детей, и у нее были все задатки великолепной матери. Кстати, уж если мы заговорили о материнстве. – Тут Пейдж повернулась к Энджи, которая смотрела совершенно отсутствующим взглядом, но, уловив ее движение, изобразила на лице внимание. – У Джилл Стикли имелась весьма уважительная причина рваться ко мне на прием вчера. Дело в том, что она беременна.

Питер прикоснулся своей кофейной чашкой ко лбу.

– Господи, ну когда эти девочки чему-нибудь научатся? – Он встал и направился к двери.

– Для того чтобы станцевать танго, нужны двое, – бросила она ему вслед довольно резко, так как не любила, когда мужчины отпускали реплики относительно секса. Затем снова повернулась к Энджи и рассказала ей о случае с Джилл. – Сегодня утром я разговаривала с ее матерью и взяла с нее слово, что она объяснит, что девочка по уважительным причинам не сможет посещать школу до сентября. Тем временем она поживет у меня.

Энджи кивнула.

– Ну что ж, это неплохо.

– Сами останется у меня, пока агентство не подыщет для нее новых приемных родителей. Она просто прелесть, Энджи, она заслуживает самых лучших родителей на свете.

– Мара хотела бы для девочки того же самого. С другой стороны, – Энджи устремила взор на потолок, – кто я такая, чтобы утверждать, что Мара хотела бы этого? Мне казалось, что я ее знаю, но на поверку выходит, что не очень-то.

Пейдж говорила себе то же самое много раз за последние несколько дней, ведь тайна Мары оставалась нераскрытой.

– Энджи, ты никогда не думала, что у Мары и Питера были романтические отношения?

– Романтические?

– Ну хорошо, сексуальные.

Энджи заколебалась.

– Интересная мысль, но почему ты спрашиваешь? Пейдж рассказала ей о подтяжках.

– Если она и была влюблена в Питера, то мне она об этом ни словом не обмолвилась.

– Мне тоже. С другой стороны, – сказала Энджи, нахмурившись и склонившись над своей чашкой с кофе, – вполне возможно, что она как-то намекала на это, но я не поняла. Но даже если и так, она не была первая. – Энджи отпила глоток кофе.

Пейдж ощутила некоторое неудобство.

– Что ты имеешь в виду? – Несмотря на всю свою самоуверенность, Энджи редко хвастала. Но она и никогда не опускалась до самоуничижения.

Энджи устало перевела дух.

– Да так, ничего особенного. – Она продолжала держать в руках пустую чашку и водила пальцем по кромке.

– Энджи?

Она подняла глаза. Они были полны слез.

– Боюсь, что я тоже основательно вляпалась, – медленно проговорила она.

Пейдж дотронулась до ее руки.

– Ты? Вляпалась? Совершенно невозможная вещь.

– Я тоже так думала всю свою жизнь, – сказала она, – но, оказывается, ошибалась. Мы с Беном страшно поцапались вчера вечером.

– Я тебе не верю. Ты и Бен не способны ругаться. Он слишком миролюбивый, а ты никогда не делала ни одного неверного шага.

– Но только не вчера вечером. – Она вытащила бумажную салфетку из пачки и прижала ее к глазам.

Пейдж была просто потрясена. Она никогда прежде не видела Энджи в таком удрученном состоянии.

– Ладно. Значит, говоришь, поцапались. Но ведь не слишком серьезно?

– У него роман, – прорыдала Энджи в салфетку. Пейдж удивилась.

– У Бена?

Энджи кивнула. Ее голос неожиданно сделался хриплым и прерывистым.

– Да, у Бена. С городской библиотекаршей.

– Ты шутишь? – автоматически переспросила Пейдж, хотя знала, что, если бы Энджи шутила, не было бы всхлипов, печальных глаз и мокрых насквозь салфеток. – Но почему, скажи на милость, ему вообще понадобилось заводить роман с кем бы то ни было?

После минуты молчания и тихих рыданий Энджи взяла себя в руки и смогла ответить на ее вопрос.

– Он заявил, что я не слушаю его, не вижу его, что он одинок.

– Почему же он не сказал тебе об этом раньше?

– Он говорил, что пытался, и неоднократно, но я не принимала его всерьез. Я, разумеется, могла бы ему не поверить, если бы не смерть Мары. Она совершила самоубийство, а я, ее подруга и компаньон, даже не заметила, что трагедия надвигается. Так, значит, я также могла не заметить, как страдает он. Поэтому, когда он назвал имя женщины, что я могла ему возразить? Ее зовут Нора Итон. Боже мой!

Пейдж и представить себе не могла, что Бен способен на неверность, что заставило ее сделать печальный вывод о собственной проницательности. Она подозревала о состоянии Мары не более чем Энджи, хотя считала себя куда более близкой подругой Мары, чем Энджи.

Она обняла Энджи за плечи и постаралась ее утешить, насколько это было в ее силах.

– Я сочувствую тебе, Энджи. Чем я могу тебе помочь?

– Не слишком многим, – ответила она сквозь слезы. – Самое страшное уже произошло.

– Что же будет дальше?

Энджи выглядела совершенно потрясенной случившимся.

– Представления не имею. Я первый раз в подобной ситуации.

– Но ты инстинктивно способна понять многое.

– Очевидно, нет, если я проглядела измену мужа. Мой любимый Бен завел роман, который продолжается, – тут ее голос вздрогнул, – уже восемь лет, а я не имею об этом ни малейшего представления. Теперь я пересматриваю мою жизнь с Беном так же, как я до этого пересматривала мои отношения с Марой, и задаюсь вопросом, когда и где я поскользнулась. Я стараюсь вспомнить улики, которых раньше не замечала, но я ничего не в силах увидеть. На его воротничке не было следов губной помады. Ни от его одежды, ни от его тела не пахло незнакомыми духами. – Она вздрогнула.

Пейдж могла представить себе ход ее мыслей. Очень мягко она спросила ее.

– Изменилось ли хоть как-нибудь отношение Питера к тебе?

Энджи бросила в ее сторону озабоченный взгляд.

– Только не в постели, нет. В наших отношениях преобладала не физическая близость. У нас никогда не было времени, то есть у меня никогда не было времени, – поправилась она. – Мы редко, сказать по правде, занимались любовью, но, когда до этого доходило, нам было хорошо, да и продолжает быть, по крайней мере мне. И мне казалось, что ему тоже было хорошо со мной. – Она крепко зажмурила глаза. – Мне казалось, что главное не количество, а качество. И вот теперь чувствую себя как дура.

– Ты не дура.

– Нет, послушай, ты можешь себе представить, что он занимался любовью со мной, а думал о ней?

– Возможно, что ничего подобного не было.

– Подумать только – восемь лет! И как я могла не заметить?

– Если ты не заметила с самого начала, то потом тем более сложно. За восемь лет все, чем бы он ни занимался, стало нормой, привычной рутиной. Так что вряд ли ты могла заметить что-нибудь из ряда вот выходящее.

Энджи наградила подругу весьма суровым взглядом.

– Медицинский журнал из Новой Англии ничего подобного не описывал, так что пособия у меня под рукой не имелось.

Пейдж улыбнулась.

– Так что же ты сделала с ним после всего того, что он наговорил?

Глубоко вздохнув, Энджи положила локти на край стола и, как показалось Пейдж, несколько успокоилась.

– Я не прогнала его прочь, хотя уверена, что Мара посоветовала бы сделать именно так. «Разведись с ним, – сказала бы она. – Пусть он поймет, чего он на самом деле стоит. Уж если ему так нравится Нора Итон, пусть она стирает ему носки». Мара обожала Бена, но никогда не прощала неверность никому.

Пейдж снова улыбнулась. Анализ реакции Мары был дан абсолютно верный, поскольку за всей ее мягкостью скрывался твердый характер и она могла быть очень воинственной. – Но ты не учитываешь тот факт, что любишь его.

– Люблю, – подтвердила Энджи.

– А он тебе сказал, чего хочет сам? – Пейдж не смогла заставить себя произнести слово «расстаться», а тем более «развод».

– Он ушел из дома после нашей ссоры. Правда, он потом вернулся, но мы больше не разговаривали. Когда сегодня утром я вставала, чтобы идти на работу, он был еще в постели. – Она прижала дрожащую руку ко рту, затем схватила себя, сжимаясь, словно от холода, и умоляюще взглянула на Пейдж. – Что же мне делать? – прошептала она.

– Поговори с ним. Отправляйся домой сию же минуту и поговори.

Энджи отрицательно покачала головой.

– У нас здесь слишком много работы. – Она встала из-за стола и выразительно посмотрела в сторону двери. – Меня ждут пациенты.

– Меня они тоже ждут, но не кажется ли тебе, что сегодня можно позабыть об обязанностях? Речь идет о твоем муже, Энджи.

– Я знаю, но мне требуется время.

– Время – это роскошь. Из-за его нехватки мы потеряли Мару. Как часто я думаю о том, что уже нельзя повернуть стрелки часов назад, чтобы иметь возможность поговорить с ней. Поговори с мужем, Энджи.

Энджи остановилась, ухватившись за ручку двери и стоя спиной к Пейдж.

– Не знаю, что и сказать ему. Ты знаешь, насколько этот разговор меня смущает? Я редко теряю самообладание, но никогда в жизни я не ожидала ничего подобного от Бена. Я думала, он меня любит, я-то все еще его люблю. – Энджи задумчиво качнула головой. – Я просто не смогу смириться с мыслью о его измене. Возможно, он и прав. Может быть, я и в самом деле не давала ему того, что ему нужно.

– Так, значит, ты его оправдываешь?

– Нет, но я должна взять часть ответственности за случившееся на себя. Вот ты сказала Питеру – для того чтобы станцевать танго, нужны двое. Если один из партнеров не слушает музыку, то другому может захотеться его сменить.

– Энджи, ничто не может оправдать неверность.

– Я знаю. Но ведь речь идет о Бене. Мне нужно время, чтобы решить, как поступить дальше.

Пейдж наконец отпустила подругу, а затем и сама вернулась в кабинет и продолжила прием пациентов, но проблемы, с которыми столкнулась Энджи, не давали ей покоя до конца дня. Она сама чувствовала, как пошатнулась каменная стена, на которую она привыкла опираться. Брак Энджи всегда был для нее образцом, ярким примером того, каким вообще должны быть брачные отношения. В течение многих лет, задаваясь вопросом о том, каким должно быть настоящее замужество, она мечтала, что и в ее жизни она встретит человека, с которым создаст такую же счастливую семью, какая была у Энджи. Пейдж, как и она, считала, что семья и работа не должны исключать друг друга. В центре такой идеальной семьи должен быть муж, и, хотя Пейдж нравились мужчины другого типа, чем Бен, она наделяла своего воображаемого мужа постоянством, которым обладал Бен.

Неверность Бена разрушила идеал. В душе Пейдж затаилась боль. Боль приносили также размышления о судьбе Мары, поэтому она заехала домой, прежде чем отправиться в Маунт-Корт. Она пыталась уверить себя, что решила навестить свое жилище, чтобы узнать, как идут дела у Джилл, но на самом деле, когда она видела Сами, боль уходила. И неважно, что Сами не была родной дочерью Мары, что они даже не встретились. Для Пейдж маленькая индийская девочка казалась своеобразным продолжением Мары, ее частью, которую Мара оставила Пейдж.

Чувствуя необходимость ощущать эту связь, она отослала Джилл повидаться с подругами и взяла Сами с собой в Маунт-Корт. Менеджер команды с большим удовольствием согласился посидеть с девочкой, пока Пейдж бегала с командой, а потом Сами перекочевала снова на руки Пейдж, когда девочки приступили к серии спринтерских забегов. Когда тренировка закончилась, она пристегнула Сами к легкой прогулочной коляске и пошла назад пешком, решив прогуляться, воспользовавшись чудесным сентябрьским вечером.

Она побрела по дороге школьного городка, прошла мимо здания, где располагались учебные классы, миновала здание изостудии и библиотеку. Она прошла мимо административного корпуса, никуда особенно не спеша и болтая по пути со школьниками, которые останавливались, чтобы взглянуть на Сами или показать ей местные достопримечательности. К тому времени, когда она дошла до общежития, ее слух уловил звук работающего бульдозера, и она направилась на этот звук.

Девочки уже рассказывали ей о новостройке, которую задумал директор, но лучше один раз увидеть все своими глазами. Строение стояло почти целиком закрытое лесами, и его можно было бы назвать красивым, если бы не огромная дыра, которая красовалась в самом центре и которую бульдозер продолжал расширять. Вся эта суматоха происходила сразу же за последним зданием общежития. Учащиеся обоего пола, одетые в джинсы и сверкающие строительные каски, стояли вокруг и ощущали такую же беспомощность, как Пейдж. За спинами учеников стоял, напряженно глядя на происходящее сквозь зеркальные солнцезащитные очки Ноа Перрини собственной персоной. Он совсем не выглядел беспомощным, что подтверждала напряженная линия его развитой нижней челюсти и весьма целеустремленный вид.

Он был одет, как и все, в джинсы, и на нем была строительная каска, только у него она не сверкала, как у других. Он также натянул на себя выцветшую футболку, на строительной площадке вполне уместную, – строитель, да и только, – это несказанно поразило Пейдж. Он вполне квалифицированно указывал жестами водителю бульдозера, что делать дальше. Казалось, он вполне отдавал себе отчет в том, чем занимается, и с ролью прораба справлялся без трудностей. Пейдж он показался выше и сильнее, чем при первой встрече, и в этой роли менее всего напоминал директора закрытой школы.

Сами заплакала. Пейдж вынула ее из коляски и крепко прижала к себе.

– Все хорошо, миленькая. Пусть этот шум не пугает тебя. Они просто строят новый дом. Должна признаться, что трудно поверить, что ребят это так увлекло. Для такого формалиста это поистине подвиг.

Она стояла и наблюдала за Ноа. Он в очередной раз взмахнул рукой и теперь стоял, положив руки на пояс. Когда бульдозер на короткое время остановился, он повернулся к ученикам и начал им что-то говорить. Поскольку его слова не долетали до Пейдж, хотя бульдозер не работал, Пейдж старалась представить, какое выражение было у него при этом на лице, но солнечные очки с зеркальными стеклами ей мешали.

По знаку Ноа бульдозер завелся и ревел еще некоторое время, пока не остановился окончательно и водитель не выключил мотор. Ноа снова стал говорить с учениками, но Пейдж стояла слишком далеко и по-прежнему ничего не слышала. Потом студенты начали расходиться. Несколько человек остановились поговорить с ней. Они по преимуществу ругались, но Пейдж с непринужденной улыбкой делала вид, что не слышит их несколько вольных замечаний. Впрочем, и они скоро разошлись.

Пейдж следовало бы усадить Сами в коляску и вернуться к машине, но что-то удерживало ее на месте. Пожалуй, этим что-то, вернее, кто-то, был Ноа Перрини, который шел ей навстречу. Он остановился около нее.

– Вы что, меня ждали? – осведомился он. Его голос звучал негромко и сухо, как и в прошлый раз, а зеркальные очки пугающе поблескивали.

– Ни в коем случае, – ответила она, изо всех сил стараясь изобразить спокойствие. – Просто интересуюсь проектом.

Директор снял каску и очки, вытер рукой влажный лоб и снова водрузил очки на нос.

– Да уж, есть на что посмотреть. Если послушать этих юнцов, то стройка – не более чем досадное беспокойство. Работа строителя, видите ли, им не по нраву.

Нечто подобное Пейдж уже поняла из разговора с учениками.

– Они безнадежно испорчены, – закончил свою мысль директор.

– Помимо всего прочего, – он неожиданно повысил голос и выразительно посмотрел в сторону общежития, – вчера мы поймали парочку, прятавшуюся в лесу.

– И что же они делали?

– Лучше не спрашивайте.

– Но все-таки что там было? Наркотики, алкоголь, секс?

– Какое это имеет значение?

– Чрезвычайно важное. Наркотики и алкоголь запрещены. Что же касается секса, то с их стороны просто неразумно заниматься здесь любовью. По крайней мере, в таком раннем возрасте. – Сердце Пейдж застучало с удвоенной скоростью, когда Ноа одарил ее взглядом. Словно защищаясь, она торопливо произнесла: – Я имею в виду секс как таковой, а не в смысле наказания, которое полагается за нарушение распорядка. Но если бы была моя воля, то я бы наказала более сурово за наркотики и алкоголь, чем за секс.

– Должно быть, вам нравится заниматься сексом, – сказал он.

Ей ужасно хотелось посмотреть ему в глаза.

– Не в этом же дело…

– Но ведь нравится, правда?

Она была готова поклясться, что его губы искривились в усмешке.

– Сейчас не время и не место говорить обо мне, – сказала Пейдж. – Мы говорим о детях, которые находятся под вашим руководством. Но, впрочем, – она было подняла руку, но затем опустила ее и принялась усаживать Сами в коляску, – каково бы ни было ваше решение, это ваше личное дело. Вы здесь главный. – Она пристегнула Сами к сиденью и пошла прочь. Ей необходимо было быть в движении. Ноа Перрини действовал на нее угнетающе.

– Для вашего сведения, – сообщил директор, двинувшись следом, – те двое, которых мы задержали, распивали водку. Они будут исключены на три дня, а когда вернутся, им назначат испытательный срок. – Он сухо засмеялся. – Если мы и впредь станем двигаться такими же темпами, то половина учеников ко дню Благодарения будет находиться в школе условно. Не могу сказать, что мне это сильно облегчит жизнь – черт возьми, в конце концов, я всего лишь исполняю обязанности директора до тех пор, пока начальство не назначит постоянного. Впрочем, им придется попотеть, чтобы найти такого дурака, ведь поведение учеников выходит за все допустимые пределы.

– У вас всегда есть возможность закрыть глаза на некоторые из них.

Даже несмотря на его солнечные очки, Пейдж чувствовала, что он уставился на нее взглядом прокурора.

– Мне следовало бы знать, что женщина, которая привязывает ребенка к груди в то время, когда ведет автомобиль, способна сказать что-нибудь в этом роде.

– К вашему сведению, – ответила Пейдж, не глядя на директора, – после того, как я научилась пользоваться сиденьем для малолетних, девочка сидит в нем. То, что вы видели в пятницу, было не более чем актом отчаяния с моей стороны. Я не из тех, кто постоянно нарушает правила.

– Ну и я тоже, – сказал Ноа, не повышая голоса. – Именно поэтому я не могу закрывать глаза на проступки учеников и позволить им жить, как заблагорассудится. Вероятно, я пробуду на этой должности не больше года, но в течение этого времени во всех документах будет фигурировать мое имя. Речь идет о моей репутации. Именно тот факт, что я отвечаю за жизнь и здоровье детей, заставляет меня проявлять суровость.

– Уф, – только и смогла произнести Пейдж в ответ на такую высокопарную речь.

– Поэтому не пытайтесь убедить себя, что я не забочусь о детях, – добавил он, – поскольку это неправда.

Она вспомнила о разговоре, состоявшемся у них в пятницу.

– Ага, значит, мои слова не дают вам покоя?

– Совершенно справедливо. Я стараюсь делать свое дело как можно лучше, причем при весьма нелегких обстоятельствах, а это означает, что мне это не безразлично. У меня не было необходимости ехать сюда. У меня была прекрасная работа и возможность заниматься ею, сколько мне заблагорассудится.

– Тогда зачем же вы взялись за эту?

На сей раз он не торопился с ответом. Наконец, подумав, он сказал:

– Мне казалось, что было бы неплохо попробовать поработать здесь хотя бы год. Ну а как успехи у вашей команды?

Пейдж наконец-то отважилась повернуться и посмотреть ему в лицо. Зеркальные очки, почти такие же по размеру, как очки у летчиков, не добавляли ничего нового его индивидуальности. Ей на секунду захотелось тоже надеть на себя что-нибудь похожее – или большие темные очки, или шляпу с низко опущенными полями – все равно что, лишь бы это помогло ей укрыться, стать менее видимой для Ноа.

– Первый забег – в субботу. Я поставлю вас в известность.

– Девочки успокоились?

– Отчаянных звонков по телефону мне домой больше не поступало, если, разумеется, это то, о чем вы хотите знать.

– Они собрались в прошлую субботу на беседу с вами?

– Большинство.

– И младшие?

– Они присоединились к нам только на короткое время.

– Они сами-то хоть говорили что-нибудь?

– В основном девочки слушали. Как вы и говорили в прошлый раз, Сара никогда не встречалась с доктором О'Нейл.

– А вы тогда сказали, что поскольку Сара новичок у нас в школе, то здесь у нее нет, как вы выразились «группы поддержки». То есть ей пока не на кого опереться. Ну и как у нее дела?

– Неплохо. Она вообще спокойная и серьезная девочка. И моя лучшая бегунья. Полагаю, что в субботу она займет достойное место.

Они продолжали идти вместе. Пейдж все время думала, куда он держит путь. Ей хотелось, чтобы он поскорее добрался, куда ему нужно, поскольку само его присутствие создавало своеобразное возмущение атмосферы вокруг нее.

– Я навел о ней справки, – сказал он, и Пейдж поняла, что директор по-прежнему толкует о Саре. – Она действительно одинока. Как вы думаете, она уже с кем-нибудь подружилась?

– Она прекрасно вписалась в команду – это правда. Но у меня нет ни малейшего представления, как обстоят у нее дела в других областях. Что, например, говорит о ней смотритель общежития?

– Мне? Немного. У нее ко мне такая же идиосинкразия, как и у наших учеников. Я для нее человек, который вводит различные правила, а она должна их выполнять.

– Но она же ваша подчиненная. Она просто обязана отвечать на ваши вопросы.

– Отвечать можно по-разному. Например, ответы смотрителя по своему уровню ничем не лучше детских. Кроме того, сотрудники меньше всего хотели бы, чтобы на них смотрели как на моих союзников.

Пейдж наконец вышла на тропинку, которая прямо вела к ее автомобилю. Почувствовав огромное облегчение, она подняла руку и легонько махнула на прощанье и сказала:

– Я тоже… Пока.

Ладони у Энджи были влажными от волнения. Она ожидала Дуги, чтобы вместе с ним скорее ехать домой. Она надеялась, что сын сразу же пройдет в свою комнату и она хоть на минутку сможет остаться наедине с Беном. Если даже мальчик и знал, что произошло между родителями в предыдущий вечер, он ничем не показал этого. Кроме, пожалуй, одного короткого комментария, который он произнес.

– Я умираю от голода. – В этот момент он садился в автомобиль Энджи, стоявший у школы, и они проболтали всю дорогу до дома, словно у них и не было размолвки.

Энджи не имела представления, в каком состоянии она застанет Бена. С одной стороны, она была бы счастлива, если бы Бен, по примеру Дуги, вел себя так, словно ничего не случилось. Но, с другой стороны, оскорбленная и рассерженная, она знала, что существует Нора Итон. И Энджи придется иметь с ней дело. Вопрос только в том, когда.

Энджи предпочла бы, чтобы это случилось попозже. На данный момент ее вполне бы удовлетворило увидеть Бена, смотрящего новости по телевизору. Она могла бы приготовить обед – утром она оставила размораживаться цыпленка, – да и собрать белье в прачечную. Она могла бы найти в себе силы, занимаясь рутинными домашними делами.

Она вошла в кухню и поздоровалась, стараясь, чтобы ее приветствие звучало радостно, как бывало всегда. Бен ничего не ответил, но в этом не было ничего нового. Иногда он просто не слышал ее «привет», а иногда был слишком поглощен телевизионными новостями, которые обычно передавались в момент ее возвращения. Позднее, обнаружив, что она пришла, Бен обычно появлялся на кухне, чтобы поздороваться.

На этот раз он не появился. Энджи предположила, что он мучается сомнениями и не очень представляет, как она воспримет его появление. В конце концов, это он обманывал ее.

Когда обед был готов, она громко позвала всех, стоя у раскрытой двери кухни. Шаги Дуги на лестнице сообщили о его появлении. Он уселся на свой стул и спросил:

– А где отец?

– Сейчас придет, – ответила Энджи в надежде, что так оно и случится. Она начала раскладывать еду по тарелкам, но муж не появлялся. – Может быть, он не слышал, – сказала она, прервав на время свою работу, и отправилась в кабинет мужа. Бен находился именно там, где она надеялась его застать. – Обед готов, деловито сообщила она ему.

Он посмотрел на нее не совсем уверенным взглядом, как ей показалось. Она же ответила ему взглядом, полным уверенности. Иди обедать сейчас, все остальное мы обсудим позже. Когда она увидела, что он стал подниматься с дивана, то вернулась на кухню. Его тарелка стояла на обычном месте, а Энджи накладывала еду себе, когда Бен наконец появился и опустился на свой стул.

– Привет, Дуг, – сказал он и высоко поднял руку в приветствии, – как дела в школе?

Энджи слушала, как ее сын рассказывал отцу то, о чем она уже слышала в машине. Когда Бен задал вопрос, который увел мысли Дуги несколько в ином направлении, она постаралась сосредоточиться на рассуждениях сына, но не могла думать ни о чем ином, кроме того самого «позже», о котором она сообщила Бену в кабинете взглядом. Она умудрялась время от времени вставить нужное слово, вполне реально свидетельствовавшее, что она в курсе того, что происходит за столом. Она даже съела половину своего обеда, но ни секунды не забывала, что последует потом. «Позже» наступило сразу же после того, как она положила перед каждым из своих мужчин по большому куску шоколадного торта.

– Я тут довольно долго думала, – сообщила она голосом, в котором слышались нотки, взывавшие к примирению, – и пришла к выводу, что никому из вас не нравится, что после смерти Мары я стала работать больше. Новый распорядок дня, составленный мной, судя по всему, оказался не слишком удачным. Поэтому, – тут она откашлялась, чтобы прочистить горло, – я решила сделать некоторые исправления.

Лица Бена и Дуга приняли настороженное выражение.

– Дуги, ты возражал против того, чтобы рано вставать утром?

– Не то чтобы я возражал, мам, но ты привозишь меня в школу слишком рано. А это создает мне неудобства. Там просто нечего делать. Ребята их общежития еще только начинают просыпаться.

– Им следовало бы вставать пораньше, – сказала Энджи, – чтобы успеть позавтракать перед началом занятий, но это их проблемы, а не наши. Сейчас у Пейдж появилась женщина, помогающая ей ухаживать за Сами. Поэтому она может взять на себя часть экстренных вызовов по утрам. Значит, мне придется дежурить рано утром только два раза в неделю. Когда же я буду дежурить, тебя в школу может отвозить отец в удобное для тебя время. Что касается трех дней в неделю, когда я вынуждена приходить домой позже обычного, то твой отец мог бы забирать тебя из школы вместо меня и привозить домой. Дома ты можешь перекусить, как только вернешься, чтобы тебе не чувствовать себя голодным до обеда.

Отец и сын молчали. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого.

– Ну как вам мой план? Нравится?

Дуги взглянул на Бена, который сидел, поджав губы, и смотрел в свою тарелку.

– Ну так что же? – продолжала настаивать Энджи. Дуги взглянул на мать.

– Ты упустила главный пункт, мама. Как я тебе уже говорил, я хочу перейти в школе на полный пансион.

– По-моему, вчера вечером мы договорились, что это нецелесообразно.

– Это ты пришла к такому выводу, но не я.

Она положила салфетку рядом с тарелкой, чувствуя себя в полном замешательстве.

– Дуг, ну зачем снова поднимать этот вопрос? Почему не отложить его, когда ты перейдешь в последний класс школы? Тогда ты будешь достаточно взрослым, чтобы решить, стоит тебе жить в общежитии или нет. Почему сейчас?

– Потому что в этом году в школу пришли отличные ребята, а я стал на год старше. Если я не перейду в общежитие, ты весь год будешь пилить меня за то, что я пользуюсь телефоном по вечерам. Кроме того, когда я стану жить в общежитии, я буду обедать вместе со всеми ребятами.

– Я же только что сказала, что отец будет забирать тебя из школы пораньше, чтобы ты мог перекусить перед обедом.

– А я не хочу приезжать домой пораньше. Я хочу там находиться подольше. – С этими словами он отодвинул стул от обеденного стола.

– А как же мой торт? – спросила Энджи.

– Не ты его пекла. Он из коробки.

– Не могу же я делать буквально все.

– Повар в школе все делает сам, – заявил он и вышел из кухни.

Энджи в который раз за последнее время испытала потрясение. Она никак не могла понять, какая муха укусила Дуги. Когда она взглянула на Бена, ища поддержку, то обнаружила, что он пристально смотрит на нее.

– Ты ведь его не понимаешь. Слушаешь, но не слышишь, – тихо проговорил он. – Он пытается тебе втолковать, что ему нужна свобода, а ты делаешь вид, что не понимаешь.

– Я пытаюсь поступить согласно его желаниям, – запротестовала Энджи. – Я позволила ему спать подольше, кроме того, теперь ему не придется бродить возле школы до половины седьмого, так как ты станешь заезжать за ним раньше. Я стараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы повернуть жизнь в привычное русло. Пусть все снова будет идти так, как было до смерти Мары.

– Но ведь он стремится совсем не к этому. Он ясно дал понять тебе, что хочет перейти в общежитие.

– Ты что, и в самом деле хочешь, чтобы Дуги жил в общежитии? – затаив дыхание, спросила она.

– Нет, я не хочу, но не в этом дело. Дело в том, что ты по-прежнему пытаешься управлять всем на свете, и именно против этого он протестует. Ему нужна свобода от излишней опеки. Так же, как и мне.

– Хозяйство невозможно вести, не пытаясь как-то его организовать.

– Организация – одно, а манипуляция – совсем другое. Ты только что сказала Дуги, что я буду отвозить его в школу дважды в неделю и трижды в неделю – забирать домой, но ты даже не поинтересовалась, согласен ли я с таким решением.

Энджи буквально лишилась дара речи, чувствуя, что все ее решения принимаются в штыки. В конце концов она указала дрожащим пальцем на пол.

– Но ведь только вчера, на этом самом месте ты сказал мне, что я лишаю тебя чувства отцовства, не даю тебе возможности сделать что-нибудь для нашего сына лично, поскольку, дескать, я опасаюсь, что ты все сделаешь не так. И вот теперь я предоставляю тебе такую возможность и не могу взять в толк, почему ты сердишься.

– Потому что все это придумала ты. Все планы и распорядки дня – это твои затеи. Ты не спрашиваешь меня, что я думаю по этому поводу и нет ли у меня других предложений.

– А у тебя есть?

– Опять же не в этом дело. – Он провел рукой по волосам, издал глубокий горловой звук и поднялся из-за стола. – Бесполезные разговоры мы с тобой ведем. Я не могу к тебе пробиться. – Он направился к двери.

– Куда ты направляешься, интересно знать? – Перед ней появилось и замаячило лицо Норы Итон.

– На улицу.

– Бен, – начала было она, но входная дверь хлопнула, и она услышала, как ее муж двинулся по направлению к гаражу.

Энджи опустилась на стул, разглядывая несъеденные остатки торта. Когда до нее наконец дошло, что муж ушел, она почувствовала, как у нее внутри все сжалось.

Она нисколько не сомневалась, что поступает правильно. По крайней мере, она хотела все делать правильно. Энджи никак не могла понять, в чем же ее ошибка.

Тем не менее было совершенно очевидно, что раскол в семье зашел слишком далеко. Вчерашнюю вспышку еще можно было списать на плохое настроение, если бы сегодня не повторилось то же самое. Это полное несогласие с ней не только зашло слишком глубоко, но, как неожиданно пришло ей в голову, оно накапливалось годами. И все эти годы, подумать только, она ничего не замечала.

Энджи не могла понять, где же она была все это время, о чем думала? «Ты слушаешь, но не слышишь», – сказал Бен, слово в слово повторив то, что сказал вчера. Для женщины, которая гордилась тем, что крепко утвердилась в жизни, его слова прозвучали как удар грома. Не говоря уже о неверности, в которой он признался. Они ведь даже не успели сегодня затронуть этот щекотливый вопрос. Возможно, это и к лучшему. Ведь это тоже симптом, да еще какой. Вечер сложился совсем не так, как она ожидала. Все рушилось так же, как лопнули, словно мыльные пузыри, ее распорядок дня и попытки внести в них изменения. Жалкая попытка изменить ситуацию!

Проблема заключалась в том, что она, при всех своих знаниях, своей подготовке и опыте, не знает, как жить дальше.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ноа Перрини происходил из интеллектуальной семьи. Его отец, мать и две старшие сестры были преподавателями. Считали, что и он пойдет по их стопам. Он и сам хотел этого. Так как он вырос в студенческом городке небольшого колледжа на юго-западе страны, в котором его отец был деканом, он с детства любил чувство товарищества, формирующегося в таких условиях. Кажущаяся оторванность от мира нисколько не пугала его. Он считал, что электронные средства связи превратили землю в небольшой шарик и он сможет благодаря им чувствовать себя одновременно космополитом и провинциалом.

Ради приобщения к космополитизму он завершил докторскую диссертацию в Нью-Йорке, а затем занял пост главы научного отдела в институте повышения квалификации учителей в окрестностях Тускона, но вскоре ему стало ясно, что он не испробует все свои способности, если ограничится только преподаванием. Он знал, как вести себя со взрослыми. У него был опыт организаторской работы и интуиция настоящего бизнесмена, которые в институте имелись далеко не у каждого. Против его желания он был вовлечен в работу высших слоев менеджмента и через некоторое время был назначен директором отдела развития. Его положение позволяло ему, кроме преподавания, заниматься работой с выпускниками, а также выколачиванием различных фондов, что для выживания института было чрезвычайно важным. Добывание средств на нужды института было связано с обязательными поездками по стране, и, хотя он не очень любил путешествовать, свой долг он выполнял добросовестно.

Его целью было получить место директора если не этого института, так какого-нибудь другого.

К несчастью, к тому времени, когда им овладело неожиданное желание любой ценой покинуть Тускон, соответствующей вакансии поблизости не оказалось. Он переехал в Северную Вирджинию, где возглавил малодоходный фонд, занимающийся проблемами защиты окружающей среды. Там он смог объединить свои знания проблем экологии и опыт преподавания со способностями добывать средства из ничего, и в течение двенадцати лет фонд процветал. Если же иногда на него и нападала тоска по былым временам, когда он жил в студенческом городке, то он без труда успокаивал себя тем, что занимается важным делом, в смысл и перспективы которого глубоко верит.

Но когда ему исполнилось сорок, он стал ощущать некоторое беспокойство. Ему, например, стало безразлично, где просыпаться – в Миннеаполисе, Боулдере или Александрии. Люди появлялись и уходили из его жизни, не оставляя в ней заметного следа. В который раз уже он жалел о чувстве товарищества и солидарности, наполнявшем его существование в юные годы.

Возвращение к преподавательской работе казалось неизбежным. Оно было заложено в его генетическом коде, но он не торопился. Следовало подыскать соответствующее место и должность.

Школа высшей ступени в Маунт-Корте к таковым не относилась. Почти лишенная средств к существованию, она пользовалась дурной репутацией, которая с годами становилась все хуже и хуже из-за некомпетентности ее руководства и распущенности учащихся. По этой причине уровень преподавания снижался, а проблемы школьной дисциплины выходили на первое место. Школа по истине являлась настоящим бедствием, и все ожидали еще одного толчка, который мог доконать ее окончательно.

Впрочем, для назначения Ноа время сложилось удачно. Ему была необходима перемена, а должность временно исполняющего обязанности директора позволяла в случае чего покинуть школу с незапятнанным послужным списком. Помимо всего прочего, в таком назначении таился вызов его способностям педагога и администратора.

Работать он начал в июне и провел лето, исправляя административные огрехи, которые оставили ему его предшественники. К сентябрю у него уже был готов план работы, с помощью архивариуса налажены кое-какие связи с бывшими выпускниками через отдел развития, и при участии декана, занимавшегося вопросами науки, каждый курс вводимого предмета был им просмотрен и откорректирован. В соответствии с его решениями в школе вводились более строгие требования к знаниям учащихся. Подобные же повышенные требования предъявлялись и к преподавателям, из которых далеко не все встретили проекты нового директора с энтузиазмом. Многим из них по непонятным причинам пришлось переписывать учебные планы, давно устоявшиеся и апробированные. Впрочем, недовольство преподавателей выглядело ничтожно малым по сравнению с недовольством учащихся, когда они вновь собрались под крышей Альма Матер после празднования «дня труда».

Теперь же, по прошествии всего двух недель после начала учебного года, Ноа задавался вопросом, не совершил ли он ошибку, согласившись на назначение в Маунт-Корт. Сказать, что он не пользовался популярностью в школьном городке, значит ничего не сказать. У него не было друзей. Преподаватели смотрели на него как на человека со стороны, а дети откровенно не любили. Не помогала и сила его убеждения в правильности того, что он делал для школы. От этого его работа легче не становилась.

Вот почему, как решил он, Пейдж Пфейффер и привлекла его внимание. Она была врачом, интеллектуалкой, женщиной, которая была в силах оценить и поддержать его преобразования. Так, по крайней мере, ему казалось, и он не ошибался, упустив из виду, что Пейдж смотрела на все глазами женщины. Она видела прежде всего эмоциональную сторону проблемы, в то время как его сильной стороной являлся охват проблемы в целом. Ноа можно было назвать «человеком, устанавливающим правила». Он умел укреплять дисциплину и знал, как это делать. Она же была натурой более тонкой и понимающей. Кроме того, ей не надо было отвечать перед целой армией рассерженных родителей или, что еще хуже, перед представителями благотворительного фонда.

Впрочем, он продолжал наблюдать за ней. Каким-то странным образом она его интриговала. Сначала он решил, что больше всего его привлекают в ней длинные стройные ноги бегуньи. Они выглядели чрезвычайно сексуальными.

Чехарда мыслей, царивших у него в голове, заставила его задуматься о незавидном положении, в котором он оказался. В Таккере ему нужен друг – это ясно как день. Кроме того, ему нужна поддержка, чтобы он знал, что поступает правильно.

Он принял душ, надел чистые брюки и рубашку и отправился в столовую, но, вместо того чтобы пойти в отделение для преподавателей, где ему пришлось бы в ожидании следующего блюда выслушивать нытье очередного преподавателя по поводу дополнительного класса, в котором ему приходится работать в этом году, он присоединился к группе новеньких.

Те, в свою очередь, обменялись между собой тоскливыми взглядами.

– Ну, как дела, ребята? – обратился он к ним по-дружески.

Одна храбрая девушка обнаружила в себе достаточно смелости, чтобы промямлить безразличное «нормально».

– Занятия идут хорошо?

Некоторые из ребят пожали плечами. Остальные пристально уставились в свои тарелки.

– Расскажите мне, что вы думаете о затеянном строительстве, – снова спросил Ноа в надежде, что ребята разговорятся.

Ребята растерянно посмотрели друг на друга.

– Нормальный проект, – сказал один из них.

– Мы еще недостаточно взрослые, чтобы заниматься строительными работами, – заметил другой.

– Вполне вероятно, что, когда он будет завершен, он не будет выглядеть очень красиво. Самоделки обычно выглядят кустарно, – заметил третий.

– В доме, который мы строим, не будет кустарщины, – упрекнул говорившего Ноа. – Все чертежи изготовлены профессиональным архитектором, а за процессом постройки наблюдает профессиональный строитель.

Еще один мальчик включился в разговор.

– Там помогает мой братец. Он вам там такого настроит…

– Ну нет, – возразил Ноа. – Я не могу позволить, чтобы там, как ты изволишь выражаться «настроили такого». Каждый, кто участвует в стройке, прежде всего научится делать работу правильно.

– Ага, – со скептической улыбкой влез в разговор еще один, – и, таким образом, мы закончим школу, имея в кармане дипломы строителей и каменщиков.

– В этом нет ничего плохого, – сказал Ноа.

– Мой отец не затем платит за меня большие деньги, чтобы сделать из меня каменщика.

– Разумеется, но это станет неплохим дополнением к тому официальному образованию, которое ты получишь здесь. Должен тебе заявить, что, когда человек своими руками строит дом, он испытывает немалое удовольствие.

– А вы сами строили дом собственными руками?

– И не раз.

– Свой собственный дом?

– Нет, но всегда можно помочь в строительстве людям, которые не в состоянии сделать этого сами. В таком случае они нуждаются в помощи друзей.

Один из мальчиков вздохнул:

– В этом и заключается ловушка.

– Какая еще ловушка?

– Ловушка в том, что если общество решило строить бар, где кормят одним салатом, то, значит, так тому и быть. А я, например, салат ненавижу.

– Но это не означает, что ты точно так же ненавидишь все блага, которые предоставляет тебе общество?

– Это в Таккере-то? Должно быть, вы шутите? Да этот паршивый городишко вообще скоро отправится ко всем чертям. Здесь просто ничего нет.

– Здесь есть овощной магазин, библиотека, почта. Кроме того, магазин скобяных товаров, дровяной склад и книжная лавка. Есть различные мастерские. Таверна и гостиница. Есть лавка мороженщика и «Рилс». А еще больница.

– Главный госпиталь Таккера, – вставил кто-то словцо.

– Насколько я знаю, – ответил Перрини, – Главный госпиталь Таккера спас многих ребят в Маунт-Корте от разных неприятностей, так что не стоит сбрасывать его со счетов.

Компания еще немного побурлила, но ничего конкретного так и не было сказано. Только кто-то пробормотал:

– Не хотелось бы мне лечиться там от сердечного приступа. – И все рассмеялись.

– А почему нет? – спросил Ноа. – Врачи в этой больнице прошли точно такую же подготовку и стажировались в госпиталях и больницах, известных вам. Просто они решили поселиться в Вермонте. Если бы я когда-нибудь заключал пари, то я поставил бы на то, что в Таккере вам обеспечен более индивидуальный и тщательный уход, чем в крупных городских больницах.

– Да потому, что у них медсестры – сплошная деревенщина и ничего не умеют, кроме как подтыкать одеяло.

Ноа был разочарован цинизмом мальчиков, но не удивлен. Цинизм, невежество и душевная усталость часто сопутствуют друг другу. Этим пятнадцатилетним, по-видимому, были присущи все эти качества.

– Тебя зовут Джон, не так ли? – спросил он мальчика, который говорил последним и который очень удивился, что его назвали по имени, и в его глазах одновременно проскользнуло удовлетворение. – Вот что я хочу тебе сказать. Проведи тридцать часов в стенах больницы, а потом приди и скажи мне, что отказываешься от своих слов, и я отпущу тебя и еще трех твоих друзей на каникулы в Скуупс.

– Тридцать часов? – спросил Джон, казалось, совершенно остолбеневший.

– Таково условие.

– Где же я найду столько времени?

– Каждое утро по субботам по пять часов в течение шести недель, – сказал Ноа. – Можно также днем в субботу или в воскресенье, если, разумеется, сможешь встать пораньше. В госпитале Таккера всегда нужна помощь добровольцев, особенно по субботам и воскресеньям. Если же тебе не захочется работать непосредственно в госпитале, ты можешь поработать учителем математики в школе для самых маленьких или почитать вслух пожилым людям в доме для престарелых. Дело в том, – подчеркнул он, – что все вы находитесь в привилегированном положении. У вас имеются преимущества, которых нет у других. А этим привилегиям вы обязаны обществу, с которым вы должны как-то расплатиться.

– Мы платим налоги.

– Это ваши родители платят налоги, – поправил Ноа собравшихся. – Вы же берете много и ничего не отдаете взамен.

– Нам еще рано работать, как взрослые.

– Нет, по-моему, вам в самый раз потрудиться. – Он поднялся со стула. Он ощущал, что еще минута, и у него начнется несварение желудка – ведь он еще даже не приступал к завтраку. – Кто знает? – неожиданно произнес он вслух, взяв в руки поднос с едой. – Возможно, вы проникнетесь чувством благодарности. Возможно, вам понравится сама идея бескорыстной помощи, кто знает? И тогда в один прекрасный день вы покинете стены Маунт-Корта более совершенными людьми, чем пришли сюда. – Боясь сказать что-нибудь еще более возвышенное, он оставил их и направился в закуток столовой, где собирались преподаватели. Там он и съел свой обед, почему-то чувствуя, что проиграл. Поэтому он вышел на свежий воздух и решил предпринять еще одну попытку.

На этот раз он избрал своей жертвой группу, состоящую из питомцев Пейдж Пфейффер: Джули Энджел, Алисии Доннели, Таи Фарадей, Энни Миллер и еще нескольких младших школьников, включая второкурсниц Мередит Хилл и Сару. Они сидели на лужайке и выскребали ложечками пластмассовые баночки с йогуртом, который полагался на десерт.

Ноа сунул руки в карманы и направился к девушкам.

– Вкусно?

Девочки посмотрели на него несколько настороженно. Джули пожала плечами, Энн задрала подбородок вверх, а Тая сказала:

– Нормально.

Они уже заканчивали еду и облизывали пластмассовые ложечки.

– Ну, есть какие-либо улучшения по сравнению с прошлогодним рационом? – спросил Ноа.

Девочки обменялись взглядами. Наконец Алисия сказала:

– Да.

Чувствовалось, девочки не были расположены с ним общаться. Подождав некоторое время, он решил начать сам.

– Но насколько я знаю, десерт, который подавали вам на ланч, не слишком пришелся по вкусу?

Энни изобразила небольшую гримаску, Тая пробормотала что-то неразборчивое, а Джули произнесла:

– Малость припахивало жиром.

– Тофу вбирает в себя запах противня, на котором готовились другие продукты, – объяснил Ноа. – Наш повар еще не совсем в курсе, как это готовить. Но думаю, что он научится. Думаю, что пицца у него вполне удалась.

Пиццу покрыли дополнительным слоем сыра, добавили овощей и, что более важно, выпекали без избытка масла, которое, по мнению местных поваров, добавляло ей аромат.

Комментариев со стороны девушек не последовало. Ноа между тем продолжал гнуть свою линию.

– Он неплохо справляется с салатами и сэндвичами. – Бар, в котором можно было перекусить бутербродами и салатами, также была идея Ноа. Он подсчитал, что, если у учащихся будет место, где они на скорую руку смогут перехватить что-нибудь, это будет экономия времени и продуктов. Ребятам куда больше нравились французские булки, чем пышные сдобы, которые надо было выпекать как минимум час. У Ноа была возможность отведать это весьма сомнительное кушанье, когда он навещал Маунт-Корт прошлой весной.

Алисия демонстративно вытянула ноги. Тая прошептала что-то на ухо Джули. Младшие школьницы лениво ковыряли ложечками в мисочках с йогуртом, где почти ничего не оставалось. Мередит и Сара вытащили по салфетке из бумажного пакета, стоявшего рядом на траве.

– Как себя чувствует твой отец, Линдсей?

Девушка, одна из младших школьниц, в удивлении подняла глаза.

– Как вы узнали, что он заболел?

– Я разговаривал с ним в тот день, когда он и твоя мать привезли тебя сюда. Он сказал мне тогда, что перенес операцию.

– Его действительно оперировали. Сейчас ему лучше. Ноа с удовлетворением кивнул. Он поднял глаза и увидел в стороне Фрисби, которая вышла из-под контроля в игре, которую играли неподалеку в конце лужайки.

– Неплохо, – сказал сам себе Ноа, девушки же продолжали хранить молчание.

– Примерно в это же время в прошлом году, – обратился он к молчащим ученицам, – я был в горах Северной Вирджинии. Мне казалось, что там красивый водопад, но должен признать, что здесь ничуть не хуже. Еще несколько недель, и краски станут особенно яркими.

Девочки снова переглянулись.

– И тогда станет еще труднее концентрировать внимание на занятиях, – выразила свое мнение Джули.

– И на официальных школьных делах, – подыграл ей Ноа, – но делать это необходимо. Кроме того, – он попытался внести в разговор нотку юмора, – умение сосредотачиваться именно тогда, когда это труднее всего, и формирует сильные характеры.

Никто не засмеялся. Даже не улыбнулся. Ноа чувствовал молчаливое неприятие «го девочками.

Алисия поднялась с травы.

– Я собираюсь отнести все это назад в столовую. – Мгновенно в ее сторону потянулись руки с использованными ложками, тарелками и баночками, которые она аккуратно собрала и покинула лужайку.

Настала очередь Джули. Она встала и сказала со значением.

– Пожалуй, и мне пора в учебный корпус. – И тоже двинулась прочь. В мгновение ока девушки поднялись и присоединились к ней.

Последними уходили второкурсницы. Ноа был бы не против поговорить и с ними, но, когда его взгляд уловил в глазах Сары неподдельный страх, решил даже и не пытаться.

Он беспокоился за эту девочку. Она была родом из Сан-Франциско, и ее мать была не в состоянии хоть как-нибудь руководить своей дочерью-подростком. Саре пришлось расстаться со всеми друзьями и, находясь в школе высшей ступени, пытаться строить жизнь свою сначала.

Она казалась чрезвычайно приятным ребенком. За всем тем наносным стоицизмом, который позволял ей не показывать свои чувства, тщательно скрывалась нежность. Ноа был уверен в этом, и поэтому у него имелись большие сомнения в выборе этой школы для девочки. Ему нравилась Мередит, да и другие второкурсницы были отнюдь не плохи, но вот старшие девочки из группы Пфейффер подобных эмоций у него совсем не вызывали. Пейдж же их любила, впрочем, может быть, потому, что видела не слишком часто, но Ноа они казались грубоватыми и несколько нагловатыми. Он даже не знал, сможет ли добраться до их сути в течение года. Жизнь в школе после отбоя совсем не та, что на занятиях. У него была возможность установить контакт с Сарой и ее подружками при условии, правда, что старшие не настроят их друг против друга. Он готов был пойти на все, чтобы не допустить этого, но знал, что это нелегко.

В Маунт-Корте вообще ничего не делалось с легкостью.

Почувствовав себя опечаленным, усталым и одиноким, он пересек территорию городка и сам не заметил, как оказался на узкой тропинке, проходящей среди деревьев за зданием библиотеки и артстудии и ведущей к личной резиденции директора. Это было небольшое кирпичное здание, построенное в тюдорианском стиле и почти полностью скрытое зарослями плюща. Дом представлял собой достопримечательность Маунт-Корта до тех пор, по крайней мере, пока вам не удавалось взглянуть на него поближе.

Это место можно было назвать красивым, а дом элегантным, даже изящным, но более подходящим определением было слово «старый», и, хотя Ноа ничего не имел против старых домов, за которыми должным образом следили, к этому дому это не относилось. Он своими руками заменил сломанные дверные ручки, начиная от парадной двери и кончая черным входом, но погода, которая временами буйствовала в округе, и ветры, дувшие здесь в августе, расшатали большие секции крыши и оконные рамы, и капли дождя иногда попадали внутрь. Ноа пригласил также сантехника, чтобы исправить колонку для воды и нагреватель, все время задаваясь вопросом: уж не был ли предыдущий директор поклонником только холодного душа? Когда выяснилось, что холодильник в доме не работает, он купил себе новый.

Это был небольшой дом и выглядел так, словно это был воплощенный образ директора школы, ученики которого выросли и разбежались кто куда. Ноа нравилась тишина и уединенность места. На первом этаже находилась гостиная, столовая, кухня и холл, который можно было время от времени использовать для официальных мероприятий. Помимо этой кухни, соединенной напрямую с импровизированным холлом, имелась еще одна кухня, поменьше, окна которой выходили в лес. Это нравилось Ноа, и поэтому он любил эту часть дома больше всего.

На втором этаже были две спальни, каждая со своей ванной. Обои в доме имели настолько истрепанный вид, что Ноа содрал их со стен чуть ли не в первый день своего приезда. Новые в аккуратных рулонах были сложены у стен. Он собирался сам заняться ремонтом дома, если у него, конечно, будет для этого время.

С одной стороны, Ноа сам считал настоящим сумасшествием попытаться отремонтировать дом, поскольку считалось, что он временный глава школы и в его обязанности не входила реставрация бывшего директорского жилища, тем более за свой собственный счет. С другой стороны, он знал, что такое трудотерапия, и считал, что оклейка стен обоями поможет ему успокоиться и разобраться с самим собой. Учитывая тот факт, что с каждым днем он все больше терял популярность в возглавляемой им школе, могло случиться так, что ему придется чаще проводить вечера дома, и тогда домашняя трудотерапия ему может очень пригодиться.

В работе собственными руками можно найти истинное удовольствие, и Бог свидетель, ему это сейчас необходимо.

Он вытащил «Вашингтон пост» из груды дневной прессы и сразу же почувствовал успокоение. «Пост» была частью его прошлой жизни, до приезда в Маунт-Корт. Она принадлежала к тому миру, который ценил Ноа Перрини и в который он должен был вернуться. Другое дело, захочет ли возвращаться в тот мир сам Ноа Перрини. Разумеется, выбор оставался за ним, но ощущение, что где-то там есть люди, которые знают ему, Ноа, истинную цену, согревало и утешало.

Он направился на кухню в надежде просмотреть газету за круглым столом, отделенным от собственно кухни стеклянной перегородкой. Солнце уже садилось за стволы деревьев, приближался вечер. Ноа включил свет, чтобы осветить пространство над кухонным столом. Когда щелчка выключателя не последовало, он повторил попытку, но, когда свет и на этот раз не зажегся, он выругался.

Он швырнул газету на стол, выкрутил лампу из патрона и бросил ее в ведро для мусора. Затем он извлек из хозяйственного ящичка другую и вкрутил ее в патрон. Но свет опять не зажегся, когда он щелкнул выключателем. Методично он вывернул предыдущую и попытался ввернуть еще одну. Когда Ноа нажал выключатель на стене, из него вырвалась яркая электрическая искра, причем с такой силой, что его отбросило назад. Он снова выругался, на этот раз громче, затем выпрямился, положив руки на пояс. Сердце громко стучало у него в груди, словно предсказывая, что и здесь ему не везет. Сдаваясь, он склонил голову. Ноа знал этот тип выключателей. Его надо было раскрутить на части, прежде чем ремонтировать. Ноа задумался, сколько еще выключателей в его доме не работает.

Он не переставал удивляться, почему такой красивый с виду дом, представлял собой сущую развалюху внутри, и еще он подумал, нет ли в этом некоего мистического скрытого смысла. Он приехал в Маунт-Корт с лучшими намерениями, и вот даже лампочки взрываются прямо у него в руках. Если все его намерения обречены на провал, то что же делать дальше?

Ноа ненавидел дряхлые вещи, осуждал молодых снобов с задранными носами, но более всего презирал рассуждения о злой судьбе. Он схватил ключи и пошел к гаражу. Уже через минуту он сидел в своем «Эксплорере» и мчался по Маунт-Корту, направляясь в сторону металлических ворот. Проехав их и вырвавшись на шоссейную полосу, он, не убирая ноги с акселератора, продолжал ехать вперед и смотрел только перед собой до тех пор, пока очертания Маунт-Корта, казавшиеся какими-то неясными символами и изображениями на заднем стекле его автомобиля и напоминавшие стертые иероглифы из его былой жизни, не исчезли из виду.

– Прошло уже три недели, как она умерла. Так как же идут дела?

Вопрос задавал Чарли Грейс. Как один из трех старших братьев Питера, он иногда позволял себе заглянуть в его личный загончик без приглашения. Братья зарабатывали так мало, что Питер рассматривал подобные посещения в Таверне как своеобразные акты щедрости с его стороны. Но он устал. У него только что закончился тяжелый рабочий день, наполненный вопросами о Маре, которые беспрестанно задавали родители его пациентов.

– Все нормально, – ответил он на вопрос Чарли, но не позвал жестом официантку – в этот вечер прислуживала Бесс, – чтобы заказать пива для брата, как он, бывало, делал раньше. Он был не в настроении затягивать беседу с братом. Ему необходимо было побыть одному прежде, чем появится Лейси.

– Странная она все-таки была, – продолжал свое Чарли. – Из нее получилась бы девочка что надо – плюшка класса А. Джейми Кокс первый сказал об этом, но уж очень любили ее пациенты. Мои дети говорят, что лучше ее никого нет. – Тут Чарли жестом потребовал от Бесс пива.

Питер с большим удовольствием проигнорировал бы его присутствие, а заодно заставил бы прикусить язык.

– Они думают, что Мара лучше всех просто потому, что я передал ей своих ребят. Если бы не это, они обо мне говорили бы, что «лучше его никого нет».

– Да они по-прежнему о тебе самого высокого мнения, – заявил Чарли с искренностью, достойной лучшего применения, – но она была женщиной, а в женщине заключено еще кое-что. Она была как вторая мать для детей. Ко всему прочему, половина мужчин в городе были в нее влюблены.

– Если ты собираешься мне рассказать о Спаде Харви, то можешь не стараться. Эти новости уже устарели.

– Спад? И он тоже? Я, признаться, думал о Джекки Кагене или Мозе Ле Муа, даже о Батче Ломбарде. Она встречалась с ними со всеми.

– Ну да, – с каждым по разику или два, – уточнил Питер. – Ты говоришь о ней так, как будто она была чуть ли не шлюха, а ничего подобного не было. Когда дело доходило до мужчин, она вела себя пристойно. Она никогда не водила их за нос. И не обещала более того, что хотела дать.

– Да ладно, – сказал Чарли, воздев руку в умиротворяющем жесте, – ни в чем я ее не обвиняю. Да и Норман согласится, что у нее не было врагов. Он лично заявил мне сегодня об этом у лавки. Он сам проверял. – Тут Чарли одарил Бесс улыбкой футбольной звезды. – Спасибо за пиво, куколка.

Питер ощутил непонятную тревогу, хотя не мог взять в толк, откуда она исходит.

– Что ты имел в виду, когда говорил, что Норман проверял сам? – спросил он с кажущейся бесстрастностью.

– Говорил, что он проверял ее интимную жизнь. Имел беседу с парнями, с которыми она встречалась. Разговаривал с теми, кому она не назначала свиданий, но которые были бы не прочь встретиться. С тобой, например, он не разговаривал?

– Я ее коллега. Я не назначал ей свиданий.

– Да брось ты, Питер. – Чарли заговорщицки понизил голос. – Мне приходилось видеть вас вдвоем на заброшенном мосту в предрассветный час, и не однажды.

– Ну ты знаешь, что мы помешаны на фотографировании. Мы этот самый мост и снимали.

– Это что же, на рассвете, что ли? – последовал скептический вопрос.

– Фотографии всегда лучше выходят, когда свет рассеянный. На рассвете и закате снимки получаются лучше всего. Ты уж мне поверь. С Марой у нас ничего не было.

Поэтому у Нормана не было никаких оснований со мной беседовать. Зато, должно быть, у других нашлось, что порассказать?

– А им и нечего скрывать. Они просто в курсе, что Норман выполняет свой долг. Бедный парень. Я-то надеялся, что он разживется какой-нибудь малинкой.

– Это какого же рода? – спросил Питер, не отрываясь от своей кружки с пивом.

– А такого рода, – отхлебнув, продолжал Чарли, – что у Мары был в городе поклонник, с которым у нее что-то не сложилось… Ну и этот Парень ударил ее по башке, а потом оставил в машине с работающим двигателем.

Питер чуть не захлебнулся. Он закашлял, чтобы прочистить горло, потом отрицательно покачал головой.

– Следствие выясняло все обстоятельства. На ее теле не обнаружено ни единого синяка.

– Я знаю об этом, Пит, но ты только дай волю воображению.

– Я – врач и не собираюсь воображать себе мерзкие подробности смерти.

Чарли вздохнул.

– Я хотел сказать только, что у Нормана его не хватает. Черт. Мы все могли бы дать волю воображению. Уж слишком наш городишко скучен. – Тут он поднял голову. – Эй, Донни, иди куда идешь. Я освобожусь через минутку.

Донни похлопал Питера по плечу, проходя в глубину помещения. Питер поднял руку в знак приветствия. Чарли нагнулся к нему поближе.

– Итак, скажи мне правду. Клянусь, я буду молчать. Она была ничего себе?

– Кто она?

– Это же я, Чарли. Я твой старший брат.

– Знаю. Так кто был ничего себе?

Чарли откинулся на спинку стула.

– Ладно. Я тоже понимаю правила игры. Но должен предупредить тебя, что, когда старый Генри Миллз заливает себе пару крепкого за пазуху, что происходит почти каждый день прямо у этой стойки, он начинает много говорить. Он сказал, что она любила пропустить с ним рюмочку, и вот однажды, когда она была уже совсем хороша, начала разговаривать с ним о тебе. Он сказал, что если она и любила кого-либо в нашем паршивом городишке, так это тебя.

– Он мне льстил, – ответил с улыбкой Питер.

– Скажи, это правда?

– Она мне ничего подобного не говорила.

– Даже в пылу страсти?

Питер ничего не ответил. Он подумал, что его молчание и утомленный взгляд будут лучшим отрицательным ответом.

Чарли ответил примирительно.

– Ну ладно, чего там.

С кружкой пива он встал со стула и вышел из-за загородки.

– Уж очень с тобой тоскливо, парень. Если бы ты не был моим братом, я б к тебе и близко не подошел.

Он дал Питеру щедрый хлопок и отошел в сторону своего загончика в глубине, оставив брата в еще худшем настроении, чем тот был прежде. Один только раз Питер хотел, чтобы у него были законные основания ненавидеть братьев. Он ждал, когда они произнесут хоть что-нибудь неуважительное в адрес его профессии, он ждал, что кто-нибудь из них сорвется и назовет его задавакой или обвинит в том, что он неправильно лечит ребенка, в крайнем случае, выскажет свое неудовольствие, что он все еще не женат. Но никто из братьев не допустил ничего подобного. Все они были хорошие парни, возможно, несколько примитивные, но все равно хорошие. А вот он, несмотря на образование, различные научные степени и всеобщее уважение горожан, которые любили возводить на пьедестал кого-нибудь из местных уроженцев, – он нет. Питер не мог разделаться с прошлым. Прошлое давило на него и приносило обидные воспоминания.

– Привет, – бросила Лейси, проскальзывая в его укрытие. – Извини, что опоздала. Когда я собиралась к тебе, со мной произошла совершенно невероятная история. У дверей конторы меня поджидал Джейми Кокс, желая со мной поговорить.

Питер расслабился. Джейми Кокс казался ему совершенно безвредным. Не более чем назойливая муха. Вполне возможно, что он и владел половиной города, но зато не имел власти над ним, Питером. – И о чем же он жаждал с тобой поговорить?

– О Маре О'Нейл.

Да, Питеру следовало бы об этом знать. Ему никак не отделаться от этой женщины.

– А также о тебе, – продолжала Лейси. – Он хочет знать, будешь ли ты продолжать борьбу с ним, которую затеяла Мара. Он сказал, что у него возникло такое подозрение, когда он в последний раз видел тебя здесь, и я могу понять почему. Я-то помню, что ты говорил. Я ответила Джейми, что в твоих рассуждениях есть рациональное зерно. Он ответил, что ничего разумного в твоих рассуждениях нет и что они не доведут тебя до добра.

– Он что, угрожал?

– Я тоже спросила его об этом, но он отрицал. Тем не менее мне показалось, что его слова можно было расценить только так. Я заявила ему, что, поскольку ты здесь врач, твой долг выступить, если ты видишь, что благосостояние людей находится под угрозой.

– И что же он ответил тогда?

Она улыбнулась.

– Он попросил меня повторить то, что я сказала. Он явно не понял моих слов. Пришлось повторить все сначала. Я, правда, не уверена, что он и после второго раза усек, но тем не менее стал защищать все свои дела в городке. Он считает, что все, кроме него, плохие. Один он хорош. Так ты собираешься вступить с ним в конфронтацию? Да или нет?

Признаться, Питер еще не успел подумать об этом. Еще неделю назад у него такой необходимости не возникало. Его прикрывала собой Мара.

– Я не знаю.

– А ведь тебе придется, – сказала Лейси в тревоге.

– Это еще почему?

– Но кто-то же должен, а ты находишься в лучшем положении, чем другие. Ты знал Мару, знал, за что она боролась. Знал, что она права во всем.

Ему не нравился тон Лейси. Не нравилось, что она говорила о вещах, о которых он и сам знал. Ему не нравилось, наконец, что она говорила ему, что он, Питер, должен или не должен делать.

– Все это вовсе не означает, что я должен продолжать ее противостояние с Джейми Коксом.

– Но с твоей стороны это было бы справедливо, – отметила Лейси.

– Это может быть также бесполезно. Джейми Кокс имеет все законные права распоряжаться своей собственностью, как ему заблагорассудится. Конечно, нижняя часть Таккера выглядит не лучшим образом, но, по большому счету, это вопрос эстетики. Здесь нет никакой угрозы ни закону, ни здоровью людей.

– А как насчет старого кинотеатра? Ты же сам говорил, что в случае пожара он настоящая ловушка.

– У Джейми есть разрешение на его функционирование, которое подписано не кем иным, как главным архитектором Таккера.

Лейси уселась поудобнее. На ее лице явно читалось разочарование.

– Ты сам говорил, что это конфликт интересов, поскольку главный городской зодчий живет в одном из домов Джейми.

Питера поразило, что разочарование Лейси относилось к нему, и ни к кому другому. Разозлившись, он приблизил лицо к ее лицу.

– Послушай, Лейси, если тебе не терпится участвовать в рыцарских боях – сделай одолжение. Бейся с Джейми Коксом сколько влезет. Можешь попытаться привлечь его к суду, но только это стоит денег. Как ты думаешь, почему Мара не сделала этого в первую очередь?

– Она умерла раньше, чем смогла сделать это.

Он покачал головой.

– Ей были ни к чему лишние расходы.

– А ей бы и не пришлось тратиться. У нее были прекрасно налаженные отношения с общественными организациями города. Они бы подали в суд вместо нее. То же самое они сделают и за тебя.

– Господи, но это требует времени и энергии больше, чем у меня есть. Я и так погряз в своих пациентах, поскольку Мара О'Нейл решила освободиться от мирских обязанностей, а ты еще хочешь, чтобы я взвалил на себя ее общественные заботы?

Лейси промолчала. Она внимательно рассматривала выемку в столе. В конце концов тихим голосом она повторила:

– Это будет только справедливо.

Питер выругался. Он прекрасно понимал, что справедливо, но, черт возьми, у него масса забот, кроме Джейми Кокса. Он никак не мог поверить, что Мара взвалила на них еще одну ношу в виде этого ублюдка и ее дела с ним. Теперь выходит, что он не настоящий мужчина, поскольку отказывается вести ее призрачные войны.

Стараясь удержать растущее раздражение, он произнес:

– У меня прием пациентов с восьми утра до пяти тридцати или шести часов вечера, кроме того, мне приходится разговаривать по телефону с родными, звонить в аптеку, лабораторию, рентгенологу, иногда даже школьным учителям. В течение тридцати минут мне приходится налаживать связь с Ротари-клубом, который находится далеко от нас, и, между прочим, добиваться от них ответа. Думаю, у меня вполне достаточно забот и без справедливых дел. Я куда больше работаю, чем кто-либо другой в этом городишке. Если тебе этого недостаточно, то что еще?

– Питер, я вовсе не хотела сказать, что ты…

– Очень даже хотела. – Он встал со своего места. – Ты мне все время твердишь, что я не слишком хорош. Что ж, прекрасно. Поди и поищи другого, получше. А еще лучше – возвращайся в большой город. Тебе нужны великие филантропы? Или добросердечные самаритяне? Так вот, уверяю тебя, что в Таккере ты их не найдешь?

С отвращением он отвернулся и вышел из Таверны. Он даже не удосужился выяснить, кто расплатится за выпитое им с Лейси пиво. А хоть бы и она! Если она так плохо думает о нем, то еще одна ложка дегтя здесь ничего не решит.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пейдж простояла на пороге дома Мары только до тех пор, пока с дорожки, ведущей к двери, не скрылся автомобиль торговца недвижимостью, после чего снова вошла в дом. Там она приступила к работе. Ей не слишком нравилось все это, но выбора не было. Когда у человека есть дом, который необходимо продать, и почти сразу же возникает торговец недвижимостью, который утверждает, что новое семейство, желающее обосноваться в Таккере, задает соответствующие вопросы – что еще остается этому человеку делать? Он приводит в порядок дом, передвигает мебель, растапливает камин березовыми дровами и старается упаковать все и вся, что лежит не на месте.

Тот факт, что Пейдж была эмоционально не готова к появлению торговца, не имел особого значения из чисто практических соображений. Кроме того, вряд ли Пейдж вообще могла бы к этому эмоционально подготовиться.

Как и Сами, дом Мары был маленькой частицей его бывшей владелицы. Пейдж знавала чудесные времена в его стенах. Продажа дома представляла собой последний гвоздь, заколачиваемый в гроб подруги, еще одно доказательство, что она умерла.

Одной из проблем было то, что смерть Мары окутана тайной, а при жизни она совсем не была загадочной женщиной. Она и после смерти представляла собой некое незаконченное явление, о котором Пейдж не уставала думать.

Так что в некотором отношении было даже неплохо, что пресловутый коммерсант торопил с продажей. Сама бы Пейдж, без сомнения, тянула бы это дело до бесконечности.

Она пообещала торговцу, что к девяти часам следующего утра дом будет сверкать, как новенький, поэтому времени для уборки у нее оставалось мало и еще меньше для того, чтобы передумать с продажей. На Пейдж была надета футболка и обрезанные джинсы, в которые она переоделась сразу же, как только вернулась из Маунт-Корта. Потом она позвонила Джилл и сообщила, что придет домой поздно, оставила ей номер телефона Мары и попросила, чтобы все звонки она переадресовывала к Маре в дом.

Вооружившись тряпкой, жестянкой с полиролью, рулоном бумажного полотенца и стеклоочистителем, а также пылесосом, который она подарила Маре на новоселье шесть лет назад, она приступила к работе при тусклом оранжевом свете заходящего солнца. Она начала со стола, находившегося в коридоре, отполировала зеркало, висевшее над ним, протерла извилистые перила красного дерева и пропылесосила лестницу, ведущую на второй этаж, и дорожку на ней. Точно так же она убрала первую гостиную, стараясь как можно лучше привести в порядок мебель Мары, которую та коллекционировала в течение ряда лет. Так же как она всю жизнь испытывала тягу к больным и увечным, мебель ее тоже носила отпечаток этой страсти – длинный кожаный диван украшали две большие подушки, одна из которых почти лишилась первоначального цвета, орнамент на ковре был смещен в сторону, а кофейный столик был изогнут столь причудливым образом, что только близорукие глаза Мары могли отыскать в нем намек на изящество.

Вторая гостиная выглядела совсем по-другому. Мебель там стояла простая – козетка Шейкера, два виндзорских стула и книжные полки, над которыми тянулись другие, импровизированные, из досок. Три вещи спасали комнату от аскетизма. Прежде всего, коллекция подушек, собранная Марой, большой диапазон всевозможных изделий такого рода, купленных в таком же количестве мест и сложенных кучами на полу так, что получалась еще одна софа, чрезвычайно удобная и глубокая. Пейдж улыбнулась при мысли о маленьких пациентах Мары, прыгающих и кувыркающихся на этой софе вместе с хохочущей до истерики хозяйкой.

Второй вещью являлся рабочий стол хозяйки, представляющий собой дверь от сарая, установленную на четырех ногах. На нем лежали журналы, книги, письма, вскрытые и еще не распечатанные, дорожные карты, корзинка с катушками разноцветных ниток, недоконченная подушка и книга по вязанию с вязальных курсов, на которых Мара занималась.

Третьей – были фотографии, украшавшие все свободные места на стенах, те самые, которые Мара снимала и проявляла под зорким взглядом Питера. Но фотографий, на которых следовало бы быть детям, не существовало. Вместо них представлены изображения природы – деревья, мосты, поля, животные, – чрезвычайно живые и выразительные, словно за каждым из этих снимков скрывалась черточка лица нерожденного ребенка Мары. Если бы Пейдж дали право, она навеки запечатлела бы эту комнату, так как память о Маре здесь переполняла самый воздух, что еще больше наполняло Пейдж неверием в смерть подруги. Боль утраты достигала здесь такой же интенсивности, как в первые несколько дней после ее похорон. На смену воспоминаниям пришла печаль.

Глотнув побольше воздуху, Пейдж вновь принялась за работу. Она принялась очищать поверхность стола, сбрасывая нужное и ненужное на пол. Там, отсортировав бумаги и перелистав несколько журналов, она уложила самое главное, включая почту и дорожные карты в пачки, которые потом отнесла в багажник машины. Особенно аккуратно она разложила на столе вязаные вещи, изо всех сил стараясь придать им вид предметов искусства. Тем самым она неосознанно отдавала Маре последний долг. Еще больше усилий она потратила на подушки, укладывая их сначала в одном, потом в другом порядке, пока не поняла, что при всем желании не в состоянии восстановить дух, свойственный хозяйке дома.

А это было чрезвычайно важно. Пейдж пообещала Маре в день похорон, что найдет семью, которая станет любить ее дом, как она когда-то его любила. Она не собиралась отступаться от своего слова. Если семье, которую приведет торговец, не понравится эта комната, они не смогут купить этот дом.

Надвигались сумерки. Пейдж зажгла свет, перешла в столовую и стала наводить лоск на предметы мебели, стоявшие там. Мара когда-то купила длинный стол и стулья на городской распродаже. Ее более всего поразили их размеры и торжественность, по крайней мере, она так говорила. Теперь же, полируя вишневое дерево мягкой тряпочкой, Пейдж решила, что привязанность, возможно, имела более глубинный характер. Как-то раз ей уже приходилось видеть подобный гарнитур. Она была готова поклясться, что точно такой же стоял в доме О'Нейлов в Юджине.

Печаль снова охватила ее. Ей пришлось опуститься в кресло. Она посидела некоторое время, пока не поняла, что бездействие еще хуже. Торопливо она направилась в кухню. Когда наконец она утомилась и выбилась из сил, она связала волосы в узел шнурком из корзинки Мары и выпустила футболку из-под брюк. Потом она отворила рамы и толкнула их вперед. Окно распахнулось. Хотя все мышцы у нее уже ныли, она не обращала внимания на это. Ей хотелось делать как можно больше, чтобы освободиться от ужасающего чувства пустоты, с которым, казалось, ей теперь предстояло жить дальше.

В этой все поглощающей пустоте не было никакого смысла. Мара была частью ее мира в течение двадцати лет. То, что ее смерть оставила внутри глубокую рану, еще можно было понять, но то, что эта большая и кровоточащая рана все расширялась и расширялась, было несправедливо.

Она чистила печь, сердито шаркая металлическим скребком, когда в дверь зазвонили. Было начало одиннадцатого. Пейдж не была готова и настроена принимать гостей и представить себе не могла, кто это сюда заглянул. Возможно, это был сосед, которого озадачил электрический свет в пустом доме. Пробегая через холл к парадному входу, она включила наружный свет. Крупная фигура высветилась на матовом стекле входной двери. «Несомненно, это сосед», – подумала Пейдж, представив себе Дункана Феллона. Он был человеком спортивного склада и, наверное, захотел узнать, кто это появился в доме Мары. Странно, что он не узнал ее автомобиль.

Но это был не Дункан. Перед ней стоял Ноа Перрини. Едва взглянув на него, Пейдж глубоко вздохнула.

– Тяжело приходится? – спросил он свойственным только ему одному проникновенным негромким голосом.

– Нелегко. – Сердце ее учащенно забилось. «Запоздалая реакция на позднего гостя, – объяснила она себе. – Я усталая и грязная и совсем не в форме. Может быть, в следующий раз?» Тут она нахмурилась. – Как вы узнали, что я здесь?

– От вашей няни.

– Вы что же, заезжали ко мне домой?

Он покачал головой.

– Позвонил.

– А… – Она кивнула. Его ответ прозвучал на долю секунды раньше, чем ей пришло в голову, зачем вообще он приехал. Тут у нее глаза стали расширяться. – О Господи, неужели что-то случилось?

– Нет. – Он сразу оборвал ее вопрос. – Все просто великолепно.

Пейдж прижала руки в груди.

– У меня было страшное предчувствие о… о… Просто страшное предчувствие. – Наркотики, автомобильная катастрофа – она не могла себе представить, что может случиться с подростками при их тяге к саморазрушению.

Но он повторил.

– Все прекрасно.

– Слава Создателю. – Она уперлась спиной в дверную ручку. – Итак, значит, вы просто катаетесь. – Ночь и в самом деле неплохая. Должно быть, он решил прокатиться по окрестностям.

– Лагерь подействовал на меня угнетающе. Мне пришлось удрать.

– Угнетающе? Маунт-Корт?

– Вы же не директор там? – Он глубоко вздохнул, словно не зная, как продолжить разговор. – Я, видите ли, устаю иногда. И это все. Вот я и подумал прокатиться по городу, но и во время поездки я чувствовал себя так же одиноко, как и в школе. Я подумал, что было бы неплохо остановиться и навестить кого-нибудь, но местные жители, с которыми я познакомился после моего приезда сюда, не больно-то жалуют Маунт-Корт, поэтому мне показалось, что они не слишком обрадуются моему визиту.

– По правде говоря… – начала было Пейдж, но увидела, что он смотрит мимо нее внутрь дома.

– Рад был узнать, что у вас появилась няня. Малютке было бы не слишком полезно находиться здесь в такой поздний час. Это был дом вашей умершей подруги?

– Угу.

– Прекрасное место.

Пейдж вздохнула.

– Торговец недвижимостью считает, что нашел покупателя. Они собираются приехать сюда утром. Вот я и готовлюсь к их приезду. – Она неодобрительно посмотрела на свою майку и шорты, которые были пыльными и в пятнах, а потом снова перевела взгляд на ночного визитера.

– А вы умеете носить такие вещи, – сообщил он ей с кривоватой улыбкой. – Может, сделаете перерыв?

Она отрицательно покачала головой.

– У меня нет времени. Я должна закончить все до завтра и еще немного поспать перед выходом на работу завтра.

– Ну а как насчет того, чтобы зайти в закусочную на углу и перекусить? Скажем, гамбургер, а?

Пейдж никогда не ела гамбургеров. Из всей мясной пищи они казались ей наименее съедобными.

Но сейчас гамбургер представлялся ей весьма привлекательным.

И все же она снова отрицательно покачала головой.

– У меня еще есть дела на кухне. К тому же я еще даже не приступала ко второму этажу. – Кроме того, она чувствовала себя вспотевшей и грязной. Не приняв душ, она вообще никогда бы не показалась на людях, а уж тем более с Ноа Перрини. Рядом с ним она чувствовала себя неуверенно. Уж больно он был хорош.

– Тогда позвольте мне вам помочь.

– Нет, что вы, этого не требуется.

– Две пары рук способны сделать гораздо больше и быстрее, чем одна.

– Но… – Она сделала шаг назад, пропуская его в дом.

– Откуда мне начинать?

– Но вы такой нарядный, – запротестовала она, чувствуя невольное изумление. «Ноа Перрини – директор, преподаватель вуза», – говорила она себе, но вдруг в уме у нее почему-то возник образ строительного рабочего.

– Вы испортите свою одежду.

– Как я понимаю, речь идет не о кормлении свиней в загоне, полном навоза, а об уборке в помещении. Мне приходилось убираться дома. Смею вас уверить, моя одежда останется в целости и сохранности.

– Нет, в самом деле, Ноа. Я ценю ваше предложение, но…

– У вас на душе тяжесть, которую работа помогает снять, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она не запротестовала. Прямота, с которой он говорил, отрезвляла.

– Да, – тихо ответила она с чувством некоторого удивления. Она отнюдь не считала его проницательным человеком. – Как вы узнали?

– Я потерял близкого друга однажды. С тер пор прошло шесть лет.

– Это было самоубийство?

– В некотором роде. Оружием был джин. Он поклялся не пить больше двух-трех порций за обедом и объяснил, что время от времени водит машину в пьяном виде, когда на душе у него плохо. Я принял его обещание на веру и не придирался, пока в один прекрасный день, вернее, ночь, он не врезался в тыл гигантского восемнадцатиколесного грузовика. Ну а потом, как вы понимаете, все уже было поздно.

Пейдж трудно было не провести аналогию с тем, что произошло с Марой.

– Мне следовало бы сделать для нее больше, пока она была жива. Мне следовало лучше разбираться в ее внутреннем состоянии. Я должна была быть рядом с ней в трудную минуту, но этого не произошло. – Выпрямив спину, она уперлась руками в гудевшие мышцы поясницы и оглядела лестницу, которая вела на второй этаж. – Вот и все, что осталось. В том, что дом в запущенном состоянии, тоже есть моя вина. Я обещала кое-что здесь подкрасить, вставить новое стекло в дверь и заменить одну из ставен на верхнем этаже. Но если семейству, которое завтра приедет, дом понравится, они его купят и так, а времени у меня сейчас уже нет.

– Попросите ребят из моей школы помочь вам.

Она не поняла, что он имеет в виду, и посмотрела на Ноа вопросительно.

– Служба общественной помощи. Моя идея. Ребята могут ворчать и даже ругаться про себя, но в состоянии заново выкрасить весь дом за неделю.

Она покачала головой.

– Если и стоит заново покрасить какой-нибудь дом, то пусть это будет дом в нижней части Таккера. Люди, которые там живут, с удовольствием примут такую помощь. Что касается меня, то я могу за это заплатить. Вполне возможно, что время у меня еще будет. Кто знает, какие люди приедут завтра. Может быть, совсем не такие, как я думаю. Дом может находиться на торгах несколько месяцев.

– Надеюсь, что этого не случится, ради вашей же пользы. Вам необходимо отвлечься от всего этого.

Он снова посмотрел ей прямо в глаза, уже второй раз. И второй раз дал совет, что ей делать.

– Отвлечься? – спросила она со вздохом. – Все это тяжело, но необходимо. Как укол. – Она указала рукой на кухню, где оставался еще не вычищенным очаг. – Мне нужно продолжать.

– Но чем могу быть полезен я?

– В сущности, ничем.

– Прошу вас, – продолжал настаивать он. – Мне необходимо заняться чем-нибудь. Я буду или помогать вам, или раскатывать по городу еще несколько часов. Я не могу сейчас вернуться домой.

Пейдж задумалась: с чего бы это? – но от вопроса воздержалась. Она чувствовала себя не в силах взвалить на свои плечи еще и его беды. У нее есть работа, которую необходимо сделать, и чем дольше она будет прохлаждаться, тем позднее ей придется ехать домой.

– Идите наверх, – наконец проговорила она, указав на принадлежности для уборки. – Там четыре комнаты. Две – пустые. Можете начать с них – сотрите пыль, пропылесосьте, делайте, наконец, все, что хотите, лишь бы они выглядели более привлекательно. Торговец посоветовал поставить в каждую из них хотя бы немного мебели, но этим я займусь позже. Когда я закончу с кухней, то перейду к двум другим спальням.

– Так, может быть, я помогу вам на кухне?

Она отрицательно покачала головой и двинулась по коридору по направлению к кухне, чувствуя себя еще более опечаленной, чем до визита Ноа. В неожиданно проявленной им доброте было что-то трогательное. А ей необходимо было оставаться стойкой. Она хотела закончить работу, ради которой выбралась в дом Мары, и поехать домой.

Она вернулась на кухню, закончила чистить очаг, до блеска вычистила верхнюю часть плиты и конфорки. Затем вымыла холодильник, который был пуст и содержал в своем чреве один пакет молока, полбуханки хлеба, четверть пачки маргарина и засохшие остатки сыра. Сначала она не стала трогать содержимого холодильника, а принялась за пол. Но потом, подумав, вернулась, открыла дверцу и, понюхав молоко в пакете, вылила его в раковину. Сыр, маргарин и хлеб она одним резким движением швырнула в пластиковый пакет, предназначенный для отходов. Пейдж пожалела, что не разделалась с остатками продуктов раньше, все они несли на себе один запах – запах беды. К Пейдж опять вернулось ощущение пустоты.

Желая вдохнуть глоток свежего воздуха, она вышла через дверь с полукруглым стеклом в филенке на задний двор и, пользуясь неярким светом, который струился из окон, оглянула его, вбирая взглядом как единое целое. Птицы уже затихли в своих гнездах, готовясь отойти ко сну, и во дворе установилась тишина, которую почти не нарушал шорох листьев, – ночь стояла тихая. И теплая, хотя Пейдж лихорадило. Потирая плечи, она прошла дальше в темноту.

В том месте, где трава и кустарник незаметно переходили в невысокий лесок, она опустилась на землю. Темнота ночи соответствовала темноте, царившей в ее мыслях. Ночь расширяла и углубляла эту черноту, которая захватывала ее все больше и больше, пока ее собственное будущее стало представляться ей тоже в черном. Ей предстояло еще прожить долгие годы. Однако будущие дни, недели и месяцы не похожи на уже прожитые. Пожалуй, в них больше покоя и еще острее чувство одиночества. Печально до чертиков.

Она услышала его шаги, но не подняла головы.

– Что вы здесь делаете? – спросил Ноа.

– Мне было необходимо выйти на воздух.

Она почувствовала, как он опускается рядом, и хотела было запротестовать. Ноа Перрини, человеку строгих нравов и правил, было здесь совсем не место. Но в то же время он был живым и человечным и его присутствие делало ночь менее зловещей.

Его голос, прозвучавший в темноте, исходил именно от этой, его более человечной, половины.

– Она была другом детства?

– Мы познакомились в колледже. И между нами сразу возникло взаимопонимание.

– Вы были очень похожи?

– Во взглядах мы сходились больше, чем в характерах. Она была более оптимистичной, что ли, более настойчивой. И самозабвенной. Из всех качеств Мары, которые я могу припомнить, эти были самыми лучшими. Она ставила благо ближнего превыше своего собственного. Если бы вдруг все переменилось и умерла бы не она, а я, то Мара, возможно, сделала бы все возможное, чтобы представить прожитую мной жизнь и кончину как событие общественного значения. Она бы не сидела здесь в темноте, размышляя о своем будущем.

Он сорвал несколько травинок и стал по одной разрывать их и отбрасывать прочь.

– Воспоминания неизбежны, когда погибает друг.

– А может, это просто жалость к себе?

– Иногда, когда мы вспоминаем то, что нам не очень нравится.

– Но мне нравится моя жизнь. Она прекрасна. Я делаю то, что нужно всем.

Он вырвал из земли еще несколько травинок. Пейдж неожиданно для себя произнесла:

– Но я чувствую ужасную пустоту с тех пор, как умерла Мара. Я сейчас занята, как никогда раньше, особенно когда у меня появилась девочка Мары. Тем не менее бывают времена, когда я буквально утопаю в этой пустоте, тону в ней. И вот я думаю: не это ли самое чувство испытывала Мара, когда оказалась в гараже?

Она вздохнула. Потом резко выдохнула и снова набрала в легкие воздух.

Он коснулся рукой ее шеи.

– Со мной все нормально, – сказала она, не будучи в этом особенно уверена. Вместе с пустотой появилось странное томление, озадачившее ее так же, как и все, происходившее сейчас. – Со мной все нормально, – повторила она, на этот раз шепотом, прямо в мужскую руку, которая переместилась ей на щеку. Потом она почувствовала, как ее плечи охватывает живое, человеческое тепло. И, ощутив его на себе, она погрузилась в него сразу, мгновенно почувствовав облегчение.

Ночь не издала ни одного звука протеста. Шум легкого ветерка, поначалу почти неслышный, нарастал, в нем появился новый ритм, который гипнотизировал, успокаивал, убаюкивал. Она втянула в себя запах и тепло Ноа, едва различимый аромат его кожи, и, когда он притянул ее к себе поближе, она с готовностью поддалась. Пустота в ней отступала, становилась не столь острой, а томление, наоборот, разрасталось, и это не было ей неприятно.

Вот почему, когда он поцеловал ее, она ответила на его поцелуй. Его губы были твердыми и требовательными, но не назойливыми и их тихая требовательность напомнила ей о его голосе. Но он молчал, он просто целовал ее еще и еще, с каждым разом все более значительно, дольше и проникновенней.

Позже, вспоминая о случившемся, она удивлялась, что это вдруг тогда на нее нашло, но в тот момент, сидя на задворках дома Мары в темноте ночи, это казалось ей единственной возможностью избежать той самой, пугавшей ее пустоты. Ожило и ее тело и стало отвечать на его ласки с желанием, которое быстро росло по мере того, как ее инстинкты пробуждались.

Она ощутила его рот на вкус и, коснувшись его рук, почувствовала таящуюся в них силу. Она погружалась в его объятия, находя в этой силе спасение для себя. Озноб, который был у нее раньше, бесследно прошел и сменился жаром, который особенно ощущался в тех местах, где он прикасался к ее коже. Она полностью отдалась этому ощущению, которое приносило ей облегчение и расслабление впервые за сегодняшний день. Желая большего, еще большего, чем она имела сейчас, она открыла рот и, когда он снова поцеловал ее, едва не лишилась чувств.

Она была не одна. Она чувствовала рядом его прерывистое дыхание. На мгновение прервав поцелуй, она кончиками пальцев коснулась его губ, потом погладила щеку и прикоснулась к изгибу его очков.

Он был для нее совершенно незнакомым человеком. Ни одна из его черточек не говорила ей, что рядом с ней старый друг или любовник, но она продолжала ласково гладить его лицо. Его рот снова нашел ее губы, и на этот раз поцелуй оказался более страстным, более требовательным. И эти страстность и требовательность росли, увеличивались настолько, что ей уже не оставалось ничего другого, как утолить их.

Он отбросил очки в сторону и зарылся лицом в ее шею, дыхание его учащалось. И все это время его руки находились у нее на спине, прижимая ее тело все ближе и крепче к его груди.

Любовный жар нарастал. Она издала звук облегчения, когда он коснулся сначала одной ее груди, затем второй, потом коснулся снова, но на этот раз для того, чтобы снять с нее футболку. Затем он расстегнул ей бюстгальтер и наконец принял в обе руки ее обнаженную плоть.

В школе он, возможно, придерживался всевозможных правил и ограничений, но ничего похожего на это здесь, на траве, сию минуту не было и в помине. Он оказался страстным любовником, да еще с даром чувственности, полученным от природы. Но и в самый разгар проявления своей чувственности он ни на секунду не забывал о Пейдж и интуитивно понимал все ее нужды и желания. В определенный момент его рубашка легла рядом с футболкой Пейдж, потом его брюки присоединились к ее шортам, и, как раз в тот момент, когда она подумала, что сейчас умрет, если не получит больше его тела, чем даже позволяла ей ее собственная обнаженная плоть, он с силой прижал ее спину к земле и вошел в нее.

И реальность перестала существовать. Пейдж потерялась, разрываемая на части темнотой ночи, его движениями внутри ее тела и своей собственной всепоглощающей страстью. Он поднимал ее все выше и выше над реальностью, то замирая, то снова наращивая мощь движений и от этого накаляясь у нее внутри, накаляясь до такой степени, что она, наконец не выдержала этого внутреннего жара и, издав тихий вскрик, изошла судорогами наслаждения, потрясшими ее тело до основания. Она все еще находилась в сладкой агонии, когда и он доплыл до своего берега.

Реальность возвращалась медленно и неохотно, прерываемая тихим шепотом, вздохами и попытками как можно дольше задержать ее приход. Но она неудержимо надвигалась. Неожиданно для себя, когда постепенно прошел распаляющий ее жар и установилось нормальное дыхание после череды лихорадочных всхлипывающих вдохов и выдохов, Пейдж обнаружила, что лежит обнаженной на траве рядом с таким же обнаженным мужчиной, которого она почти не знает. Более того, этот мужчина изверг в нее свое семя, а она не предохранялась.

– О Господи, – простонала она, рывком отрывая себя от земли. Она обняла колени руками и сжалась в комочек. – Не могу поверить, что такое могло произойти со мной.

– Ш-ш-ш – вот и все, что он сказал.

Она оглянулась на звук его голоса, но не смогла различить выражения его лица в темноте. Тогда она спрятала лицо в колени.

Он дотронулся до ее спины. Она хотела движением тела сбросить его руку прочь, но, как ни странно, тепло и приятность от его прикосновения не проходили, поэтому она позволила его руке остаться на своем теле.

– Я не наградил тебя дурной болезнью, Пейдж, – сказал он наконец, – но, как я понимаю, ты боишься забеременеть. Ведь проблема в этом, не так ли?

Более высоким, чем обычно, голосом она выкрикнула:

– Да!

Он слегка погладил ее по спине. Если что-нибудь случится, мы с этим справимся, как ей показалось, хотел он сказать этим жестом, и она почти истерически засмеялась над абсурдностью такой мысли.

– Что такое? – спросил Ноа.

Она покачала головой, давая понять, что все это не более чем пустяки.

– Скажи мне, – настаивал он.

Рука, покоившаяся на ее спине, являлась связующим звеном между ними. Она поддерживала нечто, установившееся между ними, совершенно невинное по сравнению с их физической близостью, которая только что имела место, и потому более надежное и верное.

– Смешно, – сказала она, – часть своей жизни я посвятила тому, что учила взрослых, как противостоять некоторым искушениям жизни. Я поощряла воздержание, а если это не действовало, то я проповедовала секс безопасный, секс без последствий. Здорово, правда? Так что же я делаю теперь сама? – Она издала легкий вздох отчаяния и потянулась за одеждой. Его рука продолжала касаться ее тело до тех пор, пока Пейдж находилась в пределах досягаемости. Как только тепло его руки перестало согревать спину, Пейдж ощутила озноб и поторопилась одеться.

Он не двигался. Она была уже на ногах, когда он спросил:

– Отчего такая спешка?

– Меня ждет работа. – Она вбежала в дом и целеустремленно направилась в спальню Мары. – Этого не было, – бормотала она про себя, оглядывая комнату. Уже минуту спустя она стирала пыль с коллекции крохотных бутылочек на туалетном столике и протирала его дубовую поверхность. Она отполировала дубовое изголовье кровати и ее остальные деревянные части. Затем настал черед ночных столиков и кресла-качалки, стоявшего в углу. Она взбила стеганое одеяло, лежавшее на кровати, поправила подушки на качалке и пропылесосила каждый сантиметр пола из разноцветного лоскутного ковра.

Затем, слегка запыхавшись от напряжения, она решила передохнуть и слегка помассировать нывшую поясницу. Неожиданно обнаружилось, что у нее ноет не только поясница, но побаливают и дрожат бедра.

Но ей не хотелось об этом думать. Она просто не могла. Она прошла через комнату и опустилась в кресло, подобрав под себя ноги. Не успела она расслабить затекшие мышцы, как ее взгляд упал на большую, обшитую материей шкатулку, где хранились принадлежности для вязания Мары. Она стояла как раз под качалкой и была заполнена всевозможными фрагментами начатых и недоделанных вещей.

Затаив дыхание, она стала перебирать вязаные руками Мары вещи. Большинство из них было сделано из розовых ниток, но вот она увидела почти законченный крохотный свитерок из тончайшей афганской шерсти, вязанный в крупную сетку. Она продолжала раскачиваться в кресле, задумчиво глядя на эту вещицу, на желтом фоне которой были вывязаны такие же голубые звезды, которыми были расписаны стены в комнате, которую Мара приготовила для Сами.

Пытаясь отыскать другие готовые части свитерочка, Пейдж продолжала рыться в шкатулке. Хотя она не обнаружила таких частей, там было много мотков шерсти различного цвета и различной толщины, похожих на елочные украшения, свидетельствующие об ее увлечении еще со студенческих лет. Пейдж нашла моток зеленой шерсти, из которой Мара связала свитер-кардиган для Тани в прошлом году. Она обнаружила также мотки серой, более грубой шерсти, из которой Мара вязала шапочки и перчатки для самых бедных из своих пациентов на Рождество. Она обнаружила моток из серо-голубой шерсти, дорогой и пушистой, из которой Мара перед смертью связала себе роскошный свитер. Затем она увидела моток из отличной серой шотландской пряжи, которую раньше не видела, зато она сразу узнала моток ярко-оранжевой пряжи, из которой был связан свитер для другого приемного ребенка Мары, также бордовую и розовую шерсть, из которой был связан для нее же и шарфик. Там же нашлась шерсть белого цвета, нежная и тонкая, из которой рукой Мары была с особой любовью вывязана шаль для Нонни много лет назад. Именно на этой шали Мара обучала Пейдж приемам вязального искусства. Здесь же, в шкатулке, обнаружились и вязальные спицы всех размеров и форм.

Погрузившись с головой в это занятие, которое по увлекательности можно было сравнить только с рассматриванием хорошего альбома по искусству, Пейдж продолжала свои поиски, погружаясь все глубже в вязальный архив Мары. Она вытащила было еще два начатых фрагмента, когда ее рука неожиданно натолкнулась на пачку бумаг. Полагая, что это очередное пособие по вязанию, она вытащила бумаги на свет.

Однако это были письма, написанные на бежевой почтовой бумаге, перевязанные обрывком зеленой шерстяной нити. Самое верхнее было адресовано Лиззи Паркс в Юджин, штат Орегон, а на месте обратного адреса красовался адрес Мары. Судя по тому, что на конверте не было ни марок, ни почтовых штемпелей, это письмо так и не было отослано.

Лиззи Паркс? Пейдж не могла припомнить этого имени. Подруга детства? Возможно, письмо написано еще до того, как Пейдж познакомилась с Марой? Однако обратный адрес был указан здешний, на этот самый дом, которым Мара владела всего шесть недолгих лет.

Она подержала в руках сверток с письмами, как бы взвешивая его тяжесть, но затем любопытство взяло верх, и она торопливо развязала шерстяную нитку, которой был перевязан сверток. В пачке оказалось полдюжины писем, все на имя той же Лиззи Паркс.

Пейдж продолжала повторять про себя это имя, но ничего, связанного с ним, вспомнить не могла. Ее первой мыслью было наклеить на все конверты марки и отослать их по назначению, но, поразмыслив, она решила, что, если этого не сделала сама Мара, значит, ей не хотелось их отсылать. Поэтому они и хранились в аккуратной пачке, перевязанные ниткой. Конечно, Пейдж могла теперь решить по-другому и посчитать, что неизвестная Лиззи имеет больше прав на письма, чем она, но подобного благородства она не могла проявить. Все-таки Мара была ее подругой. Теперь она умерла. И Пейдж ужасно хотелось узнать, что содержали в себе эти бежевые четырехугольнички почтовой бумаги.

Она перевернула первый конверт и обнаружила, что он не заклеен. Вынув из конверта письмо, она тут же его развернула. Ее сердце бешено забилось, когда она поняла, что письмо было написано меньше чем за неделю до смерти Мары. Она начала читать:

«Дорогая Лиззи!

Восхитительная новость! Как я тебе писала, маленькая девочка, которую я хотела удочерить, вот-вот вылетает из Индии. Я даже не могу тебе описать то облегчение, которое испытала. Это похоже на то, что утопающему кинули спасательный круг.

Если у меня будет лишняя фотография, я тебе обязательно пришлю. Она очень красивый ребенок, у нее темные волосы и карие глаза, как у меня. Я все еще не могу поверить, что она станет моей, как только приедет сюда. Мне необходимо заверить документы об удочерении в администрации штата Вермонт, но, как говорит представитель агентства по усыновлению, это чистая формальность. Самое главное, что основной пакет документов получил одобрение от индийских властей.

Мои родители не слишком хорошего мнения об удочерении мною ребенка. Когда я рассказала им о Самире, они сказали, что это не одно и то же, что иметь родного ребенка, и было бы лучше, если бы я им позвонила, чтобы сообщить, что вышла замуж и забеременела. Но это легче сказать, чем сделать. Когда я не смогла забеременеть от Дэнни, я думала, что это связано с его проблемами, но когда я не смогла забеременеть и после него, хотя очень старалась, то я забеспокоилась. Говорят, что такое бывает, когда слишком стараешься. А я, пожалуй, даже перестаралась».

Пейдж на секунду задумалась, кто же это мог быть. Она не могла вспомнить ни об одном мужчине, с которым бы Мара встречалась всерьез. Хотя, возможно, существовал человек, о котором она просто не знала.

Задумавшись над этим вопросом, она продолжала читать:

«Я полагаю, что что-то не в порядке с моей физиологией. А иногда думаю, что во всем виновата моя голова. Я стараюсь делать множество правильных вещей, но большинство из того, чем я занимаюсь, обречено на неудачу. Ну, например, как мое желание заполучить ребенка. И вот теперь я удочеряю Самиру, и мне наплевать, захотят ли мои родители признать ее своей внучкой или нет. В любом случае она будет моей.

С тех пор, как убежала Таня, у меня наступили тяжелые времена. Все в один голос твердят, что это не моя вина, но если не моя, то чья же? Мне казалось, что я в состоянии ей помочь – ну, например, она стала спать по ночам и перестала мочиться в постель, как прежде. Она стала говорить много, как никогда. Я до сих пор не могу понять, что же я упустила. Должно быть, у нее в мозгу появилась какая-то безумная идея. Может быть, это какой-нибудь мой необдуманный поступок или слово спровоцировали ее бегство.

Теперь ты понимаешь, что Самира мне необходима. Я должна доказать себе, что могу довести правое дело до конца. Это выглядит так, словно для меня в пространстве открывается некое маленькое оконце, и если я не сумею правильно воспользоваться светом, струящимся из него, то оно закроется для меня навсегда. Я не могу себе позволить еще одну неудачу. Уж слишком их было много в моей жизни».

Рука Пейдж безвольно упала на колено. Еще одна неудача.

«Ты не неудачница», – часто говорила ей Пейдж. Да и в самом деле, если бы Мара могла видеть, сколько народу шло проводить ее в последний путь на кладбище, она бы, возможно, с этим согласилась. Она была не менее удачлива, чем кто бы то ни было из нас.

Но эти письма не были написаны Марой-врачом, Марой-профессионалом. Они были написаны Марой-личностью, Марой-человеком.

– Ты не неудачница, – прошептала Пейдж и распечатала второе письмо из пачки. Оно было написано вскоре после того, как убежала Таня.

«Дорогая Лиззи,

– прочитала она снова.

– Лоренцо был сегодня в офисе. У них шесть детей в возрасте до десяти лет, которые страдают от всех болезней, которые можно себе только представить. У одного из детей – диабет, у другого – неприятности со слухом, а остальные постоянно болеют всевозможными инфекционными заболеваниями. Мне кажется, что ночь в их доме – это некий постоянно действующий аттракцион всякого рода кашлей, криков и рвоты. Если послушать родителей, то так оно и есть. Тем не менее я им завидую. В моем доме ночи проходят в абсолютной тишине, чуть ли не загробной. Я делаю все, чтобы заполнить ее, но неизбежно заканчиваю тем, что лежу в постели и вслушиваюсь в эту щемящую тишину, которая стала моим спутником.

Правда, моя карьера сложилась довольно удачно. Но это не в счет. Главное то, что происходит ночью. Именно тогда спадает все наносное и реальности жизни выступают во всей своей наготе. Именно ночью я чувствую свое одиночество. Это довольно печальный факт в моей жизни. Я пыталась изменить положение, как только могла, но ничего не получилось, а теперь я от всего устала. Я чувствую, что потерпела поражение. Мои ночи пусты, длинны и одиноки, и до тех пор, пока не появится ребенок, будущее мое выглядит весьма мрачно. И я не уверена, что смогу это пережить».

Почувствовав, что ее снова начало знобить, теперь уже по другой причине, Пейдж сложила письмо, сунула его обратно в конверт, а конверт положила в пачку, которую она снова перевязала зеленой ниткой.

– Тебе следовало рассказать мне обо всем, – сказала она про себя, – я думаю, что смогла бы тебе помочь.

Но дело в том, что она не знала, что она могла бы сделать. Конечно, она не чувствовала, что потерпела поражение в жизненной борьбе, но и ее ночи отчасти напоминали те, которые пришлось пережить Маре. Кроме того, чувство пустоты, которое описывала Мара в своих письмах, было весьма похоже на то, которое она испытывала в последнее время.

Пейдж подумала, что она как будто унаследовала это чувство от Мары, как, впрочем, и многое другое из ее жизни.

Эта мысль вовсе не понравилась Пейдж. Она положила на место и шерсть, и письма, стараясь, чтобы все лежало аккуратно, как было, закрыла крышку и перешла в следующую спальню, которая была еще не убрана. Именно в этой комнате должна была находиться удочеренная Марой Самира, но теперь она стояла пустой, а девочка была в доме Пейдж. Она начала пылесосить и эту спальню и почувствовала, как ее страстно потянуло к живым людям. Она бросила пылесосить, быстро сложила все свои нехитрые приспособления, выключила свет и через минуту уже ехала на машине через центр Таккера, направляясь к себе домой.

Почти сразу же, как она отъехала от дома Мары, у нее возник вопрос: когда же уехал Ноа? – но она постаралась отбросить от себя мысли о нем. У дверей дома ее встретил котеночек, который, как молния, носился у ее ног, и это так тронуло Пейдж, что она, погладив его по шерстке и взяв на руки, не наградила его обычным: «Только до тех пор, пока я не подыщу тебе хорошего хозяина».

Джилл спала в гостиной на диване. Пейдж нежно разбудила ее и отправила в спальню. Переодевшись в ночную рубашку, она проследовала в свою комнату, но прежде поднялась по лестнице, чтобы заглянуть к Сами.

Малютка спала, лежа на спинке. Пейдж перевернула бы ее на животик, если бы не знала, что в Индии принято спать на спине. Кроме того, ей хотелось посмотреть на личико крошки. Положив руки на ограждение колыбельки, она нагнулась к ребенку поближе. Свет маленького ночника позволял видеть очертания ее личика чрезвычайно ясно. Пейдж дотронулась до ее щечки – она оказалась очень мягкой и теплой на ощупь.

Ребенок зашевелился. Глаза девочки открылись и поначалу смотрели в никуда, пока не нашли в темноте лицо Пейдж. В противоположность всем инструкциям, которые она сама же давала молодым родителям, Пейдж подхватила девочку на руки.

– Привет, Сами, – поздоровалась она с девочкой голосом, в котором сквозила неподдельная нежность, – как ты поживаешь? – Она поцеловала ее в лобик. – Ты хорошо провела время с Джилл? Я вижу, что она вымыла тебя и переодела. Тебе хорошо и сухо, и ты чудесно пахнешь. Ты ела что-нибудь вкусненькое перед сном? Молочко? Яблочный сок?

Сами замигала глазенками и потерла носик кулачком.

– А, какое ты у нас сонное существо! И я тебя разбудила и не даю спать. Ну ничего, сейчас мы с тобой немного покачаемся.

Пейдж присела на стул, прижала ребенка к себе и принялась тихонько качать, напевая при этом песенку без слов, которую, должно быть, в свое время напевала Нонни. Скоро, по мерному сопению, она определила, что Сами заснула.

Тем не менее Пейдж продолжала качать девочку. В том, что у нее на руках лежал ребенок, и в равномерном легком покачивании заключалась необыкновенная умиротворенность. На ее бедро легко вспрыгнул котенок, который, пристроившись на нем, стал нежно мурлыкать и тереться о ногу Пейдж. Она же продолжала петь однообразную колыбельную без слов, которую она, возможно, слышала в далеком детстве. Так она сидела, прижимая Сами к груди и напевая, пока все мысли, которые могли не дать ей заснуть, понемногу рассеялись сами собой в темноте комнаты. Тогда она поднялась, положила ребенка в колыбельку и, подоткнув вокруг ее тельца легкое одеяло, пошла вниз в свою спальню. Там она улеглась на кровать с котенком, который пристроился с ней рядом, и спокойно без сновидений уснула.

И только утром, когда прозвенел будильник и она стала медленно просыпаться и обретать чувство реальности, запах тела Ноа, смешанный с ее собственным, напомнил ей, что с ней произошло.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Если бы Пейдж могла не ездить в Маунт-Корт, она так бы и сделала, но в связи с тем, что в субботу должен был состояться забег, ежедневные тренировки стали ее обязанностью. Поэтому она каждый раз заставляла себя приходить на тренировки, бегала вместе с девушками, записывала контрольное время каждой участницы, когда те бегали спринтерскую дистанцию, давала необходимые советы, короче, уделяла своим питомцам все внимание без остатка. Она не поднимала глаз, когда рядом проходили люди. Она даже ни разу не взглянула в сторону административного комплекса, чтобы посмотреть, не стоит ли кто-нибудь на его ступенях, наблюдая за тренировкой. Единственной целью, с какой она посещала школу, являлись тренировки – и ничего больше. Что же касается Ноа Перрини, то он словно бы для нее не существовал.

При нормальных обстоятельствах она с большим нетерпением ожидала бы наступления субботы. Когда в школе в конце недели устраивали спортивные состязания, школьный городок заполнялся шумной толпой родителей пансионеров, командами из других школ, кругом кипела такая знакомая и любимая Пейдж деятельность. В эту субботу, в частности, Дуги, сын Энджи, должен был принять участие в футбольном матче, что еще больше могло превратить субботу в настоящий праздник. Пейдж, без всякого сомнения, пришла наблюдать бы за игрой, прихватив с собой Сами в колясочке – разумеется, после того, как закончила бы соревнования ее команда. Она и сейчас намеревалась понаблюдать за матчем, только радость от этого дня и зрелища становилась более чем сомнительной. И не только потому, что рядом в любой момент мог появиться директор школы, но и потому, что в субботу должен был появиться Бен. Пейдж не видела его с тех пор, как узнала о его неверности. Узнав о беде в семейной жизни Энджи и принимая во внимание, как зла она была на него, Пейдж и представить себе не могла, что она могла высказать ему при личной встрече.

Так случилось, что субботний день оказался дождливым и не могло быть и речи, чтобы взять в школьный городок Сами. Конечно, спортивным играм дождь не помешает, но присутствующим придется кутаться в плащи, укрываться зонтиками, то есть делать все, чтобы не простудиться и не промокнуть, хотя созерцание спортивного праздника от этого не станет скучным.

Вместе с дождем в воздухе стал ощущаться и холод, и Пейдж поняла, что девочки сегодня вряд ли покажут свое лучшее время. Разумеется, две другие команды бегуний, с которыми ее питомицам предстояло состязаться, будут в таких же неблагоприятных условиях, но для Пейдж это было слабым утешением. Она втайне надеялась, что кое-кто из ее девочек установит в субботу личный рекорд. Настроение в маленькой школьной общине царило весьма посредственное, и Пейдж надеялась, что высокие результаты немного его улучшат. Но теперь она сомневалась, что это сможет произойти в эту субботу.

Тем не менее она старалась сохранить приличествующее спортивному празднику настроение и оделась, как она всегда делала в подобных случаях, с особой тщательностью – в дорогие габардиновые брюки и свитер. В этот день ей также пришлось надеть длинный плащ и захватить зонт больших размеров. Плащ скроет ее среди присутствующих, а зонт укроет от возможных пристальных взглядов. Если все это снаряжение поможет ей остаться еще и сухой, то это будет совсем хорошо.

Задолго до начала девушки собрались в углу гимнастического зала, одетые, как и она, в теплые костюмы.

Выражение их лиц не отличалось особой веселостью. Как видно, им не очень-то хотелось начинать всю эту волынку в такую погоду.

– На улице ужас что творится, – проворчала Джули. – По идее, встречу следовало бы отложить.

– Ерунда, – с улыбкой опровергла ее Пейдж. – Маршрут пролегает в основном в лесу. Вас укроют деревья, и вы в результате окажетесь более сухими, чем мы.

– Но ведь холодно, – пожаловалась Алисия.

– Прохладно – да, но не холодно, – возразила Пейдж, – и то, и другое значительно лучше, чем жара.

– У меня все мышцы ноют, – сказала Тая.

– Пойди и разомнись, – посоветовала ей Пейдж, – и побегай немного, чтобы разогреться. Все у тебя получится. И у вас всех тоже. Просто помните, о чем я вам все время говорила. Соразмеряйте свой бег. Не позволяйте своим соперницам, которые вдруг вырвутся вперед, навязать вам свой темп. Экономьте силы, чтобы не упасть от усталости на финальном этапе. Постоянно себя контролируйте.

– Мы ни за что не побьем Уикем-Холл, – заявила Энн. – Они просто невероятные бегуньи.

– И мы тоже, – ответила Пейдж.

– Они были непобедимы в прошлом году.

– Это было в прошлом году, а сейчас другие времена. Перестаньте, девочки. Если вы будете унывать сейчас, то проиграете еще до начала забега. Каждая из вас улучшила за последнее время свои показатели, причем в значительной степени.

– Когда мы начинали забег у подножия скалы, – съязвила Джули.

– А ты, – сказала Пейдж, ткнув в нее пальцем и уже не улыбаясь, – прошу тебя, помолчи. – Она повернулась к подругам Джули. – В любом сражении самое главное – верить в себя. Маршрут имеет протяженность в три мили. Если вы хотите улучшить время в двадцать одну минуту, если вы скажете себе, что это возможно и будете повторять все время, пока бежите, вы добьетесь этого. Мне, признаться, все равно, выиграете вы забег или проиграете. Единственное, что я хочу от вас, – это видеть, что вы испытываете гордость за свой результат во время забега. Я уверена, что вы способны на многое. Остальное зависит от вас.

Она пошла следом за ними из гимнастического зала и по дороге болтала с тренерами из других команд. Тем временем девочки начали тренировочные забеги. Затем, укрывшись под зонтиком, она отошла в сторону в ожидании того, когда начнется главный забег.

– Это ты, что ли, Пейдж?

С замирающим сердцем она повернулась на звук голоса, когда вдруг поняла, что голос принадлежит другому человеку. Она увидела прямо перед собой Питера, который укрывался от дождя под капюшоном своего плаща. Дружеское выражение его лица вызвало на ее губах улыбку.

– А ты что здесь делаешь?

Тот пожал плечами.

– Да вот, не нашел ничего лучшего, чем заняться в такую погоду. – Тут он постучал себя по выпуклости на груди, которая вырисовывалась даже из-под мешковатого плаща. – Кроме того, хочу и сфотографировать что-нибудь стоящее.

– На таком дожде?

– Именно. Чем хуже погода, тем сильнее разыгрываются чувства. Когда все в грязи, снимки получаются особенно драматические.

Пейдж вспомнила, что и Мара говорила нечто подобное. Но на самом деле все заключалось в том, что и Питер и Мара любили снимать всякого рода шоу. Мара, к примеру, делала снимки в разгар снежной бури, когда весь окружающий мир казался буквально засыпанным снегом, и поэтому изображения получались мутноватыми. Теперь, в свете событий, случившихся с ней, Пейдж подумала, что Мара, возможно, фотографировала бури, штормы и все, что могло заглушить бури страстей, кипевшие в ее душе.

Очень дружелюбно она спросила:

– Как утром шли дела в офисе? Что-нибудь интересное случилось?

– Тебе лучше обратиться к Энджи, – сказал Питер. – Сегодня она меня заменяла. Сказала, что хочет обеспечить себе отгул на случай, если заболеет Дуги, но на самом деле она хочет обеспечить себе нечто совсем другое. Да и вообще она в последнее время работает как проклятая.

Пейдж сразу же сообразила, что к чему. Нет ничего лучше, чем погрузиться в работу, когда у тебя что-нибудь не так в личной жизни и ты хочешь забыться.

Она сделала вывод, что Энджи не рассказала Питеру о Бене, и, уж конечно, она тоже последует ее примеру. Ей ничего не оставалось делать, как констатировать очевидное:

– Ты же знаешь, Дуги растет. Он все больше и больше проводит времени в школе, а когда возвращается домой, ему следует уделять больше времени общению с отцом.

– Привет, доктор Грейс, – приветствовали Питера некоторые девушки из группы Пейдж, проходя мимо них. Они широко ему улыбались, что с их стороны Пейдж замечала крайне редко. Неожиданно для себя она отметила, что Джули для своего возраста обладает вполне женскими достоинствами.

Питер разулыбался в ответ и выбросил в воздух большие пальцы рук.

– Крутые девочки, – высказал он свое мнение Пейдж.

Она посмотрела им вслед.

– Да уж. Они тоже растут. Вот эти трое, например, заканчивают школу в июне. Даже трудно поверить. Действительно, время летит. – Пейдж вспомнила, когда девочки впервые появились в Маунт-Корте. Тогда они были более наивными и менее циничными, хотя в определенном смысле испорченными уже тогда. За то короткое время, которое Пейдж смогла уделить каждой из них, она попыталась научить их дисциплине ума, и, насколько она в этом преуспела, ей предстояло вскорости убедиться.

Бегуньи тем временем заняли позиции на старте. Питер извлек из-под плаща фотокамеру и сделал несколько снимков. Пейдж подошла поближе к стартовой линии, размышляя. «Уверенность, уверенность, уверенность», – мысленно твердила она в надежде, что ее мысли передадутся питомцам. Прогремел выстрел стартового пистолета. Люди, стоявшие рядом, разразились криками и напутствиями, каждый в адрес команды, за которую болел. Пейдж также присоединила свой голос ко всеобщим возгласам поощрения, сразу вырвавшимся из множества глоток. Питер, приседая, бежал вдоль стартовой линии и снимал до тех пор, пока последняя спортсменка не исчезла за деревьями леса.

– Мерзкий день, – услышала Пейдж из-под края собственного зонта. Снова замерло сердце, а потом учащенно забилось, да и сам воздух около нее, казалось, наэлектризовался. Так бывало всегда, когда к ней приближался директор. Около него словно висело энергетическое облачко, заряжавшее воздух.

Она продолжала смотреть в сторону леса, где только что скрылись девушки, и бросила отрывистое:

– Да, погода могла быть и получше.

– Ну, как настроение у наших спортсменок? – спросил он.

Она неопределенно ответила:

– Могло быть и лучше.

– А ваше?

– Просто прекрасное, – ответила она, как ей показалось, вполне убедительно.

– Доктор Пфейффер, – обратился к Пейдж в этот момент один из официальных распорядителей забега, – у меня нет списка участниц из вашей команды и табличек с номерами. Когда каждая из девочек пересекала финишную черту, ей вручали табличку, на которой был изображен номер, в соответствии с которым она пришла к финишу. Когда последняя из участниц приходила к финишу, таблички собирали, подсчитывали очки и называли выигравшую команду.

Пейдж заметила, что менеджер ее команды беседует с подругами.

– Шейла! – громким голосом позвала она ее и пальцем указала в сторону распорядителя. Девушка сунула руку в карман, извлекла таблички и поспешила с ними к нему, а тот, в свою очередь, оставил Пейдж в покое.

Пейдж, конечно, тоже следовало куда-нибудь переместиться, но это как-то не пришло ей в голову, а потом было уже слишком поздно. Ноа подлез к ней под зонтик и встал рядом.

– Не прошу у вас извинения, – сказал он тоном весьма мягким, но в котором звучала и дерзость.

Пейдж безуспешно старалась найти знакомое лицо в толпе родителей, которые приехали в Маунт-Корт на спортивный праздник.

– Мне только очень жаль, что у меня тогда не оказалось ничего с собой, – сказал он более тихим голосом. – Вряд ли кому-нибудь из нас нужно, чтобы вы забеременели.

Пейдж и думать не хотела о такой перспективе. Она просто не хотела иметь ничего общего с тем, что произошло между ними у Мары на заднем дворе. Она откашлялась и сказала:

– Не могли бы мы поговорить об этом в другое время?

– А почему не сейчас?

– Меня сейчас больше всего занимают состязания.

– Но мы не сможем следить за ними, по крайней мере, еще пятнадцать минут. После чего, если нам, разумеется, повезет, кто-нибудь, может быть, и покажется из лесу. – Он выпрямился, тем самым подняв зонтик, чтобы заглянуть Пейдж в лицо. – Честно говоря, этот забег не очень интересен. Зрители ничего не видят. Как, интересно знать, мы можем приглашать бывших выпускников и родителей, когда они в основном бегут в лесу и мы не можем это наблюдать? Это не говоря уже о том, что таким образом полностью игнорируется фактор безопасности. Что мы будем делать, если там в лесу на трассе что-нибудь случится?

– Девочки редко бегут одни. Если с одной случится беда, то ее подруга может прийти на помощь. На самом деле маршрут очень красивый даже и в непогожий день, как этот. В лесу им лучше, чем здесь, на открытой местности.

Она поискала глазами Питера, надеясь под предлогом разговора с ним избавиться от назойливости Ноа, но того нигде не было видно.

– Итак, – сказал Ноа, – какие места займут наши девочки?

Безопасная почва для беседы. Так сказать, официальная. Очень хорошо.

– Вы спрашиваете мое личное мнение? Что касается нашей команды, Мэри – придет третьей, Энни – второй, а Сара – первой.

– Сара действительно такая сильная бегунья?

– Да, сильная.

– Но это удивительно, честное слово! – сказал он, и в его голосе прозвучало нескрываемое торжество. – Ведь она участвует в состязаниях второй год. Она начала бегать в прошлом году, да и то с неохотой.

– Почему с неохотой? – спросила Пейдж, награждая его взглядом, более внимательным, чем прежде. Он тоже был одет в дождевик с капюшоном, но его капюшон отличался оригинальной формой – он имел специальный козырек для защиты очков от дождя, и он действительно их защищал, хотя не очень хорошо, так как по линзам стекали капли дождя.

– А она почти все делает с неохотой, – заметил он. – У нее были проблемы в отношениях с матерью, и это отразилось практически на всем ее поведении. Отметки ухудшались, и она стала отдаляться от всех, даже от друзей. Было несколько случаев, когда ее уличали в воровстве в магазинах.

– Сару?

– Да, Сару.

Этого себе Пейдж представить не могла, но было видно, что Ноа вовсе не шутит.

– Не волнуйтесь. Ничего такого она себе не позволяла, – продолжал он, – так, мелочь разная. Губную помаду в одном месте, резинку для волос – в другом. Совершенно очевидно, что тем самым она пыталась отомстить своей матери. Но это старая история, она принесла зло не столько ей, сколько себе. Не желая наказывать ее слишком строго, местная полиция выпустила ее с испытательным сроком. Одним из условий освобождения являлись для нее вечерние занятия спортом в школе. И вот ей пришлось бегать – вынести свою неприязнь к миру на асфальтовые и гаревые дорожки.

Пейдж хорошо помнила тот суровый вид, который Сара часто на себя напускала во время бега.

– Что ж, тогда все понятно. Она и сейчас часто тренируется без всякой охоты. Но мне кажется, что ее озлобленность и равнодушие со временем пройдут. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Это я о ней и ее матери.

– Не думаю, что это так просто, – проговорил он.

– Как вы думаете, она станет говорить на эту тему?

– Только не со мной – в этом я совершенно уверен, – сказал он таким тоном, что Пейдж на секунду замолчала. Имелось несколько причин, почему Сара не стала бы разговаривать с Ноа по душам. – Дело было в том, что он был директором школы, официальным лицом, и, кроме того, был слишком непопулярен среди учащихся.

– Что ж из того? – спросила Пейдж, хотя интуитивно понимала, что он имел в виду, по крайней мере, ей так показалось. Дело в том, что, по ее мнению, Ноа чересчур близко принимал проблемы Сары. Хотя у них были разные фамилии, сходство было несомненным – те же песочные, чуть ли не белые, волосы и длинные ноги. Странно, что он проявлял слишком большой, подозрительный интерес к ней. Он – одинокий директор, совсем еще новый человек в Маунт-Корте, она – новичок, недавно переведенная сюда девочка. Они оба были одиноки, и оба занимались бегом. Неужели?..

Ноа выглядел очень смущенным.

– Почему вы мне не сказали об этом? – спросила она, чувствуя себя обиженной. Они были близки физически, как только могут быть близки два человека, тем не менее он утаил от нее такой важный факт своей жизни. С другой стороны, слово «утаил», может быть, вовсе не подходит к данной ситуации. Они не слишком-то много знали друг о друге, по правде сказать. Физическая близость между ними была преждевременной. Это несомненно. Преждевременной, непредвиденной и слишком импульсивной. Короче говоря, не нужно было этого допускать.

Он снял очки, стряхнул с них дождевые капли и снова надел.

– Мы с ней договорились, что ей будет легче сблизиться с подругами, если никто не будет знать, что она дочь директора. Мне кажется, это достаточно мудрый шаг, учитывая мою сомнительную популярность.

Пейдж знала, что слово «популярность» можно рассматривать как взаимное чувство, так как и сам Ноа не очень-то был в восторге от Маунт-Корта.

– Так вы решили взяться за эту работу только из-за нее?

– Не только. Стать директором привилегированной школы было моей давнишней мечтой. Но с Сарой надо было что-то делать. Ей необходимо было побыть некоторое время в удалении от своей матери. Вот я и стал искать вакансию, и хотя Маунт-Корт был для меня не самым лучшим местом, но зато здесь имелось тогда единственная вакансия подобного рода.

Итак, оказывается, Ноа – отец. Это было уже что-то новое, что меняло созданный ею образ Ноа.

– А как же ее фамилия? Или Дикинсон – это тоже часть вашего своеобразного заговора?

– Нет, это ее настоящая фамилия.

– То есть вашей жены?

– И да и нет. Это фамилия второго мужа Лив. Сара носила ее долгие годы.

Ему это очень не понравилось. Пейдж могла судить об этом по стальному оттенку, который появился в его голосе.

– Сколько ей было лет, когда вы развелись? Вы ведь в разводе, я правильно понимаю?

– Да, вы правильно понимаете. Саре тогда исполнилось три года.

– Ого, она была такая маленькая?

– Слишком маленькая, чтобы переживать происходящее.

– Но не слишком маленькая, чтобы не скучать об отце. Ваша жена получила все права на опеку с самого начала?

– В этом был известный смысл, – сказал он, словно обороняясь.

Она снова задумалась, на этот раз о характере человека, который смог покинуть трехлетнего ребенка. Конечно, она не знает всех подробностей его развода, причин, отчего распался его брак, хотя ей, разумеется, это безразлично. Но это свидетельствует о его бесчувственности, в которой она обвинила его с момента их первой встречи.

Он сунул руки в карманы.

– Мы не всегда можем сдерживать свои эмоции. – Он бросил в ее сторону взгляд. И она поняла, что речь идет уже не о Саре.

Пейдж покачала головой.

– Только не сейчас, Ноа, пожалуйста.

– Тогда когда же? Сегодня вечером?

– Нет.

– Завтра?

– Нет.

– Неужели вы так сожалеете о случившемся? – спросил он, и она услышала, как из его голоса ушла сталь, а вместо нее появилась печаль, такая глубокая и нежная, что она почувствовала, как внутри у нее все задрожало. Он нагнулся к ней поближе.

– Это действительно было так ужасно?

– Нет, – почти выкрикнула она. – Это не было ужасно. Это было глупо. Глупо и ненужно. И не вовремя. Я тогда думала о Маре и в душе ощущала страшную пустоту, и вдруг появились вы.

– Так, значит, это была полностью моя вина?

Она хотела бы, чтобы это было так, но никакие доводы не подтверждали это.

– Я тоже внесла свою лепту, – признала она, глядя прямо перед собой.

– Активную, – проговорил он, и она готова была поклясться, что он ухмыльнулся при этом, но, когда она бросила в его сторону взгляд, выражение его лица было серьезным.

Решив раз и навсегда закончить этот разговор, она решительно направилась по дорожке в сторону леса, в надежде оказаться первой на трассе, когда бегуньи станут появляться после трудного кросса. Но буквально через секунду Ноа нагнал ее и встал за ее спиной.

– Весьма неучтиво заканчивать разговор подобным образом, – прокомментировал он ее поведение, наклонившись над краем зонта.

– Каким же таким образом? – спросила она, продолжая идти вперед.

– Вильнули хвостом и оборвали собеседника на полуслове. Вы часто так поступаете, как мне кажется.

– Я могу проткнуть вас спицей зонта, если вы будете идти за мной так близко по пятам. – Зонтик Пейдж угрожающе подрагивал при каждом шаге, и его острые концы находились в угрожающей близости от лица Ноа.

– Поднимите зонтик.

– Я промокну.

– Хорошо. Тогда остановитесь и ответьте мне, почему вы не можете стоять спокойно?

Его слова содержали в себе определенный резон, кроме того, Пейдж была готова остановиться только из одного чувства противоречия. Она остановилась и стояла под дождем, словно статуя.

– Я ушла, потому что мне есть куда идти и у меня есть дела. Моя жизнь слишком усложнилась за последние две недели, и я чувствую себя подавленной. Кроме того, я не знаю, как мне с вами быть. Вы меня пугаете.

– Я?

Она пристально посмотрела на него.

– Согласен, – неожиданно сказал он. – Я слишком авторитарен.

– И еще вы очень большой, внушительный и настойчивый.

– Но именно эти качества помогают делать дело. Она подумала о той ночи, часть которой они провели на траве. И тогда он тоже был большим и настойчивым. И очень внушительным. Но как-то совсем по-другому. Он сумел внушить ей страсть, увлечь ее, то есть сделать то, о чем она тогда и помыслить не могла.

Пейдж снова двинулась вперед. Он шел сзади на некотором расстоянии. Она постаралась нести зонтик ровно.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказал Ноа.

– Так о чем же я сейчас думаю? – передразнила она его.

– Вы думаете, что в тот вечер вы проявили слабость, а я воспользовался ею, благодаря всем тем качествами, о которых вы сейчас говорили. Кроме того, вы думаете, что у меня с самого начала было намерение вас соблазнить, но вы ошибаетесь. Если бы я замышлял нечто подобное и приехал в дом к Маре именно с этой целью, я наверняка взял бы с собой презерватив.

Пейдж нервно оглянулась вокруг.

– Не могли бы мы поговорить об этом в другое время?

– Я бы с удовольствием, но вы постоянно меня игнорируете. Скажите только когда, и мы все обсудим.

Но Пейдж вдруг расхотелось говорить. Ей захотелось забыть все, что случилось той ночью, и если Господь поможет и она дождется месячных, то она так и сделает.

– Послушайте, – произнесла она со вздохом, снова остановившись на значительном расстоянии от толпы, которая уже начинала скапливаться на опушке леса в ожидании первых участников кросса, – в сущности, нам с вами не о чем разговаривать. То, что произошло тогда ночью, не более чем случайность. Я тогда проявила слабость и обещаю, что больше этого не повторится.

– А почему бы и нет?

– Потому что, – сказала она настойчиво, – у нас нет будущего. Моя жизнь и без того наполнена до краев. У меня более чем достаточно всевозможных обязанностей и дел, чтобы занять себя, и нет времени для сомнительных отношений с вами. Кроме того, вы приехали сюда на год, а потом исчезнете, – так какой в этом смысл? – Она решительно направилась к группе родителей и организаторов праздника, ускоряя шаг по мере того, как первые спортсменки стали появляться из леса.

Первой бежала девушка не из Маунт-Корта. Вторая бегунья оказалась тоже не из этой школы. Третья тоже. Сара, которая и в самом деле опередила всех девушек из Маунт-Корта, пришла к финишу только седьмой. Энни из команды Маунт-Корта заняла второе место, но только одиннадцатое в общем зачете, Мэри – третье и только четырнадцатое – в общем.

Для команды Пейдж результаты были неутешительными.

Впрочем, она ничего об этом девушкам не сказала. Так же как и Ноа, который с энтузиазмом приветствовал каждую бегунью из своей школы, когда она пересекала финишную черту.

Не в состоянии забыть то, о чем он только что рассказал ей о себе и Саре, она с возрастающим любопытством смотрела на них. Ноа расспрашивал дочь о маршруте, спрашивал, в каком месте она вырывалась вперед, а в каком – отставала, и по меньшей мере три раза отметил, что бежала она здорово. Она отвечала ему очень неохотно краткими фразами, а когда он положил руку на плечо, вывернулась из-под нее и отошла.

Пейдж посочувствовала ему. Сама того не хотела, но сочувствовала. Ей казалось, что одной из главных трагедий человеческого существования является распад семьи, невозможность их членов ладить друг с другом.

«Дорогая Лиззи,

– прочитала она позднее вечером того же дня, сидя на полу и раскачивая Сами в переносных качелях.

– Я точно не знаю, когда все это началось, кажется, много лет назад, когда я была совсем маленькая и все делала не так. Мамочка хотела, чтобы я была ее маленькой помощницей, но я была слишком энергичной, чтобы заниматься только домашними делами. Мне хотелось быть вместе с братьями. Они же все время носились, как заводные, и то и дело ездили в город. Мне тоже хотелось встречаться с людьми и видеть, как живут другие люди, а не быть прикованной к дому. Тебе повезло. Твои родители были совсем другими. Ты могла делать то, что тебе хотелось».

Пейдж положила письмо на стол. Она вторглась в мысли Мары, как будто подслушивала и подглядывала. Она знала, что читать чужие письма плохо, и накануне ночью специально оставила пакет с письмами у Мары в доме, но ничего не помогло.

Возвращаясь из Маунт-Корта, она снова заехала в этот дом, который очень понравился семье, собиравшейся поселиться в Таккере. Предварительное соглашение о продаже было подписано, и те планировали въехать в течение месяца, что ставило перед Пейдж очередную нелегкую задачу – куда-то распределить вещи Мары. Сегодня ей хотелось одного – забрать к себе домой лучшие ее фотографии. Но, оказавшись в доме, она только мельком взглянула на фотографии и сразу же направилась к плетеной корзинке, в которой также находились принадлежности для вязания. На этот раз Пейдж знала, где искать. Порывшись в мотках шерсти и спицах, она, как и ожидала, снова наткнулась на письма, только на этот раз они были не в бежевых конвертах, а в голубых и написаны тоже на голубой бумаге. Пакет, который извлекла Пейдж, был перевязан красной шерстяной ниткой, в отличие от найденного в ночь уборки. Она продолжала рыться в спицах и мотках шерсти – и вот ее старания снова увенчались успехом. Всего она извлекла из корзинки четыре пачки писем, в каждой из которых хранилось их от шести до десяти. Взяв только одну фотографию, чтобы облегчить свою совесть, Пейдж прихватила письма, все до единого.

Когда-нибудь она отошлет их, обязательно отошлет, когда сможет расстаться с ними. На сегодняшний день эти письма были единственным ключом, который помог бы ей разгадать тайну Мары.

«Помнишь ли то время,

– писала она в своем письме,

– когда мне исполнилось восемь лет и мне захотелось отметить свой день рождения на родео, которое в то время посетило наш город? Тогда мои родители запротестовали. Они сказали, что для девочки отмечать свой день рождения во время представления родео не слишком хорошо, и чем больше я с ними спорила, тем больше они сердились. Но я не хотела сдаваться. Я провела день своего восьмилетия одна в комнате, а они даже не слишком возражали. Я думала, что если они меня любят, то обязательно придут и заберут меня, но они предоставили меня самой себе, а когда я все-таки вышла из комнаты, они тут же сообщили, что очень во мне разочарованы.

Я часто разочаровывала их, уверена в этом. Я и сейчас продолжаю это делать. На следующей неделе семидесятипятилетняя годовщина моего отца…»

Значит, письмо было написано три года назад, догадалась Пейдж и продолжала читать:

«Они собираются устроить по этому случаю прием. Я бы не узнала об этом, если бы жена Чипа, Бонни, не позвонила мне и не сообщила, что братья разговаривали с моей матерью и они все решили, что я тоже должна на нем присутствовать. Когда я упомянула о подарке, то Бонни сказала, что лучшее, чем я могу порадовать своего отца, это привезти с собой на его юбилей его зятя, то есть моего мужа. Она сообщила мне об этом со смехом, но я-то знаю, что она не шутит. Они продолжают надеяться, что я со временем обзаведусь семьей и кучей ребятишек и куплю себе дом где-нибудь недалеко от них, как это сделали Джонни и Чип. А я не могу.

Что плохого в том, что я врач? Большинство людей считает, что это благородная профессия, но иногда, когда я начинаю думать о своей жизни по-настоящему, не торопясь, я испытываю чувство вины. Представляешь? У отца заболело ухо, был поставлен неправильный диагноз. Вовремя не было проведено лечение, и он оглох на это ухо. У моей мамы после меня должна была родиться девочка, если бы врач приехал вовремя в больницу, чтобы освободить шейку моей будущей сестры от обвившей пуповины, и она, конечно, погибла. Но разве это говорит о том, что все врачи плохие? Я часто думаю, какой была бы эта умершая девочка. Возможно, такой, какой они хотели бы ее видеть – хозяйственной и домовитой, не такой, как я. Если бы она не умерла, может быть, они перестали бы шпынять меня. А может, и нет. Я всегда слишком выделялась, хотя очень старалась не делать этого. Я освободилась от них и стала заниматься своим делом, но мне не очень приятно, что они вычеркнули меня из семьи. Твоя жизнь очень отличается от моей, и я тебе всегда поэтому завидовала. Ты делаешь людей счастливыми и сама счастлива от этого. Возможно, ты не обременена научными степенями, но зато ты живешь счастливо. А я… я по-прежнему не в состоянии все наладить, как надо. И это касается даже самого важного для женщины. Я очень-очень стараюсь, да все выходит не так».

Пейдж отложила письмо и загрустила. Она никак не могла взять в толк, почему Мара считала свою жизнь не слишком удачной, но эта мысль постоянно прослеживалась во всех ее письмах.

– Как у тебя дела, малышка? – спросила она Сами, которая выглядела сейчас бесформенной куклой, пристегнутой к креслицу-качалке. Осторожно она освободила ее от завязок и извлекла из качелей. Прижавшись к девочке щекой, она едва слышным голосом прошептала:

– Она не была неудачницей, просто она родилась не в той семье. Как, возможно, и я. Только у меня была Нонни. – Она сложила ноги кренделем и усадила Сами в серединку. Потом, выставив вперед палец, она пощекотала девочке Животик и снова нагнулась к ней. – Мне кажется, ты стала набирать вес. Наш животик стал потолще, чем был на прошлой неделе. – Она снова пощекотала девочку. – Ну-ка, давай, Сами, я хочу, чтобы ты улыбнулась. Улыбнись хоть чуть-чуть. Мне нужно знать, что я делаю все так, как надо. – Она продолжала играть с ребенком, когда зазвонил телефон. Продолжая держать Сами на бедре, она подняла трубку.

– Алло?

– Вы спросили меня, в чем смысл, – сказал Ноа без всякого предисловия, – и я могу ответить – смысл в развлечении. Вы говорили, что очень загружены делами и что я уеду отсюда на следующий год. И в чем же смысл? Еще раз отвечаю вам – просто в развлечении. Пока я здесь, мы могли бы наслаждаться друг другом.

Она втянула в себя воздух, стараясь успокоиться. Даже самый звук его голоса вызывал у нее повышение температуры.

– Развлечение – это смотреть фильм, играть, например, в кегли или обсуждать хорошую книгу. То, чем мы занимались, называется по-другому – то есть сексом.

– Секс и есть развлечение.

– В данном случае это была попытка уйти от самой себя. Вещь совершенно не рациональная. Я даже не уверена, что сознавала, что делала.

– А вы, значит, рациональное существо, – произнес он с издевкой в голосе, которая, правда, совершенно ее не задела. Пусть себе иронизирует на здоровье. По большому счету, так даже лучше.

Она подумала о Саре, в очередной раз поразившись отношениям между ним и ею. Интересно, как часто видел Ноа свою дочь в течение последних лет и насколько отец и дочь были близки между собой? Если бы он на самом деле был с дочерью близок, то Сара вряд ли позволила себе так пренебрежительно относиться к отцу, независимо от того, популярен он среди ее подруг или нет. Эту мысль подтверждали и слова самого Ноа – он ведь пожаловался ей, что его дочь вряд ли станет говорить с ним по душам. Совершенно ясно, что их отношения складывались непросто. Интересно знать, чувствует ли он, что его отношения с дочерью оставляют желать много лучшего?

– Итак, – продолжал он, и на этот раз в его голосе появились чисто деловые, директорские нотки – глава школы обращается к тренеру школьной команды, – что касается вашего рационализма, то он вас подводит в вопросах тренерской работы – девочки пробежали кросс просто ужасно.

Когда Сами потянулась ручонкой к телефону, Пейдж дала ей подержать телефонный провод.

– Условия забега трудно было назвать идеальными.

– Они были одинаковыми для всех команд, но другие бежали лучше наших. Вы их расхолаживаете, Пейдж. Вот в чем проблема. Я наблюдал за тренировками и видел, что довольно значительную часть времени вы проводили в беседах.

– Когда необходимо обсудить что-нибудь серьезное, мы беседуем. Я верю в откровенные разговоры, и мне наплевать, если даже девочки проиграют все последующие состязания. Главное, что мои беседы могут помочь им преодолевать трудности взросления. Хотя, с другой стороны, – тут она повысила голос, – в последнее время мы не слишком часто разговаривали. В последнее время мы работали как проклятые.

– Отчего же тогда такие плачевные результаты?

Пейдж вздохнула.

– Никакой загадки здесь нет. Просто наши девушки не считают себя бегуньями в буквальном смысле этого слова. И уж наверняка они не видят в себе победителей. Победа. Вот что нам нужно как воздух. Всего одна. Она способна перевернуть сложившийся стереотип.

– Как же вы добьетесь победы, если не измените свой имидж?

– Вот об этом мне придется подумать. У нас есть конкретные предложения?

У Ноа было одно конкретное предложение, но он не собирался делиться им с Пейдж. Он был сердит и раздражен не только потому, что ему понравилось заниматься любовью с ней, хотя это тоже своего рода зависимость, но куда больше его взволновало то, что он постоянно о ней думал. И не мог себе этого запретить. Она, возможно, не подозревала об этом, но перед самим собой ему ни к чему было лукавить. Он помнил все подробности той ночи – как ее руки обвивали его тело, как напрягались ее соски под его языком. Он помнил тихие стоны, исходившие от нее в тот момент, когда она достигла пика наслаждения.

Ее желание забыть все, что было между ними, злило его до невозможности. Поэтому он не открыл ей своих планов, не ее это, черт возьми, дело – знать о его планах. Кроме того, в тот момент он вовсе не был уверен, что план сработает. Необходимо было получить кое-какие разрешения и любой ценой обзавестись оборудованием – все равно как: купить, взять во временное пользование, даже украсть. Но даже и в этом случае риск, разумеется, существовал. Конечно, он все задумал правильно, но план – одно, а его осуществление – совсем другое. Принимая во внимание отношение к нему учащихся в Маунт-Корте, особенно негативное отношение со стороны Сары, неудачу он позволить себе просто не мог.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Энджи вернулась с работы рано. Она постаралась отложить некоторые вызовы, чтобы высвободить для себя несколько свободных часов, хотя и не совсем знала, как ими распорядиться. Просто она понимала, что необходимо что-то предпринять. В последнее время она работала все больше и больше, в надежде, что привычный ежедневный труд позволит ей отогнать неприятные, тревожные мысли. Но мысли не оставляли ее. Она гнала их от себя, но они снова появлялись как грозовые тучи. И некуда было от них деться. Ее жизнь превратилась в сплошной кошмар выполнения однообразной работы, хотя в ее нынешней жизни мало что осталось от привычной.

Дуги, обычно скорый на словцо и действие, неожиданно стал скрытничать. Когда она везла его из школы домой, каждое слово приходилось вытягивать из него, словно клещами, а уж по собственной инициативе он вообще редко что-либо рассказывал. Дома тоже было немногим лучше. Большую часть времени он проводил у себя в комнате, где готовил домашнее задание или болтал по телефону. Ясно было, что он по какой-то причине находился в угнетенном состоянии, чему немало способствовала и размолвка между родителями.

Бен редко поднимал на нее глаза, редко разговаривал с ней и совсем не пытался к ней прикоснуться. Он жил в доме и в то же время словно бы и не жил там. Впрочем, даже это можно было поставить под сомнение. Когда она приехала, она предполагала, что он, как обычно, сидит у себя в мастерской, но дом оказался пустынным. В студии было темно, на все карандаши и ручки аккуратно были надеты колпачки, а все бумаги лежали аккуратными стопками. Телевизор тоже не работал. В гараже не было его машины.

Она уселась на привычное место на кухне, не столько ожидая возвращения мужа, сколько стараясь решить, что делать дальше. Если бы Бен был дома, с ним можно было бы начать разговор. Она имела это в виду, когда уходила с работы раньше обычного. Но в доме было так же тихо и пусто, как и в ее мыслях. Она почувствовала себя беспомощной, как никогда. Полное незнание того, что делать, было так же плохо, как не знать самое себя.

Ирония заключалась в том, что она знала много всевозможных вещей, но, как выяснилось, не знала главного. Она досконально изучила, как функционирует человеческий организм, посещая курс за курсом в медицинском институте и читая специальную литературу, и в результате стала хорошим специалистом. Она могла извлечь различные органы, почистить их, починить и поставить обратно. Но она не умела создавать. Она не могла сделать что-нибудь там, где раньше ничего не было. Она не могла заполнить окружающую пустоту новым смыслом.

Когда ее муж и сын почти перестали с ней общаться, она поняла, что из ее жизни ушло самое главное, и она продолжала механически выполнять привычную работу, словно повинуясь одной только инерции. Это не могло долго продолжаться. Пустота внутри нее увеличивалась и, как черная дыра, должна была в один прекрасный день поглотить ее самое.

Она думала о том, куда мог деться Бен. Возможно, он поехал по почту. Или в Таверну. Или, чего еще доброго, в библиотеку.

Она сцепила пальцы вместе, потом расцепила и положила ладони на непокрытую поверхность кухонного стола. У нее были тонкие, красивые и ловкие руки. Ногти были аккуратно пострижены и не покрашены лаком. За долгие годы работы в клинике, когда ей приходилось мыть руки бессчетное число раз в течение дня, никакие увлажнительные для кожи кремы не спасали. Да и наносить их на руки не имело особого смысла – все равно смоешь через минуту. У нее были настоящие рабочие руки, и сорокадвухлетний возраст Энджи сказывался на них в полной мере. Ее возраст чувствовался в каждой морщинке на этих руках, в каждом шрамике и складочке, в выпуклых венах, которые еще в прошлом году казались менее припухшими.

Она вздохнула и поглядела в окно. Ее отражение в окне также смерило ее взглядом. Короткая стрижка придавала ее иссиня-черным волосам ухоженный вид, а ей самой – налет деловой элегантности. Ее лицо было бледным и заостренным. Она была, что называется, маленькой женщиной, которой полученные знания добавляли значительности и роста.

Но свои знания ей сейчас применять было негде, и она почувствовала себя маленькой, покинутой и беспомощной. Она сидела, сплетая и расплетая пальцы, пока наконец не положила руки на колени. Она думала о прошлом и о том, что ее жизнь сложилась, в общем-то, удачно, не считая, разумеется, ужасающего настоящего и неопределенного будущего. Как только Дуги отправится в колледж, ей придется остаться наедине с Беном, чего почти никогда не случалось в их жизни.

Она услышала, как автомобиль Бена проехал по дорожке к дому, и поднялась со стула, замирая от предстоящей встречи с ним. Дел у нее, как всегда, хватало – безделье ничего не решало и только добавляло ненужных мыслей. Она могла начать готовить обед, или собрать и отвезти вещи в прачечную, или полить домашние растения, или, наконец, позвонить в банк и договориться о новой кредитной карточке.

Но она так и не сделала ничего из вышеперечисленного. Было похоже на то, что паралич, постепенно овладевший ее разумом, перешел на нижние конечности, и она снова безвольно рухнула на стул.

Тем временем муж поставил машину в гараж. Она слышала, как хлопнула дверца, затем шаги по гравию дорожки и наконец по ступенькам. Он открыл кухонную дверь, вошел внутрь и остановился, пораженный.

– Энджи? А я и не знал, что ты дома.

– Я поставила машину в гараж, – сказала она, размышляя, что бы произошло, если бы она не сделала этого. Он что, проехал бы мимо дома, увидев ее автомобиль у дверей? Не слишком-то он обрадовался, увидев ее, – это ясно слышалось в его голосе. Не зная, что еще ответить, она потерла руки и сцепила большие пальцы.

– Что-нибудь случилось? – устало спросил он. Энджи едва не рассмеялась.

Что-нибудь случилось? Случилось то, что самое главное в их жизни рухнуло, а он еще спрашивает! Она посмотрела на мужа с изумлением.

– Я хочу знать, – уточнил он, – не больна ли ты? Она отрицательно покачала головой.

– Дуги не будет дома еще по крайней мере два часа, – сказал он.

– Я знаю.

Он настороженно посмотрел на нее, ожидая, не скажет ли она еще что-нибудь, постоял в дверях, словно, в зависимости от сказанного, он мог или войти на кухню, или вообще уйти.

– Почему я чувствую себя так, будто в чем-то виновата? – спросила она, когда не могла больше выдерживать пристальный взгляд Бена. – Связь на стороне завел ты, но виновата почему-то я. В этом нет никакой логики.

Однако печальный вид мужа доказывал обратное – винить во всем следовало ее. Именно она помыкала им все это время, пока они находятся в браке, и тем самым толкнула в объятия другой женщины. Если он и совершил ошибку в том, что завел любовницу, то свою ошибку она совершила значительно раньше.

Она почувствовала тяжесть в ногах, в руках, во всем теле и впервые спросила себя, нет ли положительных сторон в параличе? Он освобождает свою жертву от необходимости действовать и от ответственности за поступки.

Но если она перестанет действовать, то никто и пальцем о палец не ударит. Раньше Бен молчаливо признавал право руководства семьей за ней – и она не возражала. Зато сейчас возражала она. Ей захотелось, чтобы хотя бы раз он выступил инициатором.

Но она хорошо его выдрессировала. Он выжидал.

Наконец, слабо улыбнувшись, она произнесла:

– Мне кажется, нам необходимо поговорить.

– Нам, – спросил Бен, – или тебе?

– Мне! – выкрикнула Энджи, вложив в это короткое слово всю негативную энергию, накопленную ею за последнее время. Бен ужасно обидел ее. Ничто из того, что она могла причинить ему, не могло сравниться с этим оскорблением. – Я хочу, чтобы ты мне ответил, что происходит в этом доме. Мы продолжаем соблюдать обычный жизненный ритуал, но это не более чем фарс. Наша семья распадается. Мы ходим один вокруг другого и избегаем смотреть друг другу в глаза. Между нами разорваны все связи.

Он даже бровью не повел в ответ на ее гневную тираду.

– Бен!

Он пожал плечами:

– Что я могу добавить? Ты сказала только что все.

Дрожащими губами она втянула в себя воздух. Старые привычки умирают с трудом. Он даже и не попытался помочь ей.

Тихо, устало и покорно она промолвила:

– Пожалуйста, Бен. Скажи, о чем ты думаешь. Только скажи, о чем ты думаешь на самом деле. Я не хочу ничего тебе говорить, ни в чем упрекать. Я только спрашиваю. Ведь я не знаю, что происходит в твоей душе. Я не знаю, чего ты хочешь. Я даже не знаю, что делать мне при сложившихся обстоятельствах.

– Измениться, – ответил он. Она посмотрела на свои руки.

– Ладно, я заслужила это. – Она отвела взгляд. – Но пойми, таковы были правила игры – всегда знать, как нужно поступить. Я всегда гордилась тем, что знала как. И никто, в том числе и ты, не пытался мне в этом противостоять. Но при этом я никогда не думала, что унижаю тебя, делаю тебе больно. Возможно, ты и чувствовал нечто подобное, но я не совершала ничего намеренно. Я просто всегда была такой, какая я есть.

– Маленькой мисс Совершенство.

Она снова погрузилась в изучение своих рук. Сила его неприязни продолжала угнетать ее. Собрав остатки самообладания, она как могла более доброжелательно произнесла.

– Очевидно, нет, Бен, иначе я не сидела бы здесь с тобой. Поговори со мной, Бен. Посоветуй, как нам быть дальше. Скажи, что ты хочешь. Ты говоришь, что я никогда не слушаю тебя. Так вот, сейчас я стараюсь слушать и слышать тебя. Но я не смогу ничего услышать, если ты не будешь говорить.

Бен засунул руки в карманы своих вельветовых брюк, некоторое время стоял задумавшись и наконец произнес:

– Хорошо. Прежде всего, нам надо что-то делать с Дугом. Сейчас мы оба его раздражаем. Я сомневаюсь, что он говорит мне больше, чем тебе. Сегодня утром мне позвонила его учительница испанского языка и спросила, все ли у нас дома в порядке.

– Боже, как она узнала? – с ужасом, который внезапно охватил ее, спросила Энджи. Ей вдруг представилось, что о событиях в их семье знает весь город, и она не на шутку испугалась.

– Он не сдал вчера зачет. Такого с ним раньше никогда не бывало.

– Да уж, чего не было, того не было, – сказала Энджи, чувствуя, что проиграла еще раз. Дело, разумеется, было не в зачете. Мало кому удавалось проучиться весь курс, ни разу не завалив зачета. В конце концов, зачет можно пересдать. Дело заключалось в том, что Дуги никогда бы не провалился, если бы у него было все спокойно на душе.

– Так вот, – продолжал Бен, – нам необходимо с ним побеседовать.

Несколько недель назад Энджи сделала бы все сама, ни у кого не спросив, но теперь Бен обвинил ее в диктате и манипулировании людьми. Поэтому она задала вопрос:

– А что мы ему скажем?

Бен пожал плечами.

– Не знаю.

Энджи посмотрела на свои пальцы. Если Бен не знает, а ей нельзя им манипулировать и говорить, что делать, то куда же это может завести? Она молчала и вопросительно смотрела на мужа в ожидании, что будет дальше.

Через некоторое время, которое показалось ей вечностью, он сказал:

– Есть две причины, отчего Дуг в депрессии. Первая связана с тем, что происходит между нами. Вторая – с ним самим и тем жизненным пространством, которое ему необходимо.

– Они взаимосвязаны, – произнесла она и тут же пожалела, услышав его реакцию.

– Совершенно очевидно, но с одной из причин справиться легче, чем с другой, – проговорил он, растягивая слова, что сразу же насторожило Энджи. – Думаю, что нам следует отдать его в школу на полный пансион.

Она тут же отрицательно покачала головой. Все ее существо протестовало против этой идеи, но она продолжала молчать, пока Бен не спросил:

– Почему же нет?

Она ответила, стараясь говорить как можно спокойнее:

– Потому что он еще слишком молод.

– Он в восьмом классе. Дети из Маунт-Корта приходят туда на полный пансион начиная с седьмого класса.

– Но если он завалил испанский, совершенно очевидно, что его необходимо строже контролировать. – Энджи немного знала этот язык и регулярно гоняла Дуга по учебнику.

– Он не завалил испанский, – поправил ее Бен. – Он только не сдал один зачет. А в школе, как мне кажется, контроль будет очень строгий, поскольку у учеников есть вечерние занятия, так сказать, часы для самоподготовки.

– У него будет эмоциональная перегрузка, если он станет слишком много времени проводить с другими детьми.

– Возможно. Но, возможно, и он скажет, что лучше так, чем каждый вечер сидеть дома. Ты работаешь, я тоже, а он – один-одинешенек. Будет совсем по-другому, если рядом будут друзья.

– В свое время мы договорились, что одного ребенка нам вполне достаточно.

– Это ты так решила. Очередная команда со стороны Энджи.

– Но, черт возьми, ты ведь не возражал, потому ты виновен в одиночестве нашего сына не меньше, чем я! – Она вспомнила, когда Дуги был еще малышом. Сейчас она не припоминала, чтобы они обсуждали вопрос о втором ребенке. Они все спланировали так, чтобы Энджи могла вернуться на работу.

Они спланировали? Или планировала одна оно? Ей пришла в голову ужасная мысль, что решила это именно она.

– Хорошо, – произнесла она примирительным тоном. – Согласись, что сейчас уже поздно вести дискуссии на эти темы. Точно так же, как поздновато говорить о переводе Дуги на пансион в Маунт-Корт. Семестр уже начался, и я сомневаюсь, что его примут.

Бен взвился.

– Не примут? В Маунт-Корт? Да если им заплатить стоимость комнаты и обучения, они хоть сейчас готовы взять даже бабуина.

Энджи почувствовала, что она играет в ковбоев и индейцев, причем она находилась в незавидной роли – между мужем и сыном.

– Ты что, совершенно не волнуешься? – спросила она, пораженная в самое сердце.

– Конечно, волнуюсь. Как-никак я тоже люблю Дуги. И я счастлив, когда он рядом. Но ему этого хочется, разве ты не понимаешь?

– Ему также хочется машину на шестнадцатилетие, но это не значит, что мы должны ее покупать.

– Это не одно и то же, – ответил Бен. – Автомобиль – это роскошь. Согласен, что в некоторой степени и пансион является роскошью. Но это, в конце концов, жизненный опыт, который не купишь ни за какие деньги.

– Да, ты прав. Дети в пансионатах учатся многим вещам.

– А ты полагаешь, он не может научиться этим вещам другим путем? Ты думаешь, он не знает, что некоторые сигареты содержат не только табак? Ты думаешь, он не понимает, что значит словечко «наркота»? Перестань, Энджи. Смотри на вещи реально. Ведь он же умный парень. Он нормальный парень. Он будет обсуждать с друзьями достоинства женских грудей независимо от того, будет он жить в пансионате или нет. А если ему понадобится презерватив, то он не станет просить тебя, чтобы ты сходила в аптеку.

– Но ему только четырнадцать! – запротестовала Энджи.

– Конечно, это не значит, что он собирается им пользоваться, но мальчики годами беседуют на такие темы, прежде чем начинают применять это на практике. – Он приложил руку к затылку и некоторое время простоял так. Энджи не видела этого жеста с тех пор, как они переехали в Вермонт, когда один из грузчиков уронил его компьютер. – Господи, Энджи, прошу тебя, подумай над моими словами, обещаешь? Ты воспитывала мальчика. Четырнадцать лет ты учила его быть честным, серьезным и трудолюбивым. Эти ценности теперь стали частью его мировоззрения. Неужели ты думаешь, что он ни с того ни с сего все это забудет? Ну разве только если ты посадишь его в клетку и ему придется вырываться из нее любыми средствами. Дай ему дышать, Энджи. Доверяй ему хоть немного.

– Как я доверяла тебе? – бросила она ему в лицо. Слова повисли в воздухе. В первый раз она увидела выражение вины на его лице.

– Ты знаешь, я тебе верила, как никому, – сказала она уже более тихим голосом. – Я полагала, что и ты веришь в верность. Мне и в голову не могло прийти, что ты заведешь роман на стороне. И в голову не могло прийти!

Теперь его рука растирала шею сзади. Он выдохнул.

– Я не собирался тебе изменять. Так уж случилось.

– Случилось? В течение восьми лет? – Теперь она снова чуть не кричала. – Да ты шутишь? Если бы это произошло только один раз, тогда я, пожалуй, поверила бы, что ты «не собирался». Но это продолжалось так долго… Ты умный парень, что и говорить. Ты знаешь, что творится в мире. Ты можешь сидеть за обедом и задумчиво вещать о последнем скандале, который произошел в правительстве. Иногда эти скандалы замешаны на деньгах, иногда на коррупции, иногда на сексе. Я уж и припомнить не могу, сколько раз ты рассказывал мне о каких-то мужчинах, обманывавших своих жен. Ты разве не понимал тогда, что делаешь то же самое?

Он посмотрел в сторону.

– Конечно, понимал.

– А ты знаешь, как больно, когда об этом узнаешь?

Он перевел взгляд на нее. У нее невольно навернулись на глаза слезы. Она смахнула их рукой, но они наворачивались снова и снова. Наконец, взяв себя в руки и стараясь не обращать на слезы внимания, она спросила:

– Интересно, как ты сошелся с ней?

– Это не столь важно.

– Для меня это важно.

– Знаешь, мне не хотелось бы сейчас об этом говорить.

– Потому что это нечто особенное? Потому что это твое, а не мое? Потому что ты боишься, что я попытаюсь вас как-нибудь контролировать?

– Потому, черт возьми, что мне вообще не следовало ни о чем говорить. Я знал, что ты ни о чем не подозреваешь. Я знал, что это причинит тебе боль. Я проболтался, потому что был в ярости, но это не означает, что все выглядит так, как представляется тебе. Я изменил тебе вовсе не потому, что тебя ни во что не ставлю. Я сделал это, поскольку у меня были потребности, которые не удовлетворялись.

Потребности, которые Энджи не удовлетворяла. Она ощущала этот печальный факт теперь все чаще и чаще, но узнать об этом поначалу было особенно болезненно. Она не в состоянии делать все и быть всем. Она была готова признать это.

Бен прислонился к стене, сложив руки на груди и пристально рассматривая свои ботинки на веревочной подошве. Усталым голосом он сказал:

– Я всегда хожу в библиотеку просматривать периодику. Она была там. Мы стали друзьями.

– А когда стали больше чем друзьями?

– Я не помню.

Энджи ждала ответа.

Наконец он сказал:

– Это произошло не раньше чем через год после того, как мы познакомились.

– Куда же ты ездил? К ней домой?

– Энджи, вряд ли это…

– Это просто необходимо знать, – сказала она тихо и печально. – Мы живем в маленьком городке. Я знаю здесь большинство жителей, и многих из них с профессиональной точки зрения. Мне не безразлично, сколько людей знают это.

– А, твоя репутация…

– Это больше чем репутация. У меня больше нет уверенности в себе. Ты говоришь мне, что я поступала неправильно. Дуги твердит мне то же самое. Я хочу знать, есть ли смысл мне продолжать жить здесь дальше и притворяться, что я по-прежнему поступаю как надо.

– Ты очень много делаешь как следует. Не стоит слишком драматизировать.

Она вскочила со стула.

– Слишком драматизирую? Я меньше чем кто-либо способна на такое. Я целыми днями только и делаю вид, что ничего не случилось. – Она снова без сил опустилась на стул, а потом тихим голосом добавила: – Я продираюсь теперь через жизнь, словно через джунгли, – это совершенно новое для меня ощущение. Я стараюсь справляться с ситуацией как можно лучше, но если я спрашиваю тебя о чем-то таком, что ты считаешь неуместным, – прости. Ты ведь смотришь на жизнь совсем другими глазами. – Она перевела дух. – Я хочу знать только одно – знал ли о твоей связи кто-нибудь еще в городе до того, как узнала я.

– Никто не знает. Мы были осторожны.

– И сейчас тоже? Сейчас, когда я все знаю? – Она задала этот более невинный вопрос, чтобы не задавать другого, более страшного.

– Я не был с ней с тех пор, как ты обо всем узнала. По крайней мере, в том самом смысле.

– Но вы разговаривали?

– Она – мой лучший друг.

– Я всегда думала, что я твой лучший друг.

– Была когда-то. Потом ты по горло увязла в работе, и у тебя для меня не оставалось времени. Я был как часть мебели. С тех пор как меня поставили на место, с меня время от времени стирали пыль, иногда взбивали или передвигали с места на место, чтобы я соответствовал антуражу. Время от времени убирают окружающее меня пространство, чтобы я не слишком нервничал. Когда покупка состоялась, меня еще некоторое время любили, но потом, – он с пренебрежением хмыкнул, – это стало привычкой.

– Это предклимактерический кризис? – спросила Энджи, не совсем надеясь, что это так. Этот кризис уже прошел.

Он отрицательно покачал головой.

– Это куда более серьезно, чем то, о чем ты говоришь.

Она сжала губы и кивнула.

– Итак, мы расстаемся?

Он долгое время ничего не отвечал, а только смотрел на пол и хмурился. Наконец он заявил спокойно, устало взглянув на жену:

– Я не знаю. Ты этого хочешь?

По крайней мере, он не сказал прямо «да». Она этого боялась. Неожиданно она начала дрожать.

– Я не хочу этого, нет. Мне нравится наш брак…

– Точно так же тебе нравится наш старый добрый диван?

Вот оно что. В его голосе опять появилась горечь. Почувствовав ее глубину, она удивилась, что он мог так долго скрывать это. А может, он вовсе и не скрывал ее, просто она ничего не замечала и об этом он ей твердил в последнее время. Она не могла поверить в то, что она, врач, оказалась не в состоянии заметить столь сильные эмоции.

– Ты очень сердит?

– Да. Я сердит, что ты не такая внимательная, как мне бы хотелось. Я злюсь, что твоя работа слишком много для тебя значит. Я не в себе оттого, что Дуги для тебя на первом месте, а я – только на втором. Я сержусь, что был поставлен в такое положение, когда мои потребности были настолько сильны, что, для того чтобы удовлетворить их, мне пришлось предать тебя.

– Я не такой уж плохой парень, – мягко произнесла Энджи. – Я не хотела приносить тебе зло сознательно. Если бы ты поговорил со мной раньше, серьезно поговорил, вот как ты говоришь сейчас, вместо того чтобы время от времени бросать малозначительные фразы, мы смогли бы избежать того, что обрушилось на нас сейчас. Восемь лет – это долгий срок для того, чтобы чувствовать, что тебе что-то не нравится, и молчать.

Бен дернул плечом.

– Дело сделано. Вода накрыла дамбу.

– Итак, что мы будем делать сейчас? – Они снова вернулись к тому, с чего начали.

Он также понимал это. Энджи видела, что его плечи сгорбились, и вспомнила времена, когда она делала Бену массаж плеч. Тогда они были моложе, больше зависели друг от друга и в самом деле считали себя лучшими друзьями. В первые месяцы после бракосочетания ей нравилось касаться его тела. Но потом времена изменились и это желание как-то стерлось.

Она спросила себя, можно ли вернуть то прежнее ощущение. Впрочем, она так и не смогла ответить на вопрос, хочется ли ей этого. Она глубоко задумалась над этим и вдруг услышала голос мужа.

– Мы начнем, – произнес Бен, отвечая на вопрос, который она только что задала сама, – с того, что разрешим Дуги жить в пансионате. Можно попробовать сделать это начиная со следующего семестра и посмотреть, как пойдут дела. Если из этого ничего хорошего не получится, мы всегда сможем забрать его обратно домой.

Энджи вела сражение, явно обреченное на провал. Она находилась в меньшинстве – двое против одного.

– Я ничего хорошего не вижу в этой затее.

– Тогда давай переведем его на пятидневку. Он сможет возвращаться домой на субботу и воскресенье.

Это звучало уже не так уж плохо. В предложении Бена содержался намек на компромисс.

– А он согласится с такими условиями?

– Он согласится, если у него не будет выбора. Впрочем, в предложении Бена были свои недостатки.

Она могла бы их обдумать и затем высказать все Бену, если бы не почувствовала острого приступа неуверенности в себе. Когда-то она знала почти все, что можно было знать, а то, чего не знала, подсказывала интуиция. В последнее время интуиция подводила ее, как это было сначала с Марой, а сейчас с Беном и даже Дуги.

– Ну так что же? – нетерпеливо спросил Бен. Энджи неопределенно пожала плечами.

– Я бы предпочел, чтобы ты высказала все, что у тебя на уме сейчас, – заметил муж, – все возражения, все доводы против. Не хочется, чтобы потом в один прекрасный день ты припечатала меня грозным «я же тебе говорила!».

Энджи была почти готова сказать это сейчас. Он хочет разрешить Дуги жить в пансионате, она могла бы согласиться с этим, а если что-нибудь случится, виноватым будет он.

Единственная проблема заключалась в том, что они обсуждали жизнь Дуги, их сына, а не чужого человека. Ей не хотелось бы, чтобы с ним что-нибудь случилось. Это было одной из причин, почему она была против пансионата в Маунт-Корте. Она, конечно, может послушать доводы мужа и даже отдать им должное, но благополучие сына – прежде всего.

– Это вопрос времени, – начала она с сомнением в голосе. – Нам не следует отдавать Дуги в Маунт-Корт прямо сейчас, так как ему может показаться, что мы пошли на это, чтобы развязать себе руки – могли ругаться или оформить развод без помех. Находясь в Маунт-Корте, он будет волноваться больше, чем здесь.

Бен молча выслушал ее мнение. В былые дни Энджи продолжала бы тараторить, доказывая свою правоту, но сейчас она тоже молчала.

Наконец Бен произнес:

– У него будет все хорошо, если мы примем правильное решение.

Энджи ожидала продолжения. Ей ужасно хотелось услышать, что еще он скажет, поскольку Бен приближался к самой сути дела.

Совершенно неожиданно для Энджи Бен посмотрел на нее, как бы ожидая помощи, но она выдержала характер и не раскрыла рта.

После затянувшегося молчания Бен заговорил опять:

– Мы можем сказать ему, что поступаем подобным образом, поскольку ему очень хотелось перейти на полный пансион в Маунт-Корте.

Энджи продолжала хранить молчание, но по ее лицу было видно, что она не в восторге от предложения Бена. Бен понял это и, нахмурившись, добавил:

– Мы скажем ему, что с нетерпением будем оба ожидать его возвращения каждую субботу.

– Мы будем?

– Я буду, – сказал Бен, – я не позволил бы ему всего этого, если бы не был здесь.

Из его слов трудно было понять, что он намеревается делать в дальнейшем и хочет ли сохранить их брак с Энджи.

– Ну а ты? – не выдержал и спросил он, поскольку Энджи продолжала хранить молчание.

– Здесь мой дом. Мне некуда идти, но, как мне кажется, мы избегаем говорить открыто на некоторые темы?

Бен встал и взглянул на часы.

– Пора ехать и забирать парня из школы. До обеда я ничего говорить ему не стану. Тогда мы обсудим все в его присутствии.

Повернувшись к ней спиной, он вышел из кухни, оставив ее еще более озабоченной, чем когда-либо раньше.

Когда Питер ушел из Таверны, он чувствовал себя таким же одиноким, как Энджи. Он пробыл там недолго – лишь опрокинул кружку пива – и сразу ушел. Он ни с кем не разговаривал, а только упорно думал о фотографиях, которые сушились в его импровизированной фотолаборатории.

Он просидел над ними несколько часов накануне вечером. На этот раз он нашел как раз тот негатив, который искал или, по крайней мере, так ему показалось, сделал с него все мыслимые отпечатки. Затем он весь день провел, принимая своих пациентов, беседуя с их родителями и предлагая различные варианты лечения, и все это время он чувствовал себя превосходно, поскольку знал, что дома его ожидают фотографии. Вернувшись домой, он убедился, что и на этот раз ошибся. При свете дня все выглядело по-другому. Ему не удалось ухватить ни чувств, ни эмоций, которые были ей присущи.

Пиво никоим образом не облегчило его разочарования. Он лишь острее ощутил, что он одинок, тогда как все остальные или кучковались, или сидели парами. Он также понял, что с Лейси ему было бы хорошо, если бы они не поругались с ней так глупо.

Прихватив с собой фотоаппарат, он прошелся до конца квартала и свернул на главную улицу. Солнце уже садилось, оставляя за собой длинные тени и выпукло обрисовывая здания магазинов, расположенные на этой главной магистрали Таккера. Он сфотографировал книжный магазин, затем надел дополнительный объектив, чтобы снять церковь, красовавшуюся в конце улицы, снял объектив и сфотографировал все три квартала, составляющие центр города. Камень золотился в лучах заходящего солнца, вывески и рекламы казались более древними, а окна – более причудливыми.

Остановившись у ящика с мусором, напротив корпуса, в котором располагалась аптека, различные магазинчики и Рилс, он надел насадку, чтобы сделать фотографию последнего. Ребята из Маунт-Корта находились в городе, он видел их лица сквозь стекло витрины. Они сидели, разбившись на группки, некоторые из них пристально просматривали списки видеофильмов, желая выбрать самый для них интересный, другие просто болтали или сидели на высоких стульях в конце комнаты, где находился сифон с газированной водой.

Неожиданно он увидел Джули Энджел. Ее голова склонилась над кассетой. Она прочитала название, поставила ее на место и взяла новую. Питер пересек улицу, остановился у того места, где жители парковали машины, и сделал несколько снимков Джули через стекло. Она была всегда удивительно хороша, когда зачесывала волосы назад, но сейчас выглядела просто обворожительно. Ее длинные волосы блестели и слегка завивались у концов, на лице было мало косметики, она наносилась умело, подчеркивая красивый разрез глаз. Одета она была подчеркнуто скромно.

Питер увидел, как она отошла от компании, с которой сидела, и ленивой походкой подошла к витрине. Тогда она его и заметила, улыбнулась и помахала ему рукой. Бросив несколько слов друзьям, она вышла из «Рилса».

– Приветик, доктор Грейс.

– Как поживаешь, Джули?

– Неплохо.

– Нашла себе какой-нибудь фильм?

– Не-а. Все хорошие пленки я уже просмотрела по три раза. Иногда становится скучно. – Она кивнула головой в сторону его фотоаппарата. – Вы должно быть, фотографируете что-нибудь необычное?

Он кивнул в сторону городских улиц.

– Просто город. Сейчас очень удачное освещение.

– А меня не сфотографируете?

– Тебя?

– У моей мачехи в следующем месяце день рождения. Мне бы хотелось послать ей в подарок что-нибудь хорошее. Она думает обо мне слишком плохо большую часть времени. Разве не здорово, если она получит от меня нечто ангельское? – Она взглянула в направлении церкви, рядом с которой находился небольшой парк. – Мы можем пойти туда, – сказала она и взяла Питера под руку.

Питер почувствовал легкое волнение. Джули Энджел была столь же соблазнительна, сколь и красива, а если верить тому, что про нее рассказывают, то… Питер не слишком верил, что день рождения ее мачехи и в самом деле в октябре. Он даже не был уверен, есть ли у нее мачеха. В его ушах прозвучал голос Мары, которая не раз предупреждала его не поддаваться на уловки молодых и коварных женщин.

С другой стороны, парк находился рядом с церковью, и поэтому это было безопасное место.

– А что скажут твои друзья?

– Пройдет целая вечность, прежде чем они выберут пленку, которая всех устроит, и напьются газированной воды, а возможно, и сбегают еще и в заведение напротив за мороженым. В школе мороженое больше не подают. Мистер Перрини считает, что замороженный йогурт – куда более здоровая пища. – Она взяла его под руку. – Он ужасная зануда, вы не находите?

Питер высвободил ее руку. Таккер – город маленький, и люди здесь замечают все, а что не замечают, то додумывают. А что сами не в состоянии додумать, делают за них соседи. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал о них что-нибудь плохое. Он никогда не имел дела с малолетками – ни раньше, ни сейчас – и не намерен соблазнять ее.

– Если говорить начистоту, – заявил он, – мне он нравится. Я люблю жить по правилам.

– Это потому, что вам не приходится ежедневно этим самым правилам подчиняться. Вам необязательно являться в спальню в десять вечера, а по субботам и воскресеньям – в одиннадцать. И это относится к старшим также. Позвольте вам заметить, – тут она смахнула непокорную прядку с лица, – что это недемократично. Меня нельзя сковывать подобными правилами. Мне уже восемнадцать.

Питер не верил ей ни секунды. Восемнадцать?! Самое большое – семнадцать, ну, семнадцать с половиной. Только не восемнадцать.

Она шла торопливо, почти бежала впереди его, и остановилась у дерева на самом краю парка. Солнце высветило ее волосы и заиграло в них. Питер поднял фотоаппарат и нашел ее в видоискателе. Приблизившись, он стал прикидывать, куда ему стать, чтобы свет падал на девушку. Он уже наводил аппарат на резкость, когда она оторвалась от дерева и быстрыми шагами двинулась в глубь парка, остановившись на этот раз у длинной деревянной скамьи. Там она уселась совершенно невинным образом и вызывающе посмотрела в объектив, словно предлагая тем самым Питеру начать фотографировать.

– Подними-ка подбородок… Прекрасно. Так когда, ты говоришь, день рождения твой мачехи?

– В ноябре. Вполне достаточно времени, чтобы сделать и отпечатать хороший снимок. Конечно же, я вам заплачу. Вы будете моим официальным фотографом. – Она соскочила со скамейки. – А как вам нравится эта стайка? – Она указала на группку березок поблизости, которые из-за солнечного освещения потеряли реальность очертаний и были похожи на стайку юных пансионерок.

Питер, у которого и в мыслях не было брать деньги за один-единственный снимок для мачехи, отмечавшей свой день рождения не то в октябре, не то в ноябре, выразил восхищение деревцами и, фотографируя их, на некоторое время потерял Джули из виду. Он продолжал держать фотоаппарат у лица, когда она намеренно влезла в его очередной кадр. Заметив метаморфозы, происшедшие с девушкой, он немедленно опустил фотоаппарат.

– Джули, – только и смог он выдавить из себя.

– Только несколько штук, – бормотала она, стаскивая с себя блузку и приближаясь. – Сегодня освещение особенно удачное.

– Сейчас же оденься!

Но она отбросила блузку подальше от себя, а бюстгалтера, как оказалось, она или вовсе не носила, или уже успела от него избавиться.

Ее груди были высокими и полными, можно сказать, свежими, – так вообще можно охарактеризовать молодую женщину, находящуюся в своей лучшей физической форме. Обнаженной, ей можно было дать и семнадцать, и двадцать один, и двадцать пять лет. Но она была его пациенткой, всего-навсего школьницей и училась в школе, где доктор официально числился в штате сотрудников. Питер демонстративно повесил фотоаппарат на плечо.

– Я не стану снимать тебя обнаженной.

– Я не обнаженная, – ответила ему деловито Джули, – на мне трусики.

– Сейчас же одевайся, Джули. Я отведу тебя к ребятам.

Она отрицательно затрясла пышной гривой волос. С уверенностью женщины, которая знает цену своим прелестям и об их воздействии на окружающих, она подняла глаза и посмотрела на Питера в упор.

– Потрогайте меня, – прошептала она, находясь от Питера на расстоянии каких-нибудь нескольких дюймов.

– Гм, – пробасил в ответ Питер. Его рука, продолжавшая удерживать за объектив фотоаппарат, слегка задрожала.

– Вы что, не находите меня привлекательной?

– Наоборот, Джули, но ты моя пациентка, с одной стороны, а с другой – ты еще совсем ребенок.

– Я не ребенок. Мне уже восемнадцать. И я пациентка доктора Пфейффер с тех пор, как доктор О'Нейл умерла.

С тех пор, как доктор О'Нейл умерла… Что бы Мара сделала, если бы ей довелось видеть его сейчас? При этой мысли он отодвинулся от девушки и потянулся за ее блузкой. Но та пристально следила за каждым его движением.

– Вы, – произнесла она, – самый привлекательный мужчина в этом гнусном городишке.

Он попытался расправить блузку и накинуть на голые плечи Джули, но обнаружил, что рукава у нее вывернуты наизнанку. Он принялся приводить одежду девушки в порядок.

– Половина девушек в нашей школе влюблены в вас. – Она прижалась губами к его подбородку.

Питер еще больше сконцентрировал внимание на блузке. Ему удалось привести в порядок один рукав, и сейчас он упорно трудился над вторым.

– Я не девственница, если это то, что вас волнует. Мне уже приходилось заниматься такими делами.

– Оставь меня в покое, Джули, – строго произнес он, вывернув наконец второй рукав так, как следовало. Потом ему удалось накинуть ей блузку на плечи, но оказалось, что тем самым он подтянул ее к себе почти вплотную. Она ухватилась руками за пряжку его брючного ремня. Потом ее рука скользнула ниже.

– А ведь вы хотите меня, – вдруг заявила она, улыбаясь победоносно и горделиво.

– Нет! – выкрикнул он и отступил на шаг назад. – Нет, – повторил он уже более тихим голосом и поднял руки, изображая безоговорочную капитуляцию. – Я просто польщен. Ты такая красивая девочка. Но всякие отношения между нами невозможны.

– Я почувствовала это, – сказала она с грустью.

– То, что ты почувствовала, – произнес он со вздохом, – так это разницу между телом мужчины и телом мальчишки. А ты посягнула, – тут он не мог удержаться от иронии, – на мою личную жизнь. – Питер упер руки в бока. – Что ж, я могу провести тебя по городу в таком виде, чтобы все обыватели могли полюбоваться на твои прелести, но, если ты хотела не этого, тогда тебе придется застегнуться.

Она застегнула блузку, но с таким видом, словно ни капельки не поверила в то, что Питер остался равнодушным к ее женским прелестям. Когда они возвращались неспешным шагом в «Рилс», она бросила в его сторону лукавый взгляд, который выразил именно эту мысль. Питер вздохнул с облегчением, когда девушка наконец отклеилась от его локтя и побежала, чтобы присоединиться к своим сверстникам. Она едва не заставила его ощутить себя евнухом, а он не был таковым ни в коем случае. У него были нормальные желания нормального здорового мужчины. И эти желания сейчас бы спокойненько себе дремали, если бы Лейси неожиданно не стала учить его жизни. У него было что ей возразить, и он вдруг понял, что ему совсем не помешало бы поговорить с ней. Он повернулся и пошел туда, откуда пришел, то есть завернул за угол и оказался около Таверны, где была припаркована его машина. Он сел в нее и отъехал от Таверны, направляясь в Вибли.

Остановившись у гаража, он вылез и стал подниматься по узкой лестнице. Добравшись до нужной двери в жилой части здания наверху, он постучал. Он слышал громкие звуки рок-музыки – играла пластинка группы «Колесо Хендерсона» – местной музыкальной группы, которая приобрела большую популярность, выпустив три пластиковых диска подряд. Он постучал еще раз, громче.

– Да? – послышался голос Лейси, заглушаемый лихой дробью ударных установок.

– Это я, Питер, – сдержанно проговорил он, поскольку не знал, как она отнесется к его приходу. С тех пор как он вышел из Таверны, оставив Лейси в одиночестве, он не обмолвился с ней ни словом.

Она слишком долго отпирала дверь, а когда открыла, оказалось, что она одета в длинный домашний халат. Ее лицо не выражало большой радости.

– Тебе следовало бы позвонить сначала. Я очень устала.

– Я ненадолго, – произнес он и проскользнул мимо нее в квартиру. Он ждал, когда она захлопнет дверь, но, когда щелчка замка не последовало, он повернулся и увидел, что Лейси стоит к нему спиной и по-прежнему держится за ручку незакрытой двери. Волосы женщины доходили до самой талии, где халат был перетянут поясом, и его складки обрисовывали соблазнительные изгибы бедер. Питер почувствовал сильное напряжение в паху.

Он повернулся к ней и зарылся лицом в ее белокурые распущенные локоны, одновременно стараясь закрыть дверь.

– Питер, прошу тебя, не надо, – запротестовала она и попыталась высвободиться, но его руки, крепко сомкнувшиеся вокруг ее тела кольцом, не позволили ей сделать это.

– Признаюсь, что я самый последний на свете сукин сын, – сказал он, прежде чем Лейси успела выразить свой протест против его вторжения, – но мы с тобой кое-что недоделали – ты и я. – Он стал нежно поглаживать ее груди.

– Не трогай меня, – попросила она, стараясь уклониться от рук Питера.

Он повернул ее к себе лицом, а потом всей массой своего тела припечатал к двери. Одной рукой он держал ее лицо так, чтобы она не могла от него отвернуться, другая же отправилась в путешествие вниз, по складкам длинного халата, закрывавшего ее.

– Ты ведь любишь, когда я делаю так. Я знаю, ты любишь.

– Питер, я прошу тебя…

– Я знаю, где тебя потрогать, чтобы тебе было приятно. – Его рука нащупала заветное местечко. – Особенно хорошо, когда на тебе нет белья, правда? Ты сняла его специально для меня?

– Как же я могла! – воскликнула она, упираясь в его грудь руками. – Я ведь не знала, что ты приедешь. Питер, я не хочу…

Он заглушил ее слова длинным поцелуем и буквально впился в ее губы, в то время как руки делали свое дело: гладили ее тело, ласкали его. Но в тот момент, когда он ощутил, что ее плоть начинает подчиняться его желаниям, ей удалось высвободить губы из его жесткого плена.

– У тебя нет никакого права врываться ко мне подобным образом, – проговорила она, задыхаясь и пытаясь оттолкнуть его от себя, – и надеяться, что я всегда готова к твоим услугам.

– Но ведь тебе нравится все это, – продолжал он, распахивая ее халат и одновременно расстегивая брюки. Он чувствовал себя настоящим мужчиной, самцом, твердым, как стальная пружина, и готовым осеменить ее.

– Черт тебя побери, я не хочу…

– Нет, ты хочешь, хочешь, хочешь… – продолжал Питер, сжимая ее в руках уже с большей силой, не так нежно, как прежде. Он снова впился губами в ее рот и одновременно вошел в нее снизу. Он не знал, по какой причине она стонала – от боли или от наслаждения, – да ему было все равно, поскольку желание, скопившееся внутри его тела, было слишком велико, слишком целеустремленно. Сейчас он действовал только согласно инстинкту – инстинкту самца.

Дверь за спиной Лейси вздрагивала от его мощных толчков, но этого, как и кольца ее ног вокруг его тела, было явно недостаточно Питеру, чтобы снять напряжение, которое все росло и росло в его паху. Он сжал зубы, продолжая издавать сдавленные стоны, похожие скорее на стенания раненого животного, чем на человеческие. Наконец он достиг оргазма, который, казалось, все продолжался и продолжался. Питер уже мало что понимал, кроме того, что удовольствие, захлестнувшее его, превысило все, испытанные им до этого.

Медленно, очень медленно он стал осознавать, где и с кем находится. Очень медленно пришло осознание того, что он прижимает к себе странно напряженное тело Лейси и при этом дышит ей в шею.

Отодвинувшись от нее, он напоролся на ледяной взгляд женщины. Выскользнув из его рук, она запахнула халат и, подойдя к письменному столу, крепко сжала пальцами тяжелый каменный бюст, стоявший на нем. Потом она снова повернулась к Питеру.

– Мне кажется, что тебе лучше уйти из моего дома. Немедленно.

Сила, с которой она сжимала голову каменного бюста, и выражение глаз Лейси не позволили Питеру приблизиться к ней. Он остался там, где стоял, у дверей. Он торопливо застегнул брюки.

– С чего это ты так раскипятилась?

– Я не желаю, чтобы ты больше находился здесь. Я не хотела этого с самого начала, но ты вломился ко мне силой. Ты грубиян, Питер.

– Ага. Ты затаила на меня зло, поскольку я ушел из Таверны в прошлый раз и не заплатил по счету.

– Неоплаченный счет – это ерунда. Уж я как-нибудь в состоянии оплатить такую малость сама. Но ты ушел, потому что я взяла на себя смелость покритиковать твою особу. Я и не подозревала, насколько ты неуравновешенный тип.

– Вот куда ты клонишь. Хочешь сплавить меня к психоаналитику?

Она отрицательно покачала головой, дав ему закончить последнюю фразу.

– Никакого психоанализа. Я лишь констатирую очевидное. Ты абсолютно не в состоянии воспринимать критику. И негативное отношение к своей персоне. Это заставляет меня подозревать в тебе черты непредсказуемости, а подобные вещи больше всего отталкивают от меня мужчину. Рядом с таким, как ты, я не чувствую себя в безопасности. Я абсолютно не нуждаюсь в тебе, Питер, хотя ты придерживаешься прямо противоположной точки зрения. Через месяц я уезжаю в Бостон. У нас были неплохие моменты, но теперь все кончено.

Питер слушал, но не слышал Лейси. В любом случае он не мог поверить в то, что она ему только что наговорила. В самом деле, разве он – не самое лучшее, что может предложить Таккер, пусть всего на один оставшийся месяц?

– Ты так рассвирепела, потому что не смогла достичь оргазма?

Она в отчаянии взглянула на потолок, вздохнула, а потом снова перевела взгляд на Питера.

– Да послушай ты, наконец. Все кончено. Были у нас радости, да все вышли. И не вздумай приходить ко мне больше. Если такое случится, я вызову полицию.

– Полицию? – переспросил Питер. – Полицию? Но почему? – Он начал постепенно выходить из себя. – То, что сейчас произошло, нельзя квалифицировать как изнасилование.

– Возможно, это нельзя назвать изнасилованием в прямом смысле слова. Ты же опытный мужчина и знаешь, на какие кнопки нажимать. Но в следующий раз тебе не придется оказаться в необходимой близости от заветных кнопочек. Пока ты до них доберешься, я успею вызвать полицейских. А теперь тебе пора выметаться.

Питер в последний раз окинул ее долгим пристальным взглядом. Что и говорить, она была красива, но не столь уж красива по сравнению с любовницами, которые у него были до нее. Она не нужна ему. Ну вот нисколечко! Пусть она заканчивает свою работу и катится в Бостон. Он и без нее спокойно проживет, и не худшим образом.

Пожав плечами, он открыл дверь.

– Ты еще сама об этом пожалеешь, – бросил он через плечо, устремившись вниз по ступенькам.

Когда дверь за его спиной с грохотом захлопнулась, он понял, что еще одна глава в его книге любовных приключений завершилась. Ну и черт с ним! Начнется новая. Ведь он – большой человек в этом городишке, важная персона, уважаемая персона. Женщинам нравятся такие люди. Он недолго будет находиться в одиночестве.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ноа был чрезмерно удивлен тому, что его планы довольно быстро стали принимать реальные очертания. Поначалу он не слишком-то верил, что из его задумок хоть что-нибудь может выйти. Уж очень долго Маунт-Корт находился в состояний застоя. Но, как ни странно, перспектива создания нового и в определенном смысле неиспробованного вызвала немалый подъем энтузиазма.

Разрешения от родителей, так или иначе задействованных в эксперименте учеников, поступили по факсу без задержек, не говоря уже о большом количестве телефонных звонков, в которых люди выражали поддержку его затее. Оборудование поступило от бывших выпускников, которые занимались бизнесом, связанным со спортивной ориентацией, и производившими подобное оборудование. Им было весьма интересно узнать, как их товары пройдут испытания в условиях закрытой школы в Маунт-Корте, расположенной в лесистой местности. Ноа связался со старыми знакомыми по телефону, чтобы переманить к себе двух профессиональных альпинистов – молодую, недавно поженившуюся пару, которая была готова оказать директору всю необходимую помощь в обмен на добрый прием и небольшую стипендию.

Он подбирал начальную группу с большой осторожностью и остановился на тридцати учащихся и четырех преподавателях, которые, как он чувствовал, вполне соответствовали той высокой миссии, которую хотел возложить на них Ноа. Количество мальчиков и девочек в группе составляло равное число, равно как и число новичков, второкурсников и выпускников. Он и Сару включил в свою группу по тем же критериям, по которым он подбирал прочих, но у него было еще несколько причин для этого. Самое главное, что альпинизм – занятие не для одиночек, а для группы единомышленников, в которой все поддерживают друг друга и доверяют своим товарищам. Если все пойдет, как Ноа планировал, то в группе возникнет здоровый дух соперничества, и ему хотелось, чтобы Сара приобщилась к этому. Кроме того, он мечтал доказать Саре, что он не такой плохой человек, как некоторым кажется, и способен быть знающим, опытным и предприимчивым.

Вечером, перед тем как выступить в поход, он пригласил к себе домой членов преподавательского совета и рассказал им о том, что задумал совершить. Те весьма недоверчиво отнеслись к его идее похода, но Ноа и не ожидал от них ничего другого. Эта четверка относилась к нему с тем же предубеждением, что и ребята, и именно по этой причине он включил их в состав группы.

– Катадин? – спросил один из них. – Слишком самоуверенно для группы, которая до этого ни разу не выходила в горы.

Другой задумчиво покачал головой.

– Если новая установка в школе направлена на повышение уровня дисциплины и образования, то пропускать занятия и уходить в поход просто неразумно.

– Ошибка, и самая большая, заключается в том, что в списке группы находятся самые большие сорванцы в школе, – недовольно пробасил третий. – Я не удивлюсь, если они на полпути устроят сидячую забастовку.

– Сомневаюсь, – ответил Ноа. – Они будут слишком заняты тем, чтобы не отстать от других. Мы отправимся завтра во второй половине дня, сразу же после занятий. До Государственного парка в Бакстере четыре часа езды, это означает, что мы прибудем в базовый лагерь как раз к обеду.

– Там есть поблизости мало-мальски приличные рестораны?

Ноа отрицательно покачал головой.

– Готовить будем мы сами.

– Мы?

– Ну да, мы. Вас четверо, двое проводников-альпинистов плюс тридцать ребят, ну и я, разумеется. Все участвуют в приготовлении пищи, все вместе едят. Мы проведем ночь в базовом лагере и отправимся в горы прямо перед рассветом.

– Перед рассветом?

Ноа проигнорировал вопрос, который звучал риторически.

– Все, что нам придется нести, это небольшие рюкзаки с запасами на день. Автобусы встретят нас по другую сторону горы завтра вечером и отвезут сюда. Таким образом, мы потеряем всего лишь один учебный день.

– Почему вообще нужно выходить в дни занятий и пропускать уроки?

– Потому что я не хочу, чтобы поход расценивался как очередное мероприятие администрации в конце недели. Я говорю серьезно. Это чрезвычайно важная часть распорядка дня. И не менее полезная, чем любые занятия.

– Но если мы отправимся назад из парка Бакстер уже вечером и четыре часа проведем в дороге, то это означает, что мы прибудем в Маунт-Корт ночью. Как же можно требовать от подростков, чтобы они вышли на занятия на следующий день, если им почти не придется сомкнуть глаз?

Вопрос задал Тони Филлипс, учитель математики и футбольный тренер, сам в прошлом игрок, что, однако, не мешало ему быть самым ленивым в четверке. Ноа совершенно не удивился, когда тот заговорил о недостатке сна, – в сущности, Филлипс думал прежде всего о себе, а не о детях.

– Ребята умеют отлично мобилизовать себя, когда им нужно, – ответил Ноа с уверенной улыбкой на губах. – В пятницу вечером они будут спать как убитые.

– Но на пятницу у нас назначены тренировки перед выступлением в субботу.

Ноа утвердительно кивнул.

– Правильно, и ребята постараются не распускаться. Вот почему я хочу, чтобы все вы находились в хорошей форме и показали ребятам личный пример. Ну, подбадривали, если нужно, и все такое прочее. Они способны взобраться на Катадин и потом принять участие и в тренировках, и в субботних играх. Уверен, что они почувствуют себя настоящими победителями. Главное, чтобы они ощутили себя людьми, способными кое-чего достигнуть в жизни.

Эбби Куки, преподавательница истории, присвистнула, и на ее лице отразилось сомнение.

– Ну что еще? – спросил Ноа.

– Ничего, – последовал ответ.

– Нет, под вашим «ничего» кроется нечто. У вас что, есть какие-нибудь замечания по плану?

Она заколебалась, но потом решила говорить.

– Если мне будет дозволено, то да, есть. У этих ребят нет ни малейшего опыта передвижения в горной местности, никаких навыков альпинизма. Похоже, им вообще наплевать, куда и зачем их ведут. Так что я не уверена, что они смогут ощутить себя победителями в каком бы то ни было смысле этого слова.

– Может быть, и нет, – согласился Ноа, – а может, и да. Я ведь не просто хочу попытаться привить им страсть к альпинизму. Мне хочется, чтобы они на собственном опыте поняли, что такое успех. Мне уже приходилось путешествовать с такими вот группами. Даже самые непробиваемые из ребят после наших походов начинали ощущать нечто вроде эмоционального подъема.

В комнате установилось молчание, а потом кто-то спросил:

– А какой прогноз погоды?

Ноа пожал плечами.

– Как всегда, неопределенный.

Снова установилось молчание, прерванное, как и раньше, вопросом:

– Когда мы поставим в известность ребят?

– Они получат специальное уведомление в конце учебного дня с распоряжением зайти в комнату для преподавателей. Вы четверо и я будем находиться там и объясним ребятам наш план, а также выдадим каждому список вещей, которые им необходимо взять с собой. У них будет в запасе полчала, чтобы все упаковать и подготовиться к отъезду, после чего мы отправляемся. Я уже заручился согласием их родителей. Еще вопросы есть?

– Только один, – сказал Гордон Макленнан, преподаватель латинского языка, – а мы можем отказаться?

Ноа отрицательно покачал головой. Гордон окинул взглядом собравшихся.

– Но почему именно мы?

«Потому что вы четверо ленивые и измученные скукой люди, – подумал он. Потому что я готов биться об заклад, что ничего подобного ранее в своей жизни вы даже не пытались осуществить. Потому, наконец, что все вы, сами того не желая, ставили мне палки в колеса, как только я принял на себя все неблагодарные обязанности, связанные с директорством в этой школе. Ну а кроме того, всем вам физические нагрузки пойдут только на пользу».

Впрочем, дипломатично он сказал совсем другое:

– Потому что у вас установились неплохие отношения с ребятами, которых мы берем с собой. Они вас любят и уважают больше, чем многих других. Вы совершенно правы в одном – это все трудные ребята и они не переносят, когда им что-то указывают. Они не имеют привычки заниматься исследованиями в какой бы то ни было области и стараются держаться особняком. У них нет ни малейшего опыта в плане выживания в экстремальных ситуациях, вот почему я привлек к работе в нашей группе двух специалистов, чтобы помочь научить их хоть немного. Им не угрожает никакая опасность, особенно если они будут внимательны и будут прислушиваться к советам моим или профессиональных альпинистов. С другой стороны, Катадин – не простой орешек, и им придется попыхтеть. Нашим оперативным паролем станет слово «вызов». Собственно, в нем и заключается весь смысл этого предприятия.

Примерно то же самое Ноа заявил ученикам, которые собрались в комнате для преподавателей на следующий день после занятий. Учителя выглядели совершенно обескураженными от подобной перспективы и придумывали любые предлоги, что как-нибудь увильнуть от поездки, пока Ноа твердым голосом не заявил, что поездка – обязательное мероприятие и никаких отказов он не принимает. Тут он посмотрел на часы.

– У вас в запасе ровно тридцать минут, чтобы упаковать вещи. Мы собираемся у автобуса.

– А что будет, если мы не придем? – осведомился один из мальчиков. Ноа прекрасно знал этого парня. Он допустил уже достаточно нарушений школьных правил и в наказание должен был посещать дополнительные занятия в учебной аудитории по вечерам в течение месяца.

Тут уже улыбнулся Ноа.

– И это говоришь мне ты, Брайан, – проговорил он. – Ведь твои родители уверили меня, что ты непременно согласишься. В противном случае, – сказали они мне, – следующий конец недели Брайану придется провести вместе с семьей. – Это было самым худшим, что мог желать Брайан, так как часто ссорился с родителями. Ноа грозно оглядел остальных.

– Я заручился подобными обещаниями всех ваших родителей. – Он потер руки. – Вопросы есть?

Через тридцать минут они выехали. Ноа восседал в одиночестве за креслом водителя. Первый ряд кресел рядом и последующие четыре за его спиной пустовали. Дальше, до самого конца салона, восседали парами мрачные молчаливые участники похода.

Они добрались до базового лагеря в соответствии с расписанием. Там они встретились с инструкторами по альпинизму – Джейн и Стивом. «Как раз вовремя», – подумал Ноа. Никто из собравшихся – ни преподаватели, отправившиеся в поход с большой неохотой, ни тем более ученики, настроенные с неменьшим пессимизмом, не имели ни малейшего представления о том, как готовить пищу на крохотной плите, имевшейся в лагере. Точно так же они не знали, как выкопать отхожее место и как установить палатку по всем правилам.

Работая в соответствии с составленным ранее списком, который отделял друзей и школьных сорванцов друг от друга, Ноа разбил тридцать человек на группы по пять человек и поставил одного взрослого во главе каждой такой группки. Затем он начал прохаживаться от одной группы к другой, поручая каждой определенное задание. Джейн и Стив поддерживали его, обговаривая и обсуждая каждое задание с ребятами, у которых возникали вопросы, в то время как Ноа ходил по лагерю кругами. Со стонами, недовольными возгласами и невнятными ругательствами, ученики кое-как объединились в свои маленькие команды. Они, казалось, стали понимать, что еды никто из них не получит до тех пор, пока пища не будет готова, и чем больше каждый из них потрудится на общее благо, тем раньше они усядутся за вожделенный обед.

Обед состоял из консервированного мяса с картофелем, привезенных в жестяных банках из Маунт-Корта, булочек, испеченных на кухне школы, и горячего яблочного пирога. Ноа переходил от одной маленькой группы обедающих к другой, отвечая на вопросы и выслушивая жалобы. Больше всего жаловались девочки. Все им было плохо – и обед, и наличие насекомых, мелких древесных жучков, и отсутствие ванной комнаты и так далее. Они беспрерывно болтали о тяжестях похода и о том, как им хотелось бы снова оказаться в Маунт-Корте, словно это был рай земной. Мальчики жаловались меньше, но на их лицах демонстративно застыло тоскливое выражение, будто поход, едва успев начаться, уже казался им самым унылым мероприятием на свете.

Ноа включил Сару в группу учеников, от которых он меньше всего ожидал подвоха, но и этой группке он уделил не больше внимания, чем всем остальным. Он даже несколько боялся приблизиться к дочери, хотя очень хотел узнать, что она думает и чувствует по поводу его затеи. Проявление особого к ней отношения с его стороны было бы сразу отвергнуто.

Когда с обедом было покончено, Ноа совершил еще один обход, чтобы убедиться, что в лагере все прибрано как надо, а также объяснить собравшимся, что они будут делать на следующий день. Затем он объяснил, как правильно устанавливать палатки и натягивать их, привязывая к стволам деревьев таким образом, чтобы они стали надежным убежищем на ночь. Он снова обошел лагерь, чтобы проверить, насколько прочно закреплены палатки.

В полночь начался дождь и продолжался несколько часов. Ноа спал достаточно чутко и слышал, как кое-кто совершил попытку пролезть в автобусы, чтобы там переночевать в тепле и сухости. Впрочем, Ноа не сделал ни малейшей попытки вернуть злоумышленников назад. Другие будут чувствовать себя победителями по сравнению с укрывшимися в автобусах, когда наступит рассвет. Так оно и случилось. Те, кто спрятался в автобусах, вызвали у своих товарищей откровенную неприязнь, и Ноа в другой раз только порадовался бы такому стремлению своих питомцев к справедливости, если бы не погода. И провинившиеся, и те, кто храбро ночевали в палатках, выражали одинаковое неудовольствие и ранним часом подъема, и влажным пронизывающим холодом.

Наконец дождь прекратился. Воздух продолжал оставаться холодным, но постепенно стал теплеть, и вокруг все становилось светлее. Завтрак, состоявший из овсяных хлопьев, яблок и горячего шоколада, был съеден в одно мгновение, правда, сама процедура поглощения пищи сопровождалась вспышками возникавших то тут, то там ссор и перебранок по пустякам. Впрочем, эти ссоры и перебранки Ноа сознательно пропустил мимо ушей. Когда управились с уборкой, ребята погрузились в автобусы, и их отвезли к отправной точке восхождения, находящейся в сорока пяти минутах езды от базового лагеря. После того как Ноа описал путь, который им предстояло пройти до вершины горы, а также все возможные трудности, которые они могли на этом пути встретить, туристы наконец двинулись вверх. Значительное время Ноа уделил также ознакомлению ребят с правилами, которых им следовало придерживаться во время восхождения.

Те, кто надел в дорогу толстые шерстяные свитеры, уже скоро стянули их с себя. Воздух нагревался все больше и больше. Некоторые засунули шерстяные вещи в рюкзаки, другие же обвязались ими по талии. Они двигались вперед длинной цепочкой, то исчезая, то появляясь среди деревьев. В каждой группе было по пяти учеников и одному преподавателю. Во главе шел Ноа. Один из двух опытных альпинистов шел со своей группой в середине, а второй замыкал цепочку.

Ноа внимательно вслушивался в звуки горы и леса, а также прислушивался к разговорам, которые вели ребята и их начальники у него за спиной. Он ясно слышал также звуки их подкованных ботинок на горной тропинке и понимал, что они стараются не отстать от него. Иногда они молчали, и тогда Ноа начинал думать, что ребята наконец начинают проникаться духом его предприятия, а иногда думал, что они молчат просто потому, что хотят этим досадить ему.

Через два часа не слишком трудного подъема они достигли Чимни Понд, где их поджидали разведчики, ушедшие вперед, и запасы свежей воды. Здесь воздух был уже прохладней, и они снова надели на себя шерстяные вещи.

Они перекусили бутербродами, запивая их водой, наполнили фляги и снова отправились в путь.

Они продолжали двигаться по тропе до тех пор, пока их еще окружали деревья и кустарники, правда, заметно поредевшие. Ноа надел толстый шерстяной свитер и посоветовал другим, кто еще не сделал этого, последовать его примеру.

– В этом месте Торо повернул назад, – обратился он к своим спутникам, чтобы как-то подбодрить их. – Он устал и так и не добрался до вершины.

В ответ раздались шумные возгласы учеников. Он уловил в этом неслаженном хоре замечания типа «вот это да!», «красотища», «вот черт», – по которым однако, Ноа не мог определить, удался ли его опыт или провалился.

Они прошли мимо последних скудных остатков растительности. Здесь через почву уже пробивались острые углы скальной породы. Тучи над головой все больше приобретали угрожающий стальной оттенок.

– А если пойдет дождь, что мы тогда будем делать? – задала вопрос одна из девушек за спиной Ноа, которая спросила об этом скорее ради интереса, чем из-за страха перед дождем.

– У нас есть специальные дождевики, – негромко ответил Ноа, – и мы не промокнем.

– А скалы не станут от воды слишком скользкими? – поинтересовался кто-то еще.

– Станут, но не слишком.

– Чем больше мы будем скользить, тем лучше, – заявил один из мальчиков. – Было бы неплохо развлечься, а то все это пока ужасно однообразно.

– Ты считаешь, что это однообразно? – поинтересовался Ноа, поворачиваясь и показывая на прекрасный пейзаж, открывавшийся перед ними и хорошо просматривавшийся даже через облака. Ноа вырос на Юго-Западе и потому обожал подниматься на пустынные горные вершины и скалы. При этом у него появлялось чувство первопроходца и ему казалось, что он живет не в современном мире, а где-нибудь двести лет назад. Здешние горы были выше, чем горы его детства, выше и зеленее. Чувство первопроходца у него появилось снова.

– Когда же мы, наконец, увидим вершину горы? – спросила девочка, шедшая рядом с ним.

Ноа подождал, пока вокруг него собралась довольно большая группа новоиспеченных скалолазов.

– Она прямо перед вами, подождите немного, когда ветер разгонит тучи. – Тут он указал рукой вперед. – Ну что, видите что-нибудь?

– Ой, как это, наверное, далеко от нас!

– И какой там, должно быть, жуткий холод.

– Нет, нам никогда туда не добраться.

– Обязательно доберемся, – ответил Ноа. – Вершина выглядит дальше, чем она есть на самом деле. – Он залез в рюкзак и извлек оттуда ветровку.

– Но гора почти вся закрыта облаками. Не можем же мы лезть туда?

– Обязательно полезем, – повторил Ноа. К тому времени отставшие успели догнать своих более шустрых приятелей. Среди них он заметил Сару и крикнул ей: – Сейчас же надень что-нибудь! Прежде чем мы сможем согреться, нам придется некоторое время потрястись от холода.

– Внизу иногда бывает и похуже, – сказал один из мальчиков. Он был капитаном школьной футбольной команды и сейчас один из немногих продолжал оставаться в рубашке с короткими рукавами.

Другие в это время извлекали из рюкзаков свитеры и торопливо надевали их на себя. Ноа, который натягивал на голову шерстяную шапку, отозвал бравого футболиста в сторону.

– Не сомневаюсь, что тебе приходилось бывать в переделках и почище этой, но помни, что воздух здесь не просто холодный, он еще и влажный, и как только тебя прохватит на вершине, тебе уже вряд ли удастся по-настоящему согреться.

– Со мной все в порядке, – упрямо продолжал настаивать мальчик, которого звали Райан. Он еще некоторое время постоял рядом с Ноа, а потом вернулся к своим.

Ноа поправил на голове шапку, затем натянул толстые шерстяные перчатки и оглядел тонкую цепочку своих учеников. Многие из них, к его облегчению, тоже надели ветровки, шапки и перчатки, в том числе и Сара. Когда ребята снова вскинули на плечи рюкзаки, движение возобновилось.

Они взбирались по острым обломкам скал вверх еще с час, после чего остановились, чтобы перекусить крекерами, бутербродами и одеться еще потеплее. В одной из групп разгорелся спор, и Ноа поспешил туда, но потом остановился. Райан – а это был он – продолжал утверждать, что ему не холодно. Другие же члены группы возражали, что, когда он наконец почувствует холод, будет уже поздно и его продвижение по этой причине замедлится. Он будет задерживать движение всей группы, а это несправедливо. В конце концов упрямец уступил и надел не только свитер, но и толстые вязаные брюки. Ноа обрадовался этому, потому что ему не хотелось, чтобы парень замерз из-за собственной глупой гордости. Кроме того, Ноа был доволен тем, что он посчитался с мнением коллектива.

На этот раз, когда они выступили снова, те, кто шел впереди, догнали Ноа и теперь шли с ним совсем рядом. Они были несколько напуганы непривычной обстановкой, и это вполне устраивало их директора. Если бы было все так легко и просто, у них не возникло бы впоследствии чувства преодоления трудностей, которого он так хотел добиться от своих питомцев.

Снова начался дождь, поливая альпинистов редкими каплями и вызывая у них чувство возможной опасности, которая, в сущности, была ничтожной. Одетые в ветровки и плащи с капюшонами, они, с точки зрения Ноа, выглядели неуклюжими и беспомощными, когда карабкались вверх, разделенные на шестерки, среди клубившегося тумана к цели, которую из-за облачности не было видно. Ноа ощутил, как в нем самом, так же как и в окружавших его людях, возникает и крепнет какое-то неприятное чувство.

– Устали? – спросил он и был благодарен, что вместо нестройного хора жалоб его спутники ответили ему лишь сдержанными кивками. Да, они, конечно, испытывали страх, но они прошли уже слишком много, чтобы повернуть назад. В них появилось упрямство и упорство в достижении поставленной цели. Группа замедлила движение, но продолжала подъем.

Небесные хляби растворились, и дождь хлынул по-настоящему. Когда это произошло, послышались отдельные реплики недовольства со стороны учеников и преподавателей, но они довольно быстро были заглушены шумом ветра и проливного дождя. Пробиваясь через холодные струи дождя и навалившийся туман, альпинисты подтянулись поближе друг к другу и продолжали карабкаться вверх, хотя уже и не так быстро, как прежде. Наконец на одном из плато, который, по сути, ничем не отличался от других, Ноа остановился.

– Вот мы и пришли, – сказал он, – этот хребет называется Лезвие Ножа.

За его спиной царило всеобщее молчание. Он оглянулся назад и увидел, с каким страхом его ученики смотрели на узкую горную тропинку, ведущую вверх. Когда подтянулись опоздавшие, все, за исключением молодой пары профессиональных скалолазов, выглядели очень напуганными.

Лезвие Ножа представляло собой скальный хребет шириной не более десяти футов, который вел к самой вершине. Другого способа добраться до заветной цели не было. Чтобы покорить гору, ребятам необходимо было начать подъем по этой крутой тропинке из скальных образований и пройти целую милю.

Ноа невольно передавался испытываемый его учениками ужас, и кое-какие их страхи он был готов разделить. В какой-то момент ему пришло в голову: уж не совершил ли он ошибку с самого начала, решившись на такое? Даже несмотря на то, что с ним было два опытных альпиниста, он, как директор школы, полностью отвечал за группу. Хребет Лезвие Ножа заставлял задуматься куда более опытных скалолазов, чем те, которые находились под его началом.

– Мы не можем идти дальше, – послышался сдавленный крик.

Потом раздался еще один взволнованный голос:

– Там нет ничего, кроме тумана и облаков.

– Ничто не предохранит нас на этой тропинке от падения.

– Ручаюсь, что никто не упадет, – сказал Ноа. – Я уже был здесь, когда шел снег, но даже тогда никто не упал. Джейн, Стив, – обратился он к молодым альпинистам, – в ваши планы входит потерять кого-нибудь из нашей группы?

– Нет, конечно.

– Ни под каким видом.

– Тропинка вполне безопасна, – обратился Ноа к группе. – И мы будем двигаться по ней медленно.

– Нет, мне никогда по ней не подняться.

– И мне тоже.

– Давайте вернемся назад тем же путем, которым пришли.

Ноа хотелось, чтобы перед его учениками возникли настоящие трудности, которые надо будет преодолеть. Его желание сбылось. Он смахнул капли дождя со стекол очков.

– Мы не можем вернуться тем путем, которым поднялись сюда. Автобусы будут ждать нас на противоположной стороне перевала. – Тут он снова водрузил очки на нос. – Послушайте, что я вам скажу, – заявил он спокойным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум дождя. – Тропа абсолютно безопасная. Мы пройдем ее один за другим. Всякий, кто чувствует, что он не в силах преодолеть хребет самостоятельно, будет переправлен с помощью профессионалов. Согласны?

Хорошо сознавая, что чем дольше ребята будут стоять у хребта, тем труднее им будет преодолеть страх, он подозвал Эбби Куки к узкой тропе. В голосе Ноа не дрогнула ни одна нота.

– Вы и ваша группа пойдут первыми. Стив и его группа пойдут сразу же за вами.

Эбби некоторое время смотрела на открывшуюся перед ней тропу, напоминавшую тонкую извилистую ленту, подвешенную в пространстве из клубящегося тумана. Ноа хорошо знал, что многие известные альпинисты погибали, если поддавались чувству паники. Он положил руку на плечо женщины.

– Когда вы будете находиться на гребне скалы, тропинка покажется вам значительно шире. Она ведет через вершину и выводит нас на обратную сторону горы. Идите медленно, но старайтесь держаться прямо. Световой день подходит к концу.

Ему ни в коем случае не хотелось давить на Эбби, но он знал, что, если они не перевалят через Лезвие Ножа, а начнут спускаться по старой дороге, темнота настигнет их раньше, чем они спустятся к отправному пункту восхождения. В этом тоже можно рассмотреть своего рода вызов, только совсем не тот, на который рассчитывал Ноа.

Бледная и притихшая, Эбби шагнула вперед. Каждого ученика, следовавшего за ней, Ноа взбадривал прикосновением руки и несколькими словами, вроде: «Старайся держаться центра тропинки и не напрягайся… Один за другим… Именно так, как следует. Хорошо. Если боишься, держись за куртку того, кто идет перед тобой…»

Это была группа Сары. Ноа считал, что среди них надежные ребята, которые справятся с Лезвием Ножа лучше, чем кто-либо другой, и покажут остальным хороший пример. Если кто-то проявит слабинку, то пусть это будет кто-нибудь из группы Стива или Джейн, которые шли замыкающими, и, таким образом, их почти никто не сможет увидеть. Кроме того, и Стив, и Джейн всегда в состоянии оказать квалифицированную помощь.

Наконец на тропинку ступил Стив со своей пятеркой, а следом двинулся Гордон со своими.

– Держитесь центра, Шерри, – напутствовал ребят Ноа. – Вот так. Хорошо, Морган. Держись только так. Прекрасно.

К тому времени, как третья группа ступила на едва заметную ленту тропинки, идущая впереди группа Эбби уже растаяла в облаках и тумане. Дождь продолжался, не утихая. Туман клубился по обеим сторонам Лезвия Ножа.

Наконец пошла четвертая группа – неуклюжая и неповоротливая гусеница, которая медленно двигалась по тропинке вслед за Джейн. Вокруг Ноа собралась пятая группа. Энни Миллер была в слезах.

Ноа обнял ее и приблизил губы к виску девушки.

– Ты справишься, Энни. У тебя координация не хуже, чем у них всех.

– Но я даже не вижу дорожку.

– Все ты нормально видишь. Она шире, чем ты думаешь, шире даже, чем требуется тебе. Помни об этом и двигайся вперед шаг за шагом. – Он потянулся к Райану и на миг прижал мальчика к себе. – Энни идет за тобой, Райан. Она будет держаться за полу твоей куртки, поэтому двигайся медленно и держи корпус прямо. Понял?

Райан утвердительно кивнул, хотя сам держался не очень уверенно.

Ноа дружески подтолкнул Энни.

– Мы будем идти сразу же за твоей спиной. Ты отлично справишься.

Она нерешительно направилась вперед по тропинке, не выпуская из рук куртки Райана, ноги у нее подгибались, но она продолжала идти.

– Держитесь вместе, – еще раз предупредил Ноа, отправляя одного за другим своих питомцев в опасное путешествие.

Таким образом, оставались только Тони Филлипс и последние пять учеников. Он оглянулся и увидел, что одна из девочек сидит на земле, и нагнулся над ней.

– Джули?

Она отрицательно покачала головой. Было видно, что она не шутит.

– Не можешь же ты сидеть здесь целую вечность, – наставительно произнес он, думая о том, что время уходит, дождь льет, влажный холод проникает даже сквозь свитер и ветровку.

Девушка опять отрицательно покачала головой.

Все остальные ребята из группы собрались вокруг нее и присели на корточки рядом. С них стекала вода, и они дрожали от холода.

– Надо двигаться, Джули.

– Сейчас слишком холодно, чтобы вот так сидеть.

– Тебе нельзя так поступать.

– Я никогда никого не просила о прогулке в горах! – выкрикнула Джули.

– Мы тоже, но, как видишь, мы здесь.

– Мы уже ушли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

– Мы проделали почти весь путь. Осталось самое легкое.

– Это не самое легкое! – выкрикнула она с истеричными нотками в голосе, которые свидетельствовали, что она на грани срыва.

Ноа прекрасно понимал, что сделать ничего не удастся, пока девушка собственными глазами не убедится, что тропинка не покрыта скользким льдом. Поэтому он взял ее за руку и рывком поднял на ноги. Остальные тоже встали и собрались вокруг.

– Ты можешь держаться за меня, Джули, – произнес Мак, единственный старший мальчик в группе. В свое время его подвергли суровому наказанию за то, что он обругал одну преподавательницу неприличными словами. Сейчас, в этих условиях, его отчаянный характер был как раз кстати. – Я буду идти прямо перед тобой.

– Я не могу, – простонала Джули.

– Я тоже напугана до чертиков, – простонала одна девочка, – но пока еще никто из тех, кто ушел вперед, не упал.

Джули покачнулась и едва не упала в объятия Ноа, который при этом даже не шевельнулся.

– Пошли, Джули, – сказал Мак, взяв девушку под руку. Легкое давление со стороны Ноа и усилия, которые прилагал в эту минуту Мак, помогли им наконец подвести девушку к самому началу скалистой тропинки. Тони Филлипс ступил на нее первым, за ним последовал Брайан, за ним Хоуп, следом Мак, потом Джули, а за ней двигалась Марни, которая держала ее за талию, умудрившись проскользнуть между Джули и Ноа.

– Я не дам тебе упасть, – говорила она Джули через плечо, потом бросила взгляд через свое плечо на Ноа, который шел замыкающим, и жалобно прибавила: – А вы, пожалуйста, не дайте свалиться мне.

– Ни за что, – сказал Ноа. Он старался держаться поближе к Марни и разговаривал с ней, тем самым давая понять, что он находится рядом. Таким образом, он придавал мужества и Джули, и тем, кто двигался впереди нее. В то же время он при всяком удобном случае старался разглядеть, что у них впереди, но видимость была ужасной и он почти ничего не мог рассмотреть.

Ноа всячески старался отогнать от себя мысль о возможной трагедии, которая вот-вот могла произойти, но она снова и снова возвращалась с самыми кошмарными подробностями. Он ругал себя на чем свет стоит за то, что мог подумать, что он в состоянии успешно провести через трудный маршрут большую группу совершенно нетренированных юнцов, хотя бы и с помощью двух опытных альпинистов. Он на чем свет крыл горы, погоду, а главное – Палату попечителей Маунт-Корта, которая предложила ему работу директора.

По идее, Лезвие Ножа можно было преодолеть за тридцать минут, но они потратили целых три часа. Из-за тяжелых погодных условий скорость их продвижения снизилась до черепашьей. Кроме того, движению мешал страх. Впрочем, если группа действовала как слаженный коллектив, страх и паника проходили. В этом было некоторое утешение.

Небо потемнело. Приближались сумерки, а с ними возникали и дурные предчувствия.

«Неужели мы не справимся? – задавал себе время от времени Ноа этот вопрос, но тут же быстро приговаривал: – Не смей трусить. Все идет как надо».

Спотыкаясь, они брели под дождем, одолевая перевал за перевалом.

– Держаться центра тропы, – время от времени рычал Ноа, когда замечал, что кто-то из учеников оказывался в опасной близости к краю. Ноа покрылся холодным липким потом к тому времени, когда они наконец достигли того места, где Лезвие Ножа теряло свою остроту и скала расширялась, превращаясь в довольно широкое, безопасное плато.

Их встретили шквалом аплодисментов и приветственными возгласами те группы, которым удалось добраться до плато раньше. Потом наступила очередь дружеских тычков и смеха, при этом его шпыняли в бок, и он кого-то шпынял. В этот короткий момент, момент триумфа, когда впереди замаячила реальность спуска, Ноа понял, что его план с походом стоило осуществить. Путешественники промокли насквозь, они устали, им было холодно, но они чувствовали себя победителями и позволили ему разделить с ними их торжество. Они почувствовали радость победы, каковую никто из них раньше не испытывал.

И это чувство победы помогло им сохранить бодрое состояние духа, даже когда наступила ночь и возникли дополнительные трудности. Со всеми остановками, связанными с тем, чтобы перекусить и немного отдохнуть, а также с тем, что в темноте кто-нибудь обязательно скользил и падал, они добрались до автобусов не раньше полуночи, и около четырех утра маленький караван въехал под железную арку ворот. Пансионеров развезли по общежитиям.

– Завтра весь день вы можете спать, – сказал Ноа, отправляя детей отдыхать, и на этот раз не было никаких возражений.

Утомленный до последней степени, он тоже направился к себе домой, но нервное возбуждение не давало ему заснуть. Он стоял с чашкой горячего какао и смотрел через окно кухни на задний двор. Кто бы знал, как ему хотелось рассказать хоть одной живой душе о том, что произошло сегодня, хотя сейчас все происшедшее казалось ему почти нереальным. Но ему не с кем было поделиться, и это его очень огорчало, так как сегодня он одержал пусть маленькую, но победу. Когда первый рассветный луч рассек на горизонте тьму ночи, он надел спортивные трусы для бега трусцой и, выйдя из дома, побежал в сторону города.

Пейдж проснулась в шесть часов, услышав тихие звуки по монитору, который связывал ее спальню со спальней малышки. Она поднялась по лестнице, чтобы сменить Сами пеленки, затем принесла ее с собой вниз, согрела бутылочку с детским питанием и вновь устроилась на кровати. Котенок присоединился к маленькой группе, свернувшись в комочек у ног Пейдж.

– Ну, что, – прошептала она, обращаясь к Сами, – нравится? – Она поправила подушку и уложила девочку рядом. – Так лучше? – Пейдж было приятно лежать в теплой постели в холодное октябрьское утро, тем более, она знала, что ей скоро вставать. С огромным удовольствием она следила за тем, как Сами потягивает молоко из своей бутылочки. Ее крохотные ручки цепко держались за руки Пейдж, которая в ладонях держала бутылочку. Глазки Сами внимательно изучали лицо Пейдж.

– Вкусно? – спросила Пейдж с довольной улыбкой на губах. – Готова спорить, что да – ведь молочко такое теплое и так приятно льется в животик. – Сказав это, Пейдж большим пальцем руки погладила мягкий животик девочки. Сами дернула ножками и издала звук, напоминавший легкий визг. Пейдж расценила этот звук как смех. В ответ она поцеловала девочку в кончик носа.

Откинувшись на подушки, Пейдж думала о том, какой чудесный момент ей дано сейчас пережить. Их ранние утренние встречи с Сами стали своего рода ритуалом. В доме было тихо, и его покой нарушал лишь слабый звук, который издавала девочка, когда сосала бутылочку, а также шум дождя, шуршащего по листьям во дворе. Наслаждаясь этими милыми ее сердцу звуками, теплом кровати, запахом теплого тела крохотного ребенка и даже теплом котенка, лежащего в ногах, Пейдж неожиданно ощутила, что на нее нисходит умиротворение. Она знала, что так долго продолжаться не будет: ведь и Сами, и котенок были временными жильцами, поселившимися в ее доме, да и само чувство умиротворения объяснялось тем, что они были новичками в ее владениях. Тем не менее, в данный момент она испытывала величайшее наслаждение.

В окне послышался стук. Пейдж подумала, что это стучит ветка растущего рядом клена, и не обратила на него внимания, но стук повторился, на этот раз с большей настойчивостью. Пейдж взглянула на окно и вздохнула. Уложив как следует Сами, она поднялась с постели и раздвинула шторы.

– Что это вы делаете здесь в такой ранний час? – спросила она напряженным шепотом. Менее всего ей бы хотелось, чтобы проснулась Джилл и увидела, что она разговаривает с Ноа.

– Занимаюсь бегом. – Пейдж видела, что он слегка задохнулся. – Приобрел удивительный жизненный опыт и хочу поделиться им с вами.

Удивительный жизненный опыт, полученный Ноа, как-то не слишком вязался с легким костюмом, в который он был облачен.

– Сейчас только шесть тридцать утра! – единственное, что смогла она из себя выдавить.

– А войти мне разрешается?

– Нет! – Тут она постаралась как можно плотнее укутаться в свою ночную рубашку, которая, разумеется, не могла заменить халата. В эту минуту захныкала Сами, и Пейдж пришлось броситься ей на помощь. – Ш-ш-ш, маленькая, это всего только Ноа. – Она присела рядом, вложила бутылочку с детским питанием в крохотные пальчики Сами и снова посмотрела в сторону. О, ужас! Он влезал через окно в ее спальню.

Возражать было поздно. Ноа уже находился в комнате и закрывал за собой оконные створки.

– Ноа, это же вторжение в мое утро, в мой дом. – Он также нарушал ее покой.

Ноа посмотрел по сторонам, заметил вход в ванную комнату и тут же исчез, появившись через несколько секунд, вытирая сначала очки, потом лицо и шею полотенцем. Его плечи и руки были мускулисты и тускло блестели.

– Все еще одет дождь, – заметил он, хотя последнее и так было ясно. Его кроссовки, спортивные трусы и майка промокли и были запачканы грязью. – Невероятно, но факт: мы добрались до вершины горы. – Тут он стянул через голову майку, отшвырнул ее в сторону и принялся вытирать свой мускулистый торс. – Я думал, что сделал большую ошибку. Дело в том, что дождь лил, как из ведра, а узкая тропинка почти совсем терялась в облаках и тумане. Ребятишки тряслись от страха и холода. – Ноа принялся вытирать мокрый живот. – Они и в самом деле боялись, можете мне поверить. В какой-то момент я решил, что мы пропали. – Движением ноги он сбросил кроссовку и стал вытирать ноги. – Ну, знаете, кто-нибудь соскользнет вниз или столкнут по случайности другого. И вот, несмотря на все трудности, они дошли. То есть, они исполнили все, что было задумано. Я не был уверен, что они справятся.

Откинув в сторону полотенце, он подошел к постели Пейдж и проскользнул под одеяло.

– Господи, до чего же я замерз, – сказал Ноа, придвигаясь поближе к Пейдж. – И устал. Не спал целые сутки. – Он снял очки и закрыл глаза. – Мне очень хотелось рассказать вам об этом. Хорошие новости.

Пейдж попыталась вставить хотя бы одно словечко, пока она слушала весь этот сбивчивый монолог. Она только думала, что ей следует сказать. При виде обнаженного Ноа она вообще лишилась дара речи, ну а потом – потом было уже слишком поздно. Пока она смотрела на него расширенными от удивления глазами, черты его лица расслабились, дыхание стало спокойным и ровным, и она поняла, что он заснул глубоким сном.

Минуту она чувствовала себя растерянной, не зная, что делать. Он не мог долго оставаться у нее. Обнаженный мужчина в ее кровати мог вызвать у Джилл настоящий шок. Кроме того, она не была уверена, стоит ли, чтобы Сами увидела его, хотя это, кажется, не напугало ее. Она спокойно потягивала молочко из бутылочки, и едва уловимый звук хлюпающей соски теперь раздавался в унисон со звуком ровного дыхания Ноа.

Котенок неожиданно проснулся, вытянув лапки, зевнул и вдруг направился по кровати прямо к лицу Ноа. Затем кошечка тщательно обнюхала его своим розовым носиком, но тот даже не пошевелился. Кошечку неожиданно привлек кончик простыни, торчавший из-за плеча Ноа, и она кинулась играть, дергая за него, но Ноа продолжал лежать неподвижно.

Пейдж неожиданно пришло в голову, что для человека, который привык проводить время в постели в одиночестве, у нее сейчас собралась довольно приличная компания. Успокоив себя тем, что это временное явление, она вдруг почувствовала странный толчок внизу живота. Стараясь не обращать на это внимания, тем более что он больше не повторился, она вынула из рук Сами почти пустую бутылочку, опустила девочку в манеж досыпать и скрылась в ванной.

Через несколько минут, приняв душ и расчесав волосы, она вышла оттуда. Ноа по-прежнему лежал неподвижно. Его влажные волосы приобрели более темный оттенок, что было особенно заметно на фоне белоснежной наволочки ее подушки. Его руки и ноги, вытянутые под одеялом, казалось, стали еще длиннее. Его тело не было хрупким и тонким, как у профессионального бегуна. Оно отличалось хорошо развитыми мышцами и грудной клеткой. Кроме того, его кожу покрывал ровный загар. Пейдж, несмотря на то, что считала, что он не имел никакого права залезать к ней в постель, любовалась его телом, которое выглядело еще более привлекательным на фоне белых простыней.

Сами сидела в своем загончике и с любопытством изучала небольшую игрушечную собачку, в то время как котенок старался изо всех сил вскарабкаться по сетке манежа, чтобы оказаться рядом с Сами и присоединиться к игре. Крохотное животное сначала потеряло равновесие и свалилось на пол, но уже со второй попытки кошечка перелезла через ограждение манежа и оказалось внутри. Сами взглянула на нее, издала тихий звук, который на ее языке, должно быть, означал приветствие, и протянула к котеночку ручки.

Ей здесь хорошо, это видно по ее состоянию и настроению, с гордостью подумала Пейдж. Но если за девочкой будет ухаживать кто-то другой, в скором времени Мара осталась бы довольна всем тем, что для нее сделала Пейдж. И нельзя сказать, что ей далось это с таким уж трудом. Сами оказалась удивительно легким ребенком. Она ела и спала. Иногда ей, как и всем другим детям, приходилось менять пеленки, но и в этом она была удивительно пунктуальной и старалась приурочить свои маленькие дела к тому времени, когда Пейдж выполняла свои утренние и вечерние физические упражнения. Амебная инфекция, которой страдала девочка, оставила ее в покое, и если с ней имелись еще проблемы, они носили чисто эмоциональный характер. Сами очень чутко откликалась на проявление к ней любви.

Завернувшись в огромное полотенце, Пейдж нагнулась над манежем. Она протянула руку и погладила Сами по головке.

– Это котеночек, – произнесла она, указывая на кошечку. – Китти. Попробуй произнести ее имя. Кит-ти. Посмотри, как она играет… О, она взяла твой мячик? Давай-ка отберем его у Китти. – Пейдж ухватилась за маленький пушистый шарик, сжала его и предложила Сами сделать хватательное движение пальчиками.

Сами взглянула на Пейдж.

– Возьми его в ручку. Вот так. – Она потерла круглой упругой игрушкой о ладошку Сами. Девочка посмотрела вниз, внимательно изучила мячик, а потом осторожно подставила под него ладошки. Затем она сжала ладошками мячик с боков. – Вот так, и правильно, – ободрила ее Пейдж, – молодчина.

Она выпрямилась и взглянула на Ноа, который по-прежнему проявлял полное равнодушие к окружающему. Пейдж оделась, высушила волосы феном, а потом извлекла Сами из манежа.

Тишина в доме говорила о том, что Джилл еще и не думала вставать. Что ж, ничего нового. Пейдж вообще не любила будить девушку до тех пор, пока у нее не возникала крайняя необходимость.

Прижимая к себе Сами, своего рода защиту от возможного искушения, она нагнулась над кроватью и тихо позвала:

– Ноа, просыпайтесь, пожалуйста, Ноа.

Тот ровно дышал, размеренно вдыхая и выдыхая воздух.

– Вы не можете спать здесь, – продолжала тихим голосом настаивать на своем Пейдж. – У меня в доме сейчас живут впечатлительные дети.

Но на Сами Ноа никакого впечатления не произвел. Она рассматривала его так, как рассматривала бы игрушечную собачку, с любопытством, хотя и не без интереса.

– Ноа? – сказала Пейдж несколько громче, а затем еще больше повысила голос: – Ноа!

Он вдохнул в себя воздух и перевернулся на другой бок.

Пейдж вздохнула, выпрямилась во весь рост и громко сказала:

– Хорошо. Вы пробудете здесь до того, как мы с Сами позавтракаем. Потом вам придется уйти.

Она плотно закрыла дверь спальни, оставив котенка в комнате, и сказала Сами:

– Пусть кошечка поиграет с ним немножко. Он скоро проснется.

Но он не проснулся. И двадцать минут спустя он спал так же крепко, как и раньше. На этот раз Пейдж пришлось потрясти его за плечо.

– Ноа? – Она снова потрясла его. – Ноа, ну проснитесь же наконец.

Он издал губами неопределенный звук.

– Ноа, я прошу вас.

Один его глаз приоткрылся. Похоже, он сразу не узнал ее.

– Ноа, вам необходимо встать. Вы не можете здесь спать. Скоро проснется Джилл. Кроме того, представительница агентства по усыновлению детей должна заехать ко мне. Меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы они застали здесь вас.

Еще некоторое время он разглядывал ее.

– Пейдж?

Она закатила глаза к потолку.

Он оглянулся вокруг, ничего не понимая. Наконец он все вспомнил и устало вздохнул.

– Послушайте, – сказала она, сознавая, что говорит не всю правду. – Я бы с удовольствием предоставила вам возможность здесь выспаться, но это действительно неудачное время. Да и дождь прекратился. Вы вполне сможете добежать до Маунт-Корта.

Наконец Ноа открыл оба глаза и посмотрел на нее странным взглядом.

– Вы давно проснулись? – спросил он.

– Некоторое время назад.

– Отлично выглядите.

Ей не хотелось выслушивать от него никаких комплиментов. Они слишком волновали ее, а у нее в голове были совсем другие мысли.

– Вам нужно уходить, Ноа.

– Я рассказал вам о походе? – спросил он, даже не приподняв головы от подушки.

Пейдж кивнула.

– Я рада, что он прошел удачно, особенно принимая во внимание, что половина моей команды не пришла вчера на тренировку. Так кто же у нас теперь нарушитель дисциплины?

– Я решил последовать вашему совету и проводить гибкую политику. – Он пошевелился под одеялом. – У вас отличная постель, Пейдж.

– Вам не следовало приходить сюда.

– У вас были месячные?

Она кивнула.

– Благодарю за откровенность.

– Они начались сегодня утром.

– А… Надеюсь, вы почувствовали облегчение?

– Чрезвычайное. А вы?

– Можете представить. Рождение детей следует планировать. Позавчера я купил упаковку презервативов. Но, конечно, я не подумал о том, чтобы прихватить с собой хоть один, когда бежал к вам.

– Очень мудро с вашей стороны, потому что ничего бы не произошло, – сказала она, хотя ощутила внутри возбуждение, противоречившее ее словам. Нет, все-таки с ней что-то произошло. Сегодня он даже не коснулся ее, но тем не менее вызвал целый переворот в ее организме, результатом чего, к примеру, были только что начавшиеся месячные. Она встала и жалобным голосом в очередной раз попросила его:

– Уходите, Ноа. Прошу вас, уходите. Мне пора приступать к своим обязанностям, а я ничего не могу делать, пока вы находитесь в моей постели.

Из-под одеяла высунулась длинная рука, которая некоторое время пролежала у изголовья, после чего появился и весь Ноа целиком.

Пейдж сделала шаг назад. Сначала она хотела уйти из комнаты, но тут же решила остаться, чтобы убедиться, что он на самом деле ушел. Пока она раздумывала, ей ничего не оставалось, как наблюдать за процессом его одевания. Когда он наконец завершил этот процесс, то надел очки и рукой постарался кое-как пригладить волосы. Затем он взглянул на нее и долгое время не отводил взгляд.

– Ну что? – спросила она, и голос ее дрогнул.

Он ничего не ответил, просто подошел, взял ее лицо в ладони и поцеловал ее в губы.

Она продолжала стоять посередине спальни, пока не услышала, как хлопнула входная дверь. Тут-то она вспомнила, что Ноа следовало бы удалиться через окно, тем же путем, каким он проник в ее спальню.

Через час Пейдж сидела в гостиной, держа на коленях Сами, и слушала, что ей вещала Джоан Феликс, агент по усыновлению детей. На столе перед женщинами лежала целая груда бумаг.

– Данные о финансовом положении, биографические данные, медицинский сертификат, сведения с места работы, свидетельство о рождении – кажется, все документы в порядке, – произнесла Феликс и улыбнулась Пейдж. – Вопрос не стоял о ваших возможностях кратковременно приютить девочку у себя. Все документы вполне квалифицируют вас как подходящего человека. Я могу даже не изучать все эти бумаги, чтобы понять, что вы можете приютить девочку и на длительный срок. Ведь таково, кажется, ваше желание?

Пейдж держала в руках яркую пластиковую игрушку и играла с Сами, которая была в восторге.

– С самого начала я говорила, что могу содержать девочку и ухаживать за ней, пока не найдется достойное семейство, пожелавшее бы удочерить ее. Меньше всего ей нужно, чтобы ее передавали от одного опекуна к другому.

– Вы сможете посещать курсы для людей, собирающихся удочерить или усыновить ребенка? Мы их регулярно проводим.

Мара рассказывала Пейдж о таких курсах. Их проводили дважды в неделю в Рутланде. Там встречались приемные родители детей, которых доставляли из-за границы. Их целью было ознакомление будущих родителей с их обязанностями и теми трудностями, которые могут встретиться на их пути.

– С этим у меня не будет проблем, – ответила Пейдж.

– Чтобы найти приличную семью, понадобится время.

– Я понимаю.

– Это точно? – спросила ее Джоан доброжелательно, но серьезно. – Принимая во внимание происхождение Самиры, устроить ее будет не так просто, как других. Особенно в таком консервативном штате, как Вермонт. Пока что, согласно нашим данным, для этой цели не подходит никто. Молодые семьи обычно настаивают больше всех, и у нас есть связи с подобными агентствами в других штатах, но вам следует знать, с какими предрассудками нам предстоит столкнуться.

Глядя на Сами, одетую в хорошенький бело-зеленый костюмчик, и с ленточкой, завязанной в волосах, Пейдж не могла представить себе, что будущие родители могут не принять такого очаровательного ребенка. Она была здоровенькая, обладала спокойным характером и изрядным умом. Пейдж была также готова поклясться, что у девочки появляется привязанность к ней, если, конечно, то, что девочка постоянно норовила прижаться к ее руке, можно считать свидетельством этому.

– А если вам придется ждать год или два? – поинтересовалась Джоан.

Год или два? Пейдж ощутила беспокойство за Сами.

– Вам не кажется, что чем больше пройдет времени, тем труднее будет устроить судьбу девочки?

– И да, и нет. Чем старше она будет становиться, тем, возможно, в ней станет проявляться еще больше привлекательных черт. Приемные родители очень боятся статистики, а по статистике большую часть детей женского пола в Индии при рождении лишают жизни. Или обращаются с ними самым гнусным образом. В бумагах Сами сказано, что ее передавали из одного приюта в другой после рождения. А это, естественно, не может не сказаться на личности ребенка. Чем старше становится девочка, тем больше улетучивается налет той травмы, которую она получила при рождении и переезде из приюта в приют. В конце концов, с каждым годом она становится все больше американкой, так сказать. А жители штата Вермонт, в основном, воспринимают только такой взгляд на людей.

Пейдж задумалась.

– Проблема другого свойства заключается в том, – продолжала Джоан, – что чем старше будет становиться девочка, тем больше будет привязываться к вам, и наоборот. Это проблема, с которой сталкиваются все приемные родители. Когда наступит время расставаться, сможете ли вы передать девочку в чужие руки?

– Думаю, смогу, – сказала Пейдж. На этот раз она старалась не смотреть на Сами. – В моей жизни столько других забот.

– А эти другие заботы не помешают вам ухаживать за девочкой и воспитывать ее?

– Нет, что вы. – Пейдж прижала Сами к себе поближе, чувствуя ее детское тепло и нежный ребячий запах. – Никаких трудностей, все идет хорошо. Она очень спокойная.

– Что ж, это совершенно очевидно, – заметила Джоан. Она сидела, переводя взгляд с Сами на Пейдж и обратно. – Вы сами, например, никогда не думали удочерить девочку?

– Я? О, это совершенно невозможно. Иметь ребенка не входило в мои планы.

– Планы планами, но это не значит, что из вас не смогла бы получиться прекрасная мать.

Но у Пейдж были сомнения. Ее родная мать не смогла стать хорошей матерью – ей нужна была прежде всего личная свобода. Хотя Пейдж была куда более домашней, чем Хлоя, наследственность нельзя сбрасывать со счетов. Кроме того, быть домашней отнюдь не означало для Пейдж сидеть дома с ребенком. Она предпочитала весь день крутиться, словно белка в колесе, и возвращаться домой лишь под вечер, утомленной, но и довольной дневными трудами. Теперь у нее есть Джилл в роли няни, но у Джилл скоро появится свое дитя, и Пейдж придется нанимать другую, что будет несправедливо по отношению к Сами. Девочка нуждается в матери, которая станет уделять ей все свое время.

– Что ж… – Джоан вздохнула и сложила все документы в портфель. – Советую вам подумать над моим предложением. Я внимательно просмотрю все документы и на следующей неделе заеду снова, чтобы обговорить все окончательно. Тем временем, мы будет искать семейство, которое согласится удочерить девочку, если вы действительно уверены, что вы хотите этого.

– Это будет лучше всего для Сами, – произнесла Пейдж, искренне веря в то, о чем говорит. Ее уверенность окрепла еще больше, когда она встретилась с Питером на следующее утро.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

– Ну, как дела? – спросила Пейдж, усаживаясь за свой рабочий стол с чашкой горячего кофе и с любопытством глядя на Питера.

– Нам надо поговорить, – ответил он прямо от дверей. Он выразительно посмотрел на Энджи и сложил руки на груди. – Все, что происходит здесь с некоторых пор, – чистый абсурд. Я устал, Энджи устала, ты устала. Сначала казалось, что события так или иначе вернутся в привычное русло, как только травма от смерти Мары пройдет, но этого не случилось. Нам необходима помощь. Нам нужен четвертый врач.

Энджи застонала, тем самым как бы подтвердив правоту слов Питера.

– Я знаю, что вам трудно. – Он перевел взгляд с одной женщины на другую. – Вы до сих пор испытываете чувство вины перед Марой, но, черт возьми, она мертва. Она лежит у подножия холма, холодная, словно камень. Она уже не может знать, что мы тут работаем без нее на износ, так в чем же дело?

При всем желании Пейдж ничего не могла вставить. В словах Питера чувствовалась железная логика.

– Хорошо. – Питер попытался начать с другого конца. – Я понимаю, что вы не хотите, чтобы чужой человек входил и выходил из офиса Мары, но ведь вы, тем не менее, продали ее дом, так?

– Мне пришлось пойти на это, – сказала Пейдж, пытаясь оправдать свои действия, хотя она и продавала дом с большим нежеланием. – Иначе пришлось бы ежемесячно платить по закладной. К тому же, нашлись подходящие покупатели. – Пейдж понравилась семья. Муж и жена работали брокерами и по горло хлебнули все прелести жизни в большом городе. Их мечтой было осесть где-нибудь в тихом месте и продолжать свои занятия, используя компьютер. У них было двое детей, и они проявили большой энтузиазм в плане устройства кормушек для птиц. – Но мне это далось нелегко, я никак не могла смириться с тем, что Мары там больше нет.

– Она умерла, – раздельно произнес Питер. – Ну почему люди не в состоянии принять столь очевидный факт? А в офис вечно кто-нибудь звонит и справляется о ней, словно у нее грипп, и она выйдет на работу в конце недели. С подобными вопросами и в городе на улице пристают.

– Ее все любили, – ответила Энджи с чувством некоторой зависти в голосе, к которой примешивалась печаль.

«Тебя тоже любят», – подумала Пейдж и постаралась перехватить взгляд подруги, чтобы передать ей это, но Энджи смотрела на Питера, который приходил все в большее и большее раздражение.

Тогда Пейдж полезла в карман и достала письмо, которое читала сегодня утром, прежде чем отправиться на работу.

– Как раз Мара отнюдь не была уверена, что к ней испытывают нежные чувства.

– Ты шутишь? – резко бросил Питер. – Люди к ней тянулись, а она просто купалась во всем этом.

– Слушайте, – сказала Пейдж и начала читать:

«Жизнь в нашем городе подчас полна стольких трудностей, что приходится обманывать себя и внушать себе, что в ней заключен некий важный смысл, но, в сущности, каждый человек здесь занят только собой и своим существованием, которое никак не связано с моим.

Люди встречаются со мной, разговаривают, даже уверяют, что прекрасно ко мне относятся, но потом они возвращаются домой к своим проблемам и забывают обо мне напрочь. Я не более чем помеха в устоявшемся распорядке их жизней. Я вхожу в их существование и выхожу из него, равно как они входят в мое и уходят. Дальше этого отношения не заходят, им всегда не хватает глубины. Вот я и спрашиваю себя, что же здесь не так?»

Энджи была поражена.

– И это написала Мара?

– Когда? – спросил Питер.

– Я так и не смогла установить точную дату, – ответила Пейдж. – Между прочим, это всего лишь одно письмо из целой пачки. Их так никогда и не отослали, хотя они и адресованы Лизз Паркс. Кому-то из вас говорит что-нибудь это имя?

– Только не мне, – произнесла Энджи.

– Пачка писем? – протянул Питер. – Ты все их читала?

– Не все. Уж слишком они мрачные. Я в состоянии воспринимать их только в небольших дозах. Она и в самом деле считала себя неудачницей.

– О чем же она пишет в других письмах? – спросил Питер.

– Многие из тех, которые я прочитала, имеют отношение к ее семейству. Она, помнится, все пыталась нас убедить, что они ей безразличны, но на самом деле все наоборот. Она думала о них очень много.

Питер отошел от двери, взял письмо у Пейдж из рук и осмотрел его со всех сторон.

– Почему ты не рассказала нам о письмах раньше?

– Потому что все время, пока я их читала, меня не покидало чувство вины, ведь они были такими личными. Даже сейчас я чувствую, что предаю ее, зачитывая вам отрывки громким голосом.

– Тогда зачем вообще ты все это начала?

Пейдж не знала, что ответить. Она сделала это ненамеренно, под влиянием момента, хотя и не сожалела об этом.

– Мы все слегка переутомились, и мне показалось, что, когда я прочту вам о мыслях Мары, всем нам станет полегче. Легко чувствовать жалость к самому себе, но, стоит сравнить наше состояние с тем, в котором находилась она, – окажется, что нам не так уж и плохо. «Чувствам не хватает глубины» – как здорово она сказала. Боже, как она была одинока – вот что убивает меня больше всего.

Питер бросил письмо на стол.

– Она всегда отличалась неуравновешенностью. Я всем вам толкую об этом уже несколько недель. – Он взглянул на Энджи, а затем перевел взгляд на Пейдж. – Итак, что будем делать? Попробуем принять на работу новичка или продолжим агонизировать вокруг имени Мары и всего, что с ней связано?

После ремарки Питера Пейдж почувствовала себя глупо.

– Ты, кажется, прав. Ждать глупо. Нам и в самом деле нужен еще один человек. И чем скорее, тем лучше.

Она решила, что Питер будет торжествовать победу, но он лишь взглянул на часы и заметил:

– Мне надо ехать на семинар специалистов по лечению аллергии в Монпелье. Прикроете меня, ладно?

Энджи уселась поудобнее.

– Я против. У меня сегодня свободный вечер, да и в любом случае, что это за неожиданные семинары?

– Почему неожиданные? Самый обычный.

– Но у тебя поездки такого рода по понедельникам.

– Этот семинар дополнительный.

– У Джинни в расписании ничего такого не значится.

– Значит, Джинни забыла. – Он направился к двери. – Вот почему нам необходим четвертый. У нас совершенно нет подстраховки. Так ты поможешь Пейдж, или мне пропустить семинар?

– Я помогу, – промолвила Энджи, и Питер вышел из комнаты.

Пейдж повернулся к Энджи, которая сидела в комнате сбоку от двери и выглядела утомленной. Пейдж знала, что причина этого не только в недостатке сна. Теперь Дуги живет в пансионе, и Энджи осталась дома наедине с Беном, вернее, в постоянном ожидании Бена, который появляется там только на короткое время. Они ходят на цыпочках друг возле друга, и, хотя Пейдж требовала, чтобы Энджи в очередной раз поговорила с ним, поспорила, поругалась, наконец сходила вместе с ним к психоаналитику, Энджи от всего отказывалась. Слишком долгое время она брала всю инициативу в доме на себя, и вот теперь она залегла на дно в ожидании, что ее муж проявит инициативу. Что и говорить, не самое приятное ожидание. В сущности, Энджи понемногу умирала каждый день.

Пейдж, в свою очередь, тоже очень переживала, наблюдая страдания подруги и не зная, чем ей помочь.

– Решаешь какую-нибудь проблему, Энджи? – спросила Пейдж подругу.

– Никаких проблем, – вздохнула Энджи. – У меня не было никаких конкретных планов. Да и в последнее время у меня их нет. Мне кажется, что мне нужно время, чтобы все продумать, но стоит только начать, как выясняется, что я не могу.

– Ты разговаривала с Дуги вчера вечером?

– Конечно. У него бал, как он сказал. Не спрашивай меня, что это означает. Вполне возможно, что сейчас он вообще большей частью занимается не тем, чем следует, и только совсем немного времени уделяет необходимым вещам. Зато одно я знаю наверняка: он очень рад, что освободился от меня.

– Тебе не кажется, что ты все принимаешь слишком близко к сердцу?

– Вполне возможно. – Энджи чуточку приоткрылась. – В любом случае, Бен не слишком огорчен происходящим. Он верит, что, чем бы Дуги ни занимался в Маунт-Корте, это идет ему на пользу и помогает развиваться.

– Значит, ты тоже согласилась с этим до определенной степени, – подчеркнула Пейдж, – иначе бы ты не допустила, чтобы Дуги перешел на пансион в Маунт-Корте.

– Кажется, я действительно согласилась. – Энджи сунула руки под коленку. – Честное слово, я не знаю, Пейдж. Я в ужасе от того, что моему мальчику могут принести вред в этом заведении, причем вред в любом смысле – физический, моральный, какой угодно, если эта затея окажется неудачной. С другой стороны, в некоторых доводах Бена есть и рациональное зерно. Я опекала Дуги. Может быть, даже слишком. И теперь ясно вижу это. Но я хотела одного – чтобы мы смогли достичь компромисса. Знаешь, полный пансион – слишком сильная мера. – Она потерла ладонь о юбку. – И потом, сын приезжает домой на субботу и воскресенье, и в эти дни он прежний любящий сын, так что, возможно, Бен был прав. Проблема и в самом деле во мне.

Пейдж почувствовала, что Энджи готова заплакать. Она встала из-за стола.

– Знаешь, что, Энджи…

– Просто я оказалась плохой матерью.

– Ничего подобного. – Пейдж присела на подлокотник стула поближе к подруге. – Ничего подобного. И у тебя есть великолепное доказательство этого – умный и любящий сын. Подумай об этом, подруга. Мы каждый год осматриваем сотни детей. У многих из них есть различные недостатки, которые являются результатом недосмотра со стороны родителей. Вспомни, к примеру, Уилксов, Фоггсов, Легерсов – так вот, их можно назвать плохими родителями, а ни в коем случае не тебя. Даже при самом свободном полете воображения. Твой Дуги не имеет недостатков – ни физических, ни моральных. Он не совершал попыток к самоубийству, не убегал из школы, чтобы тискать девочек в котельной. Он не пьянствовал на ступенях памятника погибшим во время войны, не воровал диски колес с автомобилей туристов, проезжающих через наш город. Он хорошо развитый молодой человек, который достиг вполне естественной стадии, когда подросткам необходимо общаться с себе подобными. Вполне возможно, если бы Маунт-Корт находился в трех часах езды от города, он бы никогда и не подумал уезжать от вас, но поскольку Маунт-Корт в пяти минутах, то искушение оказалось для него слишком сильным – жить в общежитии с молодежью и иметь любящих родителей под боком. Таким образом, парень собирает урожай с двух делянок. Он у тебя умница.

– И не такой уж маленький, – вставила Энджи. – И мне постоянно следует напоминать себе об этом. А кроме того, о том, что он живет в одной комнате с одним из лучших ребят из своих сверстников, о том, что преподаватель, наблюдающий за поведением пансионеров, – молодой и очень внимательный к детям, а также о том, что директор школы настолько верит в систему закрытых школ, что даже собственную дочь поселил в общежитии. Кстати, ты знаешь, что его дочь тоже учится в Маунт-Корте?

Знает ли она? Конечно, знает. Просто Пейдж полагала, что это секрет.

– Кто тебе сказал?

– Мариан Фаулер, одна из обитателей Таккера, член совета попечителей Маунт-Корта. Я позвонила ей сразу перед тем, как Дуги собрался переезжать в общежитие. Я знала, что она постарается обрисовать мне школу в самых розовых тонах, но мне, собственно, именно это и было надо. Она заявила, что уж если новый директор не побоялся отдать в школу собственную дочь, то уж мне и подавно не стоит бояться. – Она помолчала, потом сказала осторожно: – Я еще кое-что слышала про нового директора.

Пейдж изогнула бровь дугой, давая ей понять, что это ей интересно.

– Я слышала, – продолжала Энджи, – что люди видели, как он сегодня утром выходил из твоего дома. Ты что, бегаешь с ним?

Да, парадный вход есть парадный вход. Это вам не окно. Пейдж знала, что это как-нибудь да выяснится.

– Гм, не то чтобы бегаю. Просто мы друзья. Он пробегал мимо и заскочил ко мне, чтобы поздороваться и перекинуться словом.

– И насколько близкие вы друзья?

Пейдж пожала плечами как можно небрежнее. Она не знала, как назвать тот вариант отношений, который установился между ней и Ноа. Она даже не была уверена, что вообще может назвать Ноа своим другом. Впрочем, выбор у нее был небогатый. Или друг, или босс, или любовник, причем два последних варианта подходили к случаю еще меньше, чем первый.

– Он весьма привлекательный мужчина, – ободряюще произнесла Энджи.

Если бы Пейдж стала отрицать такой очевидный факт, это вызвало бы у Энджи ненужные подозрения. Поэтому она даже не пыталась.

– Именно эта мысль и пришла мне в голову первой. Я подумала, что девочки в Маунт-Корте должны влюбляться в него пачками. – Тут она отрицательно покачала головой. – Выяснилось, что они терпеть не могут новых строгих правил, которые он ввел. Я и сама их не одобряю. Этот человек иногда кажется ужасным сухарем.

– Со стороны родителей, наоборот, претензий к нему нет, – прокомментировала Энджи замечание Пейдж. – Только поговорив с ним о Дуги, я почувствовала себя относительно спокойно и дала окончательное согласие на его проживание в общежитии.

Пейдж представила себе Ноа сидящим за столом и беседующим с Энджи. Что ж, он, без сомнения, умел убеждать людей. Он был собранным, целеустремленным и преданным своему делу. Принимая во внимание, что он был назначен на пост директора всего на год, он мог бы просто поддерживать установившийся порядок в школе. Вместо этого он решился пойти на непопулярные меры. Пейдж могла соглашаться или не соглашаться с некоторыми новыми правилами, которые он ввел, но не могла не уважать его за мужество.

Она не видела его с того самого утра, когда он выбрался из ее постели и ушел из дома через дверь, а не через окно, что значительно больше устроило бы Пейдж. Но это в реальности, мысленно же она встречалась с ним десятки раз и всегда в весьма пикантных ситуациях.

– Эй, Пейдж?

– Гм-да?

– Что означает твой отрешенный взгляд?

– Взгляд? – переспросила она, возвращаясь с некоторой долей раздражения к прерванной беседе. – Никаких взглядов, так, всякие пустяковые мысли, не относящиеся к делу.

– Тогда сосредоточься и послушай. Последняя школа, в которой работал Ноа Перрини, находилась в пригороде Таксона и считалась весьма привилегированной. Там он сделал карьеру, поднявшись от простого преподавателя до заместителя директора школы по развитию. Он уже шел к директорскому креслу, когда неожиданно уволился. Похоже на то, что эта должность требовала от него слишком частых разъездов. Его жена, родом из Нью-Йорка, не слишком жаждала следовать за мужем в какое-нибудь захолустье. Ей еще меньше нравились его частые отлучки в одиночку. Она полагала, что он хочет оставить ее и воспитывать их дочь самостоятельно. Тогда она рассказала все одной учительнице из школы, где работал Ноа. Когда он вернулся из последней поездки, то вся школа уже знала, что произошло.

Пейдж почувствовала, что ей по-человечески жаль Ноа.

– Какой ужас, – только и сказала она.

– Это была маленькая школа, а дурная слава распространяется быстро. Он сразу понял, что место директора ему теперь заказано навсегда, и ушел.

– Наверно, это было очень унизительно, – добавила Пейдж.

Ей не верилось, что он оставил школу только потому, что не рассчитывал больше стать в ней директором. Он никогда не казался ей слишком амбициозным. В таком тесном окружении эта ситуация была бы невыносимой.

Энджи продолжала свое повествование и выглядела теперь значительно спокойнее, поскольку речь шла не о Бене и Дуги.

– Его жена с любовником уехали вскоре после увольнения Ноа и поселились в Сан-Франциско, где в течение многих лет разыгрывали из себя представителей научной элиты, пока не развелись в прошлом году.

Ага. Вот что может объяснить причину размолвки между Сарой и ее матерью. Пейдж всегда думала, что Сара скорее сторона пострадавшая, чем злонамеренная. Если напряженность в доме, где жила Сара, возникла из-за неудачного второго брака матери, и Сара обвиняла в этом мать, то ничего удивительного, что она обратилась к родному отцу в поисках хотя бы относительной стабильности.

Разумеется, это ничего не говорило о странных отношениях между ним и Сарой в течение нескольких лет и о том, что их взаимоотношения были далеко не близкими.

Голос Энджи снова зазвучал взволнованно.

– Похоже, это происходит все чаще и чаще – родители разводятся, дети страдают. Вот что расстраивает меня больше всего.

Пейдж с усилием вернулась опять к теме разговора.

– Ты имеешь в виду, прежде всего, Дуги?

– Да, разумеется. Хотелось бы знать, что он думает о нас с Беном.

– А мне интересно, что ты сама думаешь о ваших с Беном отношениях? – спросила Пейдж как раз в тот момент, когда зазвонил телефон. Пейдж нажала кнопку интеркома и осведомилась:

– Что случилось, Джинни?

– В смотровых комнатах собралось очень много народа.

– Сейчас иду. – Пейдж повесила трубку и взглянула на Энджи вопросительно.

– Я сейчас вообще много не думаю, – сказала Энджи, отвечая на вопрос Пейдж, прозвучавший ранее. – Я просто стараюсь пережить каждый день – и все.

– Но если ты поговоришь с Беном…

– Если я в очередной раз поговорю с ним, – заметила Энджи, направляясь к двери вслед за Пейдж, – я могу услышать вещи, которые мне вовсе не хотелось бы слышать.

Пейдж стояла рядом с ней и уже собиралась было повернуть ручку.

– Какие, например?

– Например, что без Дуги дом опустел. Что мы не понимаем друг друга. Что он хочет со мной развестись. Что он, наконец, любит ее.

Да, чрезвычайно неприятные и болезненные вещи. Пейдж хотелось бы убедить подругу, что та ошибается, но она не считала себя экспертом в сердечных делах мужчин, даже если речь шла о Бене, которого она хорошо знала. Зато она знала другое – ни в коем случае ей не хотелось бы, чтобы неудачи в личной жизни Энджи повлияли на нее так же сильно, как смерть Мары.

– Значит, ты предпочитаешь молчать в надежде, что все утрясется само собой? Но этого не случится, Энджи. На некоторое время трудности могут лишь отдалиться, но если они существуют, то никуда не денутся. Ты сможешь лишь делать вид, что их нет, да и то не слишком долго. Так что поговори c ним. Тебе все равно придется.

– Я знаю, – тихо проговорила Энджи. – Я знаю. – Она взяла себя в руки, и перед Пейдж снова оказался внимательный профессионал. – Надо идти работать.

– Так ты побеседуешь с мужем?

– Я подумаю.

– Прошу тебя, Энджи. Только как можно скорее.

Со взглядом, в котором, казалось, застыло одно слово – достаточно – Энджи открыла дверь и вышла из офиса.

Пейдж и Энджи приняли всех пациентов, которые были записаны, и еще нескольких в промежутке между пересменкой и перерывом на ланч. Обычно последнего пациента Пейдж осматривала несколько быстрее, чем прочих, чтобы выкроить десять минут и успеть пожевать сэндвич с тунцом, позвонить домой и узнать, как обстоят дела с Сами. Затем она работала до трех, после чего заезжала домой, брала с собой девочку и уже вместе с ней отправлялась в Маунт-Корт. На этот раз Джилл отпросилась у нее до вечера, чтобы помочь матери одной из ее подруг приготовить праздничный обед ко дню рождения девушки. Сам обед должен был стать сюрпризом и готовился от подруги втайне, поэтому Джилл никак не могла ей отказать. Джилл необходимо общаться со своими друзьями. К тому же, Пейдж нравилось ухаживать за Сами в одиночестве.

Сегодня, однако, как только пробило два, Джилл неожиданно позвонила ей на работу. Чувствовалось, что она запыхалась, да и сам ее голос звучал встревоженно.

– Мы с Сами ходили на прогулку. Я предупреждала вас, что гулять мы будем довольно долго. Так вот, когда я вернулась, задняя зверь оказалась открытой. Кто-то побывал у вас, доктор Пфейффер, и этот кто-то рылся в ваших вещах.

У Пейдж все сжалось внутри.

– Ты хочешь сказать, кто-то вломился ко мне в дом?

– Не то чтобы вломился. Я сама не заперла дверь, но совершенно точно помню, что плотно ее закрыла. Я никогда не оставляю дверь открытой – ведь в доме котенок, и он может убежать. Я позвала кошечку, как только пришла, но ее нигде не было.

– У Сами все в порядке?

– Абсолютно.

– Где ты находишься сейчас?

– Рядом, у соседей. У Коркеллов. Я совершенно не знаю, как мне быть.

Пейдж приложила пальцы ко лбу и попыталась размышлять логически. Сердце у нее стучало.

– Ничего не предпринимай, Джилл. Оставайся там, где находишься. Ни при каких обстоятельствах не приближайся к дому, пока я не приеду. Я позвоню Норману Фитчу. Он подъедет прямо к дому.

К счастью, Питер успел вернуться и взял на себя ее последних пациентов. Она задержалась лишь для того, чтобы позвонить в Маунт-Корт и отменить вечернюю тренировку. Через минуту она уже ехала по городу, стараясь любой ценой сдержать разыгравшееся воображение. Ничего подобного с ней раньше не случалось, даже когда она жила в детстве в благоустроенном богатом пригороде, который очень любили посещать воры. И во время учебы в колледже тоже ничего похожего с ней ни разу не приключилось. И уж, конечно, она никак не могла подумать, что в ее дом вломятся в Таккере, таком маленьком, домашнем городке, где все жители строго соблюдали законы.

Но это произошло. Кто-то проник в ее дом. Человек, которого она не приглашала. Створки шкафов были распахнуты, книги сброшены с полок, журналы и различные документы в беспорядке валялись на полу. Одежда также валялась в беспорядке, но было похоже, что ее просто сбросили с вешалок, так как не она являлась целью тайного злоумышленника. Легче от этого, однако, не становилось. Что бы ни искал нежданный посетитель, он все равно был преступником. Только аптечка оставалась в полном порядке, что указывало на то, что преступник проник в дом Пейдж не для того, чтобы разжиться наркотическими средствами.

На первый взгляд казалось, что в доме ничего не пропало, кроме котенка, которого нигде не было видно. Пока Норман и помощник шерифа пытались найти отпечатки пальцев незваного гостя, Пейдж поспешила к Коркеллам. Она прижала к груди Сами и отнесла ее домой, а затем принялась ходить из комнаты в комнату, выкрикивая:

– Китти, Китти? Где ты?

Она проделала по комнатам второй круг и даже погремела миской, принадлежащей котенку, на кухне – обычно этот жест мгновенно выявлял местонахождение крошечного животного. На этот раз, однако, меховой комочек не метнулся Пейдж под ноги, и она всерьез обеспокоилась.

Пейдж вернулась в холл и обнаружила, что Норман беседует там не с кем иным, как с Ноа Перрини.

– Я слышал, что вы перенесли тренировки на другой день, – сказал Ноа, пытаясь объяснить свое присутствие в доме, но мысли Пейдж занимало совсем другое.

– Я не могу найти моего котенка. Должно быть, кошечка убежала из дому, когда дверь была открыта. – Она выскользнула наружу, к парадному входу, продолжая взывать:

– Китти, ко мне, Китти. – Потом она сбежала по ступеням и принялась искать котенка вокруг дома, заглядывая под кусты, за деревья и в дренажные канавы. – Где ты, Китти? Кис-кис-кис!

Ноа столкнулся с Пейдж около гаража.

– Я никак не могу найти ее. – Пейдж была близка к тому, чтобы расплакаться. – Она ведь совсем еще малышка. Она не привыкла находиться вне дома. Скорее всего, она не сможет защитить себя от других животных, и если она забралась слишком далеко, то не сможет найти дорогу назад.

Вернувшись в дом, она снова взяла Сами на руки и принялась уже вместе с ней прочесывать соседский двор очень внимательно, как только что осмотрела свой собственный. К поискам подключились Джилл и Бетти Коркелл, и через некоторое время котенка искала уже вся улица. Когда Пейдж вернулась домой, у нее болели плечи и спина. Она рухнула на ступеньку своего дома, усадила Сами на ступеньку ниже у себя между ногами и уткнулась лицом в ее ручонки.

Ей не нужно было поворачивать голову, чтобы почувствовать, кто опустился на ступеньки рядом с ней. Конечно, это был Ноа. Она явно ощутила его крепкое тело, соприкоснувшись с его плечом, а минуту спустя он уже мастерски делал ей массаж, разминая затекшие плечи и спину. Его руки знали свое дело отлично и сразу же находили болевшие места.

– Она обязательно объявится, Пейдж. Она не могла убежать далеко.

– Но у нее нет ошейника. Я решила немного подержать ее у себя, пока не найдутся добрые люди, готовые взять ее к себе. Пока она весь день находилась дома, я и не думала о том, чтобы приобрести для нее жетон, а вот теперь никто не сможет определить, где она живет.

– Может быть, кто-нибудь подберет ее и оставит у себя. Разве вы не этого хотели?

– Нет, – выкрикнула она и наконец посмотрела в его сторону. – Я хотела сама найти для нее дом. Хороший дом, а не просто место, где ночуют. Вы что, не знаете, что есть люди, которые берут себе кошек по минутному капризу, а потом вышвыривают за дверь?

– Не стоит думать только о худшем.

– Эту кошечку один раз уже кто-то выбросил. Теперь, возможно, она бродит где-нибудь и думает, что это сделали снова. Вы не представляете, какой печальной она тогда была. Конечно, сейчас она немного выросла, но беззащитна по-прежнему.

– Кошка – не беззащитное животное. Она в состоянии постоять за себя.

– Моя не может.

– В случае опасности срабатывает инстинкт.

– Но она совсем крошка, – пробормотала Пейдж и положила руку под подбородок. С одной стороны, она чувствовала себя круглой дурой, с другой – опустошенной до крайности.

– Я повешу объявления. Вполне вероятно, что кто-нибудь ее найдет. В том случае, если неизвестный злоумышленник, вломившийся к ней в дом, не посадил киску к себе в машину и не умчал далеко-далеко.

Пальцы Ноа продолжали свою работу. Через несколько минут, закончив массажировать ее левую руку, но не убрав при этом свою, он соскользнул на ступеньку пониже.

– Привет, – сказал он нежно, внимательно разглядывая Сами. Пейдж же он сказал:

– Она растет, и заметно. И кажется, что вся паника вокруг нее не слишком ее задевает.

Пейдж перетащила Сами к себе на колено. Девочка принадлежала ей не больше, чем сбежавший котенок, но волнение за нее не отпускало.

– Слава Создателю, что ее и Джилл не было дома. – От всего пережитого она говорила чуточку хрипловатым голосом. Ей буквально приходилось выдавливать из себя слова. – Если бы что-нибудь случилось с кем-нибудь из них, то я не знаю, что было бы со мной.

– Вы можете предположить, кто к вам влез или зачем?

Она покачала головой.

– Ничего в доме не пропало?

– На первый взгляд, все цело. Телевизор, стереосистема, проигрыватель лазерных дисков – все на месте. То же можно сказать о столовом серебре моих родителей, которое, смею вас заверить, на черном рынке стоило бы немалое состояние.

– Не храните ли вы у себя дома истории болезни некоторых людей и вообще конфиденциальную информацию любого рода, которая могла кому-нибудь понадобиться?

– Ничего похожего.

– Значит, причиной налета было не ограбление, вернее, не ограбление в привычном смысле этого слова. Какие-нибудь ваши записи – вот что могло стать целью налетчика. Так сказать, ценность могли представлять ваши личные записи. У вас есть враги, которым бы хотелось вас напугать или шантажировать?

– Враги? Здесь, в Таккере?

– Трудный случай у одного из ваших пациентов, который сильно опечалил его родителей? Скажем, поступок со стороны несдержанного родителя?

– Конечно, у меня есть несколько таких пациентов, но не могу себе представить, что их родители оказались способны на такое. Дело в том, что врачи в небольших городках находятся под своего рода охраной. На тот случай, если кому-то не понравится, что я говорю, или диагноз, который я хочу поставить. Так вот, этот кто-то не может плюнуть мне в лицо или послать к чертовой матери, поскольку, когда он заболеет в следующий раз, то я могу сделать то же самое.

Она неожиданно вскочила и сбежала по ступенькам вниз.

– Китти? – Она вопросительно посмотрела на Ноа. – Мне показалось, что я слышу какой-то странный звук. – Она подошла к кусту рододендрона и заглянула под него. – Китти? – Но под кустом никого не было.

Обескураженная, она вернулась на лестницу. Тяжело облокотившись о деревянные перила, она заглянула в открытые двери дома. Внутри Норман делал записи в блокноте. Неожиданно она почувствовала, что ее тошнит.

– С вами все нормально? – спросил Ноа.

– Вроде. Просто я еще раз вспомнила о незнакомце. И о его вторжении в мою квартиру.

Воображение продолжало уводить ее все дальше и дальше, и ей уже представлялось, как несчастный котенок, жалобно мяукая, гибнет под безжалостными ударами преступника, и его тихое мяуканье замирает с каждой секундой.

Ноа вскочил со ступенек, спустился вниз и тоже стал внимательно искать среди рододендронов.

– Ее там нет, – сказала Пейдж. – Мне придется обойти всех соседей или наклеить объявления на улице.

Но Ноа, внимательно обыскав один куст, перешел к следующему и чуть не обнюхал его сверху донизу. Неожиданно он выпрямился с торжествующей улыбкой на лице, сжимая в руке крохотный пушистый комок.

– У вас хороший слух, Пейдж. Вы правильно угадали, где скрывается киска.

Сразу почувствовав облегчение и улыбаясь, Пейдж взяла котенка в свободную руку и прижала его к Сами. Она зарылась лицом в серую кошачью шкурку, которая казалась такой мягкой, теплой и, к счастью, совершенно неповрежденной.

– Я так волновалась. – В эту минуту ей трудно было себе представить, что ей придется спать в своей кровати без котенка.

– Пейдж? – раздался голос Нормана от дверей. – Не могу обнаружить и малейшего следа взлома, но, поскольку дверь была не заперта, ничего удивительного в этом нет. Мики останется здесь еще немного, чтобы поискать отпечатки пальцев, а я пойду и расспрошу соседей. Возможно, что злоумышленник вошел и вышел через заднюю дверь и маскировался среди деревьев, так что никто ничего не заметил, но попытаться все-таки стоит. Окажите мне любезность и ничего не трогайте, пока Мики не закончит работу, ладно?

Пейдж с готовностью кивнула. Она посмотрела на свой дом и проглотила появившийся в горле комок. У нее мурашки пошли по коже при одной мысли о том, что ей придется пользоваться вещами, которых касался незнакомец.

– Я позову девочек из вашей команды, – произнес Ноа. – Они все здесь приберут, когда нужно будет.

– Нет, что вы, – сказала Пейдж, хотя была тронута его предложением, – пожалуйста, не делайте этого.

– Почему же «не делайте»?

– Потому что это их расстроит. Они еще совсем юные.

– Не такие уж юные, когда нужно помочь человеку, помогавшему им десятки раз. Будет для них неплохим уроком. Кроме того, они вас любят, а больше всего любят находиться за пределами школьного городка.

Но Пейдж не очень хотелось, чтобы девушки потратили вечер, разгребая завалы в ее квартире.

– Я отпущу их с вечерних занятий ради этого, – съязвил Ноа.

Услышав его слова, она не могла не ответить ему улыбкой.

Сбежав с лестницы, он сказал на прощание:

– Я еще вернусь. – И широкими шагами двинулся прямо через лужайку перед домом к своему автомобилю.

Школьный автобус прихватил с собой девочек из команды Пейдж и солидный запас пиццы. Когда он подкатил к дому Пейдж, Мики уже удалился, а местный слесарь трудился в поте лица, устанавливая на парадной двери и двери, ведущей через черный ход, толстенные засовы, которые Пейдж в жизни не подумала бы покупать, если бы дело касалось ее одной. Но теперь у нее были Сами и Джилл, и Пейдж не могла бы уходить на работу, если бы знала, что ее питомицы могут стать жертвой неизвестного злодея.

Кроме того, кто знает, злодей мог остаться подкарауливать у ее дома, в ожидании, когда все уйдут. Он мог расположиться в кустах и наблюдать за ее домочадцами. Теперь, разумеется, они будут в безопасности, но сама мысль о том, что кто-то сидит в укрытии и следит за ними, сводила ее с ума.

Она пыталась вычислить, кто же этот человек, и ради чего он вломился в ее дом. Она до сих пор не могла определить, пропало ли что-нибудь в ее доме. Пока девочки убирали гостиную и кухню, Пейдж занялась спальней.

– Здесь потрудились больше, чем где-либо, – заметил Ноа, стоя в дверном проеме.

Почти каждый ящик в секретере был выдвинут и обыскан. При этом неизвестный переворошил кучи женского белья и прочих принадлежностей, которые потом в беспорядке запихал назад. Полки в комоде оказались ничуть не в лучшем состоянии. Корзинка Мары с принадлежностями для вязания была перевернута, а катушки и шпульки с нитками, равно как и мотки шерсти, в беспорядке разбросаны по полу.

Пейдж складывала белье в корзину, куда обыкновенно укладывала вещи, прежде чем нести их в прачечную. Ей было абсолютно все равно, сколько белья перестирать ей придется, – она готова была стирать всю ночь, лишь бы восстановить ощущение чистоты, к которой она привыкла.

– Я не могу представить себе, кому это все было нужно.

– На свете живет множество извращенцев. Сердито, даже с отвращением она отправила в корзину ночную рубашку.

– Я всегда полагала, что Таккер в этом смысле выгодно отличается.

– Все города, большие и маленькие, в чем-то похожи. С другой стороны, незаметно, чтобы здесь работал опасный преступник. Пожалуй, скорее человек с весьма специфическим чувством юмора. Вы уверены, что ничего не пропало?

Пейдж заглянула в шкатулку, в которой хранила ювелирные изделия, и отметила, что и там все цело. Она проверила папку с документами, где лежали всевозможные официальные бумаги – закладная на дом, страховые полисы и дипломы учебных заведений. Все бумаги были на месте, так что если в папке и рылись, то исключительно с целью сфотографировать содержимое.

Неожиданно Пейдж вспомнила о письмах Мары. Отодвинув в сторону платья, блузы и брюки, она вытащила из гардероба фартук, который Мара сшила ей в подарок на день рождения несколько лет назад. Сам по себе фартук являлся своего рода шуткой, поскольку Пейдж была плохим кулинаром, несмотря на попытки Мары вовлечь ее в это неинтересное занятие. Последняя попытка ограничилась подарком Пейдж фартука, у которого впереди находилось не менее дюжины всевозможных карманов и карманчиков. Мара утверждала, что карманы достаточно глубоки для того, чтобы Пейдж могла хранить в них всевозможные ингредиенты, необходимые для приготовления шоколадного торта, который обыкновенно выпекается по случаю официальных праздников или неофициальных междусобойчиков среди коллег по работе.

Пейдж не имела по этому поводу собственного мнения, поскольку шоколадного торта она так с тех пор и не испекла. Зато карманы и в самом деле были достаточно глубокими, чтобы хранить в них пачки писем. Все пачки также оказались в полной неприкосновенности, все четыре, и каждая аккуратно перевязана шерстинкой своего цвета.

– Все на месте, – сказала она и удивилась, почему вдруг подумала о письмах Мары с такой тревогой. Возможно, потому, что они имели слишком интимный, личностный характер. Но по этой причине они вряд ли могли заинтересовать ее незваного гостя. Он, следуя логике, ими не поинтересовался, поскольку письма остались нетронутыми. Если, разумеется, он не смог догадаться, что они находятся в фартуке.

– Но зачем хоть единой душе на свете нужны письма Мары?

– Что это было? – спросил Ноа.

Она неопределенно пожала плечами.

– Так, ничего особенного.

– Когда вы искали это ваше «ничего особенного», вы были бледны, как полотно.

– Это личные бумаги.

– Любовные письма?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Нет, это не письма от любовника. У меня никогда не было столь сентиментального любовника, который бы утруждал себя писанием писем.

– Вам случайно не нужен такой? – спросил он, облокотившись о бюро, – или вы рассматриваете сентиментальность как признак слабости?

Пейдж стала складывать рубашки и майки в другую корзину, в которой носила вещи в прачечную.

– Сентиментальность – не признак слабости, хотя она, конечно, не является также украшением первоклассного любовника.

– А что является отличительными чертами первоклассного любовника, хотелось бы знать?

– Сила, индивидуальность, преданность – традиционные черты настоящего мужчины, которые проявляются, к сожалению, чаще тогда, когда мужчина находится в одиночестве. Добавьте к этому немного чувственности, и перед вами, – тут она втянула в себя воздух, – что называется, истинный муж.

– Как я понимаю, такой человек вам не встречался?

– Нет.

– Вы именно поэтому не вышли замуж?

– Я не вышла замуж, – ответила она, принимаясь вытряхивать в корзину содержимое ящиков, где хранились трусики и чулки, – потому, что институт брака как таковой меня не привлекает. Я не нуждаюсь в нем.

– Не хотите себя связывать?

– Не хочу тащить на себе ярмо.

– О какого рода ярме вы изволите толковать?

– О гнете. Обязательства угнетают человека. И еще ожидания, которым не дано осуществиться.

– Насколько я понял, вы не хотите быть связанной с одним-единственным человеком?

Она изобразила на лице небольшую гримаску, которая намекала на абсурдность слов Ноа.

– Тогда объясните, что это за ожидания такие, которые не могут осуществиться? – потребовал он.

– Прежде всего, я работаю – и не от звонка до звонка. Меня вызывают к больным и по вечерам, и по субботам, и по воскресеньям. И заметьте, я люблю свою работу. Если кто-нибудь стал бы ждать меня дома, ему бы пришлось ждать слишком долго и часто.

– Вполне возможно, что у него будут свои дела, и он не станет возражать.

– Может быть, и не станет. Но мне нужен еще один пустячок – для совместной жизни мне необходимо по уши влюбиться в кого-нибудь из обитателей Таккера.

– А почему не в меня?

– Первое: я не безумно влюблена в вас, второе – через год вы отсюда уедете, поэтому вы не в счет. – На этом она закончила то, что искренне считала про себя отповедью дерзкому человеку, покушавшемуся на ее права. Неожиданно ее внимание привлекло движение в проеме дверей. Она выглянула в коридор и заметила Сару, стоявшую рядом с дверью. – Привет, Сара, как идут у вас дела, там, внизу?

– Ребеночек плачет. Можно я займусь девочкой? У меня дома есть маленький брат, и я разбираюсь, что к чему.

Пейдж перевела дух.

– Ну конечно. – Она проследила за тем, как девушка стала спускаться по лестнице, и повернулась лицом к Ноа, который поднимал с пола разбросанную одежду и складывал ее в аккуратную кучку. – А я не знала, что существует ребенок от второго брака. «Это усложняет положение Ноа еще больше», – подумала она.

– Вы что, все это стираете сами? – мрачно вопросил он.

Она покачала головой.

– Подвергаю сухой чистке. Сую все это в барабан.

– Но вам приходится проводить за этим занятием ночь?

– Любимое занятие не тяготит.

– Я отнесу одежду и белье в машину, – сказал Ноа и вышел.

Перед лицом Пейдж остались две корзины с бельем. Она поставила их одну на другую и отнесла в ванную, где загрузила первую порцию белья в стиральную машину, а потом пошла наверх в спальню Сами.

Сара сидела рядом с колыбелькой девочки и, перегнувшись через край, внимательно ее разглядывала. Пейдж присела рядом и спросила шепотом:

– Она заснула?

– Я надеюсь. – Сара запустила руку в колыбель и коснулась котенка, который тоже спал там, свернувшись в клубок. – Это он послал вас за мной?

– Нет, он на улице. Складывает вещи в мою машину.

– Вы ведь знаете, да?

Пейдж не стала притворяться несведущей.

– То, что он твой отец? – Ей не хотелось играть в сомнительные игры с вполне сложившейся девушкой, тем более что некоторые из них казались ей ничуть не глупее ее самой. Что касается Сары, она должна быть с ней честной.

– Он вам говорил, что не доверяет мне?

– Нет. С какой стати?

– Потому что он лично мне не доверяет. Он знает, что я иногда лгу.

– Ну, не знаю. – Пейдж крутилась, как уж на сковородке, не представляя, как ответить на такое откровенное заявление. – По крайней мере, я ни разу не замечала этого.

– Сейчас узнаете. – Она взглянула на Пейдж с неприкрытым вызовом. – У моей матери нет второго ребенка. Ей слишком много пришлось возиться со мной, поэтому она не собиралась заводить второго ребенка. – В голосе девушки звучала откровенная обида.

– Она сама тебе сказала об этом? – спросила Пейдж. Сара потрогала пальцем лапку котенка.

– Нет, но я замечала. Все было прекрасно, пока я оставалась незаметной, но со временем им стало все труднее делать вид, что меня нет на свете.

– Я знаю.

– Нет, вы не знаете. – Пейдж почувствовала, как девушка снова напряглась.

– Нет, знаю. Мои родители произвели меня на свет, когда им было по девятнадцать. Я оказалась весьма обременительным грузом для молодых людей, которым хотелось путешествовать по миру, а не сидеть дома и воспитывать ребенка.

– Но им все-таки пришлось?

– Сидеть со мной дома? Да, годика три они сидели, хотя и без энтузиазма. А потом сразу улетучились.

– А кто же заботился о вас?

– Моя бабушка.

– И она была счастлива?

– Даже очень. Она повторила весь свой прежний родительский опыт. Она чувствовала, что уж по второму кругу ошибок не допустит.

– Только не пытайтесь меня уверить, что мой папаша чувствовал то же самое, потому что в первый-то раз он абсолютно ничего не делал.

– Вполне возможно, сейчас он понял, что совершил ошибку. И пытается ее исправить.

Она ничего не ответила. Поиграв еще минуту с котенком, она придвинула животное поближе к Сами.

– Он вам нравится?

– Твой отец? Конечно. Он очень приятный человек.

– Я не о том. Он вам по-настоящему нравится? – пробормотала она.

– Я недостаточно его знаю, чтобы ответить тебе, – точно так же пробормотала Пейдж.

– Он чувствует себя у вас в спальне, как у себя дома.

– Он просто мне помогал собирать вещи. И оказывал моральную поддержку. Видишь ли, такого рода события могут напугать кого угодно. – Она окинула взглядом спальню. – Тот, кто был здесь, перерыл все детские вещи. Зачем это ему понадобилось?

– Я не знаю. Я не занимаюсь взломом и кражей в квартирах. Я просто иногда приворовываю в магазинах.

Пейдж вздохнула. Она обняла девушку за плечи и тихо произнесла:

– Я рада, что ты мне созналась в этом. Если ты приворовываешь только в магазинах, значит я могу не опасаться за сохранность родительского серебра, фарфора моей бабушки и бриллиантовых серег, который мой отец подарил мне на шестнадцатилетие. – Она легонько подтолкнула Сару к двери. – Пойдем и посмотрим, что происходит. Надеюсь, ты поможешь мне закончить уборку у меня в комнате. Надеюсь, это получится у тебя лучше, чем у твоего отца. Не мужское это дело.

Поздно вечером, когда в доме была восстановлена видимость порядка и все разъехались, после того, как Сами выпила свою вечернюю бутылочку с молоком, а Джилл отправилась спать, Пейдж, не чувствуя под собой ног от усталости, заперла двери на новые надежные запоры и забралась под одеяло. Она с отсутствующим видом поиграла напоследок с котенком, а затем открыла еще один пакет с письмами Мары.

«Мне кажется, я его люблю», – писала она. Пейдж поискала дату, но не смогла найти. Ясно было одно – письмо написано довольно давно, поскольку Мара обращалась к Дэниэлю в настоящем времени. Дэниэль умер лет четырнадцать назад.

«Кажется, что я знаю его целую вечность, и половину этого времени мы потратили на споры и препирательства. Но в нем есть такое, что мало кто видит. Он всегда выглядит уверенным в себе, когда этого на самом деле нет. Он был самым молодым в семье и меньше, чем кто-либо из его братьев, способен на поступки, свойственные детям его возраста. Я похожа на него в этом и поэтому способна понять его, как никто. Когда я однажды решила сказать ему о своих наблюдениях, он рассердился. Ему самому совсем не кажется, что он не защищен. Поэтому я не стала больше разговаривать на эту тему, но замечала незащищенность почти в каждом его поступке. Неприступной внешностью он просто укрывался, как щитом, но я-то вижу, что ему нужна поддержка с моей стороны. Бедный парень. Он постоянно внушает себе, что на работе все вертится вокруг него, хотя на самом деле это далеко не так. Он объединил местных врачей в группу, но у него нет никакой деловой хватки. Его офис располагается на противоположной стороне Таккера…

При чем здесь Таккер?

Когда мы приехали, Пейдж купила место поблизости от госпиталя, где ему приходится проводить большую часть времени. Пейдж оказалась тем человеком, который сплотил группу. Она привела в должный вид кабинеты, оформила вывеску над входом и наняла на работу Джинни и Дотти.

Пейдж отложила письмо в полнейшем удивлении. Мара писала о Питере. Она снова схватила листки, исписанные рукой Мары, и продолжала читать:

Она, конечно, делала это преднамеренно. Однако все заслуги в создании группы Пейдж приписала Питеру. Может быть, она делала это из вежливости, а может быть, из дипломатических соображений. А может быть, потому, что тоже знала, насколько он не защищен, слаб и самолюбив. Одного только не знала она и тогда, и не знает сейчас – как упорно он боролся с этими чертами своего характера. Он учился, как проклятый, в школе, то же самое он делал в медицинском институте и вернулся в Таккер, чтобы доказать всем, что стоит большего, чем о нем думали раньше. Я восхищаюсь им за это, а еще потому, что он хороший врач. Иногда он выглядит слишком самоуверенным, но временами он тот же маленький мальчик, сидящий в одиночестве в углу школьного двора и отгоняющий от себя искушения. В такие времена я просто начинаю таять. Пейдж говорит мне, что у меня особая тяга к несчастненьким, но она не знает, насколько сильна эта тяга».

Пейдж быстро пробежала глазами оставшиеся строчки, отложила письмо и распечатала другое. В нем, где-то в середине, она, в частности, прочитала:

«Он приходит ко мне среди ночи и никогда не остается надолго. Он говорит, что, если о нашей связи узнают друзья, это плохо отразится на работе группы. Может быть, он и прав. Пейдж и Энджи не поймут наших отношений. Он иногда бывает ужасной врединой, но они и понятия не имеют, как временами с ним бывает хорошо. В середине ночи, когда он приходит ко мне, он мой истинный обожатель. Он держит меня в объятиях так крепко, словно боится, что появится какой-нибудь злой волшебник и украдет меня. Возможно, я и преувеличиваю, но мне наплевать. От этого мне по-настоящему здорово».

Мара и Питер. Итак, это правда. А Пейдж даже не подозревала об их отношениях.

Пейдж пробежала глазами оставшиеся строчки, потом взяла еще одно письмо, потом еще. Она читала невнимательно, пропуская места, где Мара описывала физическую сторону их отношений. В предпоследнем письме в пачке ее внимание, однако, привлекли следующие строки:

«Мне не следовало ничему удивляться. Ведь я же знаю, что не способна поддерживать отношения с мужчиной продолжительное время, стать для него необходимой. Всегда что-нибудь идет наперекосяк.

Но на этот раз была не моя вина. Мы убирались в его фотолаборатории после того, как отпечатали ряд снимков, когда я наткнулась на неизвестные мне фотографии, упрятанные под грудой других. Сначала я думала, что он вырезал их из какого-нибудь журнала – уж слишком они поражали воображение, но потом я узнала девочку, которую он фотографировал. Она закончила Маунт-Корт два года назад. Питер утверждал, что в момент, когда он делал снимки, она была совершеннолетней – возможно, она ему так и сказала, но где же были его глаза? Он мог узнать о возрасте девочки в истории болезни, если бы захотел. Ей едва исполнилось семнадцать, и если бы история выплыла наружу, то за фотографирование ее в обнаженном виде его бы могли упрятать надолго за решетку.

Он утверждает, что это искусство. А я считаю, что это недостойный поступок. Он говорит, что с моей стороны смешно говорить о недостойном поведении после того, как я дала своему мужу таблетки, которые умертвили его. Хотя его утверждение нисколько не соответствует действительности. Проблема заключается в том, что, если он поднимет этот вопрос, я могу распрощаться со своей карьерой врача. Таким образом, получается, что мы заключили сделку – я молчу о его поступке, а он – о моем».

Пейдж сложила письмо дрожащими руками. Больше ей читать не хотелось, по крайней мере, сегодня ночью. Она чувствовала, что у нее начинает кружиться голова.

Сегодня утром Питер узнал о существовании писем. Потом у него неожиданно объявился семинар врачей-аллергиков, которого не было в расписании. Пока Питера не было в офисе, кто-то влез в дом Пейдж и учинил в нем обыск.

Слишком много совпадений, чтобы это оказалось простой случайностью.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пейдж позвонила Питеру на следующее утро очень рано и договорилась о встрече с ним в кафе неподалеку от больницы. Конечно, у него дома можно было бы поговорить обо всем без помех, но Пейдж не чувствовала себя в безопасности наедине с ним. Если самое худшее подтвердится, и он окажется виновным во всех грехах, которые она приписывала ему во время долгих ночных размышлений, значит он совершенно другой человек, отличающийся от того, которого, как считала Пейдж, она знает очень давно и досконально изучила.

– О, она знала, что Питер живет в вечном ожидании подвоха по отношению к себе. Уж слишком часто он принимался защищать себя, даже тогда, когда этого не требовалось. Более того, она всегда подозревала, что отношение Питера к Маре значительно глубже и сложнее, чем он хотел показать. Энджи называла его чувства симбиозом любви и ненависти, и Пейдж с ней соглашалась.

Но все остальное чрезвычайно трудно принять и оценить.

– Привет, Пейдж, – крикнул он, и она отметила, что Питер как всегда элегантен – одет в твидовый пиджак и тщательно отутюженные брюки. Он подмигнул кассиру, который пробирался к столику, где расположилась Пейдж. – Так что случилось? – Он пододвинул к себе стул и сел рядом.

– Кофе выпьешь?

– Разумеется. – Он с готовностью пододвинул кофейник к себе. Пейдж налила ему кофе, но собственную чашку перевернула и поставила на блюдце донышком вверх. Она была слишком возбуждена и без кофеина.

Он добавил сливки, две ложечки сахару и отпил. Кофе понравился, и Питер сделал еще глоток, затем поставил чашку на стол.

– Итак, какие проблемы?

– Не знаю, как сказать. – Пейдж попыталась приободриться, но безуспешно. Он был тем же самым беззаботным вермонтцем, как и много лет назад, когда они впервые встретились. Впрочем, его беззаботность была кажущейся; вполне возможно, она была наигранной. – Просто ты единственный человек, который знает правду по интересующему меня вопросу.

– Выкладывай.

– Я хочу поговорить о письмах Мары, о которых я рассказала вам вчера.

– Гм. – Он снова схватился за чашку и отпил глоток.

– Вчера вечером я прочла еще некоторые из них. И в пачке нашлось несколько штук, которые имеют непосредственное отношение к тебе.

Питер со стуком поставил чашку на стол.

– Это тебя удивляет? Я же говорил, что она была без ума от меня.

– Те письма, которые я прочитала вчера, отличаются несколько специфическим содержанием, – сказала Пейдж, понизив голос. – Они повествуют о любовных отношениях, а также об обвинениях, которые вы выдвигали друг против друга – что-то вроде того, что если один из вас будет молчать, то и другой обязуется делать то же самое.

Казалось, Питер был чрезвычайно взволнован полученной информацией.

– Мара была не совсем здорова психически.

– В своих письмах она говорит вполне разумные вещи, – возразила ему Пейдж. – И они имеют совершенно отчетливо выраженный смысл. Они компрометируют тебя, но не меньше – и самого автора.

– Компрометируют? Но в чем? В том, что озабоченная женщина надумала?

Пейдж почувствовала, что она уже с меньшей симпатией смотрит на Питера. Мара, вполне возможно, и в самом деле была до какой-то степени «озабоченной», но и Питер ничуть не меньше, только по-своему.

– Не отмахивайся от писем Мары так уж сразу. В них содержатся указания на вполне конкретные действия. Я не могу взять и так просто отмести их.

Питер изобразил на лице глубочайшее отвращение.

– Ты имеешь в виду фотографии? Уж слишком она расшумелась по их поводу. Она просто из себя вышла. И знаешь, почему? Да потому, что они оказались сделаны куда более искусно, чем все, что когда-либо делала она. На самом деле мои фотографии просто безупречны.

– Она не возражала против их достоинств.

– Прежде всего они не были порнографическими. Пейдж нагнулась поближе к собеседнику.

– Но она утверждала, что твоя модель была несовершеннолетней, а если это так, то проблема становилась куда более серьезной.

– Ей было восемнадцать.

– Даже тогда, когда ты делал эти фотографии?

– Она говорила мне, что ей уже исполнилось восемнадцать.

Пейдж прижала кончики пальцев к вискам.

– Проблема заключается в том, – начала она, стараясь говорить как можно более спокойно, в то время как ей хотелось просто наорать на Питера, – что девочка, возможно, лгала. Мне не приходилось видеть снимки, поэтому я не знаю, как отреагировал бы на них суд присяжных…

– Суд! Господи, Пейдж, разве ты не понимаешь, что все это делалось тайно? Но теперь все прошло и быльем поросло.

Она протестующе подняла руку.

– Выслушай меня. Я не знаю, где проходит граница между искусством и порнографией, зато я точно знаю, что ты детский врач. Ты зарабатываешь себе на жизнь тем, что лечишь детей. Ты состоишь в группе врачей, которые занимаются совместной практикой, объектом которой опять же являются дети. Ты представляешь, что произойдет с тобой – со всеми нами, – если хоть кто-нибудь когда-нибудь увидит эти снимки?

– Значит, ты заранее предполагаешь, что фотографии имеют непристойный характер? – спросил он с осуждением и начал подниматься со стула. – Благодарю тебя за подобную уверенность.

Она схватила его за руку.

– Прошу тебя, Питер. Это касается всех нас. И я ничего не хочу предполагать заранее. Именно поэтому я с тобой и разговариваю. Я даже Энджи не сказала ни слова. Это только между нами. Сядь.

Он угрюмо взглянул на нее, но повиновался.

– Спасибо. – Она перевела дух. – Не думай, что для меня все это очень просто. Ведь это еще одна неприятность в целой куче всевозможных гадостей. Все, что я хочу сделать, – это как-то прояснить обстановку.

Питер защелкал костяшками пальцев.

– Прояснить. Но только за мой счет.

– Нет. Ты часть того целого, которое я хочу удержать вместе. Ты мне нравишься, Питер – и всегда нравился. И я уважаю твои способности врача. Если бы это было не так, я никогда бы не связала свою судьбу с тобой и уж тем более не переманила в Таккер еще двоих наших друзей. – Ответственность и в самом деле лежала на ней, и Пейдж это отлично сознавала. – Может быть, для Мары было бы лучше вообще никогда не приезжать в Таккер.

Лицо Питера приняло напряженное выражение.

– Я не виноват в ее смерти.

– Я не сказала этого, но совершенно очевидно, что она нуждалась в чем-то, что никто из нас не смог ей дать. В своих письмах она постоянно твердит, что ее жизнь не сложилась, что она неудачница, и это надрывает мне сердце. Когда ее отец приехал на похороны, он только заметил, что трагедии бы не произошло, если бы она осталась дома в Юджине.

– Но тогда она не стала бы врачом. А это был главный источник, из которого она черпала силы для жизни.

– Я тоже ему сказала об этом. Тем не менее бывают моменты, когда… – Тут она замолчала и постаралась сдержать себя. – Бесполезно. Как ты говоришь – «было и быльем поросло». – Потом она снова обратилась к Питеру: – Но мы живы и по-прежнему работаем. И мне хочется, чтобы так продолжалось и дальше. Мне нравится, как мы живем, вот почему все неприятности, которые случаются с нами, я принимаю так близко к сердцу. Питер оттолкнул от себя пустую чашку.

– Для особой печали нет причин. Фотографий больше не существует. Я их уничтожил, и негативы тоже.

– Но почему, если ты считал их произведением искусства?

– Потому, что я не идиот, Пейдж. Ты права. Мы не имеем представления, как суд присяжных может посмотреть на подобные упражнения в фотографии. Если бы они попали в дурные руки, я мог бы оказаться в дерьме по уши. Они того не стоят. – Он сделал паузу. – Ну, почему ты не радуешься? Предосудительные улики уничтожены, и совместная практика спасена. Теперь никто не сможет обвинить педиатров группы, что они позволяют себе вольности с пациентами.

Пейдж внимательно посмотрела на свои руки, не зная, как преподнести то, что сказать было необходимо. Питер мог выглядеть невинным, как ягненок, когда чувствовал угрозу по отношению к собственной персоне, а такая угроза, несомненно, теперь существовала. Она тихо произнесла:

– Улики, возможно, канули в Лету, но проблема осталась. – Она схватила его за руку, прежде чем он успел подняться. – Только не горячись. Ответь мне. Что больше опечалило Мару – качество твоих снимков или сам факт того, что ты их делал? Мне необходимо знать это, Питер. Мы имеем дело с детьми. Я не могу позволить, чтобы кому-нибудь из них причинили вред.

– Ты оскорбляешь меня, – так же тихо, как Пейдж, промолвил он.

Она сжала его руку.

– Я просто спрашиваю.

– Если бы ты меня знала или доверяла, тебе не пришлось бы спрашивать.

– Это не имеет никакого отношения к тому, доверяю я тебе или нет. Это связано с тем, что могут подумать о нас люди, а их мысли далеко не всегда можно контролировать.

Питер освободил свою руку. Он обеими ладонями ухватился за пустую кофейную чашку, посмотрел Пейдж прямо в глаза и сердито выдавил:

– Я скажу тебе раз и навсегда. Я люблю детей, потому что они невинные и доверчивые существа и по своей сути не способны на дурное, но я не испытываю к ним никаких сексуальных желаний. В этом плане я предпочитаю женщин. Это вполне здоровое чувство, свойственное всякому здоровому мужчине. Уж коль скоро я затронул эту тему, то позволь тебе сказать следующее: не переступая рамок закона, я имею право трахнуть любую восемнадцатилетнюю девицу, которая мне понравится.

– Я прекрасно все понимаю, но не беру юридическую сторону дела. Просто я могу тебе гарантировать, слышишь – гарантировать, что, если в городе станет известно, что у тебя связь с восемнадцатилетней девчонкой, ты потеряешь половину своих пациентов.

– Ты совершенно права. Вот почему я никогда не сделаю этого.

– А как насчет того, что ты ворвался ко мне домой? – бросила Пейдж, которая искренне считала, что быть жуликом и вором куда лучше, чем фотографировать детей в обнаженном виде. Поскольку Питер как-то ухитрился выслушать ее по поводу фотографирования и не устроил истерику, она надеялась, что он проглотит несколько вопросов о своем участии в обыске. – Ты что, решил выкрасть письма Мары, полагая, что они тебя компрометируют?

Когда он поднялся из-за стола, она не стала его удерживать.

– Ты на самом деле мне не доверяешь, ведь так? – спросил он.

– Мне бы очень хотелось. Но я чуть голову не сломала, размышляя, кто это мог сделать и у кого для этого были мотивы, и решила, что только у тебя.

Он повернулся на каблуках и, сунув руки в карманы, вышел из кафе, не удостоив Пейдж больше ни единым словом.

Он не разговаривал с ней ни в тот день, ни на следующий. В случае, если их дороги на работе как-то пересекались, он или внимательно изучал историю болезни, или занимался еще каким-нибудь делом. Когда Энджи осведомилась о причине подобной отстраненности Питера, Пейдж неопределенно пожала плечами, чувствуя себя в душе лицемеркой. «Общайтесь», – говорила она Энджи, намекая на нее и на Бена; «общайтесь», – твердила она девочкам в Маунт-Корте; «общайтесь», – говорила она чуть ли не каждый день родителям своих пациентов.

Короче, она решила поступать в соответствии со своими намерениями. После нескольких дней молчания она, что называется, приперла Питера к стене, застав его врасплох в его собственном офисе.

– Я знаю, что ты вне себя от ярости, но если мы не поговорим как следует, то ничего не разрешим.

– Нам не о чем с тобой разговаривать, – холодно отпарировал он. – Ты достаточно ясно в прошлый раз изложила свое мнение, и мне не нужно повторять одно и то же.

– Я не утверждала, что именно ты вломился в мой дом. Я только задала вопрос.

– Этого было вполне достаточно.

– Но я должна была задать этот вопрос, – заявила она, переходя к обороне. – Посмотри на все это с моей точки зрения. Если говорить об обстоятельствах дела, у тебя были и возможность, и мотивы залезть в мой дом. Если это не ты, мне надо выяснить, кто это сделал. Подумай только – кто-то вломился в мой дом. В данном случае речь идет не только о моей безопасности, но и о безопасности Сами и Джилл.

– Извини, ничем не могу тебе помочь. – Питер замолчал и принялся что-то записывать в лежавший перед ним отчет.

– Питер, знаешь что? – Она вздохнула. – Я не могу больше работать с тобой, если ты не будешь разговаривать.

– Мы будем разговаривать. – Он отшвырнул в сторону ручку и откинулся на спинку стула. – Мы будем разговаривать по поводу любого пациента, о котором ты захочешь узнать мое мнение. Так что говори, кто он, и в чем его проблемы.

– Скажи, ты любил Мару?

– Мара не была моей пациенткой.

– Ты говорил ей, что это она убила Дэниэля?

– Дэниэль, – со злостью проговорил Питер, – был наркоманом. Она влюбилась в него, потому что считала его несчастным. Она и замуж-то за него вышла только потому, что наивно полагала, что одной силой своей любви способна вытащить его из ямы, в которую он попал. Когда этот номер не прошел, она попыталась его лечить с помощью медикаментов. Не могу сказать точно, действительно ли она его убила – меня там не было. Но, по моему размышлению, помимо медикаментов, она давала ему наркотики.

– Она старалась постепенно уменьшить дозу, чтобы он со временем от них отвык.

– Парень умер как раз от передозировки. Таковы факты. Мара ли приносила ему наркотики, которые вызвали его смерть, или их ему запродал местный толкач, остается под вопросом.

– Но ты на самом деле угрожал ей этим? – спросила Пейдж.

Она ни секунды не верила в то, что Мара виновна в смерти Дэниэля. С другой стороны, если подобное предположение выдвигалось и если бы этим делом заинтересовались официальные лица, признав ее виновной, это могло бы грозить потерей лицензии на занятиях медицинской практикой, что для Мары было бы равносильно смерти. Ее карьера значила для нее слишком много.

Питер, однако, был не склонен рассуждать подобным образом.

– Что ж, я действительно угрожал ей этим. Она просто с ума сходила от ярости, пытаясь дать мне понять, как я буду выглядеть перед авторитетной медицинской комиссией в случае, если мои снимки попадут к ним. Ну я, конечно, тоже рассвирепел и рассказал ей, что может произойти, если мои предположения о причине смерти ее мужа дойдут до той же комиссии. – Питер провел рукой по волосам. – Знаешь, Мара временами бывала порядочной сучкой. И до сих пор не оставляет нас в покое, ее тень все еще витает над нами.

Так ли это, задалась вопросом Пейдж. С тех пор как умерла Мара, все пошло наперекосяк. И неизвестно, восстановится ли прежнее стабильное положение.

Обескураженная всем услышанным, она тяжело облокотилась о дверной косяк.

– И что же нам теперь делать? Как жить дальше?

– Понятия не имею.

– Но мы не можем продолжать в том же духе. Уж слишком сгущаются тучи.

– Тогда мы разделимся. Ты возьмешь своих пациентов, Энджи – своих, а ко мне перейдут мои.

– Но мне этого совсем не хочется, – крикнула Пейдж. Раскол – это самое последнее решение. – Я люблю твоих пациентов не меньше, чем своих собственным. Кроме того, мне нравится работать в коллективе.

Я хочу, чтобы все вернулось на круги своя. Наша жизнь до того, как умерла Мара, была такой комфортной.

Питер ничего не ответил. Он даже не взглянул на нее. Когда он снова взял ручку и принялся писать, она поняла, что самое время ей исчезнуть. Она вернулась в свой офис, а когда последний из пациентов удалился, ни секунды не медля поехала в Маунт-Корт.

Тренировка прошла удачно. Пейдж изо всех сил пыталась убежать от демонов, преследовавших ее весь день, и поэтому заставляла своих девочек, да и себя заодно, трудиться больше обычного. Поэтому она и устала больше, чем обычно, направляясь к машине после тренировки. Усталость заставила ее потерять обычную наблюдательность, и она не почувствовала подвоха, когда подъезжала к дому. Остановив машину, она выбралась из-за руля и протянула было руку к заднему сиденью, чтобы взять одежду, которую она носила на работе. Неожиданно из-за сиденья возникла девичья головка, и Пейдж вскрикнула от неожиданности:

– Сара!

Сара – а это была она – смотрела на нее во все глаза.

Прижав руку к груди, Пейдж попыталась успокоить бешено стучавшее сердце.

– Ты меня испугала до полусмерти. Я и представить себе не могла, что ты находишься там. Почему ты меня не предупредила, что в машине?

– Если бы я заговорила, вы бы развернулись и отвезли меня назад.

– Я и сейчас могу это сделать, между прочим, – пригрозила Пейдж, но Сара быстро вылезла из машины, пересекла лужайку перед домом и уселась на ступеньках парадной лестницы.

Пейдж подошла и присела рядом с ней. Ей очень хотелось поскорее повидать Сами, но инстинкт подсказал ей, что сейчас Сара нуждается в ней больше. Девочке нужен друг. Неожиданно Пейдж почувствовала, что не против стать подругой Сары.

– Значит, ты пришла ко мне в гости?

Сара кивнула.

– Кто-нибудь в курсе, что ты у меня?

– У меня отпуск до вечера.

– До какого часа?

– До десяти.

Значит весь вечер Сара будет у нее. Когда-то вечер был священным временем отдыха для Пейдж, а сейчас она полностью отдавала его Сами. И Джилл. И вот теперь еще Сара. Как говорится, время, которое необходимо отдать семье. Что ж, не так уж это плохо. Даже приятно. Как всякое новшество.

– Значит, ты у меня отобедаешь?

Сара пожала плечами.

– Если вам так хочется…

– Конечно, хочется. Только я должна тебя предупредить, что меня могут вызвать к больным. Если зазвонит телефон, мне придется ехать в больницу. Ты прихватила с собой домашнее задание?

Сара отрицательно покачала головой.

– Вам что, не задали?

– Я успела его сделать до начала тренировки.

– Прекрасно. Я перед уходом оставила размораживаться цыпленка. Как ты смотришь на жареного цыпленка?

Сара опять пожала плечами.

Пейдж потрепала ее за руку и прошла в дом. Она потянулась к Сами, которая играла с Джилл на ковре в гостиной.

– Здравствуй, крошка. Как поживает наша маленькая девочка?

– Га-а-а-а.

– Прекрасное приветствие! Скоро ты у меня будешь трещать, как сорока; Джилл, познакомься, это Сара. Она из Маунт-Корта. – Саре же она сказала: – Джилл живет со мной, чтобы помогать мне ухаживать за Сами. Она была у друзей, когда вы все нагрянули, чтобы мне помочь.

Сара неожиданно смутилась.

– Я думала, здесь живете только вы и Сами.

– Еще один человек в доме не помешает. – Пейдж положила Сами на руки девушки, прежде чем Сара успела сказать, что никогда раньше ей не приходилось держать на руках такого маленького ребенка. – Хочешь передохнуть, Джилл?

Джилл сразу же помчалась наверх звонить своим подругам. Пейдж взяла на руки котенка.

– И тебе привет, киска. Как поживает моя вторая дочка?

Китти замяукала.

Сара, которая несколько неуклюже обнимала Сами, воспользовалась этим, чтобы сказать:

– Не уверена, что я держу ребенка правильно. Может быть, вы лучше ее у меня заберете?

– Положи ее на бедро. Вот так. Правильно. Сара и Сами обменялись взглядами.

– Вы собираетесь ее удочерить?

– Нет. Я просто держу ее у себя. Пока не найдется нормальное семейство, которое захочет взять девочку.

– Как вы думаете, она об этом догадывается?

Продолжая гладить кошку, Пейдж подошла поближе к девочке.

– Я думаю, что она еще слишком мала, чтобы понимать такие вещи. Пока что она ощущает только, сухо ей или мокро, полон ли у нее животик или в нем пусто, а главное – насколько ей спокойно и комфортно существовать. Она, естественно, может печалиться и радоваться, знает, что вокруг нее есть люди, которые о ней заботятся. Несомненно, она понимает, когда люди вокруг нее меняются. Она может отличить новые лица в своем окружении от привычных, но я сильно сомневаюсь, что она в состоянии дать себе отчет, что проехала столько километров и что ей, возможно, предстоит еще немало путешествовать, прежде чем она окончательно определится и устроится.

Сара продолжала смотреть на девочку.

– Ужасно, когда тебя передают от одного к другому.

– А ты откуда знаешь? – с готовностью спросила Пейдж, чувствуя, что девушке хочется поговорить на эту тему.

– Не могу сказать, чтобы я прошла через что-то подобное. Разве что самую малость. Мой папочка время от времени появлялся и забирал меня с собой на целый день. Не могу сказать, что мне это нравилось.

– Почему?

– Он всегда как-то странно себя при этом вел.

– Странно?

– Ну да. Словно чужой. Да и я его почти не знала. До сих пор не пойму, зачем он приезжал?

– Он хотел тебя видеть, ведь он любит тебя.

– Нет. Просто он считает, что раз я – его дочь, то он обязан испытывать ко мне родственные чувства. Я не уверена, что он приезжал ко мне потому, что ему это было действительно необходимо.

– Ты его недооцениваешь.

– Если его чувства ко мне шли от сердца, а не от ума, то почему же он не приезжал чаще?

– Может быть, он чувствовал себя не слишком удобно в компании с твоей мамой и ее новым мужем?

– Но ведь он – мой отец.

– Он мог подумать, что тебе хочется об этом забыть. Ведь даже фамилия у тебя была другой.

– Это была идея моей матери, а он даже не попытался возражать.

Пейдж пожалела, что она не слишком хорошо знает точку зрения самого Ноа по этому вопросу.

– А ты сама его хоть раз спрашивала, почему он не был против?

Сара наморщила носик и отрицательно покачала головой.

– А надо было спросить.

– Мы никогда не разговаривали на подобные темы.

– А зря. Особенно если это тебя так волновало…

– Я не утверждаю, что это так уж волновало меня, – быстро вставила Сара. – Мне, признаться, наплевать, отчего он поступает так или эдак. У него своя жизнь, у меня – своя.

– Но сейчас, как мне кажется, ваши жизни пересеклись.

– Не слишком тесно. Я не часто его вижу. Он меня избегает.

Пейдж отпустила котенка погулять и жестом пригласила Сару проследовать за ней на кухню.

– У меня сложилось впечатление, что он избегает тебя, поскольку вы договорились держать свои родственные отношения в секрете. – Она достала размороженного цыпленка и извлекла тушку из пакета.

– Идея действительно была, но она не сработала. Люди всегда обо всем узнают.

– Это он рассказал? – Пейдж такого и представить себе не могла. Ей казалось, что Ноа весьма бережно относится к Саре. Он даже не сказал ей, что Сара солгала насчет своего маленького брата, хотя легко мог разоблачить ее.

– Ребята обычно узнают про такие вещи. Они имеют обыкновение задавать вопросы. Они хотят знать, откуда ты приехала, кто твои родители и как ты проводишь день Благодарения.

– А-а-а. Так, значит, это ты им все рассказала?

– Если и рассказала, то совсем немного, – виновато проговорила Сара, – только самым близким друзьям. – Она мрачнела буквально на глазах. – Другие уже или узнали, или скоро узнают. Приближается суббота. Почти все разъезжаются по домам. Только я остаюсь. Им захочется узнать, почему.

– Ты всегда можешь сказать, что Калифорния слишком далеко, чтобы ехать туда на субботу – воскресенье, – предложила Пейдж. – С другой стороны, ты сама можешь захотеть, чтобы ребята узнали правду. Теперь они уже тебя достаточно узнали. Их мнение о тебе сформировалось. И, возможно, их мнение о твоем отце тогда изменится тоже.

Сара весьма скептически хмыкнула.

– А разве оно не стало уже изменяться? Неужели на него по-прежнему так же злятся, как в первые дни?

Сара неопределенно пожала плечами.

– Разве совместное восхождение в горы не помогло?

– Возможно, самую малость.

– Что ж, это уже кое-что. – Она достала из холодильника две бутылки. – Должна предупредить тебя, что из меня получился не самый лучший кулинар на свете. Обычно я жарю цыпленка на гриле на заднем дворе, но если ты хочешь, я могу приготовить его в горчичном или в томатном соусе. Ты какой предпочитаешь?

– Горчичный, – сказала Сара, а потом спросила: – А вы правду говорили тогда, что ни капельки в него не влюблены?

Пейдж сняла крышку с бутылки, где хранился горчичный соус.

– Я слишком мало его знаю. Как же я могу его любить? – Она стала обмазывать тушку цыпленка соусом.

– Как вы считаете, он привлекательный мужчина?

– Очень.

– Он умный?

– Весьма. Но должна тебе сказать, что это далеко не самое главное, что я ценю в мужчине. Когда я полюблю кого-нибудь, то только благодаря душевным качествам. – Она вынула спички. – Подумай над моими словами, я через минуту вернусь.

Пейдж вышла на задний двор, зажгла гриль и вернулась на кухню. Судя по всему, Сара действительно подумала над ее словами, только выводы сделала несколько другие.

– А вам бы хотелось в него влюбиться? – спросила она.

– В сущности, – произнесла Пейдж, доставая миску с готовым салатом и длинный французский батон из холодильника, – я не уверена, что мне хочется влюбиться в кого бы то ни было. По крайней мере, сейчас. Уж больно я занятая женщина.

Сара согласно кивнула. Потом она принесла Сами и передала ее на руки Пейдж.

– Что, тяжеленькая девочка? – спросила Пейдж.

– Да нет.

Вернулась Джилл. Она выглядела радостно возбужденной, но смотрела на Пейдж как-то неуверенно. Встретившись с ее вопрошающим взглядом, она сказала:

– Моя подруга Кэтти достала билеты на концерт группы «Колесо Хендерсона». Она сказала мне, что я могу рассчитывать на один из них, если вы меня отпустите на вечер. Это будет через неделю в городском кинотеатре.

Пейдж не могла спокойно думать о любом мероприятии, которое проходило в пресловутом кинотеатре, но знала, что концерт состоится, хочет она того или нет. Кроме того, она понимала, что Джилл было бы неплохо развеяться.

– Ты мне не понадобишься. Все устраивается просто прекрасно. Утром я работаю, а вечером собралась вместе с Сами навестить бабушку. Она просто обожает девочку, так что мы останемся у нее.

– Значит, я могу пойти? – сказала Джилл, и ее лицо озарилось такой радостью, которую редко видела Пейдж.

– Позвони Кэтти и скажи ей, что ты пойдешь, и поторопись, если не хочешь, чтобы она пообещала билет кому-нибудь другому. – Джилл умчалась.

Пейдж вдруг подумала, что концерт должен состояться в ту самую злополучную субботу, когда Сара в числе немногих будет вынуждена остаться в Маунт-Корте одна.

– А ты случайно не поклонница «Колеса Хендерсона»?

Сара издала несколько неопределенное восклицание.

– Так что же это должно означать? Да или нет?

– Честно говоря, не слишком большая.

– Смотри, а то я могу достать для тебя несколько билетов, если хочешь. Прости меня, Сара, но это ради доброго дела – для тебя и для тех, кто останется в Маунт-Корте.

Сара отрицательно замотала головой.

– Там соберутся местные, а они нас не очень-то жалуют.

– Кто, интересно знать, тебе об этом сказал?

– Да это каждый знает. Местные считают, что мы испорченные богатые юнцы. Деньги наши их привлекают, зато мы сами – ни чуточки.

Пейдж хотелось бы, чтобы Сара ошибалась, но плохое поведение – иногда даже дикое – юных пансионеров Маунт-Корта на улицах Таккера создало стойкий негативный стереотип у жителей города.

– Может быть, теперь, когда директором стал твой отец, мнение горожан изменится. Насколько я знаю, с начала года не случилось ничего из ряда вон выходящего. Его строгости начинают приносить плоды.

Она на некоторое время ушла из кухни, чтобы положить цыпленка на решетку гриля, а вернувшись, принялась заправлять салат маслом и майонезом. Когда она закончила, вернулась Джилл. Пейдж потянулась к Сами.

– Маленькую необходимо переодеть. Джилл, ты ведь знаешь, где находятся столовые приборы, поэтому почему бы тебе не накрыть на стол. Сара, цыпленок будет готов через несколько минут. Ты можешь принести его сюда.

Пейдж поиграла с Сами, одновременно меняя ей пеленки. Она заметила, что девочка самую капельку начала улыбаться. Это была еще не улыбка, а только намек на нее, но Пейдж уже предвкушала ее появление и поэтому старалась смеяться так часто, как только могла. Кроме того, ей нравилось, что руки девочки уже вполне привычно охватывали ее, когда Пейдж поднимала ребенка.

– Ах ты моя милая, – нежно говорила она, покачивая девочку все время, пока они спускались вниз по лестнице. Она усадила Сами на высокий стульчик, дала ей пюре из цыпленка, которое достала из очередной баночки с детским питанием, очистила и нарезала мелкими дольками банан. Потом присела, чтобы наконец поесть вместе с Сарой и Джилл. Она посмотрела на Сару.

– Я предупреждала тебя, что могут последовать вызовы в больницу.

Однако звонили не из службы информации больницы. Оказалось, звонит Ноа.

– Я тут несколько запаниковал, Пейдж. Мне нужна ваша помощь. Дело в том, что мы обыскали весь лагерь, но никак не можем найти Сару. Она не появлялась после тренировки.

– Она у меня, – быстро сказала Пейдж.

– У тебя? В самом деле?

– Она уехала из школьного городка вместе со мной. Сейчас мы обедаем.

– Слава Богу, – произнес он и перевел дух. – А то я уже начал думать черт знает что.

– Вам не следовало волноваться. Она отпущена до вечера.

– Ничего подобного.

Пейдж заметила, что на лице у Сары появилось виноватое выражение.

– Значит, она ушла без разрешения. Мне следовало догадаться. – Повернувшись к Саре, она сказала ей официальным голосом: – Он там с ума сходил. Они искали тебя повсюду.

Если Сара и была тронута этим обстоятельством, то она тщательно это скрывала. Пейдж даже захотелось слегка потрясти ее за плечи.

На другом конце провода Ноа продолжал говорить очень взволнованно:

– Девочки продолжают говорить о Дьявольских братьях. Они утверждают, что те обязательно похитят или совратят какую-нибудь студентку. Вопрос только во времени. Кто, черт возьми, такие эти самые Дьявольские братья?

– Не дьявольские. Их зовут братья Де Вилли. Это два тихих, умственно отсталых существа – вечные козлы отпущения в городе. На самом деле они совершенно безвредны.

– Ясно. Но девочки словно с ума посходили. Они требовали, чтобы я сопровождал их во время поисков. Кстати, боюсь, наш секрет – Сары и мой – уже раскрыт. Значит, она у вас. Слава Богу, – повторил он. Потом сказал: – Кстати, пусть Создатель поможет маленькой негодяйке. Если она полагает, что я не накажу ее, она сильно ошибается. Особенно сейчас, когда люди узнали о нашем родстве. Придется прибегнуть к решительным мерам. За свои проделки она уже сто раз заслужила домашний арест.

– Что он говорит? – прошептала Сара.

– Скоро ты узнаешь, – тоже шепотом ответила Пейдж, а в трубку сказала: – Но, может, она, по крайней мере, закончит обед?

– Я приеду за ней через полчаса.

– Лучше через час.

– Через пол. – Он тяжело вздохнул, это было слышно даже в трубку. – Слава Богу, что с ней ничего не случилось. Я уж было подумал, что, забрав Сару у матери, я тем самым обрек ее на непереносимые трудности, и она сбежала. – Он снова вздохнул, на этот раз спокойно. – Кстати, хоть это и не относится к делу, что вы там едите?

– Цыпленка, но для вас уже ничего не осталось. Приезжайте через час, и я угощу вас ржаными лепешками. – С этим словами она повесила трубку, чтобы не слышать его возражений.

– Ржаные лепешки? – спросила Джилл. – Но у нас нет никаких лепешек.

Пейдж перевела взгляд с одной девушки на другую.

– Тогда нам лучше достать вон из той коробки специи и сахар вон из тех и быстренько приготовить тесто.

Ноа любил ржаные лепешки. Ему не понравился дух враждебности, которым, казалось, был пронизан воздух в автомобиле, когда он вез Сару назад в Маунт-Корт. Разговоры с подростками вообще давались ему легко. Но беседа с Сарой опечалила его, потому что разговор не получался. Кроме того, он понимал, что Сара отчаянно нуждается в настоящем отце, как, впрочем, и он нуждался в дочери.

Но говорить о чувствах, критиковать и, возможно, в свою очередь подвергаться критике было делом рискованным для людей, которые не слишком хорошо знали друг друга. Через несколько минут, стараясь пробить стену молчания, которая возникла между ними, он не нашел ничего лучшего, как сказать:

– Я очень волновался.

– Прошу меня извинить, – последовал ответ, хотя тон, которым она произнесла извинения, совершенно не вязался со смыслом.

– Почему ты не отметилась у дежурного преподавателя?

– Я об этом не подумала.

Он хотел напомнить ей, что это – одно из главных правил общежития: покидая школьный городок, необходимо получить разрешение у дежурного. Если все будут приходить и уходить, когда им вздумается, никогда не поймешь, где находятся ученики. Родители доверили школе заботу о своих детях, и он, Ноа, персонально отвечает за каждого учащегося.

– Знаешь ли, – начал он, – когда я решил, что моя дочь будет учиться в школе, где я работаю директором, мне казалось, что я знаю все недостатки затеянного мною предприятия. Я тоже был когда-то в подобном положении. Я думал, насколько для тебя, должно быть, непросто такое положение. Но, оказывается, существовала еще одна сторона проблемы, о которой я не подумал: я сам. Обычно родители живут вдалеке от своих детей и не знают о тех маленьких трудностях, которые возникают в жизни закрытых учебных заведений, а если и узнают, то задним числом, когда они так или иначе разрешаются. Им не приходится так переживать и волноваться, как мне.

Сара продолжала хранить молчание, и он невольно подумал: а слышит ли она его вообще? Ноа посмотрел на нее вопросительно, и она сказала:

– Ты всегда можешь отослать меня домой, и тогда тебе не придется узнавать о так называемых маленьких трудностях.

– Я не хочу отсылать тебя домой. Я хочу, чтобы ты была здесь.

– А может быть, мне совсем не хочется здесь быть.

– Это правда?

Она снова промолчала.

– Сара, я тебя спрашиваю…

– Я не знаю, – пробурчала она себе под нос.

– Ты что, так скучаешь по Калифорнии?

– Может, и скучаю.

– Ждешь – не дождешься, когда поедешь домой на день Благодарения?

Она ничего не ответила, и Ноа пристально взглянул на нее.

– Ты же разговариваешь с матерью каждую неделю, ведь правда?

– Угу.

– У нее все нормально, надеюсь?

– Просто великолепно.

Правда состояла в том, что Ноа несколько дней назад разговаривал по телефону с разъяренной бывшей женой, которая спрашивала, почему Сара ей не звонит, и почему телефон в общежитии все время занят, так что она не может дозвониться в Маунт-Корт. По словам Лив, она не разговаривала с дочерью уже в течение трех недель.

Выслушав версию Сары, Ноа склонялся к тому, что Лив больше заслуживает доверия. Но Саре он сказать этого, конечно, не мог. Он изо всех сил старался ей верить, надеясь, что она, в свою очередь, отплатит ему тем же.

К сожалению, пока этого нельзя было сказать; Ноа стал понемногу терять терпение.

Он очень надеялся на предстоящие маленькие каникулы. Они продлятся только пять дней – от четверга до понедельника, но это будет первый раз, когда Сара окажется полностью только с ним. Эти пять дней станут самым длительным периодом времени, который они проведут вместе. Поездка к его родителям по этой причине откладывалась – его собственный родительский долг получал высший приоритет.

Подобная перспектива могла бы настроить его на лирический лад, если бы он не был так возбужден. Он хотел, чтобы девочка наконец прониклась к нему родственными чувствами, и планировал обед в хорошем ресторане, а также поездку в Бостон, где хотел поводить Сару по магазинам. Он пойдет с ней даже в кино, если она, конечно, согласится. Он был согласен на любую роль во время каникул. Кроме того, у него была еще одна задумка: он собирался вовлечь Сару в переустройство и отделку своего директорского домика, чтобы она ощутила, что дом принадлежит не только ему, но и ей.

Он надеялся взять ее с собой в путешествие на каноэ по реке к северу от Таккера. Гребля на каноэ расслабляет и настраивает на лирический лад, особенно когда идешь по реке в каноэ-двойке. Здесь требуются скоординированные усилия обоих, которые рождают дух сотрудничества и дружбы и создают атмосферу, где может зародиться начало настоящих тесных отношений. На это, по крайней мере, надеялся Ноа. Он знал, что будет наталкиваться на сопротивление, но намеревался преодолеть все. Если конец недели, на который он делал столь большую ставку, окажется неудачным, значит, думал Ноа, выяснится, что он недостаточно старался.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Энджи тоже с нетерпением ожидала маленьких каникул в Маунт-Корте. Задолго до их начала она поставила в известность Питера и Пейдж, что в эти дни ее в офисе не будет. Ей хотелось провести праздники с Дуги – поздно вставать, медленно и со вкусом завтракать, не спеша бродить по дому, занимаясь уборкой и растапливая камин. Она хотела, чтобы сын получил настоящее удовольствие от того, что находится дома.

Если бы в доме оставались только она и Дуги, все сложилось бы великолепно – так, по крайней мере, ей хотелось думать. Но еще оставался Бен, которого нельзя было сбрасывать со счетов. В субботу и воскресенье они еще могли, сговорившись между собой, делать вид, что в семье царит мир и покой, как в прежние времена. Но, поскольку каникулы должны были продлиться пять дней, надо было как-то с этим мириться и что-то придумать, чтобы задуманное не пошло прахом.

Прежде всего, они отменили поездку в Нью-Йорк на награждение. Бен вообще не хотел туда ехать и уступил в свое время только настояниям Энджи. Теперь, когда многое изменилось, он радовался, что означенную награду сможет получить за него его нью-йорский агент. В этом смысле диктату Энджи в делах Бена пришел конец. Да она и сама не чувствовала уверенности в себе, чтобы на чем-либо настаивать, когда дело касалось Бена. Раньше бы она ему все нервы истрепала, настаивая на поездке, но теперь хранила полное молчание. Она не имела никакого представления, о чем ее муж думает, что он чувствует и хочет. Он едва разговаривал с ней – просто приходил в их общий дом и уходил, когда вздумается, а ей лишь оставалось домысливать, где он пропадает и чем занимается. Время от времени она заезжала домой в течение дня, но крайне редко заставала его дома. Он, разумеется, занимался своим делом в маленькой мастерской на втором этаже, но затем сразу же пропадал неизвестно куда.

У Энджи обыкновенно не хватало мужества спросить Бена, куда он направляется. И вместе с тем она подозревала, что не делает этого только потому, что ей самой не очень-то хочется знать правду. Ей почему-то всегда казалось, что Бен с другой женщиной.

Она решила, что ситуацию так или иначе необходимо прояснить, прежде чем Дуг обоснуется в своей комнате на пять долгих каникулярных дней. Приближаясь к дому, она надеялась, что муж окажется там. Но, подъехав и отметив про себя, что машины Бена нет, она проехала мимо. Затем подкатила к почтамту Таккера, но голубой «хонды» Бена не обнаружила и там, потом проследовала вниз по главной улице, по дороге внимательно осматривая автомобильные стоянки у овощного магазина, магазина скобяных товаров и у книжной лавки. Энджи повернула за угол и обследовала стоянку у Таверны, а затем – у гостиницы Таккера. Она возвращалась назад тоже по Главной улице, мимо Рилси и кафешки, где торговали мороженым, поскольку думала, что могла проглядеть «хонду» мужа в первый раз.

Потом она направилась в библиотеку. Это было небольшое серое здание с белоснежными колоннами из известняка – реликт времен Колониальной эпохи. Жители Таккера обожали его ничуть не меньше, чем здание церкви. Когда Дуги был маленьким, она водила его сюда на лекции по истории для детей: позже, когда он уже начал учиться в школе, она помогала ему писать там различные сообщения и доклады, которые необходимы были по школьной программе. Если считать по количеству книг, которые насчитывало хранилище библиотеки, она была довольно посредственной, но ничто не могло сравниться с ней в уюте и комфорте, таящемся в этих стенах.

Голубая «хонда» стояла рядом, припаркованная под деревом. Энджи остановилась рядом с ней и заглушила мотор. Она осталась сидеть в машине, свесив голову на грудь, и лишь время от времени поднимала ее, чтобы оглядеться; но зрелище было неутешительным. Листья, окрашенные в яркую, праздничную краску – золотую с алым – всего неделю назад, начали терять свою яркость и увядать. Теперь края у них стали закручиваться внутрь, и они казались меньше размером, а потому выглядели уныло и печально. Каждые несколько минут налетавший ветер срывал с ветвей один или два листка, и они медленно падали на землю.

Впрочем, в каком-то смысле они являлись и вестниками хорошего. На машине Бена красовалось их совсем немного, что позволяло предположить, что она стоит здесь недолго. Плохо было то, что его «хонда» вообще оказалась рядом с библиотекой.

Как это часто бывало в последнее время, Энджи вспомнила о времени, когда впервые встретилась с Беном. Прежде всего он привлек ее внимание ощущением надежности, которая исходила от него, а во-вторых, трезвостью мышления, неожиданной в художнике-карикатуристе. В-третьих, с самого начала ее покорила улыбка Бена. Он настолько понравился Энджи, что уговорил ее забросить на время зубрежку и сорваться в кино на последний сеанс. Они проводили ночи напролет с его друзьями, и она – обычно такая серьезная – умирала от смеха над его шутками и проделками его знакомых. А иногда они могли часами мчаться на автомобиле без определенной цели, и радио, надрываясь, орало вовсю, но это нисколько не мешало им общаться.

Он был добрым человеком, и это удивительным образом сочеталось с серьезностью и некоторой суровостью. Они дополняли друг друга – в этом не могло быть никакого сомнения.

А вот времени, когда все это переменилось, она так и не смогла вспомнить. Годы, прошедшие между их знакомством и сегодняшним днем, словно сгрудились в единое целое. В течение двадцати с лишним лет они, казалось, только и занимались тем, что совершали правильные или логически выверенные поступки. И где-то посередине этой бесконечной череды прожитых вместе дней затесались те самые – роковые, – когда единение и взаимопонимание между супругами было утрачено. А дальше жизнь текла просто по инерции, по какой-то выработавшейся программе.

Ее это вполне устраивало. В этом Бен оказался прав. Ладно, она готова признать, что допустила ошибку, но ее ошибка ни в коем случае не могла оправдать его связь с Норой Итон.

Она услышала легкий стук в ветровое стекло, подняла голову и увидела Бена совсем рядом. Он был одет в кожаный пиджак, который Энджи подарила ему несколько лет назад, и спортивную рубашку. Руки были в карманах джинсов. Выглядел он здоровым и привлекательным мужчиной, даже несмотря на то, что в его волосах уже пробивалась седина. Эта седина придавала Бену дополнительное обаяние, но теперь в его лице не было уверенности, точно так же, как и добродушной улыбки на губах. Он, не глядя на нее, осмотрел свою «хонду», потом взглянул на землю у себя под ногами. В этот момент ей бы следовало завести машину и умчаться прочь, изо всех сил нажимая на акселератор, но она не смогла даже пошевелить пальцем и лишь расплакалась. Слезы потекли по щекам Энджи настолько неожиданно и обильно, что она закрылась от всего мира, и от Бена в том числе, обеими руками.

Дверца машины, в которой рыдала Энджи, открылась, и Бен опустился на сиденье рядом с ней. Он неожиданно потянулся к ней и ловко обнял, перегнувшись через руль.

– Перестань, Энджи, – проговорил он. – Все не так уж плохо.

– Это ужасно, – выговорила она сквозь слезы. Его близость, привычное объятие и запах знакомого до боли одеколона снова заставили Энджи почувствовать себя самой несчастной женщиной на свете. – Вся моя жизнь разваливается на части!

– Просто у нас возникли кое-какие проблемы личного порядка.

– Да, но это проблемы моей жизни. У нас – значит, и у меня тоже. Слово «мы» в данном случае – самое главное. До сих пор оно цементировало наше существование.

Бен промолчал, да и сама Энджи удивилась, как у нее выскочила эта фраза. Она не хотела говорить ему ничего подобного. Но, что сказано, то сказано. Оказывается, не такая уж она деловая женщина, если смотрит на совместную жизнь с мужем, как на основу собственного благополучия. Если бы ей сказали об этом раньше, то она, конечно же, стала бы возражать.

Через минуту она, правда, несколько пришла в себя, отодвинулась от Бена и, вытащив из кармана платочек, высморкалась.

– Извини. Мне не хотелось демонстрировать тебе собственную слабость. Просто так уж сложилось – весь ход событий вел именно к этому. – Бен промолчал, и тогда она произнесла с дрожью в голосе: – Никогда бы не подумала, что судьба может быть милостивой к тебе в течение долгого времени, а потом все разрушится буквально в один день. После того, как умерла Мара… – У нее в горле встал комок, и она не смогла закончить предложение.

– То, что происходит с нами, не имеет к Маре никакого отношения.

– Я знаю.

Ей хотелось сказать, что именно смерть Мары послужила толчком для нескончаемой цепочки всевозможных неприятных событий, которые обрушились на нее и ее семью. Но она пришла к выводу, что Бен прав. Проблемы их брака и в самом деле не имели ничего общего с Марой.

– Ты почему не на работе? – спросил Бен.

Она посмотрела на него в упор.

– Я, знаешь ли, иногда в последнее время ухожу с работы в середине дня в надежде застать тебя дома и сходить куда-нибудь пообедать вместе, но когда я приезжаю домой, тебя там никогда не бывает. Обычно мне даже не хочется знать, где ты пропадаешь, но сегодня вышло по-другому.

– С чего бы это?

Она собиралась напомнить ему о каникулах Дуги, но решила, что это, в сущности, столь же несущественно в их отношениях, как и смерть Мары. Не столь важны также их отношения с Дуги, когда приходится думать о будущей совместной жизни с Беном. Впервые Энджи была вынуждена признать этот факт.

Изо всех сил сжимая платочек в руках, она проговорила нетвердым голосом:

– Я не могу больше пребывать в состоянии неопределенности. Я не в состоянии сконцентрироваться ни на чем, поскольку только и делаю, что думаю о нас с тобой. Мне необходима ясность. – Она ощутила, что сейчас задаст необыкновенно унизительный для себя вопрос. – Я должна знать, ты сейчас был с ней или нет?

– Сегодня у нее свободный день. В последнее время я приезжаю сюда только тогда, когда ее нет на работе.

Энджи взглянула на него и встретилась с его взглядом. – Это правда? Он кивнул.

– Должно быть, ее часто отпускают с работы. Твоей машины почти никогда нет рядом с нашим домом.

– Я катаюсь по округе, – сказал он с настолько честным выражением лица, что ему было трудно не поверить. – Я с трудом переношу тишину и одиночество, поэтому сажусь и еду куда глаза глядят. Бывают дни, когда я уезжаю уже в десять утра.

Конечно, с одной стороны Энджи могла бы почувствовать некоторое успокоение, услышав, что ее муж тоже опечален, но она не поддалась на самообман, поскольку догадывалась о причине печали Бена. Раньше, возможно, она не обратила бы внимание на состояние мужа, но теперь уже научилась различать, что к чему.

– О чем ты думаешь, когда сидишь за рулем? – спросила Энджи.

Он нахмурился.

– О нас с тобой. О ком же еще?

Теперь муж смотрел в окно и как бы отдалялся, уходил в свои мысли. Энджи чувствовала, что этого нельзя допустить, хотя и была в форме для решительной беседы.

– Так что же ты надумал? – спросила она наконец.

– Я просто вспоминал о том, что мне нравилось в нашей семейной жизни.

«Что же тебе нравилось?» – хотела было спросить Энджи, но вовремя прикусила язычок. Она решила больше не пытаться руководить обстоятельствами. Бен уже большой мальчик. Если ему захочется выразиться яснее, он сам сумеет это сделать.

К ее счастью, Бен через минуту прервал молчание.

– Мне нравилось, когда мы совершали с тобой спонтанные поступки. Скажем, ты помнишь, как мы готовили на маленькой японской жаровне, хибачи, на балконе той квартиры, которую сняли сразу после того, как поженились? Еще я люблю вспоминать, как мы играли в карты до трех утра. Мне нравилось, как нас в дурную погоду заметало снегом и как потом мы спали долго-долго и вставали поздно, а после отправлялись на прогулку. Короче, все в таком вот духе.

– А потом у меня перестало хватать времени, чтобы гулять с тобой по ночам в дурную погоду?

– И я тебе это позволил, – отметил Бен. – Я позволил тебе слишком углубиться в дела. Значит, на мне также лежит вина.

Большое спасибо за признание, подумала Энджи. Если те часы, которые он проводит за рулем, позволяют ему делать подобные открытия, то пусть себе ездит. Неверность – это другое дело.

– Ты собираешься подавать на развод? – спросил Бен, глядя на нее в упор.

Она отрицательно покачала головой.

– Я не готова к этому, просто мне нужно знать, как ты намереваешься поступить с ней.

– Да никак. У нас все кончено.

Было похоже на то, что он говорит правду, но Энджи хотелось знать больше.

– Почему? – спросила она.

– Она была для меня заменителем, человеком, способным заполнить пустоту внутри и убить время.

– Она состояла в этой должности восемь лет. Что же изменилось сейчас?

– Сейчас ты обо всем знаешь, и я чувствую себя, как последнее дерьмо.

Одна половинка души Энджи со злорадством отметила этот факт, но другая, которая оказалась более отзывчивой к людским бедам, ощутила, что у мужа начался период раскаяния. Она всегда знала, что Бен – человек разумный. Более того, его карикатуры помогали слабым бороться с сильными мира сего, так что его можно было бы назвать существом человеколюбивым. И Маре очень нравилась эта черта его характера. Энджи в свое время тоже гордилась мужем.

Итак, несмотря на ошибку, разум у Бена в конце концов победил. Энджи ощутила некоторое удовлетворение от того, что она, как выяснилось, все-таки не слишком плохо знала мужа.

– Ну так что будет с нами? – тихо спросила она. – Сможем мы склеить разбитое и обрести счастье снова?

Он вытянул ноги и потер ладонями бедра.

– Я не знаю. Иногда я все еще злюсь.

– На то, что я хожу на работу?

– В основном.

– Ты хочешь, чтобы я уволилась?

Он внимательно посмотрел на жену.

– А что, это возможно?

Она задала вопрос, только чтобы услышать это от него.

– «Возможно» – не то слово, – постаралась объяснить она свою точку зрения. – Более уместен вопрос «могу ли я?» – Энджи перевела дух. – Честно говоря, не знаю. Врачебная практика, которую я веду, успела уже превратиться в неотделимую часть меня самой. Я не уверена, что смогу полностью отказаться от своей работы, точно так же, как для тебя невозможно взять и вдруг перестать рисовать.

– Я начал рисовать с двух лет.

– А я хотела стать врачом почти в таком же возрасте.

– Искусство – это одно из важнейших проявлений человеческого духа.

– Точно так же, как и стремление исцелять.

Молчание, установившееся после довольно резкой отповеди мужу, которую позволила себе Энджи, стало свинцовой тяжестью давить ей на сердце. «Поговори с ним, Энджи, расскажи, что ты чувствуешь», – всплыли в ее памяти отчаянные призывы Пейдж. Потом она вспомнила отрывок из письма Мары, который не так давно прочитала Пейдж в офисе: «Я вхожу в человеческие жизни, а потом ухожу. Люди поступают со мной точно так же».

В этот момент Энджи неожиданно ощутила свою близость с Марой – вот уж чего ей хотелось бы меньше всего на свете.

– Надо прийти к компромиссу, – заявила она твердо. Нечего распускать нюни, когда ты прожила половину жизни. – Мы не можем расстаться так просто. Слишком много между нами общего, слишком много мы одинаково любим. В конце концов, у нас есть даже общая история – история нашей жизни под одной крышей…

– И общий ребенок, который завтра приезжает домой на каникулы. – К тону мужа примешивалась тень сарказма, к которому он часто прибегал в последнее время, разговаривая с ней. – Ты именно ради сына затеяла весь этот разговор?

Осенний лист притиснуло ветром к лобовому стеклу машины. Он был пожухлый и сморщенный. Она сказала:

– Нет, Бен. Я стала понимать те вещи, которых раньше не замечала. Ты был прав насчет Дуги. Не могу сказать, что мне очень нравится, что он находится в пансионе. Эта идея всегда останется для меня чуждой, это приблизительно так же, как в его детстве, когда он был совсем малышом и пытался перелезть через ограждение кроватки. Я сидела рядом, видела его попытки, но сознательно не пыталась помочь, поскольку знала, что если он не сделает этого сам, то никогда не научится самостоятельно преодолевать препятствия в жизни. Он достаточно хорошо вписался в жизнь закрытой школы – ведь это то, чего он хотел и, возможно, в чем сильно нуждался. – Она глотнула воздуха и закончила: – Нет, этот разговор я затеяла только ради нас, двоих.

Этой фразой она закончила свой разговор с мужем. Круг замкнулся.

– Итак, – сказал Бен, продолжая упорно смотреть в приборную доску прямо перед собой, – что мы с тобой будем делать дальше?

Энджи теперь не хотелось помогать ему.

– Что ж, тебе самому придется ответить на этот вопрос. Что-то я стала очень нерешительной, когда ты предлагаешь мне дать ответ на глобальные вопросы. Мне разонравилось обо всем думать самой.

– Но я тоже не в состоянии решить что-либо в одиночку.

– Я просто не знаю, что тебе сказать. Я знаю только, чего хочу лично я. Я хочу, чтобы мы остались вместе и постарались вновь построить свою жизнь, но я вовсе не уверена, что ты хочешь того же самого.

Он некоторое время помолчал, а затем произнес тихим голосом:

– Я хочу того же, чего хочешь ты.

– Значит, решение возможно. Может быть, нам обоим следует подумать над этим. Хорошо подумать, а потом еще раз поговорить. – Было похоже, что она имеет в виду какие-то длительные разговоры, чуть ли не переговоры в общепринятом смысле слова, но она была не в состоянии придумать ничего другого. Если знаешь, что есть надежда, тогда можно ждать и долго.

– А Нора? – задал он коварный вопрос, и она тревожно посмотрела на него. – Ты сможешь о ней забыть?

– А ты? – спросила Энджи. Спросила и замерла, ожидая, что он ответит.

– Она была мне хорошим другом. Возможно, если бы у меня не было ее, я бы просто в один прекрасный день ушел из дома.

Энджи почувствовала, что ее собственная ирония отчаянно просится наружу.

– Я бы поблагодарила ее за то, что ты остался, но очень надеюсь, что мне не придется снова видеть эту женщину. Она спала с моим мужем, и я вовсе не уверена, что смогу ее простить. Кроме того, если бы ты ушел, я бы узнала обо всем раньше. А я ничегошеньки не знала, Бен. – Она снова вспомнила все пережитое. – Честно, Бен. Я ни о чем не подозревала.

Тот смотрел на нее довольно долго. Затем тихим и нежным голосом, на этот раз свободным от сарказма, произнес:

– Я знаю. – И сразу же открыл дверцу машины и вышел.

Ученики начали покидать школьный городок в Маунт-Корте в конце учебного дня в среду. Всю первую половину дня автобусы шныряли от школьного городка до аэропорта и обратно. Родители приезжали на автомобилях, забирали своих чад вместе с их багажом и уезжали по домам.

Зная, что у Сары тренировка по бегу, а потом занятия в учебном корпусе (часть ее наказания за то, что она без разрешения покинула школьный городок), Ноа не ожидал увидеть ее у себя дома раньше, чем закончится обед. Ему не хотелось готовить обед дома, поэтому он заказал столик в ресторане Берни «Беарн», полагая, что это будет лучший способ начать задуманное им сближение между дочерью и отцом.

Часы пробили пять тридцать вечера и продолжали свой ход, но никто не пришел. Ноа дал Саре еще тридцать минут, рассчитывая, что девушке может понадобиться время, чтобы собрать кое-какие вещи. Но когда она не пришла ни в шесть, ни в шесть тридцать, он сам отправился в общежитие. За те две минуты, пока он шел, он успел напридумывать всякое: что, например, она сбежала, или ее похитили, или что она снова укрывается в доме Пейдж.

Против своего последнего предположения он бы не стал возражать. Неплохо иметь предлог, чтобы лишний раз повидать Пейдж. У них не было будущего, это правда, тем не менее эта женщина привлекала его – и не только сексуально, хотя и этот аспект присутствовал в его отношении к Пейдж, чего уж тут греха таить. Она вполне стоила тех усилий, которые он тратил, чтобы завоевать ее. Если он чем-либо расстраивал ее, она обычно не сердилась на него долго. Она смотрела ему в глаза и говорила, что он не прав, и добавляла что-нибудь вроде «у нас с вами нет будущего».

Кроме всего прочего, она оказывала на Сару неплохое влияние.

В холле общежития никого не оказалось. Он прошелся по залу, а затем поднялся по лестнице на третий этаж. Оказавшись в коридоре, он направился к комнате, в которой жила его дочь. Дверь была закрыта, но из-за нее были слышны звуки. Он постучал и крикнул:

– Сара?

– Да.

Он взялся за ручку и попытался открыть дверь, но дверь не поддавалась.

– Открой мне.

Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь открылась. Сара была в джинсах и свитере. На ней были носки, но без туфель. В глубине комнаты негромко включен маленький телевизор.

– Где же ты пропадаешь? – спросил он, стараясь, чтобы его вопрос не прозвучал слишком грозно. Ведь не могла она, в самом деле, забыть, что начались каникулы. Все ее друзья разъехались, и общежитие пустовало. Обеденный зал тоже был закрыт.

– Просто сидела у себя в комнате, – пожала она плечами.

– Но ведь я тебя ждал.

– Чего ради?

– Потому что на каникулы ты остаешься со мной.

– Я об этом ничего не знала, – последовал ответ. Ноа вздохнул.

– Сара, как ты могла не знать? Я оставил для тебя письмо в твоей ячейке для писем. Там я писал, что мы пойдем обедать в «Беарн», и еще о том, что мы будем путешествовать на каноэ по реке.

– Ты ничего не говорил о том, что каникулы мы проведем вместе.

– Но, черт возьми, где же еще, если не у меня дома? – Ноа почувствовал, как в нем вдруг вспыхнуло раздражение.

– Да здесь же, в общежитии. Кое-кто из ребят остался в школе.

– Немного, и не в этом корпусе. Они в «Логане». На этой неделе это единственный корпус, в котором остается дежурный преподаватель. – Ноа старался скрыть раздражение и говорить как можно спокойнее, но определенно чувствовал себя оскорбленным. Он испытывал сильную душевную боль. Эту боль он ощущал всякий раз, когда приходил навестить дочь и натыкался на холодный прием. Он понимал, что человек, в котором он нуждался более всего, его отталкивает.

– Ладно, – заявил он, оглядывая комнату. – Собирай вещи и идем. Если тебе понадобится что-нибудь, мы зайдем сюда завтра.

– Я бы предпочла остаться в своей комнате.

Он подошел и выключил телевизор.

– Лучше всего бери с собой рюкзак. Слишком много вещей брать не стоит.

– У меня полно всевозможных заданий на каникулы.

– Тебе нужна юбка или платье на сегодняшний вечер. Помнишь то бордовое, которое ты надевала в прошлую субботу? Тогда ты выглядела просто грандиозно. Наденька его.

Она отвернулась. Потом подошла к столу, продолжая демонстрировать отцу спину, и сказала:

– Тебе не стоит себя утруждать. Мне будет неплохо и с ребятами.

Ноа не выдержал.

– Нет, черт возьми. Ты моя дочь, и каникулы в школе не только для тебя, но и для меня. Я старался быть хорошим. Я делал вид, что не знаю тебя, чтобы тебе было легче приспособиться к новым условиям жизни и подружиться с ребятами. Но этот уикэнд я не собираюсь делить ни с кем. Слишком много времени я провел в одиночестве. Мне нужна моя дочь, мне нужна семья, если, разумеется, этим словом можно назвать только двоих – тебя и меня.

– Мы – не семья, – заявила Сара, правда, на этот раз менее агрессивно.

– Нет, мы семья. Я – твой отец, а ты – моя дочь.

– Мы с тобой едва знаем друг друга.

– Вот поэтому я с таким нетерпением ждал каникул. Настало время нам, наконец, друг друга узнать поближе. Или ты так не думаешь?

Она неопределенно пожала плечами.

– Жизнь и без того была неплохой и раньше.

– Она была ужасной. Я считался с тем, что твоя мать решила вести отдельную от меня жизнь – в новом доме и с новым мужем. Я старался представить ей возможность воспитывать тебя и не мешать по мере возможностей. И что же? Я встречался изредка с тобой, а раз в год ты проводила неделю у моих родителей. Но если бы мне пришлось начать жизнь сначала, я поступил бы по-другому. Я бы боролся с твоей матерью за каждую встречу с тобой, и ты бы носила мое имя. Короче говоря, я не стал бы церемониться с Лив.

Он остановился, прежде чем успел сказать до конца все, что думал о своей бывшей жене. Черт, ведь он поклялся не поливать грязью Лив, хотя и винил ее в том, что их брак развалился. Стараясь говорить потише, он произнес:

– То время прошло, Сара. Я не в состоянии принудить тебя меня полюбить, но предупреждаю, что я буду стараться изо всех сил.

Плечи девушки поникли. Прошла, пожалуй, минута, прежде чем он понял, что она плачет. Он подошел к Саре и обнял ее за плечи.

– Не плачь, детка. Мы сумеем все исправить. Я тебе обещаю.

Сара продолжала тихонько плакать. Она не обняла отца и не прижалась к нему, но тем не менее и не отстранилась. Казалось, долгие годы разлуки словно исчезли. Она снова стала совсем маленькой и плакала на плече своего папочки, а он утешал малышку, которую всегда обожал.

– Я знаю, что тебе тяжело. Твоя жизнь за последние несколько месяцев целиком перевернулась. Совершенно естественно, что ты чувствуешь себя не в своей тарелке. Вот почему так важно для нас обоих попытаться понять друг друга.

– Я никогда не думала, что тебе захочется видеться со мной, – едва смогла выговорить она, задыхаясь от слез.

– Во время каникул?

– Все эти годы.

– Ты, наверное, шутишь? – спросил он. – Ты же видела фотографии, которые стоят у меня на каминной полке? Твоя мать не очень-то любила сниматься, но всякий раз, когда мы были вместе, я вас фотографировал. Помнится, ты тоже не очень хотела сниматься, как твоя мать, часто отворачивалась, когда я нажимал на спуск. И знаешь, только благодаря этим фотографиям мне удавалось временами мириться со своим существованием.

– Ты ни разу не зашел ко мне здесь.

– Я просто полагал, что так будет лучше для тебя, ведь я не слишком популярен среди учеников. Но есть и другая сторона медали: ты ни разу не попросила меня, чтобы я зашел. И никогда раньше не просила об этом. Еще в детстве, отсылая тебя после наших редких встреч к Лив, ты не спрашивала, когда мы увидимся снова. Меня не считали нужным ставить в известность, что ты берешь уроки танцев, хотя у твоей матери все уставлено фотографиями дочери в танцевальных костюмах. Когда же ты начала бегать (а это была моя инициатива – ты ведь видела, что я бегал, когда жила у моих родителей), ты тоже не сказала мне об этом ни слова.

– Я не знала, что тебе интересно об этом знать.

– Ошибаешься. Мне интересно всё, что связано с тобой. Я постоянно думал о тебе все эти годы. Не было ни одного дня рождения, чтобы я не навестил тебя или не позвонил, по крайней мере. И ты обязательно в этот день получала от меня подарок. Я посылал тебе открытки по случаю каждого праздника и подписывал их не просто «Люблю, целую, папа». Я всегда старался написать что-нибудь со значением – или что значит та или иная открытка, или рассказывал о своей жизни, или пытался дать тебе совет.

Он отодвинул со лба Сары прядь волос, которые были такого же цвета, как и его собственные.

– Я любил тебя, Сара. Я любил тебя все эти годы и сейчас тоже люблю.

– Но ты ненавидишь здешнюю школу. Ты ведь согласился занять должность исполняющего обязанности директора только потому, что тебе было необходимо хоть куда-нибудь меня пристроить. В конце года ты уедешь, а я останусь здесь в одиночестве еще на целых два года.

– Если ты останешься в школе, останусь и я.

Сара замолчала. После минутной паузы она с надеждой спросила:

– Так, значит, ты не уедешь?

– Не знаю точно, но, если мне все-таки придется уехать, я возьму тебя с собой.

Сара снова замолчала, а потом опять задала вопрос:

– Это потому, что ты имеешь право устроить меня в ту школу, в которой ты будешь работать?

– Умница ты моя. Я готов заплатить любые деньги, если тебе очень захочется перейти в школу, где меня не будет среди членов администрации. Но дело не в деньгах. Просто я хочу, чтобы ты все время была рядом со мной.

Сара снова разревелась.

– Слезы – это самое плохое и самое хорошее из того, что видят родители, – пробормотал он, зарываясь лицом в волосы дочери. – Самое плохое – это потому, что, когда твой ребенок плачет, значит, он несчастлив. Самое хорошее – потому, что он плачет у тебя на плече, и ты вспоминаешь, что и сам плакал когда-то. Вот сейчас, например, мне тоже хочется заплакать вместе с тобой. Заплакать так, как я плакал, когда мне был год. Впрочем, когда год был тебе, мне не составляло труда утолить твои печали, но сейчас куда более сложный случай. – Он нежно обнимал ее до тех пор, пока рыдания Сары не стали утихать. Потом тихо произнес: – Я на самом деле люблю тебя, Сара. Возможно, ты мне и не веришь, но это святая правда. Только дай мне возможность, и я тебе это докажу.

Сара перестала рыдать и отвернулась, чтобы вытащить из пакета бумажный платок.

– Не знаю, почему ты меня любишь. Мне кажется, я не слишком располагаю окружающих к себе.

– Кто тебе об этом сказал, интересно знать? – спросил он, предполагая, что Лив неоднократно говорила дочери подобные вещи. Он поднял протестующе руку. – Это не столь уж важно. Я не желаю об этом знать. Кто бы ни сказал, все равно он не прав. Каждый человек на этом свете заслуживает любви – в той или иной ее форме. Иногда это просто вопрос приспосабливаемости… Куда это я хватил, черт возьми? Приспосабливаться к дерьму, чтобы заслужить от него любовь? Ну уж нет.

Сара стояла спиной к нему, глядя на свое отражение в зеркале, встроенном в гардероб.

– Итак, начнем приспосабливаться. Идет? – уже более мягко сказал он. – Но только не к дерьму, разумеется. Ты как, согласна?

Сара снова надолго замолчала, и Ноа подумал, что приспосабливаться им друг к другу будет ох как нелегко. Впрочем, он и не надеялся, что встреча с дочерью пройдет без сучка и задоринки. Разве один-единственный разговор, пусть самый откровенный и пылкий, способен разрушить недоверие между людьми, которое накапливалось долгие годы? Судя по всему, с подачи Лив, а возможно, и ее нового супруга Джеффа, девочку воспитывали так, чтобы она думала о своем отце только плохое. Для того, чтобы ситуация изменилась, требуется время.

– Мне на самом деле нравится твое бордовое платье, – попытался подольститься он к дочери. – Давай, действуй! Сунь в рюкзак какую-нибудь одежду, дай мне несколько платьев прямо на плечиках, и мы пойдем ко мне домой. Мне нужно многое тебе показать.

«Многое» включало в себя спальный гарнитур, который Ноа купил для комнаты Сары. В последнее время он уделял много внимания хождению по магазинам и купил не только кровать, ночной столик и гардероб, но и толстое шелковое одеяло, которое подходило по цвету к новым набивным простыням и бледно-зеленому ковру, целиком покрывавшему стену. Сара ничего не сказала, увидев все это, но он заметил, что дочь осталась довольна. Она долго простояла у двери, глядя на подарки отца широко открытыми глазами, и Ноа даже на секунду показалось, что на ее губах проступило некоторое подобие улыбки.

Удовлетворенный, он повесил вещи Сары на вешалках в шкаф и оставил дочь, чтобы она могла переодеться.

Спустя пятнадцать минут, радостный и довольный оттого, что рядом с ним сидит его совершенно обворожительная любимая дочь, он вел свой «эксплорер» по направлению к ресторану Берни «Беарн». Проезжая мимо больницы города Таккера и лечебного корпуса рядом с ней, он был готов поклясться, что увидел автомобиль Пейдж, который сворачивал в ту сторону.

Если бы он был один, то обязательно бы остановился и поделился своей радостью. Все-таки он часто думал о ней, особенно в тиши ночи, когда просыпался в своей одинокой постели, которая казалась для одного чересчур большой и холодной. И, пожалуй, слишком стерильной. Невероятная вещь, если учесть, что он и раньше спал в кровати, подобной этой, но никогда ничего подобного не ощущал. Пейдж его возбуждала; это возбуждение зарождалось в позвоночнике и распространялось по всему телу. Пейдж можно было назвать его неспетой песней.

Несколько секунд он даже подумывал, чтобы остановиться, несмотря на то, что рядом сидела Сара, но потом решил этого не делать. Эти часы он решил отвести только общению с Сарой. Очень важно, подумал он, чтобы им никто не мешал. Даже самые близкие и дорогие люди.

Пейдж припарковала машину у лечебного корпуса и поспешила войти в здание. Когда она вошла в офис, то увидела Джинни, которая стояла около телефона, прижимая к себе коричневый бумажный пакет.

Несколько обеспокоенно она заметила Пейдж:

– Во время перерыва на ланч я купила бутылку молока и забыла ее здесь. Когда же зашла, чтобы забрать ее, я увидела, что он здесь.

Пейдж успокаивающе прикоснулась к плечу Джинни.

– Очень рада, что ты вспомнила о молоке. Спасибо, Джинни. Я пойду к нему.

Питер сидел в своем офисе за столом, но «сидел» – слишком мягко сказано. Он едва держался на стуле, и казалось, что от малейшего толчка он может рухнуть на пол.

– Привет, – улыбнулась ему Пейдж, подходя к столу. – Что это ты здесь делаешь?

Питер поднял голову и посмотрел мутными глазами на Пейдж. От неловкого движения одна бутылка виски, почти уже пустая, свалилась на пол и закатилась под стол. Вторая же, еще не начатая, устояла.

– Привожу себя в порядок, – пробормотал он и попытался поднять упавшую со стола бутылку, но промахнулся и чуть не свалился сам. Пейдж вытащила бутылку и водрузила ее на стол. Питер заплетающимся языком начал ругать себя и весь мир, потому что такая отличная выпивка пролилась зря. Пейдж достала швабру и быстро подтерла то, что вылилось.

– Обычно в это время ты уже сидишь в Таверне. Ты ел хоть что-нибудь?

– Не хочу есть. У меня нет такой необходимости.

– То есть как это нет необходимости? Тебе нужно сохранять силы. У тебя есть пациенты, которые от тебя зависят. «Надеюсь, никто из них не позвонит тебе сегодня вечером», – подумала она про себя. В любом случае, даже если будет срочный вызов, она сможет сходить сама. Плохо другое: если Питер решится-таки двинуться к родным пенатам, весь город уже на следующее утро будет знать, что один из самых почтенных горожан надрался, как свинья.

Пейдж не замечала за Питером этого греха раньше и задумалась, что же стоит за этим.

Питер попытался сложить руки на столе таким образом, словно пытался спрятать что-то лежавшее на его поверхности.

– Что там у тебя лежит такое необыкновенное? – поинтересовалась Пейдж.

– Ничего, – произнес Питер, тщательно артикулируя каждое слово.

На самом деле перед ним на столе была фотография. Она увидела только самый кончик снимка и не могла разобрать, что на нем изображено. На Пейдж снова нахлынуло чувство обреченности.

– Господи, Питер. Ты же сказал мне, что все эти снимки ты уничтожил!

– Пытался, – сказал он, с трудом ворочая языком. – Бросил, знаешь ли, в корзину. Но потом вытащил. Это все, что у меня от нее осталось.

– Но это же нехорошо, – взмолилась Пейдж. – И ты сам об этом знаешь. Эти картинки неприличные, независимо от того, исполнилось ей восемнадцать или нет.

Питер залился пьяным хохотом.

– Ха, уж конечно, ей не было восемнадцати. Может, ей и хотелось, чтобы все так считали, но у нее были такие т-о-о-оненькие линии на руках, морщинки, знаешь ли. – Тут он жестом показал, где еще располагались морщинки. – И еще на шее. А на бедрах проглядывали венки, такие голубенькие венки. И они весьма не нравились ей. Позвольте вам доложить, так сказать, всю правду.

Пейдж воспользовалась жестикуляцией Питера, чтобы уяснить себе, что же все-таки изображено на фотографии. Она выхватила ее у Питера из-под локтя, но, прежде чем она повернула ее к себе, Пейдж уже поняла, что на снимке изображена Мара, полностью одетая и улыбающаяся прямо в объектив. Причем улыбка, признаться, была глупейшая.

Чувство смятения росло у нее в груди. Хорошо. Если Питер не страдает склонностью к малолеткам, то что должен означать этот снимок? Наклонность к фетишизму, страсть к коллекционированию или просто любовь?

– Прекрасная фотография, – прошептала она. – А я и не знала, что ее ты тоже фотографировал.

Он потянулся к фотографии, положил ее перед собой на стол и попытался разгладить образовавшиеся на ней складки, которые нанес снимку собственными локтями, пытаясь укрыть его от Пейдж.

– Сотни раз, – сказал он. – Много сотен раз. Пейдж подтащила стул и села поближе к Питеру.

– Думаю, ей нравилось, что ты ее снимал. В такие минуты она ощущала себя желанной.

Питер нахмурился.

– Она и была… этой… как ее… желанной.

– И любимой тоже?

– Любимой? Гм. – Он снова нахмурился. – Она говорила, что я все разрушил.

– Разрушил? Но что?

– Нас. Нашу любовь. Она говорила, что я всегда настроен на разрушение. – Питер взглянул на Пейдж и добавил: – В отношении женщин. – Это вышло у него как само собой разумеющееся. Потом он перевел взгляд на фотографию. – Она говорила, что и сама она немногого стоит в этой жизни. Уж-ж-жасно глупо, правда? – спросил он и снова поднял глаза на Пейдж, но, прежде чем она успела ответить, Питер потянулся к бутылке скотч-виски.

Пейдж взяла бутылку у него из рук.

– Тебе не кажется, что с тебя уже хватит?

– Если ты один, то можно пить и пить.

– Ты не один. У тебя полно друзей по всему городу.

– Но ее больше нет, – сказал Питер, и его лицо неожиданно сморщилось. К вящему ужасу Пейдж, он начал плакать.

Она коснулась его плеча.

– Извини, Питер. Мне очень жаль. Итак, все-таки любовь. Причем трагическая.

– Она была самой хорошей женщиной на свете, – говорил он, рыдая.

– Я знаю.

– А я даже ни разу не сказал ей об этом. Она уби-и-и-ла себя потому, что ей казалось, что всем на нее наплева-а-а-ть.

– Не только по этой причине. Просто так уж сложились обстоятельства. Целая куча всяческих обстоятельств.

– Это я виноват. Это я виноват.

Пейдж взяла его за руку.

– Нет, Питер. Это не ты. По крайней мере, ты виноват не больше, чем я, Энджи или ее собственная семья. Мы все думали, что она крепче духом, и совершали по отношению к ней ошибки. Но не наше неправильное поведение привело ее к трагическому концу. Так сложились обстоятельства, причем некоторые из них – по чистой случайности.

Питер сидел, положив голову на руки, и смотрел в пустоту. Уже более тихим и спокойным голосом Пейдж добавила:

– У нас до сих пор нет абсолютной уверенности, что произошло самоубийство.

– Нет, произошло. И виноват один только я.

– Вполне возможно, что, если самоубийство и имело место, ее подстегнуло к этому нервное истощение. Она всегда себя подхлестывала, и это сказалось таким вот образом.

Когда он снова потянулся за бутылкой, Пейдж спрятала обе за конторку на столе.

– Мне нужно, – требовательно сказал Питер. – Я не очень хорошо себя чувствую. – Он и в самом деле выглядел бледным до синевы.

Пейдж удалось привести его в ванную как раз вовремя. После того как он опорожнил в раковину содержимое своего желудка, она помогла ему умыться и почиститься. Затем она проводила его на кухню, усадила на стул и приготовила кофе – горячий и очень крепкий. Затем присела рядом и уговорами заставила его выпить весь кофейник до дня. Казалось, что Питер несколько протрезвел.

– Ну как, лучше? – спросила она.

Питер опустил голову на ладони. Его волосы в беспорядке торчали во все стороны.

– Не слишком, – пробурчал он. – Но соображать я, кажется, стал лучше. – Он помолчал некоторое время, а потом спросил: – Я тут много чего наговорил?

– Не очень.

– Никаких душераздирающих признаний, надеюсь, не делал?

Она улыбнулась и покачала головой. Ей не хотелось подшучивать над человеком, который и так был не в самой лучшей форме. Она лишь сказала:

– Ты просто рассказал мне, что и в самом деле любил Мару и скучаешь по ней, что, слава Создателю, настроило меня на более дружелюбный по отношению к тебе лад. Ведь я тоже думаю о ней день и ночь.

– Это твоя вина, – проворчал он. – Ты слишком упорствуешь в своем нежелании пригласить еще одного врача в наше содружество.

– Неправда. Я поместила объявление о найме в медицинском журнале. Но они будут напечатаны только через неделю. Надеюсь, после этого нам удастся заполучить стоящего специалиста.

– А пока ты просыпаешься каждое утро чуть свет, чтобы накормить ее малютку.

– Но мне нравится заниматься этим.

– Потому что она напоминает тебе о Маре?

– Нет, требует от меня быть на уровне. Весь мой день теперь буквально расписан по минутам. Когда агентство найдет добропорядочное семейство, чтобы удочерить Сами, мне, конечно, станет несколько легче.

Она налила Питеру еще одну чашку кофе и неожиданно вспомнила о двух бутылках скотч-виски, которые никто ни при каких обстоятельствах не должен был обнаружить.

– Выпей еще кофе, – сказала она. – Я сейчас вернусь.

Она вернулась в офис Питера и уже собралась было унести бутылки, когда ее взгляд наткнулся на письмо, которое своим розовым конвертом и знакомым почерком вызвало у нее определенные ассоциации. Она решила переложить его в конторку и тут вдруг на конверте заметила изображение Маунт-Корта.

Испытывая чувство неловкости, она решилась рассмотреть странное послание поподробнее. С обратной стороны в центре конверта красовалась причудливая монограмма, которую трудно было расшифровать, но почерк, почерк… Типичный почерк школьницы – четкий и разборчивый, которому недоставало характерных особенностей взрослого человека. Конверт был не запечатан, поэтому Пейдж не смогла побороть искушения, вынула письмо и прочитала:

«Дорогой доктор Грейс. Я хотела поставить вас в известность, что мне стыдно за свое прискорбное поведение в парке, которое могло поставить вас в двусмысленное положение. Просто мне хотелось быть с вами – вот и все. Мне казалось, что я всю жизнь ждала человека, подобного вам, который смог бы оценить меня в том виде, в котором я предстала перед вами. Я уже не та маленькая девочка, какой была, когда в первый раз появилась в Маунт-Корте. Я уже выросла, и вы теперь об этом знаете. Уверена, что фотографии, которые вы сделали, окажутся по-настоящему чудесными».

Пейдж не стала читать дальше. В ярости она бросилась на кухню и положила распечатанное письмо перед Питером.

– Что это такое? – взволнованно спросила она.

Он нахмурился, некоторое время внимательно рассматривал послание, а затем изрек:

– Это? Это письмо от Джули Энджел.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Но что оно значит?

Питер схватился за голову:

– А ты можешь не кричать?

– Ты мне говорил, что у тебя нет никаких проблем! – продолжала кричать Пейдж.

Он ей подмигнул.

– Как видишь, их и в самом деле нет.

– Тогда с какой это стати она посылает тебе надушенные письма в розовых конвертах?

– Потому что у нее слишком развито воображение. Она сама чуть не полезла на меня, заметь, а не наоборот.

А я взял и ушел от нее. А теперь вот она присылает мне письма с извинениями.

– И с благодарностью за те снимки, которые ты сделал. Что это за снимки, Питер?

– Она просила ее сфотографировать, чтобы послать фотографии своей мачехе на день рождения.

– О, пожалуйста, – произнесла Пейдж, закатывая глаза. После всех этих пьяных рыданий, после того, как она помогла ему облегчиться в ванной, вымыть лицо, а потом еще долго поила кофе, она почувствовала себя преданной.

– Именно так, – пробормотал Питер. – По крайней мере, так она мне сказала. Да и фотографии, которые я сделал, совершенно невинного свойства. Как только она расстегнула блузку, я сразу же ушел. Когда я пришел домой, то проявил пленку. – Он держал кофейную чашку обеими руками, но, когда он подносил ее ко рту, видно было, как руки его дрожали.

Пейдж вздохнула.

– Надеюсь, что ты говоришь правду, Питер. Не беспокойся сегодня о пациентах. Если что, я тебя прикрою. Я только хочу совершенно определенно знать: у тебя есть проблемы с молоденькими девушками?

– Можешь спросить Джули, – мрачно пошутил Питер.

– Я тебя спрашиваю. Мне нужно твое ручательство в этом вопросе. Ради всех детей, которых мы здесь осматриваем и лечим, ты должен мне ответить: есть причина, по которой ты больше не можешь работать в детской поликлинике?

Питер поднялся. Он выглядел утомленным, но стоял на ногах твердо.

– Таких причин нет. – Он взглянул в кофейник, который только что опорожнил, и произнес: – Спасибо за все, Пейдж, – и вышел. Пейдж проследила взглядом за его совершенно прямой фигурой, когда он шел по коридору, потом перевела дух и стала наводить порядок в кухне.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В субботу вечером, после десяти часов, Питер поехал на кладбище; он переключил передачу, чтобы подняться без помех к тому месту, где Мара нашла свое последнее успокоение. Припарковался у подножия холма и вышел из автомобиля; потом он протянул руку на заднее сиденье, достал небольшой букет цветов и направился через лужайку к могиле Мары.

В небе висел лунный серп, но довольно узкий, так что окружающие предметы не отбрасывали тени от его тусклого света. Темнота не пугала Питера. Не пугали его и многочисленные надгробия, обозначавшие территорию, принадлежавшую царству мертвых. Он жил с призраком в одном доме в течение многих недель, и теперь его вряд ли что могло вывести из себя.

Питер был спокоен и абсолютно трезв. Ничего крепче апельсинового сока он не пил с тех самых пор, когда в пьяном виде корчил из себя полного идиота перед Пейдж. Подробности того вечера помнились ему весьма смутно, и в голове остались разрозненные обрывки разговора, но и их было вполне достаточно, чтобы подтвердить его самые худшие предположения. Единственное, что он смог сделать – это на следующее утро взглянуть ей в глаза и сказать, что он вполне в состоянии принимать пациентов.

Надгробие Мары было изготовлено из солидного куска местного гранита, который был в необработанном виде, за исключением небольшого куска, отполированного до блеска. На нем было выбито имя, а также даты рождения и смерти Мары. Кроме того, на плите была вырезана эпитафия: «Дорогому другу и целителю, которого любили и никогда не забудут».

Питер смахнул перчаткой несколько листьев с поверхности камня и с земли, из которой надгробие как бы прорастало. Потом он отодвинул в сторону букетик, который привез на прошлой неделе, и положил свежий, только что привезенный. Цветы были желтыми и красными – он знал, что Мара любила контрастные сочетания цветов. Питер знал, что цветочки недолго сохранятся свежими, но все-таки ему было приятно, что он в состоянии принести Маре хоть что-нибудь.

Лучше поздно, чем никогда, подумал он и присел на подстилку из листьев, которые сгреб перед этим с могилы Мары.

– Вот, пришел тебя навестить, – сообщил он ей. – Жизнь в основном состоит из одиночества.

Он так и не видел больше Лейси, да, признаться, и не собирался. Их взаимоотношения проделали свой обычный путь и умерли. Как ни странно, его связь с Лейси оказалась более длительной и постоянной, чем отношения с Марой. Тем не менее, отношения с Марой отличались гораздо большей глубиной и эмоциональной насыщенностью. Он признался в этом перед Пейдж и, уж конечно, не стал бы скрывать правды перед Марой, если бы она могла его слышать.

– Здесь не так много женщин, которые могли бы сравниться с тобой. – Питер по-своему переживал смерть Мары, и, что греха таить, ему временами очень ее недоставало. – Я не знаю, как мне быть.

– Найди себе женщину из местных, – послышалось Питеру.

– Я ни разу не встречался с местными, и ты это знаешь.

– Тогда смело можешь начинать.

– А для чего? Я им не нравился, когда был подростком, поэтому и они мне не очень-то нужны. «Кроме того, – добавил он про себя, обращаясь к покойной, – они слишком много знают. Главное же, они знают моих братьев».

– И у них есть возможность сравнивать. Не говори ерунды, Питер. Никто теперь даже и не пытается сравнивать тебя с братьями. Это все еще держится только у тебя в голове.

– Пусть так, но для меня это вполне реальные сомнения. Только не вздумай мне говорить о моей якобы незащищенности. Разве ты не об этом писала в своих письмах?

– Нет никакой необходимости об этом твердить. Всякий, кто знает тебя, скажет то же самое.

– Большое спасибо за откровение. Ты всегда умела сделать так, что я чувствовал себя в дерьме. Лучше бы ты говорила 6 хорошем, которое во мне есть.

– Я говорила.

– Разве? О чем это, интересно знать?

– Ну а как ты думаешь?

– Нет, в самом деле, о чем? – Мысль о том, что в нем есть и добрые качества, привела Питера в хорошее настроение. – Я вот думаю о том, как удивилась Пейдж, увидев меня в пьяном виде. Как ни странно, сейчас она убеждена, что я поклонник маленьких девочек. Я ее уверял, что люблю только взрослых, опытных женщин, но она мне не верит. Более того, она считает, что мне вообще не стоит работать детским врачом.

– Будь к ней снисходительным, Питер. Она живет сейчас в очень напряженном ритме.

– Черт, но и я тоже. Она постоянно тянет с новым врачом, который бы смог нам помочь.

– Но если она не торопится сделать такой радикальный шаг, то и ты тоже не слишком спешишь.

– Я? Никогда. Это работа Пейдж. Сначала она должна побеседовать с людьми, а потом познакомить меня с кандидатами на должность. Мы все должны одобрить новую кандидатуру.

– Не очень-то у тебя солидная аргументация, если ты обладаешь равными правами с другими участниками содружества.

– Да?

– Да. Ты ведь тоже в состоянии участвовать в подборе кандидатуры. Пейдж вполне в состоянии дать некоторым врачам от ворот поворот. Особенно в том случае, если кандидатом, вернее, кандидаткой, окажется молодая красивая женщина, с которой тебе было бы очень приятно работать.

Что ж, у Мары есть определенный резон так рассуждать.

– Мне кажется, что Пейдж берет на себя слишком много и принимает большинство решений единолично. У нее очень много власти, и она начинает важничать. К примеру, она может предъявить Высшей медицинской комиссии необоснованные обвинения в мой адрес, с тем, чтобы у меня отобрали разрешение заниматься медицинской практикой. Но, если она попытается это сделать, обещаю, что буду сопротивляться. Разрешение на занятия медициной значит для меня не меньше, чем для тебя. – Потом он тихонько поправился. – То есть значило для тебя. Если у меня отнимут разрешение, то мне тоже смерть.

Вдали завыла сирена.

– Вот вам, пожалуйста. Автомобильная катастрофа. Интересно только, где на этот раз? – Питер поднял воротник пиджака, пытаясь уберечься от ночного холода. – Скорее всего, какой-нибудь окрестный фермер, выпив лишку, врезался в своем пикапе в дерево.

– Ты, право же, несносен.

– Нет. Просто констатирую факт. – Питер содрогнулся от холода и перевел взгляд на кладбищенские деревья, которые своими черными силуэтами напоминали скелеты. – Зима приближается. Глядишь, через месяц появится первый снег. – Тут Питер задумался, тепло ли спится Маре на глубине шести футов под землей. И поймал себя на мысли о том, что он беседует с мертвой. Если он все еще существует на земле, то ему необходимо признать, что она ничего не чувствует и не будет чувствовать впредь – ни этой зимы, ни всех последующих зим. Пусть пройдет хоть десять лет, хоть сто. Она умерла. УМЕРЛА.

Он поднялся. Он не хотел, чтобы столь очевидный конец человеческой жизни доконал его окончательно.

– Должен бежать. Слышу, что в направлении городской больницы движется еще одна машина с включенной сиреной. Что-то произошло. Вполне возможно, им понадобится помощь.

Он собрался было уходить, но потом повернулся и снова подошел к могиле. Преклонив колени у надгробия, он пододвинул цветы поближе к нему, а затем кончиками пальцев прикоснулся к выгравированному на полированном граните имени.

– Я вернусь, – прошептал он.

Чувствуя непрекращающуюся боль в том месте грудной клетки, где у него жили воспоминания о Маре, он двинулся по траве к машине, забрался в нее и поехал вниз в сторону города, где, по-видимому, и в самом деле что-то происходило.

«Эксплорер» Ноа Перрини, нагруженный каноэ и прочим снаряжением для похода, мчался по шоссе, направляясь к недалекому уже Таккеру. Ноа вел машину с чувством удовлетворения и приятной усталости. Это был результат эмоциональной перегрузки от недавно обретенной близости с дочерью.

Сара спала на сиденье рядом с ним, облокотившись о дверцу. С того момента, как они отъехали, Ноа еще раз проверил, надежно ли заперта дверца. Но все равно он старался так вести машину, чтобы при любом повороте Сара придвигалась поближе к его плечу и отодвигалась от двери. Он готов был отдать что угодно, чтобы она заснула у него на плече, – подчас язык тела куда более выразителен, чем обычные слова. Но Ноа умел быть терпеливым.

За прошедшие несколько дней они смогли преодолеть чрезвычайно многое, что отделяло их друг от друга. Они разговаривали очень много, но в общем ладили вполне неплохо. Сара не жаловалась, когда ей приходилось перетаскивать каноэ или когда они принялись разбивать палатку и устраивать вечером импровизированный лагерь. Не ныла она и утром, когда на них неожиданно налетел снежный шквал. Разумеется, ему бы больше нравилось, если бы дочь хоть немного проявляла инициативу. К примеру:

«Вау, папочка, это грандиозно!» – или – «Как ты хорошо умеешь делать то или это!»

Всполохи от ярких огней «скорой помощи» показались в зеркале заднего вида автомобиля. Затем послышался надрывный вой сирены. Он подался вправо, насколько мог, расчищая дорогу автомобилю с красным крестом, стараясь при этом не сбить столбов ограждения, которые окаймляли двухполосное шоссе. Что простиралось за этими столбами, он не знал, но, если верить местной карте, там была пропасть глубиной тридцать футов, а в самом низу – булыжники и бурлящий поток горной реки. На всякий случай он еще раз проверил дверь, к которой прижималась Сара.

«Скорая помощь» пролетела мимо. Он занял свое место на шоссе и нажал на акселератор. Часы показывали десять пятнадцать. Они были на ногах с самого рассвета – сделали гимнастику, чтобы согреться, позавтракали и разобрали лагерь, прежде чем спустить каноэ на воду. Уже часов в десять выглянуло солнце и принесло с собой тепло. Под его лучами растаяли воспоминания о снежном шквале, налетевшем утром.

Он был рад, что им удалось выбраться, чтобы поплавать на лодке. Еще несколько недель – и снежный шквал перерастет в снежную зиму. Ему нравилась зима. Зимой природа одевается в белое, а снег смягчает рельеф – особенно в гористой местности. Ноа, правда, не был уверен, что Сара разделяет его точку зрения. Через несколько лет – может быть. Тогда они отправятся дальше на север. Дня на три четыре. Можно будет и заснять их путешествие на пленку и сделать любительский фильм.

Из-за ветвей деревьев выглянула луна. Не луна, правда, а узкий серп месяца. Еще месяц назад ее было не так просто рассмотреть благодаря густой еще листве. Эта ущербная луна представляла собой довольно скудный источник света, но, судя по затемненным очертаниям, можно предположить, какой потенциал хранило в себе ночное светило.

Зеркало заднего вида снова обнаружило яркие огни кареты «скорой помощи», надвигавшиеся на «эксплорер» Ноа с тыла. Он опять прижался ближе к правой стороне дороги. На этот раз проехало целых три машины – одна за другой. Три машины означали, что происшествие серьезное. Вот только где?

Сара проснулась. Она подняла голову тогда, когда огни последней машины скрылись за поворотом.

– Что случилось?

– Не знаю точно, но что-то случилось наверняка. Их стягивают со всей округи.

Сара выпрямилась в кресле.

– Скорее всего, это автомобильная катастрофа.

– Уж очень много карет «скорой помощи» для одной катастрофы.

– А может быть, разбился автобус. Или какой-нибудь сумасшедший открыл огонь в Таверне.

Ноа с улыбкой посмотрел на дочь.

– Господи, Сара, у тебя слишком живое воображение.

– Дома такие вещи случались. Например, один псих начал стрелять в ресторанчике, куда родители с детьми обычно забегали перекусить.

– Это вспышки насилия, порожденные условиями жизни в большом городе. Шансы на то, что в маленьком Таккере может произойти что-то подобное, практически равны нулю. – Тут, однако, Ноа увидел, что сзади к ним приближается еще один автомобиль «скорой помощи». На этот раз мимо них проехали две кареты с красными крестами. Когда они с включенными сиренами пронеслись мимо, он заметил:

– Кто знает, возможно, ты и права.

– Слушай, а давай поедем за ними.

– Не стоит. Мы будем только мешать. – Он не хотел, чтобы Сара увидела кровь и страдания. – Мы поедем домой. Если случилось действительно что-нибудь серьезное, мы узнаем об этом довольно быстро.

– В Маунт-Корте? – спросила Сара. Тусклое освещение приборной панели вырвало из темноты ее взволнованное лицо. – Мы удобно устроились с тобой, отец. С одной стороны, мы вроде не имеем к городу отношения, с другой – наш городок расположен в пределах Таккера.

– Это, – произнес он со вздохом, – только поверхностно. На самом деле связь между школой и городом значительно прочнее и глубже.

– Но они нас ненавидят.

– Нет, они нас просто не знают. У них выработалось к нам негативное отношение благодаря дурному поведению кучки юнцов в прошлые годы. Но в этом году у нас недурное начало – поведение воспитанников улучшилось.

Еще одна «скорая помощь» со свистом пронеслась мимо них. По подсчетам Ноа, всего их проехало семь. И все в сторону Таккера. Он подумал, что слишком развитое воображение Сары ее не обмануло. Неожиданно Сара спросила:

– Как ты думаешь, доктор Пфейффер тоже в центре всей этой заварушки?

«В центре заварушки?» Неужели она тоже пострадала?

– Боже, я надеюсь, что нет.

– Но если в городе такое количество жертв, что туда мчатся целые караваны автомобилей «скорой помощи», то, полагаю, ее тоже позвали на помощь?

Застучавшее, словно паровой молот, сердце Ноа стало успокаиваться.

– Как врача? Разумеется, пригласили.

– Только они не знают, что ее нет дома. На субботу и воскресенье она поехала к бабушке. Я слышала, как она говорила об этом своей няньке, когда обедала у нее дома.

Ноа совершенно успокоился, потому что понял, что Пейдж вне всякой опасности.

– Если им захочется до нее добраться, о, без сомнения, у кого-нибудь есть номер телефона этой самой бабушки.

– А вот это – ужасно.

– Что именно?

– То, что до тебя всегда могут добраться. Вдруг ты обедаешь в хорошем ресторане и в хорошей компании. Но вот раздается звонок, и нужно все бросать – хорошую еду, людей, которые пришли с тобой, и мчаться сломя голову в больницу.

– Что ж, это важная составная черта жизни каждого врача.

– В таком случае я ужасно рада, что она – не моя мать, – заметила Сара со значением. Ноа ничего не оставалось, как только принять к сведению намек. А в том, что это намек, он совершенно не сомневался.

В эту субботу Энджи чувствовала себя счастливой, как никогда. Они с Беном повезли Дуги в Монпелье и бродили по городу несколько часов, а потом зашли в ресторан и пообедали. Вернувшись в Таккер, взяли в Рилсе напрокат две кассеты с видеофильмами и вот теперь дома смотрели кино. Одну кассету они уже просмотрели и собирались завести следующую.

Самое главное, ей не пришлось ничего организовывать самой. Все – от начала и до конца – придумал и устроил Бен. За исключением воздушной кукурузы, которую она только что приготовила и теперь поливала растопленным маслом.

Не часто Энджи позволяла себе такие вольности с едой. Кто же поливает воздушную кукурузу маслом? Просто сегодня ей хотелось все делать не по правилам. Она решила попытаться хоть на короткое время освободиться от ежедневной рутины – и в делах, и в мозгах, которой она следовала все прошедшие годы. Оттого она и поливала кукурузу маслом и смотрела сквозь пальцы на то, что фильмы, которые выбрал Бен в Рилсе, относились к категории «Н» – то есть фильмам для взрослых. Она также проигнорировала вой сирены «скорой помощи», который слышался в отдалении. Он то затихал, то возобновлялся снова, и продолжалось это в течение минут десяти.

– Интересно, что там происходит? – заметил Бен, когда она с блюдом дымящейся кукурузы показалась в дверях его крошечной мастерской, где и проходило маленькое семейное торжество.

– Мне тоже интересно, – с напускным равнодушием промолвила Энджи. – Сегодня дежурит Питер. Он может держать ситуацию под контролем. – Ей даже не стоило смотреть на Бена, чтобы понять, как он доволен. И было из-за чего. Сказанное ею свидетельствовало о том, что для Энджи на первом месте семья, а это и было как раз то, чего желал Бен.

– Садись, мам. – Дуги подвинулся, чтобы уступить ей место между собой и Беном. – Кино уже начинается. Это вполне нормальный фильм.

– Откуда ты знаешь?

– А я уже видел его раньше.

Энджи выразительно посмотрела на Бена.

– Когда?

– В школе. Наши ребята тоже брали его напрокат.

– Но он имеет индекс «Н».

– Они уже достаточно взрослые.

– А-а-а, – протянула Энджи.

– Невелика разница, если он будет смотреть фильмы для взрослых с друзьями или со своими родителями, – наставительно сказал Бен. Впрочем, не слишком громко и довольно миролюбиво. Он старался. Энджи видела это. Что ж, всем от этого будет только легче.

– Пусть уж лучше с нами, – с насмешливой улыбкой сказала Энджи. – Мы сможем ответить на его вопросы, если таковые возникнут. Или давать непосредственный комментарий всему происходящему на экране, – продолжала она поддразнивать мужчин. – В крайнем случае мы можем закрыть ему глаза ладошками в наиболее рискованных местах.

– Индекс «Н» указывает на то, что фильмы этой серии относятся к категории «насилие», а вовсе не к сексуальным, – проинформировал родителей Дуги.

– «Насилие»? Чудесно. – За окном раздался вой сирены очередной санитарной машины. – Что ж, насмотревшись на всяческие страсти, которые, как ты говоришь, Дуги, есть в картине, и наслушавшись звуковых эффектов за окном, я, видимо, проведу сегодняшнюю ночь в кошмарных сновидениях, – игриво сообщила Энджи. Истина же заключалась в том, что ей было глубоко наплевать и на киношное насилие, и на завывание сирен. Сидя между сыном и мужем и наблюдая, как курсирует блюдо с воздушной кукурузой, она чувствовала себя на верху блаженства. За это она готова была переносить любые кошмары в течение дня. Сегодняшний вечер того стоил.

Бен сунул руку за спину и выключил в мастерской свет. Теперь темноту в комнате нарушало только мерцание телевизионного экрана. Когда на нем появились титры картины, зазвонил телефон.

Энджи рефлективно кинулась к трубке, но вовремя остановилась. Она дотронулась до локтя сына и сказала:

– Сегодня и завтра будут в основном звонить тебе. Сходи и возьми трубку, а мы остановим на некоторое время картину.

Для Энджи это было достижением. Ведь даже Бен признал, что она уже не так давит на сына. Что может быть лучше, чем позволить сыну лично подойти к аппарату и самому ответить на звонок! Ведь так он сможет липший раз продемонстрировать свою самостоятельность. Нужно было всего лишь пересечь комнату.

Буквально через секунду послышался голос сына:

– Мам, это тебя.

– Оно. – Энджи встала. – Прошу меня извинить. Она взяла трубку у Дуги. – Да? – Она уже понимала, что звонят с работы. Никто не будет звонить просто так в столь поздний час да еще в субботу.

– Энджи. – Она услышала в трубке голос Питера. – У нас возникли проблемы.

Если он опять скажет, что лежит с женщиной в постели, и попросит ее за него отдежурить, она пошлет его к черту.

– Ты ведь знаешь наш кинотеатр? – продолжал он. И то, что билеты на концерт группы «Колесо Хендерсона» были распроданы задолго до его начала? Надеюсь также, что ты в курсе, что небезызвестный Джейми Кокс чрезвычайно гордился тем, что зал будет полон «под завязку»?

– Знаю, – торопливо произнесла Энджи, чувствуя, что за длинным предисловием скрывается что-то ужасное.

– Так вот, старый балкон обрушился. Сотня человек, которая заполняла его, рухнула вместе с деревянными конструкциями, штукатуркой и стульями на другую сотню, сидевшую в партере. Те, что были на балконе, падали с высоты двенадцати футов. Невероятно. – Питер даже присвистнул, рассказывая Энджи о случившемся. – Никто не знает, сколько человек получили ранения и сколько осталось на месте катастрофы. Пока что людей вытаскивают из-под обломков. Палата тяжелых больных в больнице Таккера выглядит сейчас, как зоопарк – сплошные крики, стоны и вой. «Скорые» подъезжают каждые две минуты, сгружают свой скорбный груз и отправляются за новыми. Самых тяжелых вывозят в другие места, но остальные остаются на наше попечение. Им нужна наша помощь, Энджи. Ты не знаешь, где сейчас Пейдж?

До сознания Энджи постепенно стал доходить ужас происшедшего. Он был слишком реален, и все прочие страхи, включая просмотр фильма с индексом «Н» с их несовершеннолетним сыном, отступили. У Энджи мороз пошел по коже, и она бессильно посмотрела на Бена. Он поднялся с дивана и уже направлялся к ней.

– Где же Пейдж? – еще раз спросил Питер.

– О, она у своей бабушки. У меня есть номер ее телефона. Я позвоню ей сама.

– И сделай, пожалуйста так, чтобы она приехала сюда как можно скорее. Речь идет о массовом бедствии. – С этими словами он повесил трубку.

– О, Боже, – прошептала Энджи.

– Что случилось? – поинтересовался Бен.

– Балкон в нашем допотопном кинотеатре обрушился в разгар концерта «Колесо Хендерсона». Пострадали сотни людей. Теперь их свозят в приемный покой «ПТ» – палаты для тяжелых.

– Во время концерта? – переспросил Дуги, побледнев. – Да на этот концерт отправилась половина города.

Энджи успокаивающим жестом положила руку ему на плечо и выразительно посмотрела на Бена.

– Мара предвидела бедствие. Она знала, что здание находится в критическом состоянии.

– Но и она бы не смогла остановить этот концерт, – сказал Бен. – Кокс планировал провести его уже довольно давно. И он бы не потерпел никаких препятствий с ее стороны.

– А не думаете ли вы, что именно он убил Мару? – спросил Дуги.

– Нет, – произнесли Бен и Энджи в унисон. Энджи затем несколько смягчила тон, поскольку ее «нет» прозвучало слишком резко.

– Нет, но люди теперь будут долго вспоминать ее слова. – Она снова посмотрела на Бена, на этот раз – вопросительно.

Почти мгновенно тот кивком головы указал на дверь.

– Иди, – сказал он. – Тебя ждут люди.

– Я бы хотела остаться дома.

– Я знаю. Но считаю, что в данном случае это вызвано острейшей необходимостью. Это не значит, что ты предпочитаешь их нам. Просто сейчас они нуждаются в тебе больше, чем мы.

Слова Бена согрели сердце Энджи, которое на какое-то мгновение замерло в ожидании решения мужа, а также от слов Питера, принесших в тепло их дома страшную весть о катастрофе. Она кивнула, одобряюще толкнула в бок Дуги и неожиданно для самой себя пихнула в бок и Бена. Не оглядываясь больше, она кинулась к ящику стола, где хранилась записная книжка, и быстро нашла в ней телефон Нонни. Потом она сняла трубку и решительно набрала номер.

Пейдж спала на красном пушистом ковре у камина, когда зазвонил телефон. Звук зуммера настолько не соответствовал мирной тишине, царившей в квартире, что она тут же вскочила. Однако Нонни, которая читала роман в кресле-качалке рядом со столиком, где находился телефон, почти мгновенно вытянула руку и сняла трубку с рычагов.

– Алло? – произнесла она с особенной приятностью в голосе, которая неизменно присутствовала в нем в любое время дня и ночи. Она послушала, что говорили в трубке, взглянула на Пейдж и сказала:

– Нет, что вы. Вы вовсе меня не разбудили, Энджи. Пейдж, правда, слегка прикорнула, а наша крошка уже спит несколько часов у себя в колыбельке, но я обычно ложусь только спустя час или два. Что-нибудь случилось? Вы так взволнованно дышите…

Пейдж присела рядом с Нонни, готовая в любой момент забрать у нее трубку.

– О, дорогая, – говорила тем временем Нонни, – угу, так, да… Нет, дорогая, что вы, какое беспокойство? Она проснулась, как только телефон зазвонил. А вот и она.

– Энджи? – сонным голосом спросила Пейдж, взглянув на часы.

– Произошло нечто ужасное, Пейдж. Балкон в старом кинотеатре Таккера сегодня вечером обрушился во время концерта группы «Колесо Хендерсона».

– Что?

– Множество людей получили увечья и раны. Только что звонил Питер. Я сейчас же направляюсь в больницу Таккера. Им очень пригодится помощь еще одного врача. Там, должно быть, настоящий сумасшедший дом. Мне крайне неприятно беспокоить тебя, но вполне вероятно, что на концерте присутствовали многие из наших пациентов, а также ребята из Маунт-Корта.

Пейдж прижала руку к груди.

– Скорее всего, так и есть. Там была Джилл с подругой. Уж они-то точно наши. Так, значит, балкон рухнул?

– Так сказал Питер. Ты приедешь?

– Можешь считать, что я уже в пути. Скажи мне, Энджи, там есть… – Она не договорила, но Энджи прекрасно ее поняла.

– Я не знаю, но думаю, что очень скоро все прояснится.

Пейдж повесила трубку и рассказала Нонни о том, что произошло в Таккере.

– В городе абсолютно не готовы к бедствию такого масштаба. – Потом ее мысли изменили направление. – Мара всегда предсказывала, что там непременно произойдет пожар, но вместо обгорелых тел мы получили тела с переломанными конечностями и ранениями. Мне необходимо ехать.

– Конечно, необходимо.

– Но я не могу взять с собой Сами. – Особенно, если пострадала Джилл.

– Она останется у меня.

Это и в самом деле был бы простейший выход, особенно если принять во внимание, что девочка уже находилась в доме Нонни.

– Мне бы очень не хотелось тебя обременять.

– Ничего подобного. Я же сказала тебе – Сами останется со мной.

– Я вернусь за ней утром, как только освобожусь.

– Можешь не торопиться. По-видимому, тебе придется работать всю ночь и не спать. Не волнуйся, Пейдж. Ей будет у меня хорошо. К тому же, ты привезла с собой столько пеленок и подгузников, что их хватит на целый месяц.

– Нет, только до завтрашнего утра. Хорошо. Если ты настаиваешь, я могу приехать попозже, скажем, в полдень – в том случае, если я буду совсем без сил, и мне придется все-таки заскочить домой, чтобы немного отдохнуть. В общем, я тебе позвоню, ладно?

– Конечно, звони. Но, если я не отвечу, не удивляйся. Возможно, мы отправимся с ней на прогулку. Только не забудь оставить мне маленькую прогулочную коляску, которую ты привезла с собой. Она мне очень понравилась. Моя подруга Элизабет вывозит своих внуков гулять на таком устройстве, что страшно смотреть. Она уверяет, что это настоящее произведение искусства и последнее слово техники. Но мне не нравится, что, когда усадишь ребенка в такую коляску, застегнешь на нем все пелеринки, ремешки и натянешь сверху тент от солнца, его становится совсем не видно. Значит, не забудь оставить коляску. Мне хочется видеть мою малышку.

Пейдж хотела сказать Нонни, что Сами не принадлежит ни ей, ни самой Пейдж. Она заметила, что визиты с девочкой к бабушке начинают входить в привычку. Время от времени необходимо напоминать о реальности, даже если при этом приходится разрушать приятные иллюзии.

Реальность настоящего момента, имея в виду трагедию, происшедшую в Таккере, была слишком суровой, чтобы лишний раз о ней напомнить. Поэтому Пейдж просто дружески потрепала Нонни по плечу.

– Ты настоящий спаситель.

– Это позволяет мне функционировать дальше как разумному организму. Поезжай, но веди машину осторожно. Ты меня слышишь?

Пейдж предприняла обходный маневр при въезде в Таккер. Ей не хотелось проезжать мимо кинотеатра. Она знала, что улица будет буквально забита автомобилями «скорой помощи» и прочими машинами, которые в подобных случаях собираются в стаи. Там были даже вертолеты. Она видела, как парочка винтовых машин взмыла в воздух и разлетелась в разных направлениях. Пейдж больше всего боялась застрять в какой-нибудь транспортной пробке.

Подступы к больнице были почти полностью перекрыты, поэтому ей пришлось припарковаться на стоянке у лечебного корпуса, где находились офисы их маленького содружества врачей. Она перебежала через двор, миновала несколько въездов и подошла ко входу для обслуживающего персонала.

Стоило войти в приемный покой, как она сразу поняла, что здесь царит ужас. Прежде всего, Пейдж поразили звуки, ни на секунду не умолкающая симфония скорби. Люди стонали от боли, некоторые кричали от страданий и пережитого страха. И над всем этим висел удушливый запах антисептиков, которые кололи всем без разбора, и особый тяжелый аромат затхлости, невольно свойственный посетителям старых заплесневелых киношек.

Приемный покой был буквально забит пострадавшими. Они лежали в самых разных позах – настоящее поле брани. Некоторые полулежали, прислонившись к стенам или мебели. Кто-то лежал на носилках без движения. Многие раненые собирались в группки и переговаривались. Одежда на пострадавших была разорвана, пропитана кровью и грязью.

Когда Пейдж училась в медицинском институте, ей читали курс о том, что делать в случае массовых бедствий, но применять эти знания лично ей еще не приходилось. Она поняла, что израненными были не только взрослые люди; Пейдж увидела вокруг много подростков. И очень многих из них она знала лично. Джилл и ее подругу, с которой она была в кинотеатре, Пейдж не видела. Некоторых из раненых утешали родители или близкие, примчавшиеся в больницу при первом известии о катастрофе.

Дежурная сестра стояла у входа, держа в руках список поступивших, и выглядела совершенно подавленной.

– Вы всем успели оказать первую помощь? – спросила Пейдж.

Сестра утвердительно кивнула.

– Надеюсь, что так, но уж больно много пострадавших. Самых тяжелых увезли на вертолете в травматологический центр в Барлингтоне. Двух привезли сюда, чтобы остановить кровотечение, но потом их тоже забрали. Вы не видели самого худшего.

– Жертвы есть? – прошептала Пейдж.

– Пока трое, – тоже шепотом ответила сестра.

Пейдж на секунду прикрыла глаза. С момента катастрофы уже прошло больше часа. Тех тяжелораненых, которые имели приоритет в плане врачебной помощи и которых не отправили в другие лечебные заведения, отнесли наверх в операционные. Таких раненых обычно отмечали красной биркой. Раненых, также имевших серьезные травмы, но чьей жизни не угрожала непосредственная опасность, отмечали желтыми бирками. Сейчас они находились в «ПТ» – палате для тяжелых. Судя пор всему, персоналу больницы и впрямь требовалась помощь.

Пейдж решила сначала осмотреть раненых в приемном покое, но их было так много, что у нее опустились руки. Возраст пострадавших был самый разный – от подростков четырнадцати – пятнадцати лет до взрослых. Они держались кучками, группируясь преимущественно по возрастному признаку. Среди них оказалось довольно много пациентов Пейдж – и старых, и нынешних. Ей хотелось сказать слова утешения каждому или хотя бы дать понять жестом, что она узнает своих. Когда она не заметила одну девочку, та сама напомнила о себе.

– Доктор Пфейффер, подойдите сюда, пожалуйста!

Она пробралась к шестнадцатилетней девушке, родители которой расположились тут же, на подоконнике.

– Они сказали, что у Лейлы всего-навсего сломана рука, и она вполне может подождать, – пожаловался ее отец, Джозеф. – Но ей ужасно больно. Может быть, вы найдете кого-нибудь, кто бы ее осмотрел?

Пейдж осторожно разбинтовала девушке руку и внимательно осмотрела место, где обломок кости пробил кожу.

– Это сложный перелом, – мягко сказала она. – Необходимо хирургическое вмешательство, но, поскольку операционные сейчас перегружены, пройдет некоторое время, пока дойдет очередь и до Лейлы. Я только что приехала в больницу и не имею представления, что творится здесь. – Лейле же она прошептала: – У тебя все будет хорошо. Ты сможешь потерпеть еще немного?

Лейла кивнула, но тут внимание Пейдж привлек другой голос:

– Доктор Пфейффер? – Пейдж оглянулась. – Батч сильно пострадал, доктор.

Батч лежал, опираясь спиной о стену. Рядом была его сестра Кэтрин. Оба – бывшие пациенты Пейдж. Он прижимал ко лбу марлевый пакет и держался рукой за ребра.

Пейдж открыла рану и посмотрела порез на лбу.

– Придется наложить несколько швов, – сказала она. Потом попросила юношу убрать руку от ребер и некоторое время сосредоточенно пальпировала его грудную клетку. – На ребра придется наложить давящую повязку, – сказала Пейдж, надеясь, что сломанные ребра не повредили внутренние органы. – Я прекрасно понимаю, что тебе больно. – Она подняла глаза на Кэтрин, как бы приглашая ее в свидетельницы. – Но особенно опасаться нечего. Ты там тоже была, Кэтрин?

Девушка внимательно слушала Пейдж.

– Да, я была там, но сидела впереди. Музыка играла очень громко, и когда послышался треск, мы поначалу подумали, что это какой-нибудь шумовой эффект, к которому прибегали музыканты. Потом треск стал громче, и мы услышали, что люди за нашими спинами начали кричать. Мы оглянулись, пытаясь понять, почему все кричат, и увидели, что балкон отделился от стены и обрушился на сидевших внизу. Батч сидел на балконе. Люди, которые находились в партере, были буквально смяты.

– Никто из вас не заметил Джилл Стикли? – Трое погибших, трое погибших…

– Они сидели с подругой через два ряда от меня, – сказал Батч, что, впрочем, совершенно не прояснило ситуацию. Потом он прибавил тихим голосом: – Мне очень больно говорить.

– Тогда сиди тихо, – с улыбкой сочувствия произнесла Пейдж, – и помни, что боль – явление временное. У тебя сломано несколько ребер. – Пейдж про себя надеялась, что у парня все остальное в норме. – Но они довольно быстро срастутся. Ну а теперь мне надо идти помогать моим коллегам. Чем быстрее мы разгрузим операционные и приемный покой для тяжелых, тем скорее сможем заняться тобой.

Пейдж стала пробираться к выходу из приемного покоя, все время думая о Джилл и о том, что та сидела на балконе, а не под ним. Это было слабое утешение, поскольку ее сиделка могла бы находиться в первых рядах партера и не пострадать вовсе, как не пострадала Кэтрин. Если Джилл все-таки пострадала, но не слишком, и получила зеленую бирку легкораненой, ее могли доставить на автобусе в какую-нибудь другую больницу, как и других ходячих раненых. Подобные вещи практиковались в случае массовых бедствий или катастроф. Тогда судьба Джилл прояснится значительно позже.

Пейдж молила Бога, чтобы девушка оказалась именно в такой группе.

Весь приемный покой был забит каталками и носилками с пострадавшими. Родственники и друзья стояли группками около них.

– Когда повезут осматривать Тришу, доктор? – спросила Пейдж одна очень взволнованная мать.

Пейдж склонилась над носилками.

– Привет, Триша. – И пошла дальше, прикоснувшись к руке матери успокаивающим жестом. – Как только сможем, дорогая, как только сможем, – произнесла она на ходу.

– Доктор, Патрик не может двигаться! – вскрикнула другая мамаша. Мальчик лежал на носилках и был привязан к ним специальными ремнями.

– Это сделано намеренно, – сообщила она. – Мы не хотим, чтобы он двигался, пока не выясним истинную причину его травмы и какие органы ею затронуты. Все эти ремни и воротники, которые на него надели, необходимы в данной ситуации.

Пейдж напоследок улыбнулась мальчику и его матери ободряющей улыбкой и вошла в комнату «А», где главный врач отделения тяжелобольных склонился над одним из пострадавших, находившихся в комнате. Его звали Рон Маззи и ему в работе помогали сестра и специалист, обслуживавший томограф. Когда он поднял на Пейдж глаза, она спросила:

– Куда мне идти?

– Идите в кабинет «Ф» или «Г». Туда, где нет врача. Пациенты найдутся. Спасибо, что пришли, Пейдж. Вы нам очень нужны.

– Всегда рада помочь. Кстати, вам не пришлось осматривать Джилл Стикли?

– Нет. Может быть, ею занимался кто-то другой?

Пейдж кивнула и вышла из кабинета. Если бы она не знала, что ее дожидаются пациенты, она бы обратилась с подобным вопросом к другим врачам, находившимся поблизости. Она решила, что наденет халат и вымоет руки. Придя в кабинет «Г» – именно туда, где не было врача, она обратила внимание, что сестра уже там. В кабинете были двое больных на каталках – оба с желтыми карточками, указывавшими на повреждения средней тяжести; непосредственная опасность их жизни не угрожала. Пока она мыла руки и вытиралась бумажным полотенцем, сестра показала ей историю болезни одного из пациентов – более тяжелого.

Его звали Джон Колли. И он, и его приятели числились в пациентах у Питера. Ему исполнилось уже двадцать два года, и он давно не посещал лечебный корпус, где работала Пейдж, хотя он ее вспомнил сразу. Она говорила с ним ровным, успокаивающим голосом, пока снимала бинты и пластырь, чтобы получить доступ к ранам. У Джона было два пореза – один на подбородке, другой – поглубже и подлиннее – на руке. Но ее куда больше, чем порезы, волновала боль, которую он испытывал в подвздошной области, сразу же в низу ребер. Она нащупала там небольшую опухоль, которая могла явиться причиной внутреннего кровотечения, если сломанное ребро травмировало селезенку.

– Необходимо сделать рентген и произвести сканирование, – сказала она сестре и выписала направление в диагностический кабинет. – Надо срочно выяснить, есть у него внутреннее кровотечение или уже прекратилось. Необходим рентген ребер, Но это потом. Здесь есть кто-нибудь, кто может отвезти его в диагностику?

Сестра просунула голову в дверь, крикнула – Бартоломью! – и вернулась.

– Бартоломью, – с улыбкой повторила она редкое имя и подмигнула Джону. Пейдж переключила свое внимание на порезы. Тот, что на подбородке, выглядел куда хуже, чем показалось вначале. С помощью марлевого тампона она удалила грязь, а затем осмотрела рану на руке.

– Порезы придется зашивать, но это может подождать. Сначала надо получить результаты сканирования.

Она передала историю болезни сестре и сделала несколько отметок на желтой карточке больного. В этот момент открылась дверь, и Пейдж подняла глаза, чтобы взглянуть на вошедшего.

Бартоломью, а это был он, оказался крупным, седовласым санитаром лет эдак семидесяти. Он ухватился за каталку и начал вывозить ее из кабинета, но тут дорогу ему преградило неожиданное препятствие: это были мать Джона и две его сестры, которые раньше ожидали в приемном покое, а теперь сгрудились у двери. Как можно более спокойным голосом Пейдж передала им результаты осмотра и сказала, куда везут их сына и брата. Мать и сестры последовали вслед за каталкой, а Пейдж приступила к осмотру следующего пациента.

Это была не пациент, а замужняя пациентка. Ее звали Мэри О'Рейли. Двадцатичетырехлетняя женщина была матерью двух ребятишек, которые числились в пациентах у Пейдж. Муж Мэри, Джимми, имел тяжелые травмы и получил красную карточку. Он был отправлен в травматологический центр в другом городе. Мэри была настолько обеспокоена его судьбой, что не думала о собственных ранах, одна из которых была довольно серьезной и скверно выглядела. Это был очень глубокий порез в бедре, нанесенный заостренным обломком дерева. Во время оказания первой помощи обломок был удален, а на рану наложена временная повязка. Порез был настолько глубок, что в ране можно было увидеть кость. Пейдж пришлось употребить все свое мастерство, когда она стала сшивать разорванные мышцы, сухожилия и кожу. Когда работа была закончена, Пейдж отвела волосы, которые закрывали лоб Мэри и ее пепельно-бледное лицо.

– Некоторое время тебе придется провести в постели, Мэри.

– Но у меня дети, о которых нужно заботиться. Кроме того, мне необходимо найти Джимми.

– А кто присматривает за детьми в настоящий момент?

– Моя квартирная хозяйка. – В голосе у Мэри появились истерические нотки. – Она оказала нам услугу.

С тех пор, как родились дети, у нас нечасто появлялась возможность выбраться из дома.

– А где родители Джимми?

– Да здесь же, в Таккере. – На ее лице появилось напряженное выражение. – Нужно еще найти человека, который рассказал бы им, что случилось с Джимми.

И что случилось с Мэри – докончила про себя Пейдж. Ее нельзя долго держать в госпитале, особенно когда вокруг столько пострадавших, но и отпускать домой одну тоже не годится. Кроме того, необходимо, чтобы кто-нибудь помог молодой женщине заботиться о детях в течение некоторого времени, пока ей не станет лучше.

– Я найду человека, который позвонит родителям Джимми.

– Может быть, они уже знают о случившемся и разыскивают его?

– Тогда пусть твоя квартирная хозяйка побудет с детьми, пока твои родители не вернутся, а мы тем временем постараемся что-нибудь разузнать о судьбе Джимми.

– А что если его уже нет в живых?

– Даже и не думай об этом, – мягко пожурила ее Пейдж и отвернулась, когда санитар выкатил тележку из кабинета. Затем она тоже вышла в коридор и остановилась у столика дежурной сестры, где собрались добровольцы из горожан, готовые внести свою лепту в общее дело и помочь, чем возможно, раненым и пострадавшим. Пейдж попросила сестру проследить, чтобы кто-нибудь из ее добровольных помощников связался по телефону с родителями Джимми, а также поставил в известность о случившемся квартирную хозяйку Мэри. Она вернулась в кабинет «Г» и обнаружила там обеспокоенного отца очередной жертвы катастрофы.

– Там лежит мой сын. Его зовут Алекс Джонсон. Когда же, наконец, врачи обратят на него внимание?

– Я – врач, мистер Джонсон. Сейчас я осмотрю вашего сына. Подождите в коридоре. Я скоро вернусь и сообщу вам результаты осмотра. – Она вошла в кабинет и плотно прикрыла за собой дверь.

У Алекса были многочисленные порезы, а также перелом бедра. Пейдж подкатила к носилкам, на которых лежал мальчик, портативную рентгеновскую установку и сделала несколько снимков перелома. Оказалось, что перелом сравнительно простой. Пейдж загипсовала мальчику ногу, а затем зашила самые глубокие порезы.

Отцу мальчика она сказала:

– При иных обстоятельствах я бы продержала Алекса в больнице еще денек, но, принимая во внимание сложившуюся ситуацию, я просто не могу его оставить. У него есть костыли? Мы подкатим его на каталке прямо к автомобилю и поможем ему забраться внутрь. Но ему придется следить за ногой самому.

– Скажите ему это сами, доктор. Он не слушает меня.

– Слушай, Алекс, все это очень серьезно. Ногу ни в коем случае нельзя нагружать. – И отцу, и сыну она сказала: – Больная нога должна находиться как можно выше, чтобы свести до минимума отек. Принимай аспирин, чтобы облегчить боль. Если гипс будет давить или, наоборот, окажется слишком свободным, обязательно известите нас. Ладно?

Потом она повернулась к носилкам, которые заменили на столе носилки Мэри О'Рейли. На них лежал Тим Хайтауэр, крепко пристегнутый, чтобы свести до минимума возможность движения. В прошлом он был пациентом Мары. Ему было двадцать. У него по всему телу были кровоподтеки. Он получил даже легкое сотрясение мозга, но основное беспокойство вызывало подозрение на травму позвоночника. Пейдж самым тщательным образом обследовала позвоночник молодого человека, кончиками пальцев прощупала его по всей длине. Продолжая пальпирование, Пейдж пыталась обнаружить уплотнение или опухоль на месте травмы. К счастью, у парня не было ни паралича, ни проблем с подвижностью. Рефлексы казались абсолютно нормальными, как ни в чем не отличались от нормы и показатели работы желудка, почек и печени. Но у парня болела спина, что и заставило медиков приковать Тима к носилкам.

– Я промою тебе раны, а потом отправлю на рентген на верхний этаж. Но, пока снимки не сделаны и не проявлены, могу предположить, что причиной боли в спине является ушиб мышц в нижней части спины.

Она отослала его на рентген и сразу же перешла к следующему пациенту, который тоже оказался ей хорошо знаком. У этого семнадцатилетнего мальчика обнаружились переломы ключицы и плеча. Следующим пациентом был тридцатилетний мужчина со сломанным ребром и возможным прободением легкого осколком кости. Потом принесли двадцатидевятилетнего мужчину с серьезными травмами брюшной полости, которые требовали немедленного хирургического вмешательства.

И так продолжалось без конца. В течение последующих нескольких часов неиссякаемый поток раненых не давал Пейдж возможности отвлечься даже на минуту. Как только увозили одного пациента, она переходила к следующему. И кто-то из пострадавших непременно оказывался ее пациентом. Это мог быть любой подросток, которого Пейдж изучила вдоль и поперек и который лежал теперь, покрытый кровоподтеками, с переломанными руками и ногами и стонущий от боли. Но живой. И в этом она находила моральную поддержку. Конечно, у этих ребят будут проблемы со школой, с трудоустройством после окончания школы, с занятиями спортом, которые почитались важным делом в городе. Но самое главное, что все эти ребята остались в живых.

Возбуждение, охватившее Пейдж, поддерживалось постоянным притоком адреналина, который позволил ей держаться на ногах и продолжать работу, хотя она и была чрезвычайно утомлена. Она соединяла сломанные кости, накладывала гипс, зашивала раны, очищала и промывала их и отсылала к хирургу тех, у кого оказывались более серьезные повреждения или внутреннее кровотечение. Вот когда пригодился опыт практических занятий по курсу травматологии, которые продолжались три месяца!

Но пока ей так и не удалось обнаружить никаких следов Джилл, ее подруги или родителей. Во время пятиминутного перерыва, когда Пейдж торопливо пила кофе, она столкнулась носом к носу с Энджи, но та тоже ничего не смогла сообщить о судьбе девушки.

Трое человек погибли. Не уставала про себя повторять Пейдж. Трое погибли.

Ночь кончилась прежде, чем Пейдж успела принять последнего больного с желтой карточкой. На рассвете стали приходить пострадавшие с зелеными карточками – легкораненые. Их травмы были не столь опасны, как у желтокарточников, но тоже требовали к себе пристального внимания. Пейдж выпила стаканчик кофе в буфете для персонала и съела плитку шоколада, чтобы хоть как-то поддержать силы, а потом вернулась в кабинет «Г», чтобы продолжать зашивать плоть, накладывать гипс и очищать раны.

Когда утро было уже в разгаре и Пейдж получила короткую передышку, она позвонила домой к Джилл Стикли. Там никто не отвечал. Затем она позвонила к себе домой. Если Джилл удалось выбраться из переделки целой-невредимой, то она, вероятно, вернулась к Пейдж. На удивление, трубку взяла Нонни.

– Что ты там делаешь? – совершенно пораженная, воскликнула Пейдж.

– Проснулись мы рано и отправились погулять по окрестностям, а потом решили, что будет больше толку, если мы приедем к тебе и поможем, так сказать, на месте. Мы сели в машину и приехали, – сказала Нонни, и голос ее звучал вполне энергично, в нем не чувствовалось усталости, которую можно было бы ожидать от старой женщины, ухаживавшей за маленьким ребенком и совершившей довольно утомительное путешествие за рулем в Таккер.

– У тебя все хорошо?

– Вполне, – устало произнесла Пейдж, – зато у других здесь дела обстоят далеко не блестяще. Сплошной кошмар.

– Тебе удалось хоть немного поспать?

– Пока нет. Но я скоро заканчиваю. Скажи на милость, у тебя нет какой-нибудь информации о Джилл?

– Пока нет. А что, разве ты рассчитывала получить известие от нее?

– В общем, да. Но я никак не могу ее найти. Если она позвонит, перезвони мне в приемный покой для тяжелых или оставь любые сведения о ней. Ладно?

Нонни пообещала непременно выполнить просьбу Пейдж, и та вернулась к работе. Где-то около полудня она тяжело опустилась в кресло в комнате отдыха для персонала, надеясь, что, посидев так несколько минут, она вернет силы, необходимые, чтобы добраться домой. Неожиданно появился Питер. Он и сообщил то, что ее так волновало.

– Джилл наверху. Ее привезли и осмотрели одной из первых. У нее перелом тазовых костей.

Пейдж буквально застонала от ужаса.

– А как ребенок?

Питер неопределенно махнул рукой.

– Судя по всему, повреждений матки нет. У нее было небольшое кровотечение, но плод все еще на месте. Правда, никто не знает, надолго ли. Они с подругой оказались в эпицентре катастрофы, причем Джилл досталось больше всех. Ее подружку на автобусе отвезли в Хановер.

Измотанная чуть не до тошноты, Пейдж прикрыла глаза. Неважно, что Джилл не собиралась заводить ребенка, неважно, что его должны потом передать приемным родителям, – важно, что потеря младенца в любом случае станет ужасной трагедией.

– Я хочу взглянуть на нее, – сказала Пейдж, с трудом отрываясь от кресла. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как в комнату отдыха просунулась чья-то взволнованная физиономия.

– Срочно требуется помощь. Только что доставили еще семерых, которых откопали из-под обломков.

Казалось, что поток раненых и искалеченных людей не иссякнет никогда.

Пейдж с тревогой переглянулась с Питером и побежала по коридору в сторону приемного покоя.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Питер склонился над тазиком с водой в кабинете «Д» и плескал холодной водой себе в лицо. Он смертельно устал, но вместе с тем испытывал чувство огромного удовлетворения от проделанной работы. Этого чувства он не испытывал уже давно. Никаких сомнений не было, что он оказался чрезвычайно полезным. Приняв на себя долю общего бремени, он работал вместе с другими и, казалось ему, упрочил репутацию настоящего профессионала, хотя среди его пациентов и было несколько по-настоящему сложных случаев.

Если бы он сейчас направил свои стопы в Таверну – чего, собственно, делать не собирался, поскольку часы показывали два часа дня, и ему хотелось только одного – поскорее добраться до дома и проспать не меньше суток, – так вот, если бы он пошел в Таверну, ему бы там устроили настоящую овацию. Так случилось, что он лечил и осматривал сыновей и дочек ближайших друзей своих братьев. По идее, они за это должны были выставлять ему пиво в течение нескольких лет кряду.

Мысль неплохая, только предварительно надо выспаться.

Он вытер лицо, отшвырнул прочь бумажное полотенце и вышел из кабинета, направляясь на автостоянку. Когда он завернул за угол, то чуть не налетел на каталку, которая стояла там всеми забытая. На ней, привязанная ремнями, лежала Кэт Энн Мерфи. Ее бледное, как бумага, лицо было одного цвета с простыней, которой женщину укрыли.

– Пожалуйста, помогите мне, – едва слышным голосом молила она. Рядом с ней на каталке лежала кислородная маска, а из вены на локтевом сгибе торчала игла капельницы. – Пожалуйста, помогите мне, пожалуйста, помогите мне, – монотонно продолжала шептать Кэт.

Голова, лишенная возможности двигаться, также, как и все тело, была обращена неподвижно вверх, так что видеть Питера она не могла. Видимо, все про нее забыли и не слышали ее тихих призывов о помощи. В обыденной жизни, признаться, ее тоже почти не замечали. Она была выраженным до крайности интровертом – тихое существо, у которого не хватало смелости протянуть руку и заполучить те прелести жизни, которыми обладали почти все вокруг, даже не прилагая особых усилий. А к прелестям относились такие необходимые для нормальной жизни человека компоненты, как дружба, обыкновенный комфорт и уважение окружающих.

Питер ничего не был должен этой даме, он даже не испытывал к ней элементарного сочувствия, хотя и сам пережил в детстве многое, как и Кэт Мерфи. Менее всего на свете он хотел, чтобы его имя и имя Кэт Мерфи упоминалось вместе в каком бы то ни было контексте.

Она была моложе Питера на семь лет и никогда не была замужем. Насколько Питер знал, она даже ни разу не ходила на свидание. Жила она в полном одиночестве в крошечном домике на окраине города. В этом доме все время происходили маленькие аварии и катастрофы: то в нем замерзали трубы, то протекала крыша, то в погребе объявлялись невесть откуда взявшиеся еноты. То же самое происходило и с автомобилем, на котором ездила Кэт: он постоянно ломался в самых неподходящих местах. Она зарабатывала на жизнь тем, что вела бухгалтерские книги у самых ничтожных из городских торговцев. Впрочем, никто из них этот факт особенно не афишировал. Они завозили книги и документы ей домой, а когда работа была сделана – забирали, причем, та и другая операция проделывалась обычно поздним вечером, в темноте, чтобы никто ничего не видел. Немало завсегдатаев Таверны строили по этому поводу всевозможные догадки – далеко не всегда приличные, – что же еще происходит в доме Кэт под покровом ночи в момент передачи бухгалтерских документов. Впрочем, этим досужим домыслам никто не верил. Кэт Энн была патологически застенчива, робка и совершенно лишена признаков пола. Короче, она была человеком, знакомством с которым вряд ли кто захотел похвастать.

Более всего Питера поразило то обстоятельство, что Кэт вообще потащилась на концерт.

– Пожалуйста, помогите, пожалуйста, помогите… Большего количества слов кряду она, пожалуй, в жизни не произносила.

– Кто-нибудь по-жа-л-у-й-с-т-а.

Слова прозвучали настолько отчаянно, в них было столько ужаса и боли, что Питер не мог повернуться и уйти. Ведь не из камня же он был в самом деле.

Он подошел к каталке и встал так, чтобы Кэт могла его видеть.

– Ну, что с нами случилось, Кэт Энн? – спросил он с теплыми интонациями в голосе.

Удовольствие, которое он получил от ночной работы, все еще не улетучилось. Он отдавал свое время несчастным людям. Вот Мара была бы довольна!

Кэт Энн посмотрела на него полными слез глазами.

– Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой, – произнесла она настолько тихо, что Питер вряд ли разобрал бы сказанное, если бы не слышал этих слов слишком часто за последние несколько часов.

Он извлек карточку, прикрепленную к каталке, внимательно прочитал историю болезни и вопреки собственному желанию почувствовал симпатию к пострадавшей. Ему даже стало интересно, что несчастной Кэт Энн наговорил ее врач (по карте он именовался Дик Бруно), который вовсе не специализировался в области нейрохирургии.

– Вы не можете двигаться, – мягко сказал он, – потому что мы хотим, чтобы вы лежали спокойно. Вполне возможно, что у вас травма позвоночника. Сканирование показало, что в этой области у вас небольшая опухоль. Та пробирка, из которой вам сейчас делают вливание, содержит в себе солюмедрол, который препятствует распространению опухоли. Иммобилизация, которой вас подвергли, предназначена для того, чтобы не увеличивать причиненную вам травму и не мешать заживлению, которое уже, вероятно, началось.

– Но я ничего не чувствую, – прошептала она, глядя на Питера огромными и испуганными, как у ребенка, глазами.

Увидев ее глаза, Питер снова вспомнил годы учебы в медицинском институте, специализацию в области педиатрии и своего первого пациента. Боль, страх, абсолютную зависимость от врача, а потом, когда уменьшается боль, – истинное обожание. Вот что видел Питер в глазах детей и потому, возможно, выбрал педиатрию.

Кэт Энн Мерфи ребенком не была. Она не была и его пациенткой. И вообще не имела к нему ни малейшего отношения. Но как врач он испытывал выработанное годами чувство ответственности и поэтому сказал:

– Возможно, потеря чувствительности связана с последствиями перенесенной вами травмы, – что до определенной степени было правдой, но только до определенной степени.

Она ничего не ответила, а только продолжала пожирать его своими огромными детскими глазами. Ему показалось, что он сегодня говорил с ней так долго, как никто.

– Вам не сказали, когда вас отвезут в палату? – спросил Питер.

– Я спрашивала, но никто не сказал мне ничего определенного.

– Что ж, придется мне спросить вместо вас, – произнес Питер и, забыв об усталости, направился к больнице, чтобы переговорить с дежурными сестрами.

– Где история болезни Кэт Энн Мерфи? – спросил он старшую сестру, которая смотрела на него в упор.

– Кэт Энн?

– Ну да, Кэт Энн Мерфи. – Он кивком головы указал на ее каталку, видневшуюся из окна. Сестра в изумлении оглядела Питера, словно не понимая, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Да, Кэт Энн относилась к типу людей, которых мгновенно забываешь, а уж когда случается что-нибудь из ряда вон выходящее, о них просто не вспоминают. С последствиями бедствия в больнице уже почти справились, но у Кэт Энн было повреждение позвоночника, грозившее ей полным параличом. Она имела полное право быть напуганной до чертиков. И совершенно несправедливо, что именно о ней бессовестно забыли.

Тихим, но твердым голосом Питер сказал:

– Я хочу, чтобы ее немедленно поместили в стационар. Сестра указала на свой стол, доверху заваленный бумагами.

– Куда же мне ее поместить? Мы загружены под завязку.

– Я говорю о палате «3 – Б». Там обычно находятся спинальники.

– Она переполнена.

– Вот что я вам скажу, – заявил Питер, – я сам отвезу ее на лифте на нужный этаж, а вы пока позвоните и разузнайте, что к чему. Пусть они поищут, как следует. Какое-никакое местечко найдется всегда. Пусть они ее хоть в процедурный кабинет положат – мне все равно. Просто женщина серьезно ранена. Ее необходимо подключить к монитору. – Он посмотрел на часы. – В вашем распоряжении пять минут. За это время я как раз успею доехать до отделения спинальников.

Он вернулся к Кэт Энн, глаза которой молили о помощи.

– Я отвезу вас на каталке наверх. Вам тепло? – Питер коснулся руки женщины. Она была холодна, как лед. – Господи, Кэт Энн, что же вы молчите?

Он провез ее по коридору к кабинету, в котором хранились больничные простыни и одеяла. Забравшись внутрь, он появился в дверях сразу с тремя одеялами в руках. Два он набросил на нее, закрыв чуть не до подбородка, а третьим укутал ноги. Потом Питер покатил ее дальше.

Главная сестра в палате «3 – Б» выглядела чрезвычайно озабоченной.

– У нас совершенно нет мест. В комнатах на двоих лежат по трое.

– Нам нужен всего-навсего угол, – сказал Питер. Он только теперь до конца ощутил, насколько сильно устал, и вдруг неожиданно принялся шутить: – Держитесь, Кэт Энн. Я постараюсь раздобыть для вас местечко с лучшим видом на красоты нашего города.

Именно так он и поступил. Он обнаружил небольшое окно и свободный угол в палате на четверых, в которой уже лежали пятеро, но которая вполне могла вместить и шестого. Конечно, она не сможет выглядывать в окно, зато сможет ощутить тепло солнца на лице, когда проснется.

Когда он устроил больную и передал ее карту на столик дежурной сестры, то как бы между прочим заметил старшей сестре, что непременно вернется и проверит, как обстоят дела у больной. В его словах содержался намек – напоминание старшей сестре на то, чтобы она не забывала вновь поступившую больную. Потом он сел в лифт и поехал вниз. Он задержался у столика дежурной сестры, чтобы написать записку главному врачу нейрохирургического отделения, в которой он просил уделить Кэт Энн определенное внимание. Почувствовав, как усталость, словно глыба, снова навалилась на него, он, нигде больше не задерживаясь, направился к своей машине и покатил домой.

Уже много позже он понял, что ему не следовало бы подписывать записку нейрохирургу. Если хоть словечко просочится на божий свет, что он оказывает покровительство Кэт Энн Мерфи, заварится такая каша, которую ему будет весьма трудно расхлебать.

Пейдж вышла из больницы значительно позже Питера. Последний случай оказался самым тяжелым. Это был молодой человек, работавший дорожным строителем, – это само по себе тяжелый физический труд, но, к тому же, еще он был звездой местной баскетбольной лиги. Его придавило огромной грудой обломков рухнувшего балкона. Чтобы рабочие смогли освободить его из завала, пришлось ампутировать парню ногу.

Пейдж срочно затребовали в операционную ассистировать двум хирургам, а когда остальные врачи ушли, она еще какое-то время провела в больнице, беседуя с родными пострадавшего. Они разговаривали о реабилитационном лечении, которое должно было последовать вслед за хирургическим вмешательством, о занятиях лечебной физкультурой и о протезах. Члены семьи пострадавшего заговорили о возможном возвращении парня на старое место работы. О баскетболе, правда, говорить ни у кого не хватило духа.

Пейдж оставалась с ними до тех пор, пока не поняла, что еще немного, и она заснет прямо в кабинете. Тогда она поднялась по лестнице на второй этаж, прошла вдоль длинного коридора и открыла дверь палаты номер четыре, находившейся в самом его конце.

Она сразу же направилась к кровати, на которой лежала Джилл, и взяла ее руку в свои ладони. Потом она нагнулась к девушке поближе.

– Как дела, дружок? – спросила она.

Джилл медленно открыла глаза. Пейдж знала, что пройдет определенное время, прежде чем та стряхнет с себя наркотическое оцепенение. Под простынями ее тело было заковано в гипс – от талии и до колен. В голове кровати находился монитор, через равные промежутки времени подававший пикающие сигналы. Рядом с Джилл сидела на стуле ее мать, выглядевшая страшно усталой и подавленной.

– Я чувствую себя ужасно, – пролепетала Джилл.

– Это продлится какое-то время. Но вообще-то у тебя все более или менее в порядке.

– Мой ребенок… врачи ничего не могут сказать наверняка.

– Вот почему они и подключили тебя к монитору. Они хотят знать, каково состояние плода.

Мать Джилл, Джейн, поднялась со стула. Она стояла, глядя на Пейдж, и чувствовала, что ей ужасно неудобно говорить то, что не сказать было нельзя.

– Позволь мне поговорить с твоей мамой. Я хочу ее успокоить, – сказала Пейдж, обращаясь к Джилл. – Я еще вернусь к тебе.

Оказавшись в холле вне предела слышимости Джилл, Джейн сказала:

– Врачи подумывали, чтобы оперативным путем удалить плод, но потом решили, что он еще слишком мал. Они намерены все-таки сделать операцию, если возникнут какие-нибудь проблемы. Я надеюсь, что они все-таки сделают ей аборт. Чем раньше это произойдет, тем лучше, особенно теперь, когда дела приняли такой оборот. Ей просто нельзя иметь сейчас ребенка – какие уж тут дети, когда она вся закована в гипс.

– Нет, она еще может родить. Врачи подождут, когда плод сможет функционировать вне организма матери, и извлекут его с помощью кесарева сечения.

– Но разве вы не видите, что в этом нет никакого смысла? С вами ей уже больше не жить. Нужен человек, который бы заботился о ней, но отец не больно хочет ее возвращения. Он делает вид, что у него просто-напросто нет дочери. Он еще более мерзок, чем обычно.

Как видно, мать Джилл не могла уже ничего скрывать. Пейдж хотелось кричать.

– Вам совершенно необязательно страдать из-за поведения мужа, Джейн. Я уже говорила вам об этом раньше. В конце концов, вам, вероятно, стоит поделиться своими проблемами с кем-нибудь еще.

Но Джейн только отрицательно замотала головой.

– Это только усугубит ситуацию. Он меня просто изобьет, если я расскажу хоть кому-нибудь.

– Но вы можете пожаловаться на его поведение в полицию, обратиться к властям.

– Но я не хочу этого. Мне совсем не нужно, чтобы его выгнали из дома или применили административные меры воздействия. Как-никак он мой муж.

Пейдж, конечно, знала, что есть женщины, которые предпочитают терпеть дурное обращение со стороны мужа, чем остаться в одиночестве. Как бы Пейдж ни злилась, изменить это она была не в силах. Она никогда не понимала такого рода отношений между мужем и женой, но, с другой стороны, она ведь никогда не была замужем. Кроме того, она никогда в жизни не любила по-настоящему ни одного мужчину, не говоря уже о том, чтобы любить мужчину с кучей проблем личного характера.

А вот Мара любила. Поэтому ей было бы в сто раз легче беседовать с такой женщиной, как Джейн Стикли.

Но Мары не было рядом, а совсем близко, за стеной, лежала в одиночестве Джилл. Пейдж взяла руку Джейн в свои и легонько погладила ее.

– Обдумайте мои слова. Я могу вам помочь, если вы согласитесь принять мою помощь. Сейчас следует как-то поддержать Джилл. Судьба еще не родившегося ребенка будет решена без всякого с нашей стороны участия.

Вместе с Джейн Пейдж вернулась в палату и какое-то время посидела рядом с Джилл. Когда Джилл снова заснула, Пейдж, очень удрученная, поехала наконец домой. Она подъехала к дому, припарковала машину рядом с автомобилем Нонни и вошла через переднюю дверь.

Нонни сидела в гостиной и играла с Сами в ладушки. И девочка, и котенок внимательно смотрели на старушку. Картина была такой мирной и настолько отличалась от того, на что Пейдж насмотрелась в больнице, что на душе у нее потеплело.

– О-о-о-о-о, – загугукала Сами и вытянула ручонки к Пейдж. Она подхватила ее на руки и отвесила ей дружеский шлепок.

– Ну, как поживает мамина девочка? – Пейдж принялась раскачивать ребенка из стороны в сторону. – Как хорошо снова видеть тебя, малышка. Вас двоих, – сказала она, обращаясь к Нонни. – Всех вас. – На этот раз Пейдж обращалась к Китти. – Мне показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я рассталась с вами.

Она рухнула на диван и свернулась в углу, не выпуская Сами из своих объятий. Китти вспрыгнула ей на колени.

– Ну как, ты обо всех больных успела позаботиться? – спросила Нонни.

– Пока что все затихло. Один раненый умер в Барлингтоне. Общее количество жертв – четыре. Более сотни распределены по разным больницам, включая нашу. Еще столько же получили медицинскую помощь и разъехались по домам. – Она закрыла глаза. – Черт бы побрал этот старый кинотеатр. Мара догадывалась, что он принесет беду. – Пейдж глубоко вздохнула. – Как хорошо пахнет наша малышка – чистотой и здоровьем, несмотря на бедствие, обрушившееся на город. Джилл в весьма тяжелом состоянии. У нее перелом тазовых костей. Рождение ребенка теперь под вопросом.

– О, Господи, какая жалость!

– Я тоже чрезвычайно горюю по этому поводу.

Эти слова она произнесла с усилием. Сами настолько хорошо приютилась у нее на руках, что она прижала девочку поближе. – Не бойся, малышка, я не придавлю тебя, – прошептала она едва ворочающимся языком. Из состояния забытья ее вывела Нонни, потрепав по плечу.

– Тебе пора отправляться спать, дорогая.

– Одну только минуточку, – прошептала Пейдж и снова задремала.

Но вскоре ее разбудила Сами. Когда Пейдж открыла глаза, девочка стояла на подушке кресла, и личико ее было всего на расстоянии нескольких сантиметров от глаз Пейдж.

– Она выбралась из твоих объятий полчаса назад, – объяснила Нонни. – Но ей не захотелось уходить от тебя далеко. Мне кажется, что она по тебе скучала.

Пейдж улыбнулась и осторожно коснулась пальцем ротика Сами.

– Ги-и-и-и, – сказала девочка, сморщила носик и улыбнулась Пейдж.

Пейдж поцеловала девочку в щечку.

– Какая у нас хорошая девочка. Но мамочка очень устала. Ей нужно немного поспать.

С усилием Пейдж поднялась.

– Я посплю только пару часов, – обратилась она к Нонни. – Ты можешь еще немного у меня побыть?

– Именно это я и намереваюсь сделать.

– Всего только пару часиков, – повторила Пейдж, но потом неожиданно вспомнила, что у нее больше нет сиделки.

– Я пробуду ровно столько, сколько ты будешь во мне нуждаться, – уверила ее Нонни. Она обняла Пейдж за талию и помогла ей пройти в спальню. – От тебя пахнет какой-то затхлостью.

– Затхлость – это запах кинотеатра. Он хуже запаха крови.

– Если я наполню тебе ванну, ты случайно в ней не заснешь?

– Обязательно в ванну, только позже. – Пейдж нетвердыми шагами прошла в спальню, но не легла сразу – после сладкого запаха, исходившего от Сами, она еще резче почувствовала собственную нечистоту и запах, от которого ее подташнивало. Она встала под душ и долго терла себя намыленной мочалкой. Потом смыла мыло, вытерлась досуха, легла в постель и тотчас заснула.

Ноа и Сара узнали о происшествии в Таккере только в воскресенье, когда отправились в город перекусить. Им не пришлось ни о чем выспрашивать. В кафе, куда они зашли, только об этом и говорили. Они сидели за столиком и слушали разговоры, которые велись вокруг.

– Парнишка Гораса тоже был там. Он сломал ногу. А у сына Портера сломаны обе руки.

– Да там полгорода было. Сломанные кости – это меньшее из зол.

– Балкон обрушился прямо на людей, сидевших в партере. Ужас, ужас!

– Этого следовало ожидать, уж слишком этот кинотеатр был старый.

– Да уж, совсем не то здание, где можно скакать и топать ногами, как обычно ведет себя молодежь на таких концертах.

– Адвокат говорил, что у Джейми могут быть большие неприятности.

– Может, это научит его чему-нибудь, старого скрягу.

– Надо его заставить пристроить новое крыло к городской больнице. Я слышал, что там все палаты переполнены.

– Там сейчас не только раненые, но и члены их семей – яблоку некуда упасть.

– Все стараются помочь, кто чем сможет. Ведь у нас не хватает сестер. Говорят, несколько человек медперсонала привезли из Хановера.

– А из Абботовиля привезли врачей. Все наши местные работали без сна дни напролет.

Сара нагнулась к отцу.

– Как ты думаешь, доктор Пфейффер там?

– Вполне возможно, – ответил Ноа. – Кто-нибудь из сотрудников обязательно ее вызвал.

– Девушка, которая ухаживала за ребенком, тоже пошла на этот концерт. Я все думаю, пострадала она или нет.

Ноа пожал плечами. Откуда ему знать? Он не переставая думал о происшедших событиях и, разумеется, о Пейдж, когда они с Сарой несколько позже вернулись домой и начали клеить новые обои в ванной комнате. Узор на обоях был довольно сложным, и подобрать рулоны так, чтобы рисунок не сместился, оказалось весьма утомительно. Он все ждал, что Сара вот-вот начнет жаловаться, но так и не дождался. Почувствовав, что от обоев у него начинает рябить в глазах, Ноа захотел сделать перерыв.

Ноа решил заехать к Пейдж под тем предлогом, что ему хочется, прежде всего, узнать, дома ли она, а во-вторых, узнать новости из первых рук.

– О, у нее как видно, кто-то есть, – произнесла Сара, – заметив что у дома Пейдж стоят две машины.

– Ну и пусть. Мы долго не задержимся. Если она дома, то, наверное, слишком устала, чтобы принимать гостей.

– Спит, как мертвая, – сказала старушка, открывшая им дверь и отрекомендовавшаяся как Нонни. Она вела себя настолько доброжелательно, что казалось, она знакома с ними целую вечность. – Но вы можете пройти и поболтать со мной и Сами. Мы очень любим гостей.

Ноа вопросительно посмотрел на дочь. Та пожала плечами и сказала:

– Мне тоже очень нравится Сами.

Итак, Ноа и Сара решили пройти внутрь. Сара спросила Нонни о Джилл и расстроилась, когда та сообщила ей, что произошло с девушкой.

– Она долго пробудет в госпитале?

– Какое-то время, разумеется, пробудет.

– Кто-нибудь из членов ее семьи с ней?

– Уверена, что да.

– А кто же будет сидеть с Сами, когда доктор Пфейффер пойдет на работу?

Нонни потрогала себя за подбородок.

– По-видимому, я. Правда, Пейдж еще об этом не знает, но скоро узнает. Я – самая лучшая нянька, которую можно сыскать.

– Я могу сидеть с ребенком, – предложила свои услуги Сара. Она присела на пол рядом с Сами, и они вместе начали катать мячик.

Ноа подумал, что его дочь чувствует себя в этом доме вполне сносно, если не сказать больше. Даже в ее голосе появилась неизвестная доселе Ноа раскованность, чему она, скорее всего, была обязана общением с Пейдж и пребыванием в этих стенах. А может быть, этим она обязана присутствием Нонни, весьма пикантной старушки, одетой в красные легинсы и просторный красный свитер.

Впрочем, и речи быть не могло, чтобы Сара стала сиделкой у крохотной индианки.

Слава Богу, что Нонни тоже это сразу поняла и сказала:

– Вряд ли у тебя получится, Сара. Тебе необходимо ходить в школу. Для тебя школа сейчас – самое важное. А кроме того, мне просто необходимо ухаживать за детьми. Чем старше я становлюсь, тем более чувствую себя ненужной. Уход за ребенком даст мне возможность ощутить собственную полезность.

Сара продолжала играть в мячик с Сами.

– Доктор Пфейффер говорила, что все свое детство провела с вами. Это правда?

Ноа внимательно прислушивался к их разговору.

– Действительно, так оно и было, – сказала Нонни. – Моя дочь – мать Пейдж – совершенно очаровательная женщина, но просто она так устроена, что быть матерью для нее обуза. Так бывает с некоторыми женщинами. Конечно, им лучше бы понять это до того, как заводить детей, но в данном случае она поняла это только после рождения дочери. Конечно, Пейдж по мере возможностей протестовала – ведь в самом деле ребенку нужны и отец, и мать. Она до сих пор скучает иногда по родительской ласке.

– А где ее родители сейчас? – спросил Ноа. Нонни изобразила на лице маленькую гримаску и возвела глаза к потолку.

– На Капри, кажется? Нет, в Сиене. Да, именно там, в Сиене.

– А что они там делают? – спросила Сара.

– Не могу сказать, что они особенно обременены делами, – ответила Нонни и беспомощно всплеснула руками. – Моя дочь вышла замуж за очень богатого человека. Они познакомились во время игры в теннис и до сих пор еще играют. Никак не вырастут. Поэтому всякая ответственность им в тягость.

– Но у них есть дочь, – наставительно сказал Ноа, – а дети – это всегда ответственность.

Нонни с притворной застенчивостью ответила:

– Боюсь, что именно я с самого начала переложила всю ответственность на собственные плечи. Пейдж всегда считалась моей дочерью в большей степени, чем внучкой. Она всегда была ласковой девочкой, какой ее мать никогда не была, и мне это нравилось. Я с удовольствием позволяла дочери и своему зятю жить, где им угодно, будь то вилла где-нибудь, шале или дача. Мне нравилось, что Пейдж всегда в моей неразделенной собственности. – Тут Нонни ухмыльнулась. – А вот теперь у меня есть Сами. – Улыбка была настолько широкой и веселой, что Ноа едва не рассмеялся, глядя на старую женщину. – А сейчас у меня появилось еще вас двое. До чего приятно принимать гостей! – Улыбка пропала, сменившись выражением искренней заинтересованности. – Надеюсь, вы останетесь пообедать с нами?

Ноа не знал, что и ответить. Честно говоря, ему не очень хотелось разочаровывать старушку отказом, но не хотелось также и возвращаться домой к недоклеенным обоям в ванной комнате.

– Как-то неудобно так утруждать вас, – сказал он.

– О чем вы говорите?! – воскликнула Нонни. Ноа ожидал от нее именно такой реакции. Глаза старушки засверкали. – Я только что собиралась сделать заказ по телефону. Так я закажу больше еды, вот и все. – Обратившись к Саре, она спросила: – Ты любишь мексиканскую кухню?

Сара утвердительно кивнула.

– А мой отец – не очень. Мексиканская пища вызывает у него расстройство желудка. Когда он приезжал навестить меня в Калифорнию, у нас всегда возникали по этому поводу проблемы. Он спрашивал меня, где мне хочется обедать, и я чаще всего выбирала мексиканский ресторан. Рестораны, где бы хотелось пообедать ему, всегда казались мне такими скучными…

– Что ж, тогда мы приготовим ему хороший куриный супчик. Что касается меня, – тут Нонни потерла ладонь о ладонь, – я сейчас с удовольствием поела бы чего-нибудь острого. Чего-нибудь приправленного чили. Или мексиканские лепешки с перечным сыром.

Неожиданно личико Сами покраснело. Нонни погладила ее по головке.

– Ты ведь тоже не хочешь острого? Обойдемся без чили?

– Перец может вызвать расстройство желудка у девочки, как вы думаете? – спросила Сара.

– В сущности, – сказала Нонни, поднимая Сами на руки, – в данный момент проблема в другом. – С очаровательной старомодной деликатностью она обратилась к Ноа: – Надеюсь, вы извините нас, если мы отправимся в дамскую комнату, чтобы слегка поправить наш туалет?

Ноа рассмеялся.

– Ну конечно же.

Сара тоже вскочила и. отправилась с Нонни, оставив отца в гостиной в одиночестве. Воспользовавшись этой ситуацией, Ноа направился в спальню Пейдж.

Сначала он ее не увидел. Она просто затерялась в груде всевозможных спальных принадлежностей, наваленных на кровати, – стеганом одеяле, куче всевозможных подушек и подушечек и простыней. Вся эта куча белья и была выдержана в теплых тонах коричневого, золотистого, зеленого и алого цветов; то, что он поначалу принял за прядь волос Пейдж, оказалось котенком, свернувшимся в калачик на одной из подушек.

Наконец он увидел и хозяйку спальни. Она лежала под одеялом, вытянувшись на кровати по диагонали, а ее волосы были разбросаны по вышитой подушке и очень гармонировали по цвету с наволочкой. Одеяло полностью закрывало ее вплоть до подбородка. Ноа не мог догадаться, надето что-нибудь на Пейдж, или она лежит под одеялом обнаженная.

Подобравшись поближе, он пристально всмотрелся в ее лицо. Оно было бледным и спокойным и, пожалуй, несколько беззащитным, каким бывает человек во время глубокого сна. Волосы Пейдж слегка вились, похоже, что, когда она легла, они были еще влажными. Локоны закрывали ее лицо. Ноа откинул несколько прядей со лба, чтобы видеть Пейдж, и, не удержавшись, провел рукой по гладкой щеке. Потом он пальцем провел по прямой линии ее носа, затем по губам. Дыхание женщины было спокойным и ровным. Веки Пейдж были плотно закрыты, ресницы не дрожали, что свидетельствовало о глубоком сне, в который она погружена.

Ноа присел на кровать рядом. Пейдж не проснулась.

Он подумал о том, сколько бессонных часов Пейдж провела в больнице, помогая пострадавшим, и невольно испытал огромное уважение к ней. Таким же чувством уважения он проникся к ее бабушке, Нонни, которая воспитала дочь безответственных родителей так, что чувство долга стало одним из самых главных в ее жизни.

Ноа почувствовал напряжение, которое постепенно накапливалось у него в паху. Желание было настолько сильным и острым, что, чем дольше он смотрел на Пейдж, тем больше оно нарастало. Те несколько минут, когда они были вместе на заднем дворе в доме Мары, теперь казались ему сном. Возможно, он слишком часто вспоминал о тех минутах, так что сама их близость превратилась в грезы, в сновидение.

Ноа поцеловал ее в висок и подождал некоторое время. Пейдж никак не отреагировала. Тогда он поцеловал ее в щеку, затем в глаз, приникнув к ней, чтобы насладиться свежим запахом ее кожи. Прядку за прядкой он откинул волосы от лица Пейдж и обнажил ушко. Касаясь кожи, он сантиметр за сантиметром проследил его линии, чуть ли не классические. Затем его рука скользнула под одеяло и окунулась в тепло шеи Пейдж.

Женщина тихонько застонала от удовольствия. Ноа продолжал гладить ее гладкую кожу.

Неожиданно ее глаза распахнулись. Сначала она смотрела на потолок, но потом ее взгляд сконцентрировался на Ноа. Казалось, что она еще не совсем пришла в себя и все еще находилась в объятиях сна, несмотря на то, что ее глаза были широко раскрыты. Но очень соблазнительно выглядели ее губы, мягкие и нежные, и он приблизил свое лицо к лицу Пейдж и поцеловал ее. Ласкающим движением он провел по ее губам языком. Слегка прикусив зубами нижнюю губу, он начал играть с ней, то покусывая ее, то нежно посасывая.

Пейдж снова застонала, но на этот раз ее стон был более громким и глубоким. Она закрыла глаза, но рот ее находился в его полном распоряжении, а он слишком хотел ее, чтобы прекратить ласки. Его поцелуи стали более жгучими и настойчивыми, он буквально пожирал теперь ее рот, радуясь его влажной податливости. Язык проник внутрь ее рта и принялся исследовать его глубины.

Пейдж неожиданно для Ноа стала отвечать на его ласки и стонала уже не урывками, а постоянно. Дыхание ее тоже постепенно становилось порывистым, а не размеренным, как раньше. Рот Пейдж тоже приник ко рту Ноа.

Ноа еще раз коснулся подбородка женщины, шеи, а затем его рука стала проникать глубже под покровом, которым она была закрыта. Она коснулась ее обнаженной плоти, шелковистой и мягкой, поднимавшейся и опадавшей в такт дыханию. Он нащупал грудь и стал гладить ее, крепко ухватив между пальцами сосок. Потом он сдвинул одеяло ровно настолько, чтобы припасть ртом к тому месту, где только что находилась его рука.

На этот раз Пейдж тихонько вскрикнула, но в ее тихом крике ощущалась пробуждающаяся страсть. Она выдохнула прямо в лицо Ноа его имя. Ее тело стало выгибаться под одеялом, стараясь прижаться как можно теснее к его телу. Она вновь вскрикнула, когда он глубоко втянул ее сосок себе в рот.

Оторвавшись от груди, Ноа прижался губами ко рту Пейдж. Ее щеки пылали, а губы увлажнялись. Пейдж снова открыла глаза, но на этот раз они были затуманены не сном, а страстью. Его рука скользнула под простыни, совершила путешествие по желобку между грудями, затем проследовала по возвышенности живота и оказалась там, куда Ноа ее нацеливал с самого начала.

Пейдж с шумом вытолкнула из груди воздух.

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал Ноа и закрыл ей рот поцелуем. Потом он принялся покрывать ее губы поцелуями, стараясь попасть в ритм движениям руки, которой он ласкал ее внизу. Он поглощал своим ртом ее шумное дыхание, когда оно стало улучшаться, а затем крики наслаждения, постепенно обволакивавшего ее. Потом ее тело напряглось, вытянулось струной, и она задрожала, принимая шок оргазма и одновременно высвобождаясь от накопившейся страсти и расслабляясь.

Очень медленно Ноа начал вынимать сделавшую дело руку. Он не торопился и широко растопырил пальцы, чтобы при движении вверх, к подбородку, коснуться ее трепещущего тела и успеть захватить при этом как можно большую его часть. Он чувствовал, как затвердели и округлились ее груди и напряглись соски. Она прижимала под одеялом его руки к себе до тех пор, пока не осознала, что с ней только что произошло. Тогда она издала стон, в котором уже слышалось больше недовольства, чем нежности и страсти, и перекатилась на кровати подальше от него, натянув одеяло до самого носа.

Ноа хотелось поговорить с ней. Он хотел ей сказать, чтобы она не испытывала недовольства и смущения, что удовольствие, которое она получила, в неменьшей степени и его тоже, а небольшое расслабление только пойдет ей на пользу. Ему хотелось дать ей большее – раздеться донага, нырнуть под простыни и прижаться к ее телу сильно-сильно, так, чтобы исчез окружающий мир, и они остались только двое. Двое на белом свете.

Но увы, окружающий мир властно требовал своего. Он тоже чувствовал, как реальность проникла сквозь стены спальни, и в голове его роем закружились мысли. Черт, стоило поблагодарить Нонни за то, что она ухитрилась занять Сару.

Поколебавшись с минуту, он встал с постели и выпрямился. Ноа был благодарен, что Пейдж лежала, зарывшись головой в подушки, и не могла видеть, какую форму приобрели его брюки в паху. Заглянув в ванную, он плеснул себе в лицо холодной воды, но напряжение в паху вернулось, когда он заметил там одежду Пейдж, ее нижнее белье, которое она сбросила перед тем, как принимать ванну, а также влажное полотенце и мыло, запах которого мгновенно напомнил ему о том, как пахла кожа Пейдж.

Вернувшись в спальню, он уставился в окно и стал обозревать задний двор. Теперь, когда облетели листья с кленов и берез, лучи заходящего солнца золотили лишь хвою вечнозеленых растений. Пройдет совсем немного времени, и солнечные лучи станут еще более холодными и тусклыми. Скоро ели, которые растут вокруг, покроет снег. Опекунский совет найдет для Маунт-Корта нового постоянного директора, и тогда прости-прощай Таккер.

Неожиданно ему пришло в голову, что городишко не так уж плох, как и школа, которой он временно заведовал. Впрочем, судьбы людей вершатся на небесах, а он, как предначертано его судьбой, должен будет возглавить куда более значительное учебное заведение, чем Маунт-Корт.

Взглянув через плечо, он увидел, что Пейдж все еще лежит под одеялом. Его внимание привлекли звуки, доносившиеся со второго этажа, и, поняв, что в спальне Пейдж ему делать больше нечего, он распахнул дверь и вышел из комнаты.

Пейдж часто снились настолько реальные сексуальные сны, пропитанные сладострастием, что она пробудилась вся в поту. В комнате было темно. Она была совсем одна. Прошла целая минута, прежде чем она вспомнила, что было причиной ее возбуждения и дрожи, от которой сотрясалось все ее тело. Она откинула волосы со лба и чуть слышно застонала.

Электронные часы, на которых высвечивались зеленоватые цифры, показывали десять двадцать две вечера. Она поняла, что проспала не менее семи часов, и могла бы проспать еще столько же, если бы не мысли о Джилл и других пациентах, которые получили ранения. Человеческая жизнь хрупка. Мы воспринимаем ее как данность. Родители Пейдж постоянно бросали вызов судьбе, летая во все концы света на самолетах. Но сколько людей ежедневно рискует потерять жизнь, просто прокатившись на автомобиле. Или гуляя по улице. Или сидя в театре и совершенно не думая о том, что есть здания, готовые в любую минуту рухнуть.

Она вспомнила, как вернулась домой сегодня в начале вечера к Нонни и Сами, затем шли отрывистые видения, в которых фигурировал Ноа, – был ли он у нее на самом деле, или ей это лишь пригрезилось? Несколько месяцев назад она совершенно спокойно могла обходиться без всего этого, но сейчас новые реалии ее жизни с пугающей легкостью вошли в ее существование.

Все на свете ужасно хрупко. И призрачно. Кажется, ты ухватил за хвост синюю птицу счастья, а потом, когда оно уходит, пытаешься в течение многих лет прийти в себя и разрываешь себе сердце воспоминаниями. Что лучше – любить и потерять или вовсе никогда не любить? Она не знала. Желание приобрести нечто, что вовсе тебе не положено, может свести с ума. Лучше всего изгнать подобные мысли из головы и притвориться, что желаний не существует.

Это по поводу снов. Реальность же игнорировать куда труднее. Реальность в настоящий момент такова: десятки пациентов, которым помогла Пейдж, но за которых она теперь не несет ответственности, тем не менее требовали к себе внимания. Их необходимо хотя бы навестить. Реальностью было их маленькое содружество из трех врачей, которые имели практику, рассчитанную на четверых, но без этого четвертого вынуждены были каждый день перерабатывать чуть ли не вдвое. Реальностью была Нонни, которой исполнилось семьдесят шесть, но которая вела себя так, словно ей пятьдесят, и Сами, которой шестнадцать месяцев, но все показатели на уровне годовалого ребенка. Реальность также – это ее команда по бегу, которую необходимо тренировать каждый вечер, это ее девушка-сиделка, которую необходимо поставить на ноги. Боже, как ей не хватает нескольких дополнительных часов в сутки!

Утомившись от таких невеселых мыслей, Пейдж снова заснула и спала до утра следующего дня. Когда она проснулась, то вспомнила, что сегодня ей предстоит беседа с четырьмя кандидатами на вакантную должность врача в их детском лечебном корпусе. Ей ужасно захотелось, чтобы хоть один из них оказался достойным ее.

Один – вернее, одна – действительно оказалась вполне приличным доктором. Ее звали Цинтия Уэллс. Закончив специализацию в качестве педиатра в институте, она отработала четыре года в детской клинике в Бостоне. Но ей не очень по нраву была жизнь в большом городе. Куда больше ее привлекали горы и реки. Ей хотелось получить практику, которая оставляла бы время побродить по полям и лесам и глубже проникнуться духом природы. Более того, она приехала на собеседование в самом начале двухнедельного отпуска, который получила в клинике Бостона, но готова была приступить к работе хоть сейчас.

Цинтия оказалась легким человеком в общении. Пейдж, уже получившая восторженные отзывы своих коллег о новенькой и чувствовавшая, сколько от нее исходит энергии, с самого начала просто в нее влюбилась. Равно как и Энджи, которой хотелось проводить побольше времени дома. Удивительно, что Питер, который все время ратовал за скорейшее заполнение вакансии, возникшей после смерти Мары, проявил колебания в этом вопросе.

– Что же все-таки тебя смущает? – недоумевала Пейдж.

Питер готов был смотреть куда угодно, но только не в глаза Пейдж.

– Не знаю, что и сказать, – неуверенно промямлил он.

– У нее прекрасные характеристики, – похвастала Пейдж. Она не думала, что Питер решил сыграть с ней в игру – «у меня столько же прав, сколько и у тебя». Он и в самом деле выглядел обеспокоенным.

– Что-то в ней есть непонятное, – постарался объяснить он свою точку зрения, и голос его при этом звучал виновато. – Черт, а может быть, я к ней несправедлив?

– Просто она – не Мара, и в этом все дело.

– Да уж, – согласился он, потрескивая костяшками пальцев. – Она не Мара – это точно.

Пейдж была благодарна ему за это признание. Она не знала, что сохранилось в его памяти от их разговора в тот вечер, когда он был в стельку пьян, но с тех пор Питер значительно меньше критиковал покойную.

– Она не Мара, – еще раз повторила Пейдж. – Но вполне возможно, окажется прекрасным работником. Почему бы не дать ей возможность себя проявить? Ты же сам говорил, Питер, что мы должны двигаться вперед.

Питер встретился с Пейдж глазами и вздохнул.

– Ты права. Пусть будет так, как ты хочешь.

Жизнь сразу стала легче. Цинтия была полна энтузиазма; кроме того, ее неплохо приняли семьи будущих пациентов, с которыми она познакомилась. Знакомство предваряло сообщение членов группы о том, что Цинтия, по всей видимости, унаследует практику Мары.

Пейдж тоже стало легче дышать. Когда появился четвертый врач и работа в группе мало-мальски нормализовалась, она получила возможность забегать в больницу, где ее услуги ценили весьма высоко. Все кровати в палатах были заняты, и пришлось размещать дополнительные. Доктора требовались постоянно, так как местного обслуживающего персонала не хватало. Многих специалистов пришлось временно пригласить со стороны для лечения тех больных, первую помощь которым оказала Пейдж в ночь катастрофы. Но работа для нее находилась всегда. И кроме того, в больнице еще была Джилл, которая лежала, закованная в гипс, и слушала пиканье монитора. Джилл много думала о том, останется ее ребенок в живых или нет, и хочется ли ей того, чтобы он выжил. Отец ее полностью игнорировал, а мать, стремясь сохранить работу, посещала ее нерегулярно и украдкой из страха, что об этом узнает отец. Ее лучшая подруга была в больнице в Хановере, поэтому большую часть времени она проводила в одиночестве.

Пейдж была рада, когда зашла к Джилл ровно через неделю после катастрофы и обнаружила в ее палате Сару, стоявшую у изголовья больной.

– Какой приятный сюрприз, – произнесла она, обнимая девушку за талию. – Только не пытайся меня уверить, что ты ушла из школы, спросив разрешение.

– Но это именно так. Я приехала с отцом.

– Ах, так. Это уже лучше. – Пейдж почувствовала, как у нее екнуло сердце при упоминании о том, что Ноа где-то рядом.

– Вы мне не сказали, что Джилл беременна, – сказала Сара.

– Мне казалось, что это дело Джилл – рассказывать о своей беременности или нет.

– Она спросила меня, зачем подключен монитор, – объяснила Джилл, – ну я и сказала. Да и скрывать-то нечего, все об этом знают.

Пейдж улыбнулась храброму ответу девушки и мягко спросила:

– У тебя все нормально? – Перед тем как Пейдж вошла к Джилл, ее перехватила дежурная сестра и сообщила, что ночью ее состояние ухудшилось, и врачи уже стали подумывать, не пора ли прибегнуть к оперативному вмешательству. Но потом наступило улучшение.

– У меня все более или менее, – сказала Джилл. – Побаливает, конечно, немного. Они мне почти не дают обезболивающих.

– Они боятся повредить ребенку.

– Зато уж это ребенку никак не повредит, – воскликнула неожиданно Сара и сделала так, что зрачки ее глаз вдруг начали вращаться в противоположных направлениях.

– Бог мой, как ты это делаешь? – расхохотались Пейдж и Джилл. Она гордо выпятила живот и оглядела всех с неподдельным торжеством.

– Кто здесь еще способен на такое? – Потом уже нормальным голосом добавила: – Джилл сказала, что ее навестили музыканты из «Колеса Хендерсона».

Пейдж взглянула на Джилл.

– Это правда?

– Ага. Вчера вечером, после того, как вы ушли. Робби Хоув – спокойный такой парень, он у них ударник. Он просидел со мной десять минут и сказал, что остался бы еще, но ему и другим ребятам надо собираться и лететь в Нью-Джерси в очередное концертное турне.

– А о чем разговаривали? – спросила Сара.

– О музыке, естественно. О концерте. О том, где им еще приходилось выступать. Он сказал, что ничего подобного этой катастрофе им не приходилось переживать, а ведь Таккер – их родной город. Чувствуют они себя ужасно. Он пообещал, что, когда они вернутся с гастролей, обязательно придут нас навестить снова. Он сказал еще, что, если у меня есть какие-нибудь проблемы – нужны деньги и все такое, – я должна им обязательно сказать. Они готовы помочь.

– И мой отец тоже, – вставила Сара. – Он как раз сейчас разговаривает об этом с кем-то из больничного начальства. Он думает, что будет здорово, если ребята из Маунт-Корта смогут помочь пострадавшим. Я хочу сказать, что ученики, конечно же, не заменят врачей или медсестер, но могут навещать людей, у которых здесь нет родственников, или помогать ребятам, которые учатся в школе, но оказались здесь. Они помогут нагнать пропущенный материал.

– А они смогут, например, посидеть с детьми? – поинтересовалась Пейдж, вспомнив о Мэри О'Рейли. У ее мужа оказался перелом позвоночника, и ему придется провести на больничной койке несколько месяцев. Когда его привезут назад в Таккер, Мэри, естественно, захочет его навещать, но она сама еще не очень способна передвигаться. Пока что ей помогают родители мужа, но они оба работают.

– Мы будем сидеть с детьми, – с уверенностью сказала Сара.

Уход за детьми – это первое, о чем подумала Пейдж. На самом деле помогать и помимо детей было кому: раненым, лежавшим в больнице, и тем, кто зависел от них и находился на их иждивении. Она поделилась своими мыслями с Ноа, который очень хотел научить своих воспитанников помогать людям и привить им дух сотрудничества и взаимовыручки. Пока социальные службы городской больницы согласовывали с руководством Маунт-Корта программу помощи пострадавшим, в школе подходили к концу занятия летними видами спорта.

Несмотря на загруженность в больнице, Пейдж тщательно готовила свою команду к завтрашним забегам сезона. Несколько девушек значительно улучшили свои результаты и бегали как никогда хорошо. К их числу относились те, кто вместе с Ноа взбирался на гору и получил, таким образом, заряд уверенности в себе, покорив вершину. Одной из таких девушек была Сара. Ее результаты постоянно улучшались, равно как и степень раскованности. Этому в немалой степени способствовало и то, что большинство учеников уже знало о родственных отношениях между Сарой и директором школы, так что отягчающего ее душу секрета не существовало. Кроме того, по мнению Пейдж, уровень популярности Ноа среди учащихся стал расти, и он уже пользовался некоторым уважением, хотя вряд ли бы победил в конкурсе «Кого мы больше любим из наших преподавателей».

Что же касается лично Пейдж, то, когда Ноа остановился рядом с ней, чтобы понаблюдать за тренировкой, максимум, на что она была способна в тот момент, – не подать виду, как она взволнована. Ей по-прежнему казалось, что более красивого мужчины на свете не сыщешь. Что греха таить, он наконец-то стал нравиться ей по-настоящему. Кроме того, ее постоянно одолевали сны определенного свойства, где Ноа являлся главным действующим лицом.

Поэтому она постаралась свести общение с Ноа лишь к обсуждению результатов тренировки, поскольку в сущности это было единственной официальной причиной ее пребывания на территории Маунт-Корта. Правда, ей было о чем поговорить, особенно принимая во внимание особу Джули Энджел.

Девушка была похожа на настоящую черную овцу среди начинающих светлеть овечек Маунт-Корта. Она ушла без разрешения с уроков и была наказана. Она сбежала из общежития после отбоя и тоже была наказана. Она курила в спальне и заработала несколько дней домашнего ареста. В то время как другие постепенно поддавались влиянию Ноа, она оставалась равнодушной к его усилиям. Более того, приключения на «Лезвии ножа», заставившие многих учеников уверовать в свои силы, вызвали у Джули не более как раздражение.

– Мне это было не по силам, – пожаловалась она Пейдж, когда та поинтересовалась, как прошел поход в горы.

– Но ты все-таки прошла по «Лезвию ножа», у тебя получилось.

– Лучше сказать, меня по нему протащили.

– Но ведь ты добралась до вершины, а это главное, Джули. Хватит уже говорить о наполовину полном стакане как о полупустом. Он наполовину полон – таковы факты, и от тебя зависит, будет ли заполнена вторая половина. Нужно только очень захотеть этого.

К сожалению, больше всего на свете Джули интересовали отношения с противоположным полом. Из всех девочек выпускного класса она единственная смотрела на себя как на уже состоявшуюся женщину.

Питер, к счастью, проявил тонкое понимание возникшей проблемы, и теперь, когда им звонили из больницы Маунт-Корта, посылал туда Цинтию, а сам не ездил. Когда обстановка в их лечебном корпусе нормализовалась, он, как и Пейдж, стал больше времени проводить в больнице Таккера, помогая пострадавшим в кинотеатре.

Пейдж была приятно удивлена и отметила этот его порыв к добрым делам. Раньше она думала о Питере не слишком хорошо. Когда в разговоре она обратила внимание на его неожиданную преданность долгу, он вдруг разразился весьма эмоциональной тирадой:

– Но это еще не все, что я мог бы для них сделать. Разве не так? Согласен, что пожара, о котором говорила Мара, не произошло, но Джимми Кокс не имел никакого права собирать такую кучу людей под крышей своего кинотеатра. Он ведь об этом знал лучше, чем кто-либо другой, и я знал об этом не хуже Мары, но из-за трусости и лени не довел дело до конца. Кто знает, если бы я начал баталию с Джимми Коксом, то катастрофы, возможно, и не случилось бы.

Пейдж почувствовала, что она вполне солидарна с Питером.

– Я виновата не меньше тебя. Я ведь тоже ничего не предпринимала.

– Да, конечно. Зато ты взяла на себя воспитание девочки, которую хотела удочерить Мара. А это непростое дело.

– Если ты думаешь, что ребенок меня обременяет, то это не так, – ответила его собеседница. – Бремя – это то, что давит и гнетет, а разве такое можно сказать о Сами?

– Неважно. Ребенку требуется уход и внимание. Это большая ответственность.

– Но никак не бремя. К тому же, ответственность эта временная.

Пейдж не уставала напоминать себе об этом. Временный статус пребывания Сами подчеркивал также еженедельные посещения чиновника агентства Джоан Феликс, а также встречи с семейными парами, готовыми взять в свой дом приемного ребенка. На этих встречах обсуждались проблемы усыновления, так сказать, в общих чертах, но особое внимание уделялось проблемам приемных детей, принадлежавших к иной, нежели приемные родители, расе. Такие встречи не слишком волновали Пейдж из-за ее временного родительского статуса, они скорее напоминали ей о реальном положении вещей. Без таких собраний у Пейдж могла возникнуть иллюзия, что Сами навсегда останется с ней.

Девчушка, впрочем, оказалась настоящим сокровищем, маленьким душистым цветком, запах которого будил Пейдж по утрам. Из-за нее она заезжала домой в течение дня, и с ней же садилась за ужин вечером. Как педиатр Пейдж прекрасно знала, насколько быстро развиваются и растут дети. Но одно дело наблюдать за их развитием у себя в офисе, и совсем другое – дома. Каждый день Сами демонстрировала что-нибудь новенькое, что приводило Пейдж в абсолютный восторг и вызывало чувство гордости. Ребенок и в самом деле развивался на диво быстро; Сами хорошо набирала вес и догоняла по своему физическому развитию своих сверстников. У Пейдж появилась уверенность, что, когда девочка пойдет в школу, она ничем не посрамит своей воспитательницы и даже окажется способнее многих.

Одно угнетало Пейдж – необходимость нанимать новую сиделку. Она знала, что сделать это необходимо, но всячески откладывала решение проблемы на потом. Она испытывала также чувство вины перед Нонни за то, что навалила на нее кучу обязанностей, и в то же время оправдывала себя, что не доверила бы никому на свете, как доверяла Нонни. Бабушка, исходя из практических соображений, теперь полностью перебралась жить к Пейдж. Она поселилась во второй спальне на втором этаже и привезла с собой массу всевозможных вещей, включая красный с белым ковер, огромное стеганое ватное одеяло и белое кресло-качалку. Она великолепно обжилась в комнате, которая стала почти полной копией ее собственной.

Так в доме Пейдж жила самая настоящая семья – Нонни, Сами и Пейдж. Они вместе ездили кататься на машине, ходили за покупками и делали визиты, что Пейдж чрезвычайно нравилось. В минуты, когда она испытывала ощущение вины за то, что слишком хорошо устроилась, она напоминала себе, что все это временное, и чувство вины уходило. То же самое происходило, когда их приглашал на обед Ноа. Он, как Нонни и Сами, был в Таккере всего лишь постояльцем, временным жильцом, а это тоже служило определенной гарантией душевного равновесия Пейдж.

Настолько отличной оказалась эта временная жизнь от того стабильного существования, которое Пейдж вела прежде, и так хорошо укрывала она ее от реальности, что, когда подоспел ноябрь, а вместе с ним и день рождения Пейдж, она решила – опять же временно – изменить традициям. Обычно этот день она старалась заполнить по возможности делами, чтобы вернуться домой как можно позже и сразу же лечь в постель, стараясь не думать ни о чем. На следующее утро она просыпалась и с удовлетворением сознавала, что самый дурной день в году кончился.

Сейчас она чувствовала себя куда храбрее.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

День рождения Пейдж пришелся на четверг. На работе она договорилась, что возьмет один свободный день, а поскольку время спортивных состязаний подошло к концу, то ехать в Маунт-Корт ей тоже было не нужно, так что она располагала днем, свободным от всех забот, и рассчитывала провести его дома с Сами и Нонни.

«Мне приходилось встречаться с подобным явлением в жизни моих пациентов, – писала в одном из своих писем Мара, словно адресуясь непосредственно к ней. – Существуют такие счастливые семьи, которые находят удовольствие лишь в том, что пребывают все вместе. Для этого требуется полное приятие другого человека, даже его недостатков. А также, разумеется, любовь. Любовь, ничего не требующая взамен».

Пейдж рассматривала свои отношения с Нонни и Сами во многих аспектах именно под этим углом зрения. Во время катастрофы в кинотеатре она была благодарна Нонни и Сами просто за сам факт их существования. И за то, что они ждали ее дома.

Ей хотелось провести у себя дома роскошный завтрак, затем спокойно почитать газету. А потом… Выбраться на воздух и совершить прогулку по городу, запустить Сами в манеж для малышей в парке, чтобы та пообщалась со сверстниками. А вернувшись домой, послушать музыку и засесть за вязание, пока Сами будет спать. В завершение дня она собиралась на автомобиле отвезти Сами и Нонни в Хановер и устроить в ресторане тамошней гостиницы праздничный обед.

С самого утра, не успела Пейдж доесть вкуснейшие бельгийские вафли, зарядил снегопад – первый в этом году.

К тому времени, как газета была прочитана от корки до корки, хлопья снега стали падать реже. Она извлекла Сами из манежа и пошла с ней к Нонни, которая из кухонного окна смотрела на двор.

– Красиво, правда? – спросила Нонни.

– Очень. Смотри, Сами, – снег. – Повернувшись к бабушке, она добавила: – Самый первый.

Сами приложила свою крохотную ладошку к окну.

– Ты видишь снежок, Сами? – спросила Пейдж. Не услышав никакого ответа, добавила. – Ну-ка скажи – сн-еж-ок… Не хочешь? Тогда попробуй сказать «Нонни», вот так: – Н-о-нн-и. Ну же, попробуй. Нет? Тогда попробуем слово «Мама». Ма-ма. Ма-ма.

Нонни вопросительно выгнула бровь.

– Это просто так, для тренировки, – поспешила уверить ее Пейдж.

– А может быть, тренироваться в таком деле не стоит? Ведь ты и в самом деле можешь удочерить девочку.

– Не-а. Ей требуется настоящая мать, которая смогла бы уделять ей все свое внимание.

– Между нами говоря, у нее уже есть самая настоящая мать. Плохо только, что ты осознаешь это, когда девочка пойдет в школу. Тогда уж тебе никто не понадобится – даже я. Ты сможешь поступать, как Энджи, – работать, пока ребенок в школе, и забирать его, когда занятия закончатся. Как, ты думаешь, собиралась решить этот вопрос Мара?

– Думаю, именно так она и хотела поступить, – подумав ответила Пейдж, – только я не Мара. У нее материнство – призвание. Она всю жизнь только об этом и мечтала. «Глубокая внутренняя связь» – вот как она называла взаимоотношения матери и ребенка. У меня же потребностей к такого рода связи нет.

– Ты хочешь сказать, что более независима?

– Скажем, я привыкла полагаться только на себя.

– Ерунда. Тебе нужна семья, как и любому человеку.

– Может быть. Но не такой ценой, которую готовилась заплатить за семейную идиллию Мара. И мне не требуется столь глубинного проникновения в другого человека. До смерти Мары я была вполне довольна собственной жизнью.

– Но тебе нравится, что Сами рядом.

– Гм. Просто я испытываю своего рода удовлетворение, зная, что в состоянии дать девочке любовь и заботу, пока агентство подыскивает ей настоящую семью.

– А если они так никого и не подыщут?

– Подыщут. Это всего лишь дело времени.

– А тем временем ты еще больше к ней привяжешься. Меня не проведешь, Пейдж. Я-то вижу, как ты тихонько пробираешься к ней в комнату, когда она засыпает.

– Я просто хочу убедиться, что с девочкой все в порядке.

– Временами ты простаиваешь над ее кроваткой по пятнадцать, двадцать минут без движения. Признайся, дурочка, ведь она тебя зацепила, эта крошка?

Пейдж поднесла ладошку Сами к губам. Она поцеловала ее маленькие пальчики, а потом приблизила ручку девочки к своему подбородку.

– В своих письмах Мара писала о том, что значит быть приемной матерью. Она, в частности, высказала мысль: есть риск, что приемный ребенок от тебя уйдет или найдутся его настоящие родители. Но она также заметила, что удовлетворение, которое получает приемный родитель то того, что помогает ребенку, стоит любого риска. Я помогла Сами. С моей помощью у нее получится неплохой старт в Америке. Мне вполне достаточно и этого.

– А боль от разлуки? Или ты гарантирована от нее?

– Когда настанет время прощаться, мы об этом узнаем. Нонни ничего не ответила Пейдж, а та решила не поддерживать разговор на эту тему. В конце концов, сегодня день ее рождения. Пейдж хотелось, чтобы сегодня все прошло гладко, а главное – без ссор.

Она поиграла с Сами, затем отнесла ее наверх в спальню, где умыла ее и переодела, но когда она собралась с девочкой на прогулку, снег повалил с новой силой.

Вместе с Нонни они снова подошли к окну.

– Похоже, что погода ухудшается.

– Так ты говоришь, толщина снежного покрова достигает двух дюймов? – спросила Пейдж.

– Пожалуй, тут целых три. Вряд ли ты сможешь катить коляску по такому снегу.

– Да уж. Жаль, что у нас нет санок. Может быть, закутать девочку в одеяло и вынести на руках?

– Тогда она ничего не увидит.

– Можно время от времени открывать капюшон и давать ей оглядеться. А еще лучше залезть в машину и поехать в Хановер прямо сейчас. В машине снег для нас не помеха.

Нонни посмотрела на нее и выразила согласие взглядом. Потом неожиданно в ее взгляде появилась печаль.

– Ах, Пейдж, Пейдж. Что ты делаешь! Ты повторяешь все то же, что и раньше, – ну, может быть, с известными изменениями. Только твои уловки не изменились. Ты всегда предпочитаешь находиться вне дома, зная, что телефон не зазвонит. – Нонни выглядела в этот момент постаревшей и опечаленной. – Родители не позвонят, Пейдж. Разве через две недели. Или через пять. Боюсь, они просто-напросто забыли дату твоего рождения. Вот так.

Пейдж смотрела, как за окном падал снег.

– Вот уж чего я никогда не могла понять. Было бы у них восемь детей – тогда понятно. Тогда простительно перепутать даты. Но я – их единственный ребенок. Моя мать дала жизнь только одному существу. Одному-единственному. Неужели для нее это ничего не значит?

– Значит. Только они воспринимают все по-своему. Скажем, не так, как я или ты, если бы у тебя было существо, которому ты дала жизнь.

– Я бы начала готовиться к этому дню заранее. Я устроила бы вечер и продумала все до мелочей. Что мой ребенок любит больше всего? И он бы получил все это.

– Потому что ты – это ты. Но Хлоя, твоя мать, – совсем другой человек, и вряд ли она переменится.

Пейдж обдумала слова бабушки, потом улыбнулась и потрепала ее по плечу.

– Значит, ты все-таки надеешься? – спросила та. Улыбка Пейдж приобрела иронический оттенок.

– Возможно, как-нибудь, из-за причудливого поворота судьбы, что-то случится, и они вдруг вспомнят, что у их дочери день рождения. – Она снова взглянула на снег за стеклом. – Но ты права. Нет нужды убегать из дому. Тем более в такую погоду. Как ты смотришь на то, что я зажгу камин и достану карты? Может, сыграем? – Игра отвлекла бы Пейдж от бессмысленного ожидания звонка от родителей.

Нонни скорчила гримаску.

– Ты все время выигрываешь.

– Я специально для тебя проиграю кон или два.

Нонни согласилась. Равно как и Сами, которой доставляло большое удовольствие разглядывать яркие картинки.

Пейдж, как обычно, выиграла, но, признаться, мысли Нонни были заняты уже другим. Она подумывала, что подать на полдник.

После еды Сами отнесли в спальню, а Нонни прикорнула на диванчике в гостиной.

Устроившись в кресле рядом с горящим камином, но так, чтобы ей не было видно телефона, Пейдж принялась за вязание. Она решила довязать крошечный свитерок из ангоры, который Мара начала делать для Сами. Вполне красивая вещь, которую будет не стыдно отдать в виде приданого вместе с ребенком, когда для девочки найдется хорошая семья. Так сказать, подарок от Мары с участием Пейдж.

В гостиную неслышно вошла кошка. Как обычно, Китти провела утро, обследуя дом. Во время своего обхода Китти иногда дремала на подоконниках или играла с какими-либо предметами, хотя бы отдаленно напоминавшими птичку или мышь.

Кошка уселась у ног Пейдж и принялась внимательно смотреть, как движутся у нее в руках спицы и разматывается нить из клубка. Время от времени, когда нить провисала, Китти бросалась на нее и начинала играть. Получив легкий шлепок от Пейдж, она выпускала шерстинку из зубов и снова смотрела, как вращался клубок и разматывалась нить.

Пейдж отложила в сторону вязание и взяла Китти на колени. Та определенно выросла, и шерсть стала гуще и мягче. Пейдж нравилось чувствовать тепло, исходящее от этого пушистого комочка, когда она по вечерам укладывалась в кровать. Стоило погладить кошечку, как в ответ раздавалось мурлыканье. Это действовало успокаивающе.

– От нее ты тоже собираешься избавиться? – спросила Нонни. Она уже проснулась, но так тихо, что Пейдж не заметила этого.

Пейдж почувствовала, куда клонит ее бабушка, задавая вопрос. Особенно ее покоробило слово «тоже».

– Вопрос не в том, чтобы избавиться от кошки, а в том, чтобы найти для нее нормальных хозяев, любящих животных.

– Значит, ты все еще ищешь?

– Чисто теоретически. Все время забываю спросить у людей, не нужен ли им котенок. Она так мало требует заботы.

– Хочешь оставить ее себе?

Пейдж погладила кошечку по шее. Китти закрыла глаза и подняла мордочку, ожидая продолжения.

– Может быть, так и следует поступить. Ведь она у меня прижилась. Думаю, может, действительно проще оставить ее у себя, чем подыскивать людей, готовых ее взять. – Тут она пристально взглянула на Нонни. – Знаю, о чем ты сейчас думаешь, только учти, что все сказанное не имеет никакого отношения к Сами. Ребенка нельзя заводить по недоразумению. Сами – хоть маленький, но человек. Чем больше она становится, тем больше возрастает ответственность ее близких.

Нонни промолчала, но и не отвела взгляд.

– Я педиатр, по горло загруженный работой. – Протестующим жестом Пейдж подняла руку.

– Сейчас не по горло, коль скоро вы нашли четвертого врача.

– Значит, на три четверти. Плюс Джилл. Плюс помощь в организации социальной службы на добровольных началах в Маунт-Корте. Плюс дежурства, как только лыжники начнут кататься с гор. Плюс чтение. Плюс вязание. Как видишь, – я нарасхват, Нонни. И в мои планы не входит заводить ребенка. По крайней мере, пока. Не навсегда.

Нонни продолжала лежать на диване, рассматривая Пейдж во все глаза, словно никогда ее раньше не видела. От ее пристального взгляда Пейдж стало не по себе. Она даже опустила котенка на пол.

– Понимаю, что ты мне хочешь сказать: что, дескать, женский век короток. Ну что ж, если мое время закончилось, значит, так тому и быть, но я не собираюсь очертя голову кидаться в воду, если не умею плавать.

Нонни продолжала хранить молчание. Пейдж вздохнула.

– Послушай, я знаю, что отвечаю не совсем так, как бы тебе хотелось; кроме того, мне очень жаль, что я вынуждена затруднять тебя, навязывая тебе Сами и все заботы, связанные с ней…

– Не смей употреблять этого слова! – воскликнула Нонни, неожиданно вскакивая на ноги.

– Но это и в самом деле означает, что я перекладываю свои заботы на твои плечи.

– Черт бы тебя побрал, Пейдж! Иногда ты совершенно непереносима. Ты ужасно умная и авторитетная, когда дело касается большинства серьезных проблем, но стоит завести разговор о материнстве и родительских заботах, как ты начинаешь твердить несусветную чушь. – Бабушка в возбужденном состоянии зашагала по комнате, с легкостью перемещая свое сухонькое тело. – Но дело в том, что это не твоя вина. Это твои родители создали у тебя комплекс нежеланного ребенка. Подрастая, ты становилась все лучше и лучше – просто агнец божий, а все потому, что тебе не хотелось обременять еще и меня. Ты словно все время извинялась передо мной за то, что существуешь на свете. Ты и сейчас продолжаешь извиняться, стоит тебе попросить меня о ничтожной услуге. Ты все еще продолжаешь извиняться…

Она остановилась напротив Пейдж, уперев руки в бока.

– Ради Создателя, Пейдж. Неужели ты не понимаешь, что люди, которые тебя любят, хотят тебе помочь! И это так на самом деле. Разве я когда-нибудь жаловалась? Я хоть раз говорила тебе, что предпочитаю партию в бридж тому, чтобы посидеть с Сами. Сами для меня – не бремя, и забота о ней – приятное времяпрепровождение. Радость, если хочешь. Да, это работа, но настоящая любовь всегда деятельна. Не бремя. Не обязанность. Да пойми ты наконец! Я хочу сидеть с ребенком! И если ты попробуешь быть честной до конца, то скажешь, что ты без ума от Сами и хочешь оставить ее у себя. Ведь ты ее обожаешь. А она обожает тебя. У тебя есть все возможности воспитать девочку в довольстве и комфорте. Но ты боишься себе в этом признаться. Потому что ты боишься привязанностей. Тебе кажется, что привязанности любого рода опутывают человека, лишают его свободы. Ты – признанная мать всех детей города, но это в счет не идет, поскольку в конце дня ты можешь преспокойненько их оставить и укрыться у себя дома. И позволь мне сказать тебе еще одну вещь. – Нонни разошлась, как никогда ранее. – Помимо всего прочего, ты отвергаешь и удовольствия, а ведь недаром говорят, что удовольствие – обратная сторона горести. Ты возвращаешься после работы в пустой дом, который тебе еще больше покажется пустым, когда в нем не будет Сами.

Она отвернулась было от Пейдж, но неожиданно снова повернулась к ней лицом.

– И вот еще что. Пустой дом окажется трижды пустым, когда тебе стукнет пятьдесят, четырежды, когда тебе исполнится шестьдесят, а уж потом считай, что жизнь прожита. Я точно знаю. – Повернувшись на каблуках, Нонни, излучая негодование, покинула комнату.

Пейдж некоторое время ждала, что бабушка вернется. Так и не дождавшись ее возвращения, она отправилась на кухню и заварила свежего мангового чая, надеясь, что Нонни, привлеченная запахом свежей ароматной заварки, смилостивится и спустится вниз. Когда и это не помогло, она одна уселась за стол и налила себе чашечку.

Снег продолжал идти. Пейдж смотрела на его крупные хлопья, пила чай и думала: в том, что сказала Нонни, много здравого смысла, но, что бы та ни говорила, старые привычки умирают с большим трудом. Одно дело сказать себе, что ничего особенно тяжелого она на плечи Нонни не перекладывает, совсем другое – этого не чувствовать. Всю жизнь она старалась быть самостоятельной, чтобы ни на кого не перекладывать собственной ноши.

Что же касается Сами, то Пейдж все еще не пришла к какому-нибудь выводу. Она просто не знала, как поступить, – и все. С одной стороны, у нее было все, что требуется настоящей матери. Время – до определенной степени, интеллект и средства. И еще она любила Сами, это вне всякого сомнения. Но, Боже, какая же это ответственность быть матерью! Куда большая, чем врачевание или временное удочерение. Для себя она давно решила, что не создана быть матерью. Это, кстати, одна из причин, почему она решила стать врачом.

Или она стала врачом именно для того, чтобы избежать ответственности куда большей?

Телефон все не звонил. Кажется, в Сиене сейчас ночь. Или вечер? Если он не зазвонит в ближайшее время, то не зазвонит вовсе.

Она допила чай, вымыла чашку и поставила ее в сушилку. Потом она снова взглянула на заснеженные окрестности, и вдруг ей захотелось, словно маленькой, побегать под мягкими снежными хлопьями. Надев спортивный костюм, легкую куртку, шерстяную шапку и кроссовки, она оставила на кухонном столе записку для Нонни и вышла на улицу.

Улицы были пустынны, и Пейдж свободно устремилась вперед, избирая, согласно собственному желанию, то тротуары, то проезжую часть улиц. С первой машиной она столкнулась, только добежав до центра, обогнув больницу и последовав бегом по главной улице. Машиной управлял Норман Фитч.

– Не самая лучшая погода для пробежек! – крикнул он Пейдж из окна, притормозив машину.

– Не скажите, – на бегу поравнявшись с машиной, ответила Пейдж. – Лично мне такая погода нравится.

– По прогнозам, снегопад будет продолжаться и дальше. Вам бы лучше вернуться домой. Скоро начнет темнеть.

Но Пейдж не собиралась домой. Она выбрала скорость, выровняла дыхание и чувствовала себя вполне в форме. Если родители и соизволят позвонить ей в этот час, то тем хуже для них.

Она пробежала по улицам, удаляясь от центра и то поднимаясь, то спускаясь по их крутизне. Снег все прибывал, и ее кроссовки стали промокать, но она упорно продолжала бежать вперед. Она двигалась в северном направлении, постепенно удаляясь от города, – там дорога была широкая и особенно красивая. По бокам ее стояли деревья, ветви которых были украшены снежными шапками.

Через определенное время она стала чувствовать озноб, но ее ноги по-прежнему двигались легко и ритмично, а усилием воли Пейдж смогла подавить – хотя бы на время – чувство холода, ощущение сырости и страха от сгущавшихся вокруг сумерек.

К тому времени, когда она свернула под железную арку ворот, от которых дорога вела прямо в Маунт-Корт, ее стал бить озноб. В этот момент ею овладел приступ малодушия, но возвращаться назад было уже поздно. До дома она бы уже не добралась, да ей, собственно, и не хотелось.

С тех пор как дорогу очистили, снежный покров нарос снова и уже мешал Пейдж продвигаться вперед, но она упрямо теперь уже не бежала, а шла сквозь вечер и снег, усталая и продрогшая. Она прошла мимо учебных корпусов, административного здания, мимо библиотеки и первого корпуса общежития. Свернула на тропинку, вившуюся змеей между вторым и третьим корпусом, и увидела вдалеке почти готовый корпус гостиницы для выпускников Маунт-Корта. Однако она не стала наслаждаться видом заснеженных зданий, а побежала к дому директора. Тяжело дыша, остановилась у дверей и позвонила.

Ноа открыл дверь. Одет он был в свитер и теплые тренировочные брюки. Круглые очки в тонкой металлической оправе поблескивали у него на носу, а во рту Ноа держал карандаш. Он посмотрел на нее только раз, отбросил в сторону карандаш и взял Пейдж за руку.

– Великолепно, – сказал он, растягивая слоги и закрывая за ней дверь. – Просто великолепно! – Он стащил с нее шапку и варежки и начал расстегивать молнию на ее куртке, не обращая внимания на снег, который сыпался на пол. – Господи, что же заставило тебя пробежать весь путь до Маунт-Корта?

– Сама не знаю, – сказала она, стуча зубами от холода.

Она переминалась с ноги на ногу, слишком замерзшая, чтобы стоять на одном месте, и ее холодные пальцы не могли расстегнуть пуговицы и снять одежду, хотя ей не стоило беспокоиться по этому поводу – Ноа делал это за нее.

– Это получилось бессознательно. Я выскочила из дома побегать, и мои ноги сами привели меня сюда.

Ноа наконец справился с непослушной молнией и стащил с нее куртку. Когда же он присел на корточки, чтобы снять с нее промокшие кроссовки, она одной рукой оперлась на его плечо.

– Теперь ваш холл будет весь в грязи, – предупредила Пейдж.

– Прекрасно. Здесь как раз было необходимо заново отциклевать полы. А что, на улице намело много снега?

– Его постоянно убирают. Так что не очень много.

– Между прочим, на улице уже двадцать два по Фаренгейту, а вы изволите бегать в таких тонких брюках.

Отбросив в сторону другую кроссовку, он снова взял ее за руку и повел вверх по лестнице через спальню в ванную комнату. Там он включил душ. Пока вода нагревалась, он стянул с Пейдж водолазку и спортивные брюки. Ноа неодобрительно заворчал, увидев ее покрасневшие от холода ноги. Когда вода нагрелась и душ стал исходить паром, он втолкнул Пейдж в ванную так, как она была, – в нижнем белье.

Теплота окутала Пейдж своими мягкими крыльями, и она почувствовала себя на верху блаженства. Ее мышцы приятно заныли от истомы, кожу горячо пощипывало.

Сначала она поднесла раструб душа к лицу, а потом стала лить горячую воду себе на голову. Занемевшие от холода руки и ноги начали отходить под струей горячей воды. Пейдж рывком сбросила с себя мокрое белье и откинула его в угол ванной, а потом вся отдалась горячим струям живительной влаги.

Она расслабилась, и ей в голову пришла блаженная мысль, что она готова стоять под душем в доме Ноа хоть целую вечность. Неожиданно дверь открылась, и в ванной оказался Ноа, который на этот раз был без очков, впрочем, как и без одежды. Пейдж восприняла его появление как должное и подумала, что все случившееся с ней – лучшее, чем произошло за этот день. Не размышляя ни секунды, она обвила его шею руками.

Если Пейдж должна была получить подарок в день рождения, то она его получила. Казалось, она хотела именно его всю жизнь, а длительное воздержание лишь подхлестнуло теперь ее чувства. Они сжигали Пейдж изнутри, и огонь лишь усилился, когда Ноа обхватил ее за бедра и приподнял так, что губы Пейдж соприкоснулись с его губами.

Их поцелуй оказался горячим и мокрым, как струи душа, под которыми они стояли. С каждым поцелуем голова кружилась все больше, а поцелуи следовали один за другим – все более требовательные и жгучие. Но Пейдж теперь уже было этого мало. Она прижалась к Ноа, и ее пальцы гладили его кожу, сплетались с его пальцами, касались его лица и мокрых волос. Все, что снилось ей много ночей подряд, теперь воплотилось реально.

Ноа перенес вес тела Пейдж на свои бедра, его руки и горячая вода касались ее груди одновременно, а поцелуи заглушили крики и тихие стоны, которые издавала женщина. С каждой минутой Пейдж ощущала, что, если не получит еще большего, ее сердце разорвется. И в этот самый момент он вошел в нее.

Чувство абсолютной заполненности овладело ею, взрываясь внутри ее плоти десятками крошечных петард еще до того, как он стал двигаться внутри нее. Когда же он начал это делать, Пейдж лишь закусила губу и учащенно задышала, а потом ее тело стало содрогаться от оргазма, и один следовал за другим. Казалось, что это не кончится никогда, и Пейдж хотела еще и еще.

Она тяжело дышала прямо в ухо Ноа и дрожала, сдерживая стоны. Но неожиданно Пейдж поняла, что Ноа по-прежнему тверд в своей мужественности. Она отстранилась, вытерла с его лица воду и, положив руку ему на щеку, заглянула в глаза. Его взгляд, как и его тело, был напряженным.

– Я не могу кончить! – хриплым голосом произнес Ноа.

– Я тебе помогу, – прошептала Пейдж.

Она высвободилась из его объятий, взяла в руки его напряженную мужественность и принялась гладить Ноа внизу. Какой он, оказывается, закомплексованный и напряженный… Как и она сама, надо признать. Но сейчас было не время доискиваться до причин. Скорее всего, ей пришлось бы выслушать массу всяческих признаний и долго беседовать с ним на эту тему, а сегодня она к этому не готова. Когда Ноа сдавленным кивком дал понять, что и он достиг оргазма, она помогла ему вымыться, продолжая ласкать, а затем позволила ему обернуть ее полотенцем и увлечь за собой в спальню.

Пока это происходило, Пейдж думала, как красиво тело Ноа, как он хорошо сложен, и поймала себя на мысли, что хочет его опять. Но когда, по ее разумению, он должен был залезть под одеяло и притянуть ее к себе, он вдруг лег поверх простыней, потянулся к телефону и набрал ее собственный номер. Взглянув на нее лукаво, он произнес в трубку:

– Привет, Нонни. Говорит Ноа. Пейдж у меня. – Затем он прислушался к тому, что говорилось на другом конце трубки. – У нее все хорошо. Я просто решил ее слегка обогреть. – Он снова послушал, затем спросил: – Вы не будете возражать, если она останется у меня на ночь? – Он снова выслушал, что ему сказали. – Неплохо. В таком случае, мы увидимся.

Пейдж не двигалась.

Посмотрев на нее в упор, Ноа повесил трубку и сказал:

– Мне кажется, нам пора перестать дурачить друг друга. Между нами происходит нечто важное, и я не уверен, что это просто сексуальная тяга друг к другу. – Он покривил рот в усмешке. – Но сейчас я собираюсь заняться исключительно вопросом секса.

Он потянулся к ней и скользнул под одеяло, и если у Пейдж оставались к Ноа кое-какие вопросы, а также возражения по поводу того, что он наговорил Нонни, то, как только он коснулся ее, она обо всем забыла. Впервые у них получилось: они наслаждались друг другом одновременно. Это был совершенно новый опыт для Пейдж, поскольку прежде ничего подобного с ней не происходило. Ощущение получилось восхитительное, и отрицать радость, охватившую ее, значило отрицать в данный момент факт своего существования.

На этот раз процесс взаимопроникновения в сокровенные сферы мужчины и женщины происходил медленнее. Они нежно касались друг друга, поглаживая друг друга по волосам, не спеша целовались и ласкали друг друга языками.

Это можно было назвать изучением мужчины и женщины на интимном уровне, где поцелуй или прикосновение значили больше кучи написанных по этому вопросу книг и трактатов. Наконец исследование на время завершилось, и они тихо лежали на постели, не будучи в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой. Пейдж овладела сладостная дрема. Она чувствовала себя в тепле и полной безопасности, и на душе у нее царствовал покой.

Ноа перекатился на бок, поцеловал ее в лоб и сказал нарочито мужественным голосом, в котором слышались иронические нотки:

– Когда я подал прошение о назначении меня на должность в Маунт-Корте, Опекунский совет задал мне вопрос, насколько я морально устойчив. Они, видишь ли, были несколько озабочены тем, что я в разводе, учитывая отдаленность и некоторую изолированность школы. Они понимали, что местные молодые дамы начнут охотиться за свежим кавалером. Интересно знать, что бы сказали эти самые опекуны, увидев нас сейчас.

Пейдж широко улыбнулась и дотронулась пальчиком до его груди.

– Я не отношусь к местным охотницам за кавалерами. Я – доктор и оказалась у тебя дома впервые.

– Зачем же все-таки ты пришла?

Она вопросительно посмотрела на Ноа.

– А разве Нонни ничего тебе не сказала?

– А что она, собственно, должна была мне сказать? Она провела пальцем по волосам на его груди. Они были темнее волос на голове и отливали тусклым золотом осенних кленовых листьев.

– Сегодня – мой день рождения. Мне казалось, что я заслуживаю соответствующего обращения.

– Твой день рождения? Без шуток?

– Без шуток.

– Надеюсь, Нонни испекла праздничный пирог?

– Нет. Раньше это всегда делала Мара. В прошлом году она испекла просто огромный торт и принесла его в кабинет. Всякий, кто заходил туда, получал по куску. – Пейдж замолчала и слегка взгрустнула, вспомнив о Маре. На этот раз ее день рождения прошел без ее участия.

Ноа обнял Пейдж, но даже его объятия не смогли отвратить ее от грустных мыслей. Через некоторое время она сказала:

– Мара была большая мастерица по части устройства других людей, а вот себя так и не смогла осчастливить. Этим она напоминает мне клоуна, который после выступления плачет у себя в уборной. Печально. Мне бы не хотелось ей уподобиться. Поэтому, как только я поняла, что начинаю испытывать жалость к себе – снегопад разрушил все мои планы, я поругалась с Нонни, а родители забыли позвонить мне и поздравить, – я решила пойти и немного побегать. И вот, как видишь, где закончился мой забег.

Она провела рукой по его волосам. Это был жест ласки и признательности. Спустя несколько минут она крепко спала.

Ноа задремал, но ненадолго. Ему не хотелось проспать все те радости, которые ему могла доставить Пейдж Пфейффер. С минуту он просто изучающе смотрел на нее, словно стараясь запомнить как можно лучше каждый изгиб ее тела, нежную полноту груди и разворот стройных бедер. Время от времени он прикасался к ее телу губами, поскольку видеть ее и не воспользоваться этим казалось для него кощунственным.

Пейдж проснулась, ее глаза открылись, она увидела Ноа и улыбнулась.

– Ты устала, – прошептал он.

– Но не до такой степени, – шепнула она в ответ.

– Голодна?

– Просто умираю от голода.

– Могу ли я почтить даму обедом в ее честь? Мысль Ноа показалась Пейдж весьма привлекательной.

– Конечно. Если вы этого желаете.

– Желаю, – произнес Ноа, но не сделал ни малейшей попытки вылезти из кровати. Вместо этого он принялся целовать ее в губы, глаза и нос. Он поцеловал ее в подбородок, в шею и в ямку между ключицами. Там бился пульс, который начал набирать скорость по мере того, как Ноа продолжал свое путешествие вниз по ее телу. Он покрыл влажными поцелуями ее грудь, бока, затем перешел на живот, а потом спустился еще ниже, и она ощутила его язык у себя в самом низу живота. А потом его язык вызвал у нее судороги оргазма, какие она не чувствовала ни с одним мужчиной до Ноа.

Позднее, когда он выбрался из кровати и приготовил вкусный и весьма изысканный праздничный обед, о котором она могла только мечтать, когда жила в одиночестве, Пейдж поняла, что в ее жизнь действительно вошло нечто очень серьезное. Причем серьезное настолько, что это могло изменить весь ход ее предыдущей жизни, как не могли изменить его ни смерть Мары, ни неожиданное появление Сами, ни прибытие Нонни.

Одна часть ее сознания неустанно твердила ей, что необходимо спасаться бегством из этого дома, и чем скорее, тем лучше. Но Пейдж не двигалась. Она осталась в постели Ноа и всю ночь напролет занималась любовью, а когда он на следующее утро привез ее домой через сказочную снежную страну, которой на время стал Таккер, она позволила ему поцеловать себя на прощание.

– Ничего еще не окончено, – сказала он, словно прочитав ее мысли.

Пейдж не ответила. Слишком о многом ей было необходимо подумать, в частности, о существе, которое сидело на высоком стульчике с измазанным банановым пюре личиком, когда Пейдж вошла в гостиную. Сами ласково улыбнулась ей и заявила, растянув измазанную рожицу в веселую гримаску:

– Ма-ма-ма-мама.

«Что это за интриги в благородном семействе? – подумала про себя Пейдж. – Все они хотят, чтобы я расслабилась, распустилась и дала себя связать по рукам и ногам. Придется, дабы оградить себя от этого, больше внимания уделять своим непосредственным обязанностям», – решила она.

Неожиданно зазвонил телефон, и ей сообщили, что у Джилл начались схватки.

Питер позвал Пейдж, увидев, что она торопливо идет по коридору, но та только подняла руку в знак приветствия, так что Питеру ничего не оставалось делать, как уйти к себе в кабинет.

Энджи – вот с кем можно поговорить в любом случае.

Часом позже, Питер ухватил ее за локоть, когда она вышла из кабинета, чтобы пригласить очередного пациента.

– У тебя есть для меня минута времени?

Энджи сунула стетоскоп в карман халата и пригласила его к себе.

– Ну что на этот раз случилось?

– Мне нужно узнать твое мнение по поводу одного пациента.

– Кто это?

– Она не из наших пациенток. Одна женщина, которой я помог в больнице после катастрофы. Ей тридцать четыре года, и до катастрофы она пребывала в добром здравии. Она находилась на обрушившемся балконе. Упала на спину, и рентгеновское обследование показало наличие травмы одного из позвонков. В момент госпитализации к ее каталке прикрепили красную карточку тяжелораненого и хотели отправить на вертолете в травматологический центр. Но, поскольку, как выяснилось, травма носила локальный характер и были другие пациенты с более сложными повреждениями, ее оставили здесь. Недавно ей провели повторное обследование способом сканирования. На месте травмы появилась небольшая опухоль, которая не должна сильно сказаться на ее подвижности, но тем не менее она по-прежнему не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Как, вообще?

– Речь идет о ногах, в основном. Она их не чувствует. Ни боли, ни давления. Ничего. – Питер сам провел тестирование больной, когда приходил навестить ее. – Нейрохирург тоже захаживал несколько раз. Он говорит, что у больной паралич – от талии и ниже. Так вот, я хочу знать, прав ли он?

– Это Майк Каффри поставил такой диагноз?

Питер кивнул.

– Он хороший специалист, – сказала Энджи.

Но Питеру не понравилось, как Майк вел себя у постели пациентки. Он ведь отлично знал, что у нее нет ни близких, ни родных, однако равнодушно объявил, что ей не суждено больше ходить. Питер зашел к ней через час после визита Майкла и обнаружил, что она в слезах. Помочь ей он ничем не смог, но почувствовал себя виноватым.

– Меня интересует твое мнение о данном конкретном случае, – обратился он к Энджи весьма настоятельным тоном.

– Ты ведь знаешь, я не нейрохирург.

– Но ты всегда посещала различные курсы и, уверен, помнишь учебник по нейрохирургии наизусть даже сейчас. Может быть, мне следует созвать консилиум, или приговор окончательный и обжалованию не подлежит?

Энджи с минуту раздумывала.

– Так ты говоришь, что сканирование показало, что опухоль незначительная? – Питер утвердительно кивнул.

– Но она ничего не чувствует? Питер кивнул еще раз. Помедлив немного, Энджи сказала:

– Мне кажется, дело плохо.

Этого Питер и боялся. Много времени прошло, и если травма была незначительная, двигательные рефлексы должны были восстановиться.

– А как насчет физиотерапии? – спросил он.

– А что, врачи предлагают именно это?

– Они вообще не слишком щедры на предложения. Бедная женщина лежит в полном одиночестве и представления не имеет, что с ней будет дальше.

– У нее есть семья?

– Нет.

– Друзья?

– Ни единого.

– Значит, на концерте она была совершенно одна?

– Именно! – Питер неожиданно хохотнул. – Вот где настоящая усмешка судьбы. Она скромнейшая женщина, но с ней случилось невероятное – по какой-то неизвестной причине она возлюбила ансамбль «Колесо Хендерсона». До этого ей ни разу в жизни не приходилось бывать на рок-концерте. Ей пришлось приложить немало сил, а их у нее немного, чтобы разжиться билетом. Не то чтобы ее как-то особенно не любили в городе или слишком третировали. Ее просто не замечали. Она вместе с балконом упала на сидевших внизу в самый разгар музыкальных эффектов и барабанной дроби. Она сейчас лежит в кровати тихонько, как мышка, ничего ни от кого не требуя, и ее, как всегда, почти не замечают. Не могу себе представить, чтобы кому-либо в городе было ее по-настоящему жаль! Физическая терапия? Она может помочь?

Энджи пожала плечами.

– Она поможет развиться и укрепиться мышцам верхней части тела, если вдруг ее нижние конечности обретут подвижность. Ну а пока ей будет легче управляться с креслом-качалкой, когда ее туда пересадят из кровати. Сможет ли физиотерапия помочь фиксации того, что сломано? Отвечаю – нет.

Питер тихо выругался. Он и представить себе не мог, как Кэт Энн станет жить дальше. Да и она, разумеется, тоже, хотя Кэт Энн нельзя было назвать тупой. Теперь Питер окончательно понял: женщина знала, что ей предстоит вынести.

– Центр в Рутланде – прекрасная больница, – заметила Энджи, – хорош также травматологический центр в Берлингтоне. Если же она даст согласие переехать на лечение в Спрингфилд, Уорчестер или Бостон, выбор у нее станет еще больше.

Питер прекрасно все это знал и сам. Он не знал только одного: как Кэтт Энн будет расплачиваться за лечение. У нее не было медицинской страховки. Из-за отсутствия средств она не могла себе этого позволить.

– Слушай, а кто она вообще такая? – с любопытством спросила Энджи.

Питер глубоко вздохнул, сунул руки в задние карманы слаксов и ответил:

– Это не столь уж и важно. – Он снова вздохнул и произнес с некоторым колебанием в голосе:

– Важно другое. Пожалуй, я подам в суд на Джейми Кокса.

Энджи озадаченно посмотрела на Питера. В голосе Питера послышалась неуверенность.

– Ты думаешь, мне не стоит все это затевать?

– Наоборот. Я думаю, что тебе-то как раз следует этим заняться. Я, конечно же, удивлена твоим рвением, но ты ведь местный.

– Кокс слизняк из местных – это точно. Ты знаешь, о чем он треплется на всех углах? Говорит, что балкон обрушился потому, что там собралось слишком много людей – значительно больше, чем было продано билетов. Да еще то, что немало людей пробралось туда без билетов, и они стояли в проходах, а многие сидели в креслах по двое. Он, видите ли, считает, что это вина самих зрителей, и никакой суд присяжных не признает его виновным. Никто не сможет доказать, уверяет он, что причина катастрофы в недостаточной прочности балкона, а всякий, кто попытается сделать это, просто дурак.

– То, что он говорит, – абсолютная чушь. Люди в состоянии доказать, что все дело именно в балконе. Каждый строитель, который когда-либо работал в кинотеатре, прекрасно знал, что балкон не обеспечивает безопасности зрителей. Проблема в том, что дома, где эти строители живут, большей частью принадлежат Джейми Коксу. Поэтому они вынуждены молчать. – Питер засунул большие пальцы рук за лямки подтяжек. – Только меня он не остановит. У меня свой собственный дом. А у него есть деньги, чтобы заплатить за лечение тех людей, кто пострадал и не имеет средств. Как Кэт Энн. В этом смысле она прекрасный образчик жертвы. Заплатила полностью за билет, долго набиралась смелости, чтобы прийти на концерт, пришла, и вот вам пожалуйста – катастрофа и паралич. Никто теперь не сможет вернуть ей здоровые ноги, но виновник должен заплатить за то, чтобы ее жизнь в будущем стала несколько легче.

– Вопрос в том, – продолжал он вслух, обращаясь к Энджи, – где найти деньги на лечение больной и на ведение судебного процесса. Я вот решил спросить твоего Бена, не знает ли он какого-нибудь хорошего адвоката, который бы согласился вести процесс. Желательно, не местного жителя, а, скажем, обитателя Монпелье, и чтобы он хорошо знал судопроизводство. Как ты думаешь, он сможет назвать мне такого юриста?

– Ну, конечно же, сможет. В любом случае, я уверена, что он будет рад, если ты к нам зайдешь. Что-то ты давно нас не навещал.

С того самого дня, как умерла Мара. До этого Питер любил заходить к Энджи в гости, особенно если у них была Мара. В семейном кругу она становилась добрее и податливее. К тому же, у Энджи и Бена сейчас натянутые отношения. Они поссорились вскоре после смерти Мары. При сложившихся обстоятельствах ходить в гости, как прежде, было попросту неудобно.

– Ну так значит я ему расскажу о твоей просьбе сегодня вечером, – предложила ему Энджи.

– Буду весьма рад, – ответил Питер и повернулся, чтобы идти.

Энджи остановила Питера, коснувшись его локтя.

– Скажи, ты все это делаешь ради Мары?

Питер ненадолго задумался, а потом сказал:

– Очень может быть. – И еще немного ради Лейси, подумал он про себя, хотя она уже и вернулась к себе в Бостон. Ну, вернулась, и слава Богу. Ему не хотелось, чтобы она неожиданно вернулась. Она нанесла удар по его самолюбию.

Он пожал плечами.

– Кто знает? Возможно, что я делаю это прежде всего для самого себя. – Тут он ухмыльнулся. – А вдруг я хочу сделаться героем. Теперь, когда вы, дамы, составляете мне такую конкуренцию на ниве медицинской практики, мне требуется новая ниша. Возможно, я займусь общественной деятельностью. Питер Грейс – борец за социальные права американских граждан! Звучит, как думаешь?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Энджи приняла последнего пациента около трех часов дня, вышла из кабинета и поехала прямо домой. Она расстроилась, не заметив у дома машины Бена, но не удивилась. Третий раз на этой неделе она возвращалась домой рано, но ни разу ей не удалось застать там Бена.

Иногда она проезжала мимо и некоторое время каталась по городу, иногда оставалась дома и ждала его возвращения. На этот раз она решила не тратить время попусту, а съездить на Абботсвиль на рыбный рынок. Каждое утро с побережья Мейн туда завозили свежую рыбу, и, хотя стоила она дорого, Бен любил омаров, а Энджи смотрела на эти траты как на вложение средств в их совместную жизнь.

Вернувшись домой, она решила ждать. С приходом темноты она зажгла свет, положила в стиральную машину белье и включила ее, накрыла на стол и поставила горшочек с омарами на плиту разогреваться. Приготовила салат, намазала на хлеб чесночное масло, чтобы в любой момент были готовы свежие поджаренные тосты. Почитала «Ньюсуик», позвонила в общежитие сыну Дуги и оставила для него просьбу перезвонить домой, поскольку на месте его не оказалось.

Неожиданно она подумала, что Бен отправился навестить сына. В конце этой недели у учащихся восьмого класса должна была состояться экскурсия в Национальный парк, и Дуги домой не приедет. Но если он позвонил и попросил Бена что-нибудь ему привезти, то тот вполне мог согласиться и поехать, чтобы выполнить его просьбу, прихватив с собой требующиеся Дуги вещи. А потом он мог пригласить сына в кафе поесть мороженого. Нет, не мороженого. Скорее всего, выпить чашку горячего шоколада.

Вполне вероятно, что Бену захотелось поговорить с Дуги о его успехах в школе. Или о каникулах в честь дня Благодарения, который тоже был не за горами. Или, наконец, он решил поговорить с сыном о ней, об Энджи.

Интересно бы узнать, что Бен наговорил сыну о матери.

Но, возможно, Бен опять был с Норой. Да, он говорил, что между ними все кончено. В тех случаях, когда Бен – по его словам – отправлялся кататься на машине, она заезжала в библиотеку и его «хонды» там не видела. Но если он не с ней, то где же?

Энджи достала свежие газеты – одну из Чикаго, другую из Сиэтла, третью – из Нью-Йорка. На первой странице каждой из них красовалась одна и та же карикатура Бена. На ней были изображены три деятеля палаты представителей Конгресса, известных своими требованиями уменьшить ассигнования на социальные нужды. Бен изобразил их в форме бой-скаутов, в шляпах и коротких штанишках. Каждый из трех держал в руках большой нож, на котором красовались надписи: «расходы на бедных», «расходы на пенсионеров», «расходы на хронических больных».

Подобные карикатуры Бен рисовал и двадцать лет назад, и можно было понять, что его мировоззрение за последние годы нисколько не изменилось. В этом Энджи могла не сомневаться – Бен всегда старался докопаться до сути политической проблемы. Зато Энджи сомневалась теперь во всем остальном.

Она услышала, как «хонда» Бена заурчала за окном, сворачивая на подъездную дорожку к дому. Энджи осталась сидеть на месте. Хотя Бен наверняка видел ее автомобиль, припаркованный у дома, он сделал удивленное лицо, заметив Энджи на ее привычном месте, когда отворил кухонную дверь.

– Привет! Когда это ты успела вернуться? – спросил он.

– Не так давно.

Бен взглянул на плиту.

– Bay! Так ты успела поработать. И что же ты наготовила? Батюшки! Омары!

– Я купила их в Абботсвиле. Мне показалось, что ты будешь доволен.

– Да мы не ели с тобой омаров целую вечность.

– Вот потому-то я их и купила!

Бен изучающим взглядом оглядел жену. Самым невинным голосом спросил:

– Что-нибудь не так?

И он еще спрашивает! Нет, ему не стоило задавать подобный вопрос и тем более таким легкомысленным тоном.

Очередной раз у Энджи в груди что-то надломилось, только сейчас она уже не пролила ни слезинки.

– Ты спрашиваешь, что случилось? Ты совершенно прав. Случилось. Я сегодня специально приехала домой пораньше, чтобы увидеть тебя. Я трижды за эту неделю приезжаю домой рано с одной-единственной целью – повидаться и поговорить с тобой, и тебя всегда нет дома. Так где же ты был?

Он сжал губы в узкую щель и некоторое время пребывал в напряженном состоянии. Потом выправился, безразлично пожал плечами.

– То тут, то там.

– Где же это там и тут? – Энджи уже было наплевать, что она перешла на тон старой сварливой жены. Уж слишком долго они ходили один вокруг другого, изображая, что все нормально и их отношения стабилизировались на должном уровне. Только на самом деле все было далеко не так.

– Тебе нужен подробный отчет? – спросил он с вызывающим видом.

– Да, подробный отчет.

Он облокотился о кухонный стол и механическим голосом, почти без пауз, принялся перечислять:

– Отправным пунктом моего путешествия стала почта. Там оказался Джордж Хикс. Он предложил мне выпить кофе, а мне делать было совершенно нечего. Насколько я знал, ты находилась на работе. Поэтому я пошел и выпил с ним кофе. Затем я отправился в магазин скобяных товаров и потрепался с Марта. Пока я с ней болтал, туда заявились Фримэны и сказали, что едут посмотреть на кое-какие вещички в одном старом доме на Уайт-ривер. И я последовал за ними.

– Что это за вещички в старом доме? – резко спросила Энджи. – Уж не стал ли ты интересоваться антиквариатом?

– Нет, – ответил он уже нормальным голосом, глядя Энджи в глаза, – но дом, где этот самый антиквариат был выставлен, оказался чудо как хорош. Там были и другие люди, которые тоже пришли посмотреть на красивые вещи – точно так же, как и я. Все это называется человеческим общением и в тысячу раз интереснее, чем сидение дома в одиночестве. – Он сцепил пальцы у себя за спиной. – Если бы ты мне сказала, что придешь пораньше, у меня имелась бы веская причина остаться здесь.

– Ты же хотел неожиданностей в поступках – вот я и старалась тебя поразить.

– Поразить меня? Или пошпионить за мной? Я уже говорил тебе, Энджи, что имею привычку выбираться из дома. Я катаюсь по городу, захожу поболтать со знакомыми, то есть делаю все, чтобы как-то себя занять. И не смотри на меня так. С Норой я не был. Я уже имел честь докладывать тебе, что у меня с ней все кончено.

– Хорошо. – Энджи подняла руку. – Просто изумительно. Значит, с Норой ты не был. – Ее рука бессильно упала. Она почувствовала себя полностью обезоруженной. – Нет, я так больше не могу, Бен. Что-то у нас с тобой не срабатывает. Я не собиралась за тобой шпионить и приезжала домой раньше, чем обычно, не за этим. Мне просто хотелось побыть с тобой. Я изо всех сил стараюсь измениться. Честно. Я стараюсь не говорить тебе, что ты должен делать, а что – нет. Я не пытаюсь руководить нашей жизнью, программировать ее. Так как же нам быть? Не знаю. Мы никуда вместе не ходим, ничего вместе не делаем – даже почти не разговариваем. По крайней мере, не так, как раньше. Раньше мы обо всем честно рассказывали друг другу, обсуждали будущее, свои надежды и мечты… Когда мы были моложе.

Бен тихо ругнулся, устало вздохнул и посмотрел в сторону.

– Я уже, признаться, забыл, о каких это мечтах и надеждах мы с тобой тогда беседовали. Они уже должны были воплотиться в жизнь, но этого – увы – не случилось. Неожиданно я осознал, что мне уже сорок шесть лет. Большая часть жизни прошла. А что впереди? Я просто этого не знаю.

– А что бы ты хотел, собственно? – спросила Энджи с напряжением в голосе. Как-никак, от его ответа зависело и ее будущее тоже.

– Я же говорю, что не знаю. В этом-то все и дело. Если б знал, то и поступал бы соответственно. Единственное, что я сейчас чувствую, так это проклятую… инерцию. В соответствии с ней я каждое утро встаю с постели, смотрюсь в зеркало и что же вижу? Вроде бы вполне удачливого парня с успешно сложившейся карьерой, который зарабатывает неплохие деньги и откладывает их на черный день, который, возможно, никогда не наступит. День за днем я езжу по одной и той же дороге, которую уже знаю, как свои пять пальцев. Господи, до чего же все это скучно! – Он провел рукой по подернутым сединой волосам. – Так что, кто знает? Вполне вероятно, проблема не в тебе, а во мне одном.

– Не совсем так. То, что ты говорил обо мне, имеет свою логику и смысл. Я и в самом деле тебя слушала, но не слышала. Прежде всего я была врачом, потом – матерью и лишь после этого – женой. Но повторяю. Я стараюсь измениться. И в этом мне нужна твоя помощь. Из нас двоих ты всегда был более легким человеком. У тебя в голове всегда роились разнообразные идеи. Я же оставалась жестким реалистом, это и в самом деле может стать невыносимым. – Она замолчала, а затем спросила с легким оттенком отчаяния в голосе: – Но почему ты позволял мне все это делать?

– Потому что это было легче всего, – бросил он ей в лицо. – Я знал, что, когда уеду из Нью-Йорка, моя жизнь изменится. Вот я и склонил голову перед обстоятельствами.

Энджи почувствовала, как в ней закипает гнев.

– Значит, ты виноват во всем, что случилось!

– Так я об этом и говорю, – ответил он спокойным голосом, чем выбил оружие из рук жены.

Буря мгновенно утихла, и раздувшиеся было паруса заполоскались в наступившем штиле.

Поднявшись со стула, она подошла к окну и задумалась о том, о чем Бен упорно не желал говорить. Он не сказал ни слова о том, что ему хочется развестись. Он ни разу не поставил ее в известность, что ему просто с ней скучно. Набравшись храбрости, она подошла к мужу и просунула свою руку ему под локоть. Она всегда находила поддержку в близости с мужем и даже теперь ощущала эту поддержку. Именно такого рода поддержки ей не хватало последние несколько недель.

– Итак, что же нам делать с нашими жизнями? Ты бы хоть намекнул мне.

– Если бы я только мог!

– Так что ты намереваешься делать? Скажи мне.

– Я сказал – не знаю.

– Нет, скажи. Только прямо сейчас, – взмолилась Энджи. – Если бы у тебя был выбор – любой, какой угодно, что бы ты сделал? Что выбрал? Что бы могло вернуть тебе интерес к жизни? Что может вытащить тебя из депрессии, в которой ты находишься?

Она знала, что рискует. Если он скажет, что ему хочется повидать Нору Итон, она пропала. Он несколько минут думал, потом сказал:

– Поедем куда-нибудь.

– Куда?

– Куда угодно. Я хочу, чтобы мы с тобой куда-нибудь вместе поехали!

Она облегченно вздохнула.

– Но все-таки, куда?

Он снова ответил не сразу, а подумав:

– В Виллиамсбург, штат Вирджиния.

Она широко улыбнулась.

– Правда?

– Когда мы жили в Нью-Йорке, мы часто говорили об этой поездке, но ты тогда была ужасно занята, а потом появился Дуги, и так получилось, что нам так и не удалось выкроить время на поездку.

– Хорошо, – сказала она, и улыбка пропала с ее губ. Ее голос звучал совершенно серьезно. – Поедем. Прямо сейчас!

Бен с удивлением посмотрел на нее.

– Прямо сейчас?

Она кивнула.

– Именно сейчас!

– А как же Дуги?

– Его здесь нет.

– А работа?

Энджи не хотелось думать о работе – она и так переработала больше часов, чем кто-либо, а кроме того, теперь была Цинтия, чтобы заменить ее в случае чего. У Энджи было право на свободное время. В конце концов, в семейной жизни тоже бывают моменты, ради которых можно все послать к черту.

– Они вполне в состоянии продержаться без меня несколько дней, – сказала Энджи. – А смогут ли продержаться твои дела?

– Я всегда немного опережаю график, так что, думаю, это можно устроить.

Энджи отошла от Бена и направилась к телефону, но если раньше обо всем договаривалась она сама, то теперь протянула трубку мужу. Некоторое время он в недоумении смотрел на трубку, а когда до него дошел смысл жеста Энджи, в глазах Бена появился блеск, а на губах проступила старая, до боли знакомая улыбка, от которой у Энджи сжалось все внутри.

Бен выглядел теперь сильным, что бы там Мара ни говорила о его слабохарактерности, сильный мужчина всегда сексуально привлекателен. Улыбнувшись этой мысли, она отправилась наверх упаковывать вещи.

Пейдж не пришлось надевать стерильное облачение и перчатки, в операционной ее присутствия не требовалось: Джилл была под общим наркозом.

Мать Джилл – Джейн, испытывая страх за дочь, находилась в комнате для посетителей.

Пейдж прошла туда и села рядом с ней. Так они и сидели вместе, замирая всякий раз, когда дверь открывалась, но всякий раз из операционной выходил кто-нибудь другой, а не хирург, трудившийся сейчас над Джилл. Пейдж вспомнила будущих родителей, которым она читала специальный курс по педиатрии. Обычно те всегда задавали множество вопросов по поводу ухода за младенцами, и в комнате, где проводились занятия, всегда царило оживление и радостное возбуждение.

В настоящий момент она и мать Джилл никакой радости не испытывали. Доминирующим чувством в комнате для посетителей был страх – страх за то, что ребенок может родиться с физическими повреждениями или слишком маленьким, чтобы развиваться дальше вне материнской утробы, или больным, чьи болезни придется потом долго и мучительно лечить и платить за это большие деньги. Самое же главное – и Пейдж, и Джейн боялись за Джилл, у которой и без кесарева сечения хватало внутренних травм и которая могла просто не перенести операции.

Когда наконец из операционной появился хирург, он сказал с горечью:

– Джилл вне опасности, но мы потеряли ребенка. Мне очень жаль, миссис Стикли. Перелом тазовых костей у матери вызвал значительные повреждения внутренних органов, равно как и самого плода. Джейн прижала руки к груди.

– Но с Джилл все нормально?

– Она поправится. Сделав кесарево сечение, мы извлекли плод, а заодно кое-что зашили. Если с заживлением не будет проблем, то, вероятно, в будущем она снова сможет стать матерью.

– Когда я смогу ее увидеть?

– Отправляйтесь к ней в палату. Ее скоро доставят туда.

Пейдж ждать не хотелось. Она проводила Джейн и сразу же направилась в реанимацию, где находились больные, перенесшие операции. Джилл постепенно приходила в себя после наркоза. Наконец ее сознание стало проясняться. Пейдж уселась рядом, взяла ее за руку и стала ждать.

Через несколько минут Джилл открыла глаза и увидела Пейдж.

Пейдж улыбнулась.

– Добро пожаловать в наш мир.

– Что со мной? – хриплым шепотом спросила девушка.

– У тебя со временем все будет хорошо.

– А мой ребенок?

Улыбка Пейдж испарилась. Она печально склонила голову.

– Он оказался слишком маленьким и нежизнеспособным. Он бы не выжил.

Джилл сглотнула и закрыла глаза.

– Кто это был – мальчик или девочка?

Пейдж не хотелось говорить Джилл правду. Когда называешь пол ребенка, он становится реальностью. Но, с другой стороны, ей не хотелось и врать. Это значило бы лишить Джилл возможности погоревать над утратой, а ей было необходимо поплакать – слезы облегчают горе.

Тихим голосом она повторила слово в слово то, что ей сообщил хирург.

– Это был мальчик. Совсем крошечный. И, скорее всего, у него были внутренние травмы, так как ты сильно пострадала. Возможно, так для тебя даже будет лучше, Джилл.

Та кивнула. И снова задремала от слабости и воздействия наркоза. Пейдж осталась сидеть рядом, продолжая сжимать руку девушки. Через несколько минут Джилл снова открыла глаза, вспомнила, что произошло, и спросила:

– Вы говорите, это был мальчик? А он был похож на своего отца?

Пейдж печально улыбнулась. Она не видела ни ребенка, ни его отца.

– Не знаю. Я не была в операционной. В любом случае он был слишком маленький, чтобы походить на кого бы то ни было.

Джилл скривила рот.

– У меня болит живот.

– Это потому, что тебе сделали разрез. Ребенка извлекли с помощью кесарева сечения. Но ты не волнуйся – скоро все заживет.

– Только мой ребенок жить не будет.

– У тебя родится новый. Когда ты поправишься.

Джилл опустила голову, и ее глаза наполнились слезами. Она закрыла их, но слезы все равно текли сквозь сомкнутые ресницы.

Пейдж дала девушке выплакаться, а потом та снова задремала – действие наркоза все еще продолжало сказываться. Когда она пробудилась, Пейдж вызвала санитара, который отвез больную в ее палату.

Там уже находилась Джейн и отец Джилл, который не разговаривал с ней с тех самых пор, когда она созналась в своей беременности. Очевидно, Джейн успела позвонить ему и сообщить, что ребенка не будет.

Как только Джилл переложили с каталки на кровать и укрыли одеялом, он нагнулся над дочерью и позвал ее:

– Джилл, ты слышишь меня? Это я, твой отец. Джилл с трудом распахнула веки, увидела отца и снова заплакала.

– Все в порядке, милая, – сказал он, завладев ее рукой и ласково похлопывая по ней своей ладонью. – Ты скоро поправишься. Не беспокойся ни о чем.

Пейдж невольно подошла к нему поближе. Если бы от него хоть самую малость пахло спиртным, она вызвала бы Нормана Фитча и потребовала, чтобы он немедленно удалил его из палаты. Но на этот раз она ничего не унюхала. Тогда она коснулась плеча Джилл и тихо сказала:

– Я еду домой, дорогая. Твои родители побудут с тобой некоторое время, а я навещу тебя утром, как только приду в больницу. Если у тебя возникнут проблемы, скажи дежурной сестре, чтобы она позвонила мне от твоего имени. Ладно?

Джилл кивнула.

Пейдж пошла к выходу, подумав, что Фрэнк Стикли – отец Джилл – сильно напомнил ей Томаса О'Нейла. И тот, и другой были упрямы и свои взгляды на жизнь рассматривали как единственно приемлемые. И Фрэнк, и Том были в состоянии отказаться от своего ребенка, если тот поступал не так, как должно, по их мнению.

Да, Джилл будет трудно забыть, что ее отец не захотел ее видеть и разговаривать с ней. Сейчас, возможно, она будет рада примирению, но забыть о поступке отца она не сможет никогда. И этот негативный элемент жизненного опыта ей придется носить в душе до самой смерти.

Отвергнутый человек не забывает, что его отвергли. Когда он счастлив, воспоминание об этом затуманивается, уходит в долговременную память, но стоит судьбе перемениться, как память мгновенно возвращается вновь, и ее негативное воздействие способно полностью лишить человека воли к жизни и способности сопротивляться трудностям. Именно это и произошло с Марой – Пейдж нисколько в этом не сомневалась. Отвергнутый человек – то же самое, что человек неудачливый. Неважно, намеренно Мара лишила себя жизни, или это произошло случайно. Главное, она лишилась способности к сопротивлению, как принято говорить в боксе, не могла больше держать удар.

Вернувшись домой и склонившись над колыбелькой Сами, Пейдж задумалась, а вдруг самой главной ценностью в жизни человека и в самом деле являются дети? Они продолжение и воплощение своих родителей, гарант их бессмертия. По крайней мере, для Мары ребенок являлся основой существования, обращением к миру, в котором говорилось: «Я достойна жить на земле, потому что в состоянии воспитать ребенка». Джилл, которая в силу своей молодости еще была не в состоянии оценить подобное утверждение умом, интуитивно чувствовала то же самое. А что же она сама, Пейдж? Для нее главной жизненной ценностью всегда была работа.

Но она явственно вдруг поняла, что одной работы для полноценной жизни, пожалуй, недостаточно.

На следующее утро Питер первым приехал в лечебный корпус и сразу же начал осмотр больных, по мере того как они появлялись в его кабинете. Он чувствовал себя хорошо, как никогда, несмотря на вчерашний звонок Энджи. Она поставила его в известность, что берет отгулы в пятницу и понедельник. Это означало, что Питеру придется работать вместо нее, хотя у него и были другие планы. Впрочем, он мог позволить себе быть щедрым. Энджи и Бен переживали трудный период, и маленький отпуск пойдет им на пользу: в этом Питер был абсолютно уверен.

К счастью, хотя с утра у его кабинета выстроилась довольно большая очередь простуженных, чихавших и кашлявших, после полдника поток больных почти прекратился, и в пять часов он уже закончил работу. Выйдя из лечебного корпуса, он пересек дорогу в приемный покой и направился к входу в больницу, ступая по мокрой грязи, которая еще совсем недавно была чистым белым снегом. Однако Питер не расстроился по этому поводу. Он чувствовал себя полным сил и энергии.

Питер вел журнал наблюдений за жертвами катастрофы, которым он оказал первую помощь в тот злополучный день, когда в кинотеатре обвалился балкон. Каждый день все большее число пострадавших выписывали домой, и в больнице оставались теперь только тяжелые больные. Это означало, что люди, в наибольшей степени нуждавшиеся в помощи, могли получать ее во все возрастающих объемах. Работа приобрела, так сказать, сугубо индивидуальный характер.

Питер навестил каждого из оставшихся в больнице, приберегая Кэт Энн напоследок. Когда он добрался до ее палаты, она как раз пыталась обедать, поднося нетвердой рукой ложку ко рту. С минуту он стоял в дверях, наблюдая за ее манипуляциями.

В палате осталось всего двое пациентов: Кэт Энн и еще одна женщина, у кровати которой посетители, казалось, никогда не иссякали. Зато Кэт Энн не навещал никто, поэтому Питер старался выкроить для нее немного дополнительного времени всякий раз, когда приходил ее навестить. Другой причиной его пристального внимания к этой женщине было то, что он ясно представлял ее будущее. Питеру было ужасно жаль несчастную.

– Посмотри, кто пришел, – услышал Питер знакомый голос, и две девичьи руки заключили его в объятия со спины и сошлись замком у него на груди.

– Ведь это мой любимый доктор!

Питер снял руки и оглянулся: в коридоре стояла группка девушек из Маунт-Корта, а рядом с ним Джули Энджел. Девушки захихикали и побежали дальше по коридору, но Джули осталась на месте.

– Не слишком прилично ведешь себя, Джули, – сказал он.

Джули откровенно улыбнулась ему, всем своим видом показывая, что не видит в собственном поведении ничего особенно неприличного.

– Вы сегодня такой душка, такой сексуальный мужчина. Скажите мне, что вы обо мне вспоминали…

– Увы, это не так. А что ты здесь делаешь? Джули кокетливо одернула на себе белый халатик.

– Разве вы не видите? Я здесь работаю.

Хотя на Джули был белый халат, Питер не поверил ей. Джули вполне могла его просто стащить.

– Угу, – многозначительно хмыкнул он в ответ.

– Но это правда. Несколько наших девчонок здесь работают и помогают обслуживать больных. Если бы не каникулы, многие из наших ребят наверняка отправились бы на концерт.

– Значит, вас, как говорится, Бог уберег?

– Выходит, что так. – Джули кивком головы указала на Кэт Энн. – Она наконец пообедала? Я дважды заходила в палату, чтобы взять поднос, но она такая медлите-е-е-льная.

– И есть отчего, – наставительно произнес Питер. – У нее проблемы с двигательной системой. Уж если ты и в самом деле хочешь помогать, то для начала нарезала бы на кусочки то, что находится у нее на тарелке. Или бы просто посидела рядом с ней – ведь у нее нет никаких родственников. Она лежит здесь день за днем совершенно одна. Ты могла бы ей составить компанию.

Джули посмотрела на Кэт Энн с некоторым беспокойством.

– Вы серьезно? О чем, интересно, мне с ней разговаривать? У нас с ней нет ничего общего.

– Почему?

– Потому что она значительно старше меня!

– А ведь я тоже намного тебя старше.

– К тому же, она местная!

– Я тоже местный, но не в этом дело. Кэт Энн, например, много читает. Насколько я знаю, она прочла почти все, что находится в списке бестселлеров на сегодняшний день. Ты могла бы с ней поговорить о книгах. Если, разумеется, ты их вообще читаешь. – Питер получил немалое удовольствие, увидев, что щеки Джули вспыхнули, причем, на этот раз ее смущение не имело ничего общего с сексом.

– Я слишком много занимаюсь, – огрызнулась Джули. – У меня нет времени на чтение художественной литературы.

– Тогда поговори с ней о музыке. Кэт Энн слушает радио, и ты могла бы обсудить с ней некоторые модные песенки. И, конечно, ты можешь поговорить с ней о ее самочувствии. Спроси также, не хочет ли она изменить положение своего телевизора или сменить простыни на кровати, ведь она почти ничего не в состоянии делать сама. Поэтому всякую помощь примет с благодарностью. Пойдем, я покажу тебе, что и как делать. – Взяв Джули за руку, Питер прошел с ней в палату. Но когда он подошел к постели больной, то выпустил руку Джули.

– Привет, Кэт Энн, – сказал он и обрадовался, увидев, как радостно засветились глаза больной. – Как ваше здоровье?

– Ничего себе.

– Что вам сегодня давали на обед?

Кэт Энн с сомнением взглянула на поднос, стоявший перед ней, затем перевела взгляд на Джули.

– Рыбу, кажется. Но я не хочу есть. Мне очень жаль, что я так долго задерживала поднос. Заберите его, пожалуйста.

– Вам совершенно нет необходимости торопиться, – сообщил ей Питер. – Это она должна ждать до тех пор, пока вы все не съедите. Это ее работа. – Питер представил Джули и Кэт друг другу. – Кэт Энн, я хочу, чтобы вы познакомились с Джули. Она ученица старшего класса закрытой школы Маунт-Корта.

Кэт Энн попыталась изобразить на лице некоторое подобие улыбки, что прошло совершенно незамеченным для Джули.

– Если вам что-либо понадобится, и Джули будет находиться рядом, смело обращайтесь к ней, хорошо? – Питер указал рукой на поднос. – Не хотите больше?

– Нет, спасибо, – едва слышно пробормотала Кэт Энн.

Питер вручил злополучный поднос Джули.

– Отнесите, – произнес он, таким образом давая Джули понять, что она может идти. Затем он прошел чуть дальше и взял карту, на которой отмечалось состояние здоровья больной на данный момент. Когда он дочитал ее до конца и понял, что улучшений нет, Джули уже след простыл. Тогда Питер снова приблизился к кровати больной.

– По крайней мере, вы выглядите лучше, чем обычно. Да и халатик довольно милый. – Питер сам купил его на распродаже. Он стоил совсем недорого, но создавал иллюзию, что о Кэт Энн заботятся.

– Он мне тоже нравится, – прошептала она, погладив пальцем воротничок. – Только вам не следовало его мне покупать.

Может, и не следовало, подумал Питер, но яркий зеленый цвет халата привлекал внимание – его просто нельзя было не заметить. Он был просто необходим Кэт Энн, чтобы врачи и сестры не забывали о ней.

Как ни странно, яркий зеленый цвет благотворно сказался на внешности Кэт Энн – ее кожа от соседства с зеленым цветом приобрела алебастровый оттенок, что делало ее пепельную бледность менее заметной. Питер сомневался, что Кэт хоть раз в жизни отважилась надеть на себя такую яркую вещь; ее одежда была выдержана в мрачных коричневых и тусклых серых тонах. Если бы она хоть раз попыталась сделать приличную прическу – волосы у Кэт были прямыми и длинными, – то, вполне вероятно, она не выглядела бы такой замухрышкой.

Пусть все остается, как есть, подумал Питер, по крайней мере, сейчас все меньше работы бедняге.

– А еще мне понравилась книга, записанная на аудиопленку, – продолжала больная. – Сегодня я слушала ее все утро.

– Я читал ее вчера вечером, – сказал Питер, имея в виду новый боевик-бестселлер. – Вам она и вправду понравилась?

– Да, но только не так, как предыдущая этого же автора, – сообщила Кэт свое мнение.

Питер согласился, но начал лихорадочно думать, что же не приглянулось в новом боевике въедливой читательнице.

– Что, слишком сумбурно написано?

– У меня сложилось такое ощущение, что автор перемешал все компоненты первой книги, а потом вставил их в новый роман, но уже в другом порядке. Только это не сработало.

– Кроме линии бывшей жены. Она сработана отлично. Глаза Кэт Энн засверкали.

– Она самая приятная из всех персонажей. Очень мне понравилась. – Блеск в ее глазах угас. – Я ей завидую.

– Завидуете?

– Она очень изобретательная и знает, как претворить в жизнь задуманное. Она борется за справедливость.

– Вы тоже можете, – попытался польстить ей Питер. Но она отвернулась.

– Я не умею общаться с людьми, совершенно не умею. У меня общение с людьми всегда плохо заканчивалось. А вот теперь я и ходить не могу…

– Послушайте, Кэт Энн, я приглашу к вам другого врача. Он нейрохирург из Уорчестера. Мне хотелось бы, чтобы он осмотрел вас на следующей неделе.

– А я думала, что это теперь насовсем. – Она рукой указала на свои неподвижные ноги. Казалось, еще секунда – и она зальется слезами.

Питер взял ее руку в свои, чтобы успокоить дрожание, и сказал с тихой убежденностью.

– Всегда есть какой-нибудь выход. Или операция, или физиотерапия. – Ему не хотелось, чтобы женщина сдавалась.

– Но мне нечем платить за услуги врача подобного уровня.

– Я же говорил вам, чтобы вы не беспокоились насчет денег.

– Как же мне не беспокоиться, если их у меня нет? Мне нечем оплачивать счета за лечение. Да и работать я вряд ли смогу в скором времени. Мне нечем заработать. Ну, правда, голова и руки у меня еще действуют. А здесь мне нельзя разжиться хоть какой-нибудь работой?

– Вам необходим покой.

– Мне работать необходимо, вот что, – прошептала она и снова стала похожа на ребенка; ее огромные глаза наполнились слезами и выражали такую бездну отчаяния, какое бывает в детском возрасте.

Ее взгляд перевернул что-то у Питера внутри. Он коснулся ее плеча.

– Сейчас вернусь.

Он и в самом деле вернулся, прихватив у дежурной сестры кусок бумаги и карандаш.

– Так у кого вы проверяете бухгалтерские счета и книги?

Она растерялась.

– О чем вы говорите?

– Я им позвоню и выясню, что можно для вас сделать. Она назвала несколько фамилий.

– Их не слишком-то много, – застенчиво сообщила она, – зато они платят.

Питер аккуратно сложил бумагу и сунул ее в карман, одновременно испытывая жалость и радость к несчастной Кэт Энн Мерфи, что он в силах хоть как-то ей помочь. Питер подумал, что работа, даже весьма скромная, принесет не меньше пользы Кэт, чем любая терапия.

– Что-то я проголодался, – произнес Питер, – но та пища, которую вы только что потребляли, меня как-то не вдохновила. Думаю, что в местном больничном кафетерии она тоже не лучшего качества. Может, мне сбегать в закусочную на углу и принести телячьих котлет? Вы как, будете?

Она озадаченно посмотрела на него, а потом застенчиво сказала:

– Ну разве самую капельку.

Он потер руки.

– Прекрасно. Ну, я пошел. Скоро буду.

Питер купил две роскошные телячьи отбивные, причем отбивную, предназначенную для Кэт, хозяин заведения Хэрри порезал на мелкие кусочки. Кэт Энн съела почти половину своей порции. Питер завернул вторую половину в бумагу и положил сверток на прикроватную тумбочку. Потом он проинструктировал дежурную сестру, чтобы та напомнила больной съесть вторую половину попозже. Кэт Энн всегда была худенькой, но теперь выглядела так, словно слабый порыв ветра может унести ее. Питеру хотелось, чтобы она набрала несколько фунтов – ведь ей необходимы были силы, чтобы жить дальше.

Он подумал о том, что ждет впереди Кэт Энн, но уже более основательно, когда часом позже сидел в Таверне за кружкой пива. Неожиданно за спиной раздались знакомые шаги, и его брат Чарли проскользнул за загородку и присел к нему за столик.

– Приветик, Пит, старина. Что новенького?

– Не слишком много, – ответил Питер.

– Ты выглядишь усталым. Дополнительно трудишься в больнице?

– Можно сказать и так. Катастрофа в кинотеатре заставила нас, врачей, подтянуться. Вряд ли мы скоро вернемся к нормальному распорядку дня.

– Сынишку Френчи вчера привезли домой из больницы, но, пожалуй, пройдет некоторое время, пока он окончательно встанет на ноги. То же самое с парнишкой Дьюка. Они оба спланировали вниз вместе с балконом. – Брат сокрушенно покачал головой. – Этого не должно было случиться. Фрэнк Стикли просто с ума сошел от ярости. Он прибыл на место происшествия почти сразу же, как все это случилось, и кинулся на помощь. И он был не единственным добровольцем. Теперь все они говорят, что надо что-то делать. Конечно, они, в основном, болтают. Никто из тех, кто снимает квартиры у Джейми Кокса, и не подумают призвать Джейми к ответу.

Он наклонился поближе к Питеру и спросил у него вполголоса:

– Ты не собираешься этим заняться?

– Кто, я? – спросил Питер, и в его голосе ясно слышалось любопытство, но отнюдь не удивление.

– Ты как раз такой парень, какой нужен для подобного дела. Ты же из первых рук знаешь о количестве пострадавших, да и сам многое видел лично. Кроме того, ты ничего не должен Джейми.

– Но ведь и ты тоже.

Чарли хохотнул и откинулся на спинку стула.

– Что верно, то верно, только я в этом городе никто. И ни черта не знаю о том, как вести судебные дела. Если какая разборка на улице, тогда я король. Здесь, в Таверне, тоже кое-что значу, но только не в суде. А ведь именно туда придется обращаться – это единственное место, где можно прищучить Джейми.

– Я вижу, ты все обдумал, – заметил Питер.

– Черт, да чего тут обдумывать, – проворчал Чарли. – Я ведь не идиот, да и другие парни тоже, если они хоть чуть-чуть раскинут мозгами. Мы-то знаем, что надо делать. Мы только не знаем, как.

Покаянным тоном Питер сказал:

– А вы наймите юриста, и он все сделает за вас.

– Легко сказать. Да ни один местный адвокатишко в жизни не пойдет против Джейми. Где же мы найдем стоящего юриста, который согласится взяться за эдакое дело? Ты у нас один со связями. Знаешь городских врачей, а у них могут быть знакомые адвокаты в больших городах.

Питер тщательно продумал все сказанное братом. Ему не хотелось подхлестывать события.

– Так ты говоришь, ребята волнуются?

Чарли кивнул.

– Злые, как черти. Уж они-то будут тебе по гроб благодарны, если ты станешь раскручивать это дело. Могу тебя уверить. – Потом он сказал Питеру тихо: – А вот Мара взялась бы, если бы осталась в живых.

– Возможно, – согласился Питер. Услышав упоминание о Маре, он понял, что отступать поздно. Так или иначе ему придется довести ее миссию до конца.

– Отличная она была баба, – сказал Чарли и снова нагнулся поближе к Питеру. – Слушай, а что это в последнее время треплются о тебе и Кэт Энн Мерфи?

– Повтори-ка еще разок.

– Я говорю о Кэт Энн Мерфи. Не спрашивай меня только, что она делала на балконе кинотеатра в этот день, да и вообще зачем потащилась на этот концерт. Я о другом. Ходят слухи, что она в плохом состоянии. А я слышал, что ты относишься к ней с особенным вниманием.

– И где же ты об этом узнал? – спросил Питер с точно отмеренным пренебрежением в голосе.

– Сестра жены Дьюка работает на этаже, где лежит Кэт Энн. Она утверждает, что ты носишься с ней, как с малым ребенком.

– Я навещаю всех пациентов, которых лечил в тот день, когда обрушился балкон в кинотеатре.

Чарли подмигнул.

– А вот как раз Кэт Энн ты и не лечил. Сестра жены Дьюка говорит, что ты привез ее на верхний этаж после катастрофы, лично устроил в палате и написал записку для нейрохирурга, чтобы он отнесся к ней повнимательнее.

– Совершенно справедливо, – бросил Питер. – Бедняжка лежала на каталке под открытым небом без движения несколько часов, и никто не уделил ей ни малейшего внимания. Если у нее нет семьи и родственников, которые готовы поднять шум из-за своего чада, это не значит, что человека можно отбрасывать в сторону, как ненужную вещь. А про эту женщину просто забыли. Один только Бог знает, когда ей нашли бы место в палате, да и нашли бы вообще, если бы я не вмешался.

Чарли расплылся в улыбке.

– Значит, это правда. Ты выступил в роли ее спасителя.

– Я бы не стал ставить вопрос именно так, – заметил Питер. – Я прихожу к ней, чтобы убедиться, что женщину лечат, как должно. Это мой долг врача.

Но Чарли продолжал улыбаться, несмотря на все оправдания Питера.

– Итак, Кэт Энн Мерфи. Никогда бы не подумал, что ты когда-нибудь обратишь внимание на эту серую мышку. Лейси – другое дело. Мара – чрезвычайно достойная особа. Все это можно понять. Но Кэт Энн Мерфи? – Он взглянул на Питера, готовый в любой момент разразиться смехом, что несказанно задело бы Питера за живое.

– А что, собственно, такого ужасного в Кэт Энн Мерфи?

– Прежде всего, она из местных, а, насколько я знаю, ты всегда предпочитал женщин со стороны. Все наши прекрасно осведомлены о твоих привычках.

– Ну и о чем все это говорит?

– Да разве ты не знаешь, о чем я? – помахал рукой в воздухе Чарли. – Ты был всегда такой милый мальчик. Я заявляю это совершенно откровенно, поскольку ты превратился из мальчика в настоящего мужчину. Ты у нас просто красавец. Ты шикарнее, чем десять любых граждан этого городишки, вместе взятые.

– Кэт Энн далеко не такая дура, как здесь привыкли думать.

– Повторяю, она не больше чем серая мышка.

– Она застенчивая. И боится людей. Оттого она держится особняком. И что же из этого? Поэтому люди говорят, что она странная и с приветом в голове. Когда она выходит на улицу, начинает смущаться и все время попадает впросак. А когда над ней смеются, от этого она совершает еще больше ошибок. Позвольте мне заявить, что под бесцветной внешностью Кэт Энн скрывается интеллигентная женщина. Но не только это. Она благодарна за каждый пустяк, который люди в состоянии ей дать. Я купил ей халат, чтобы она не носила ужасные больничные одежды, и она так меня благодарила, словно я преподнес ей бриллиант.

– Ты купил ей халат?

Питер не собирался говорить об этом, он даже не заметил, как проговорился. Впрочем, Питер не стал отпираться.

– Да, подарил. Должен же кто-нибудь в этом городе проявить по отношению к Кэт Энн доброту. И уважение.

Между прочим, она здесь работает. Она проверяет конторские книги для некоторых местных дельцов. Ты об этом и не знал? Да, работает. А ты об этом не знаешь, потому что никто не желает ничего о ней знать. А как, по-твоему, она живет? Где берет деньги? Она не из состоятельной семьи.

Чарли выдавил из себя смешок, но смеяться больше не стал. Уж больно воинственно выглядел Питер, который не собирался останавливаться и говорил как заведенный.

– Может быть, нужно признать, что тихо и незаметно Кэт Энн Мерфи вносит и свою лепту в жизнь этого города. И нам надо проявить хотя бы небольшое сочувствие по отношению к ней. Она парализована и никогда больше не сможет ходить. Это женщина, и совсем не старая, но у которой и раньше почти не было шансов найти себе мужа, а теперь и подавно. И сейчас она стоит перед фактом жить в будущем прикованной к инвалидной коляске. И сразу же возникает много вопросов: как она доберется до дома? Как она станет передвигаться по комнатам, если даже и попадет внутрь? Как ей, бедной, забираться в ванную и вылезать из нее? Как ходить по магазинам за покупками? Ты можешь представить себе, какое отчаяние она испытывает, лежа целый день в кровати и непрестанно задавая себе эти самые вопросы?

– Слушай, ты говоришь так, словно баллотируешься в члены сената, – произнес Чарли, стараясь спустить дело на тормозах.

Питер протестующе поднял руку.

– Господи, да ведь это всего-навсего проявление элементарной порядочности. Ведь у женщины и до катастрофы жизнь была не сахар, а будет еще хуже. Вот ты, например, что бы делал в ее положении?

– Скорее всего, пришел бы домой и разнес себе череп из пистолета.

– Именно, – выдохнул из себя Питер. Над столом повисло тягостное молчание… – Знаешь, – немного погодя негромко произнес он, – одна из моих подруг сделала нечто вроде этого, потому что люди вокруг нее, включая и меня, не воспринимали серьезно ее жизненные трудности. – Голос Питера начал снова набирать силу. – Поэтому я не позволю, чтобы подобное повторилось.

Чарли успокаивающе помахал рукой.

– Хорошо, хорошо. Я тебе верю.

– Да уж, поверь, пожалуйста. Насколько я знаю, мои ухаживания за Кэт Энн Мерфи отнюдь не свидетельствуют о том, что я неудачник. Наоборот, это значит, что я человек с характером! И у меня есть душа, есть сочувствие к несчастным. И можешь сказать этой самой сестре жены Дьюка, что если она хочет сохранить работу, то пусть следит за тем, чтобы Кэт Энн ни в чем не имела недостатка. Я лично прослежу!

– Хорошо, дорогой Пит, успокойся. – Чарли в смущении оглянулся по сторонам. – Итак, ты придешь к нам на обед в день Благодарения? Или смоешься куда-нибудь?

– Я останусь в городе. – В голове у Питера что-то творилось. – Останусь и приведу с собой на праздник Кэт Энн. Ей не помешает на несколько часов оказаться вне стен госпиталя и пообщаться с людьми.

Чарли потерял дар речи. Затем он посмотрел на Питера, как на сумасшедшего, и тихо, успокаивающим тоном произнес:

– Как тебе будет угодно, дорогой Питер, как тебе будет угодно.

Энджи опустилась в кресло у окна и застегнула ремень безопасности. Бен, занявший кресло рядом с ней, сделал то же самое. Энджи посмотрела ему в глаза, а он взял ее за руку.

– Прекрасные каникулы у нас получились, – негромко произнес Бен.

– М-м-м-м-м.

– Как в молодости?

Энджи обдумала его слова.

– Немного похоже. Только еще лучше. Если бы такое происходило с нами чаще.

Он кивнул и, опустив голову, стал рассматривать ее руки.

– Как видно, ты не очень-то торопишься домой, правда? – спросила мужа Энджи. Она заметила, что он часами размышлял на эту тему. Ясно, что с ней ему хорошо. Это льстило ее самолюбию и возбуждало Энджи. Но все-таки, между ними еще сохранялась какая-то недоговоренность.

Бен пожал плечами.

– Я испытываю противоречивые чувства по поводу нашего возвращения.

Потом он замолчал, но Энджи хотелось ясности.

– Продолжай. Расскажи мне про эти самые противоречивые чувства.

Еще до поездки они пообещали друг другу ничего не скрывать, а рассказывать все, что лежит на сердце. Обещание было дано не в разгар страсти, а обдуманно и на трезвую голову, хотя, честно говоря, во время каникул проявления страсти со стороны супругов было предостаточно.

– Мы провели незабываемые дни, – заметил Бен. – Я боюсь, что, когда мы вернемся в Таккер, все скоро забудется, и мы вернемся к привычной рутинной жизни.

– Если ты понимаешь, что нас ждет дома надоевшая тебе рутина, то в твоих силах постараться ее избежать.

– Я бы с удовольствием, только, клянусь жизнью, не знаю, как это сделать. Как воевать со скукой в крохотном городишке, где и делать-то особенно нечего?

– Я лично собираюсь бывать дома почаще.

– Значит, мы будем скучать вдвоем. – Он пристально взглянул на жену. – Я никого не хотел задеть своим замечанием, Энджи, но обдумай мои слова. Таккер есть Таккер. Мы можем часами разговаривать, заниматься любовью, устраивать романтические обеды при свечах, но Таккер все равно останется Таккером. И ничего, кроме того, что я тебе перечислил, мы с этим сделать не сможем.

– Тогда мы станем чаще выезжать в другие места.

– Для того, чтобы заполнять паузы, – не реже трех раз в месяц, – попыталась найти компромисс Энджи.

Она не позволит ему так легко сдаться. Особенно после этих чудесных каникул, которые они провели вместе. Они на удивление успешно продвинулись навстречу друг другу.

– Мы будем заранее планировать, куда ехать, так, чтобы это было интересно обоим, или заниматься тем, чем нам захочется. Само предвкушение интересной поездки – уже очень много.

Бен закачал головой.

– Возможно, я употребил неверное слово «скука». Мне просто нужно встречаться с людьми – самыми разными людьми, – только обязательно интересными. В Таккере таких просто нет. – На этот раз Бен говорил удивительно четко и ясно, словно только сейчас, наконец, он нашел единственно верные слова. Резюме прозвучало удивительно кратко:

– Я скучаю по Нью-Йорку.

– Мы вернемся туда вместе с нашими родными на праздники в честь дня Благодарения.

– Я не об этом. Я говорю о работе.

Энджи знала, куда клонит Бен. Временами ей казалось, что она знала это с самого начала, только предпочитала не думать об этом. Так ей было удобнее.

– Очень важно быть там, где кипит настоящая жизнь, – постарался объяснить свою точку зрения Бен. – Как здорово находиться в гуще живого дела, где работают телефаксы, постоянно звонят телефоны, проходят собрания и конференции.

По салону прошла стюардесса, проверяя, все ли пассажиры застегнули ремни. Бен подождал, пока она прошла мимо, а затем негромко добавил:

– Когда ты училась в медицинском институте и проходила в Нью-Йорке практику, все это у меня было. Было это и тогда, когда родился Дуги. Но когда же мы переехали в Таккер, я лишился всего.

Энджи почувствовала, что у нее внутри все сжимается.

– Ты хочешь сказать, что не прочь вернуться назад? Бен поднял глаза к потолку салона.

– Я говорю тебе, что скучаю по Нью-Йорку. Если бы у нас была хоть малейшая возможность изменить жизнь, то да, я бы вернулся в Нью-Йорк. – Он опять бросил на нее внимательный взгляд, пытаясь понять, какое впечатление произвели на жену его слова. Потом он снова принялся изучать ее руки, покрутил обручальное кольцо у нее на пальце. – Но у тебя в Таккере практика.

Напряжение у Энджи все копилось: за каких-то два месяца основы, на которых зижделась ее жизнь, стали рушиться. Ее жизнь могла кардинально измениться.

– Твою практику не унесешь в кармане, как я могу унести свои карандаши и фломастеры, – продолжал Бен, на этот раз выдвигая возражения против только что сформулированной им же точки зрения. – Ты прочно обосновалась в Таккере. Ты знаешь людей, более того, ты их любишь.

– Да, ты прав. А разве ты – нет? – спросила она в волнении.

– Да, я тоже. Они и в самом деле отличные люди. Они добры, дружелюбны. Когда они сойдутся с вами поближе, то готовы ради вас снять последнюю рубашку…

Бен замолчал, когда стюардесса стала рассказывать пассажирам о соблюдении мер предосторожности во время полета.

Энджи придвинулась к нему поближе.

– Это не просто люди. Это образ жизни, который здесь куда как проще, нежели в большом городе. Здесь медленнее темп жизни, да и сама жизнь пронизана покоем и миром.

– Если бы можно было соединить покой, мир и интеллектуальную деятельность, этому не было бы цены.

– Возможно и другое решение. Монпелье находится не так далеко от Таккера. Мог бы ты, к примеру, наладить личные связи с редакцией тамошней газеты?

Бен посмотрел на Энджи со значением.

– Знаешь ли, «Газетт» в Монпелье не совсем то, что «Таймс».

– А может быть, тебе заняться преподаванием? Ты мог бы ездить в Беннингтон или Дартмут. В этих городах достаточно интеллектуалов, чтобы стимулировать работу мозга.

– Возможно, – признал Бен, хотя и не без скептической нотки в голосе. – Если они захотят принять в члены преподавателей обыкновенного карикатуриста.

– Не обыкновенного карикатуриста, а хорошо известного политического карикатуриста, награжденного премией. Что скрывать, ты один из лучших на своем поприще. Пусть им не нужен полный курс, что тебе стоит в таком случае провести серию семинаров? Ты можешь договориться с тамошним отделом искусств. Или, что еще лучше, с факультетом политических наук.

– Очень может быть, – снова сказал он. Стюардесса заняла свое кресло. Самолет начал выруливать на взлетную полосу.

– А что, если мне все-таки попытаться восстановить старые связи в Нью-Йорке? – спросил Бен.

В голове Энджи роем закружились тревожные мысли. Триста тридцать с чем-то миль. Пять часов в одну сторону по свободному шоссе и около семи, если движение оживленное…

Самолет начал разбегаться.

– Слушай, а если я буду проводить три дня в неделю в Нью-Йорке?

Энджи проглотила комок в горле. Значит, она не будет видеть его целых три дня в неделю? Ее муж станет вести жизнь холостяка и проводить вечера Бог знает где, и Бог знает с кем.

– Твое предложение очень напоминает предложение раздельного существования, – сказала она со скрытым негодованием в голосе.

Он посмотрел ей в глаза и негромко, но очень убедительно сказал, а Энджи всегда нравилось, когда Бен говорил именно так.

– Я имел в виду совсем другое. Особенно после маленького праздника, который мы себе устроили. Я просто хочу решить вопрос, как сохранить твою практику и мое душевное здоровье, а главное – наш брак. Три дня в неделю вполне способны решить все эти проблемы. Даже три дня не каждую неделю, а через неделю. Кто знает, вдруг мне хватит и трех дней в Нью-Йорке раз в месяц? Ведь если я не попробую, то как это проверю?

Энджи захотелось крикнуть, что так не пойдет, что трехдневные отлучки хотя бы раз в месяц наверняка разрушат их брак. Конечно, на свете масса мужей, занятия которых связаны с разъездами. Но их жены успели привыкнуть к такому образу жизни. А что она станет делать в его отсутствие?

Кроме того, Энджи знала, что в последние годы у Бена нарастало внутреннее беспокойство. Именно поэтому у него и появилась Нора Итон – он пытался приглушить внутреннюю неудовлетворенность собой и миром, его окружавшим. Энджи ничего не желала слышать. Но сейчас она уверяла себя, что способна учиться на ошибках, что способна к пониманию тонких движений души.

Итак, оставаясь существом рациональным, она сказала:

– Я бы смогла пережить, если бы ты стал проводить в Нью-Йорке не более трех дней в месяц.

Самолет закончил разбег и оторвался от бетонного покрытия взлетной полосы.

– А ты будешь время от времени приезжать туда ко мне на пару деньков?

– Могла бы. Почему бы и нет? – Продолжая рационально мыслить, Энджи уже готовила новый вариант компромисса. – Кстати, я могла бы подыскать работу поближе к Нью-Йорку.

Бен воззрился на жену во все глаза.

– Неужели ты успела и об этом подумать?

– Но если это единственный способ не разлучаться надолго?

– И ты отважишься уехать из Таккера?

– Как-то раз ты уехал из Нью-Йорка ради меня.

По громкоговорящей связи пилот поздравил пассажиров с началом полета и сообщил, что они идут вторыми в воздушном коридоре.

– Между твоей и моей работой большая разница. Я ведь могу рисовать где угодно. А у тебя в Таккере – весьма процветающая практика. На новом месте тебе придется начинать все сначала.

– Ну, не совсем так. Ведь у меня есть ты. А кроме того, большой опыт и приличная репутация. И еще у меня есть Дуги – пока он не в школе, разумеется. – Она ухмыльнулась. – Еще у меня есть мать, брат с женой и пятеро племянников, а также твоя мать, твоя сестра и ее весьма солидная вторая половина и твоя тетушка Тилли.

– Да, при зрелом размышлении, родственников у тебя полно, – произнес Бен наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Так почему бы не попытаться? – сказала Энджи. – Заполню требуемые формы и разошлю их знакомым врачам, которые обитают в Нью-Йорке и его окрестностях. Если найдется вакансия в небольшой больнице в одном из пригородов, то отчего не попробовать? Я даже не против стать членом небольшого врачебного союза, похожего на наш местный.

– Так ты в самом деле согласна на это? Самолет лег на крыло и начал делать разворот. Энджи с минуту подумала, а потом ответила:

– Практика педиатра, увы, чрезвычайно подвижна. Дети вырастают и уходят в другое ведомство, а ко мне приходят новые и новые.

– Но ты дружишь с семьями своих пациентов.

– Я дружу не только с ними. – В голосе Энджи прозвучала уверенность, что она сможет завоевать сердца людей, где бы она ни работала. – Если найдется неплохое место и приличный коллектив, я не буду возражать против переезда.

– А как же Пейдж? И Питер?

– Мне будет их здорово недоставать. Ведь ты скучал по своим друзьям из «Таймс»? Но ты продолжаешь поддерживать с ними отношения. Вот и я буду продолжать поддерживать отношения с Пейдж и Питером. Они смогут приезжать к нам в гости. Мы же, в свою очередь, можем оставить дом в Таккере за собой и использовать его как лыжную базу, когда нам захочется развеяться и покататься на лыжах.

– А как быть с Дуги?

Самолет выправился и слегка затрясся: двигатели выходили на полную мощность.

Энджи хотела сказать, что ему будет нетрудно вписаться и в новый школьный коллектив, куда бы они ни переехали, но она сказала другое:

– Он отлично себя чувствует в Маунт-Корте, так что, если ему захочется остаться там, я не стану возражать.

– Даже если мы будем находиться от него на почтенном расстоянии?

– В субботу и воскресенье мы не видели его, но ведь выжили.

Самолет набрал скорость и стал подниматься все выше. Энджи слегка вдавило в кресло.

– Но ты хочешь переезжать? – спросил Бен:

Она положила голову на подголовник кресла, а потом медленно повернулась к нему:

– Нет. Но я хочу сохранить тебя, и если для этого придется переехать, значит, так тому и быть.

Самолет развил еще большую скорость. Энджи сидела в кресле, удивляясь собственному спокойствию, но подумала, что она спокойна потому, что ее рука надежно покоилась в ладони Бена.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пейдж всегда любила праздники в честь дня Благодарения, наверное, потому, что они шли вслед за нелюбимым праздником дня рождения. В течение многих лет она проводила этот день с друзьями, общим числом эдак человек до двадцати, иногда больше или меньше – и все они были в Таккере пришлыми. Они представляли собой некое сообщество, члены которого были разного возраста и происходили из разных социальных слоев. Каждый из членов этого сообщества являл собой уникальный талант и делал соответствующий уникальный взнос в праздничный обед.

Сами празднества начинались с того, что собравшиеся для завтрака поедали холодные закуски на квартире у кого-нибудь из их импровизированного сообщества, и заканчивались в десять вечера дегустацией десерта иногда совсем в другом месте. В промежутках они решали съездить вверх по реке в дом к бабушке Пейдж, что стало для многих участников торжества своеобразным ритуалом.

Нонни давно считалась почетным членом их сообщества, посетила множество подобных празднеств и знала, что ко дню Благодарения ей следует испечь двойную порцию пирогов с орехами, а картофельное суфле, свое фирменное блюдо, держать в резерве дома, на случай если гостям захочется совершить романтическое путешествие вверх по реке в ее обиталище.

В этом году центром всеобщего внимания стала Сами, которая уже начала ходить, держась ручонками за мебель. Пейдж купила ей мягонький темно-синий свитерок, свободный блузон с вышивкой, надевавшийся поверх, и подходящие по цвету вязаные колготки. Сами была просто очаровательна в новом наряде, который подчеркивал нежный овал ее личика, обрамлявшийся темными волнистыми волосиками. Другие дети, принимавшие участие в празднике вместе с родителями, буквально не отходили от нее и чуть ли не дрались, чтобы поиграть с ней.

Пейдж надеялась, что Ноа присоединится к ним, но он отправился в Санта-Фе навестить родителей. Она решила, что это, пожалуй, и к лучшему. Начиная с ее дня рождения, они виделись почти каждый день. Иногда встречались в больнице, куда Ноа подвозил группу своих учеников, присматривающих за больными, а иногда и он приходил к ней поздним вечером. Несколько раз они вместе проводили ночи у нее. Он пробирался в дом, когда Нонни поднималась к себе в спальню, и уходил на цыпочках на рассвете. Хотя Пейдж и чувствовала, что обманывает Нонни, но отказать себе в этом не могла – уж больно хорошо ей было в объятиях Ноа.

Вот почему для Пейдж оказалась важной передышка, которую она получила, когда Ноа уехал. Слишком много теперь изменилось в ее жизни. Она понимала, что некоторые вещи, такие, как празднование дня Благодарения в компании с «чужаками» – так звали себя члены их компании, продлятся и впредь и будут проводиться после того, как Ноа уедет из Таккера.

Ночью начал падать снег, он шел и на следующее утро, и Пейдж пришлось прокладывать себе дорогу через сугробы, чтобы добраться до своей работы. Они с Питером оказались на работе вдвоем, поскольку Энджи и Бен отправились в Нью-Йорк, а Цинтия вернулась на праздники домой в Баулдер. Хотя школы были закрыты на каникулы, но простуды, аллергии и разного рода воспаления праздников не признавали.

Пейдж отработала полный день и еще успела забежать в больницу, чтобы проведать Джилл, поэтому, когда она наконец приехала домой, почувствовала себя утомленной. Она решила, что устала не столько из-за работы, сколько из-за довольно бурного праздничного дня и суеты, которая сопровождает всякое большое сборище.

Она подумала о Ноа, пришлось ли ему участвовать в каком-нибудь шумном мероприятии в честь праздника, и испытывает ли он чувство усталости, пережив праздничные дни. Пейдж сильно в этом сомневалась. Он не позвонил ей; правда, он и не обещал, но она думала, что если уж он к ней неравнодушен, то обязательно снимет трубку. Она знала, что Ноа находится в кругу своего семейства. Все дело в том, что ему нравится Нью-Мексико, и, находясь там, он совершенно забыл про Таккер.

Сами тоже испытывала послепраздничный дискомфорт, судя по тому, сколько блюд, предложенных ей на пробу Пейдж, она отодвинула, даже не прикоснувшись. Она даже не стала пить молоко и отвернулась от привычной бутылочки. Отказалась качаться на качелях, которые Пейдж подвесила для нее на кухне. В мячик ей тоже не хотелось играть. Единственное, что она с удовольствием соглашалась делать, – это как можно дольше быть в объятиях Пейдж, и та взяла ее к себе на руки. Когда в восемь тридцать раздался звонок по телефону, Пейдж с бьющимся сердцем кинулась к аппарату, но сразу же выяснилось, что это не Ноа. Звонили из больницы, необходимо было ее присутствие, так как некий четырехлетка обварил себе ногу кипятком. Пейдж съездила туда, а потом примчалась назад.

Но дома ничего не изменилось, и Сами по-прежнему капризничала. Когда Пейдж наконец уложила девочку в кроватку, то увидела, что у нее появился насморк, поэтому Пейдж ничуть не удивилась, что малышка проснулась среди ночи горячая и в испарине. Дети легко заражаются простудой от других детей. Это – неизбежно и к тому же содействует развитию иммунитета. Но, зная все это, Пейдж все-таки испытывала тревогу за маленькую, ведь Сами такая крошечная и беспомощная.

Пейдж сделала Сами горячую ванночку, а потом уговорила ее принять детский тиленол. Уложив ее снова в кроватку, она села рядом и принялась напевать колыбельную, которую в свое время ей пела Нонни. Сами задремала, но скоро проснулась вся в слезах. Пейдж отерла ей личико влажным полотенцем и дала попить яблочного сока, но девочка справилась только с половиной бутылочки. Она также переменила ей пеленки и расчесала волосики. Потом она взяла девочку на руки и уселась в кресло-качалку, раздумывая над тем, что современная медицина до сих пор еще не в состоянии победить обыкновенной простуды.

Казалось, эта ночь никогда не кончится. Впервые в жизни Пейдж поняла, какое волнение испытывают родители, когда их дети болеют, а они не в силах им помочь.

– Все не так плохо, как вам кажется, – имела обыкновение говорить Пейдж в подобных ситуациях. Точно такими же словами она пыталась успокоить себя сейчас. – Устройте маленького как можно удобнее, давайте ему больше жидкости. И ни в коем случае не впадайте в панику. И еще: не лишайте себя сна. Когда родители выматываются, пользы от этого нет никому.

Сама же Пейдж почти не сомкнула глаз. Когда Сами просыпалась, Пейдж укачивала ее, когда же девочка начинала дремать, она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить больного ребенка. Ей так и не удалось уложить ребенка в кроватку. Впрочем, в какой-то момент она начала дремать, когда с Сами на руках удалилась к себе в спальню и уложила ее рядом с собой на свою кровать. Почти сразу же к ней в спальню вбежала Нонни, обеспокоенная тем, что не нашла девочку в колыбельке.

– Пейдж Пфейффер, – грозно сказала она, забирая ребенка к себе на руки. – Сами могла выскользнуть из твоих объятий, доползти до края постели и упасть вниз!

– Она бы не стала уползать далеко, – произнесла Пейдж сонным голосом, – она неважно себя чувствует. Будь добра, дай ей еще немного детского тиленола. И разбуди меня через часик, ладно? В эту субботу мне предстоит дежурить на работе.

Душ несколько взбодрил Пейдж, когда она через час проснулась и стала собираться на работу. А закончив ее и вернувшись домой, она почувствовала, что от утомления едва держится на ногах. Она немного подремала с Сами на руках, пока Нонни выходила прогуляться по снежку, а затем решила немного побегать, чтобы снять усталость, оставив Сами под надежной опекой бабушки.

Разумеется, она тут же вспомнила о своем дне рождения и о своей знаменитой пробежке через заснеженный город в Маунт-Корт. Теперь об этом было думать бессмысленно. Возможно, ей не следовало поступать так даже в день рождения, но истина была в том, что тогда ей была необходима помощь и эмоциональный всплеск, что Ноа и обеспечил ей наилучшим образом.

Хорошо. Она, кстати, была бы не против получить подобную эмоциональную поддержку и сейчас – хотя бы простой телефонный звонок с уверениями в дружбе. Нечто подобное она, правда, получила, когда вернулась домой, но только не от Ноа Перрини. Ей звонил Дэниел Миллер – тоже один из новых обитателей Таккера, компьютерщик, примерно ее возраста. Он звонил, чтобы поблагодарить ее за прекрасный праздник Благодарения и сказать, что на следующей неделе отправляется на художественную выставку в Беннингтон и предлагает ей составить ему компанию, разумеется, если она будет свободна.

Тот факт, что всю информацию он передал ей через Нонни, говорил о том, что Дэниел в будущем не против стать для нее человеком более близким, чем просто друг. По крайней мере, он не стеснялся говорить об этом во всеуслышание.

Всю остальную часть вечера Пейдж провела, как и прежде, с Сами на руках. К счастью, температура у девочки упала. Жестокий насморк, так поразивший ребенка, стал проходить, и Пейдж почувствовала некоторое облегчение, особенно когда малышка впервые за двое суток заснула у себя в кроватке. Но одновременно с облегчением, которое испытала Пейдж, она поняла одну чрезвычайно важную вещь – больной ребенок более всего зависим от людей, его окружающих. Когда у родителей несколько детей и все требуют внимания, это в определенный момент может вызвать и раздражение. Пейдж вряд ли была способна на такое, находясь рядом с Сами.

Да и Мара тоже. «Я своего рода временная остановка на их жизненном пути, – писала она, рассуждая о том, что значит быть приемной матерью… – Это требует от меня повышенного внимания к такому ребенку. Весь день я могу мотаться из одной смотровой в другую, переходить из больницы в кабинет и обратно, но только когда я возвращаюсь домой и усаживаюсь на пороге, сжимая в руке ладошку ребенка, сидящего рядом, я начинаю понимать, что мое существование наполнено и я по-настоящему нужна другому живому существу. Я не пытаюсь заглядывать вперед, в далекое будущее. Я наслаждаюсь настоящим, поскольку благодарна, что оно у меня есть, а когда это настоящее отходит в прошлое, я часто вспоминаю о нем и жалею, что оно не в силах длиться вечно».

Как только Сами заснула, Пейдж почувствовала себя одинокой и потерянной, хотя у нее было полно всяческих домашних дел, только приступать к ним ей совершенно не хотелось. Она сыграла партию в карты с Нонни, но это не принесло ей покоя, который она испытывала, когда прижимала Сами к своей груди. Кроме того, она все время думала, почему же не звонит телефон.

Она рано легла спать и быстро заснула, хотя сон ее был неглубоким и она часто просыпалась, услышав малейший звук, исходивший от Сами и транслируемый в ее спальню с помощью монитора. Время от времени она поднималась наверх, в спальню девочки, чтобы лишний раз убедиться, что у нее прохладный лоб и она крепко спит.

Пейдж только вернулась к себе после очередной такой проверки, когда услышала легкое постукивание в окно спальни. Она вскинула глаза и сразу же встретилась со взглядом Ноа. Не желая зажигать свет, она открыла окно и помогла ему влезть внутрь.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула она, испытывая радостное возбуждение, несмотря на то, что по его милости весь день чувствовала себя забытой. – Ты же должен был приехать только завтра вечером?

Он стянул с себя пальто, отбросил его в сторону и заключил Пейдж в объятия. Потом он прижался лицом к ее волосам и прошептал ей в ушко:

– Хочу тебя покрепче обнять, – что он, впрочем, тут же и сделал, крепко-накрепко прижав Пейдж к себе. В почти полной темноте он внимательно всматривался в ее лицо, словно выискивая в нем изменения, которые могли появиться за те несколько дней, пока они не виделись. – Ну, как ты провела праздники дня Благодарения?

Пейдж пришлось сосредоточиться, чтобы направить ход мыслей на события, которые, казалось, происходили давным-давно. Еще ни один мужчина ради нее не прерывал отпуска, равно как ни один из них не проникал в ее спальню через окно. Ни у одного мужчины до Ноа так не дрожали руки, когда он обнимал ее, и никто столь пристально не изучал ее лицо, пронизывая взглядом ночную тьму. И ни от одного мужчины она не получала ощущения такой полноты жизни, как от присутствия Ноа.

– Все было неплохо, – удалось ей выдавить из себя, хотя ее мысли теперь сосредоточены преимущественно на нем. – А у тебя?

– Очень хорошо. Но только в течение дня. А потом я стал ощущать беспокойство. – Он поцеловал ее, потом улыбнулся чуточку смущенно и поцеловал снова. На этот раз в его улыбке застыл невысказанный вопрос.

Пейдж ответила на его немой вопрос тем, что начала стягивать с него свитер. После свитера она расстегнула его рубашку и поцеловала грудь. Когда Пейдж уже сгорала от нетерпения, она обнаружила, что брюки у Ноа расстегнуты. Пейдж просунула руку внутрь, стараясь добраться до его тела, одновременно пытаясь нащупать в темноте его губы своими губами.

– Мне было плохо без тебя, – прошептала она и, почувствовав его упругую плоть в своей руке, поняла, что ему тоже было без нее плохо и он соскучился. Он оторвался от нее только на мгновение, чтобы сбросить с себя остатки одежды и освободить Пейдж от ночной рубашки, после чего увлек ее за собой в постель.

Он молчал, да ему и незачем было говорить что-либо. Его рот оказался многозначительнее любых слов, а руки и тело только подтверждали все сказанное перед этим, а когда он положил ее на себя и она приняла внутрь своего тела его напряженную мужественность, то без всяких слов ощутила полную и окончательную определенность своей судьбы.

Он придерживал ее руками, одной охватывая ее бедра, а другой спину. В абсолютной тишине, которую нарушало только их учащенное дыхание, она услышала его едва слышный, похожий на шелест, шепот:

– Когда я летел назад, я мечтал об этом все пять часов пути. И все пять часов у меня стоял. Надеюсь, что стюардесса ничего не заметила.

Пейдж расхохоталась. Она погладила руками его волосы на груди, сильной, мускулистой и широкой.

– Ты коварный соблазнитель, – прошептала она в ответ. – Я, например, об этом вовсе не думала.

– Как, совсем?

– Да, совсем.

В самом деле, ведь не о сексе же она думала, вспоминая Ноа. Просто, когда он был рядом с ней, ей было очень хорошо с ним.

– Тогда вот тебе напоминание, – сказал он.

Она чувствовала, как он движется внутри ее тела, и прикрыла глаза, чтобы полностью предаться чувству удовольствия, затопившему ее горячей волной.

Он приблизил ее к себе и выдохнул прямо ей в лицо:

– Мне нравится, когда ты это делаешь.

– Делаю что?

– Когда говоришь мне, что тебе нравится со мной этим заниматься.

Она, не отвечая, обхватила руками шею Ноа и осыпала его лицо поцелуями.

– Я люблю тебя, – прошептал он. У нее перехватило дыхание.

– Я тоже.

– Правда?

– Правда.

Его тело напряглось, и она услышала, как он пробормотал только одно слово «Боже», а потом с еще большей силой вошел в нее снова и снова.

Через некоторое время, когда они успели подремать, обнимая друг друга, и почти одновременно проснулись, он спросил:

– Ты и в самом деле меня любишь?

Пейдж не стала притворяться, что не понимает, о чем он говорит, ей ведь раньше ни разу не приходилось произносить этих слов, обращенных к мужчине. Она вряд ли бы сказала их и Ноа, если бы он первым не признался в своих чувствах. Но теперь все сказанное ей казалось абсолютной правдой.

– Да, а ты?

– Да, – тоже ответил он и, секунду промедлив, добавил:

– И до чего же здорово себя при этом чувствую.

– И до чего же жутковато!

– До чертиков жутковато. – Он усадил ее напротив, подоткнул одеяло и негромко сказал:

– Когда я был дома, произошло нечто для меня очень важное: один мой старый друг является президентом опекунского совета в одной из наших закрытых школ – в той самой, где когда-то учился и я. Так вот, он сказал мне, что нынешний директор недавно объявил о своем уходе.

А это почти автоматически означает, что Ноа подаст заявление с целью заполучить желанное место. И ведь он его обязательно получит, а значит, ему придется перебираться в Санта-Фе. И именно тогда, когда она в него влюбилась. Господи, как все это несправедливо!

– Нет абсолютной уверенности, что этот пост получу я, – осторожно сказал Ноа. – Как обычно, состоится нормальная процедура, когда будут избирать лучшего на основании конкурса, но все члены Опекунского совета знают меня и мою семью, а тот факт, что я сам бывший выпускник школы, – плюс в мою пользу.

– А это хорошая школа? – спросила Пейдж, положив ему голову на грудь.

– Не просто хорошая. Отличная. Прекрасная репутация, великолепный преподавательский состав, способные учащиеся, финансовая поддержка со стороны выпускников и множество прочих положительных моментов.

– То есть, у них есть все, что не имеет Маунт-Корт?

– Можно сказать и так. Если я стану там директором, то это будет большая честь для меня.

Пейдж кивнула, не глядя на него.

– Ты могла бы поехать вместе со мной? – предложил Ноа.

– Я? Что ты, нет. Вся моя жизнь сосредоточена здесь.

– Ты бы смогла открыть новую практику и там…

– В Нью-Мексико? Нет, благодарю, мне нравится и здесь.

– Ты только что сказала, что любишь меня, – просто сказал он, причем на этот раз не отличаясь от других мужчин, которые считают, что любовь способна на все. Как, например, наверное, считается, что любовь способна все простить. Можно подумать, что это чувство в состоянии оправдать любой хаос, хотя это тоже сомнительно.

Неожиданно она почувствовала раздражение.

– Любовь всего лишь часть моей жизни. Все остальное связано с Таккером, штат Вермонт.

– А если мы поженимся?

Пейдж едва не подавилась, услышав слова Ноа, и некоторое время кашляла. Когда же она успокоилась, ей пришлось собраться, чтобы заставить себя посмотреть Ноа в глаза. Зря. Вряд ли она смогла бы как следует рассмотреть его лицо и глаза в темноте. Еще одна несправедливость.

– Честно говоря, я никогда не рассматривала всерьез матримониальные планы.

– Но это не значит, что брак – дело плохое.

– Но ведь для тебя он оказался неудачным.

– Это было давно, а сейчас – это сейчас. Ты и Лив ничего не имеете общего друг с другом. – Он приподнял ее лицо.

– Ты сейчас или цинична, или напугана. Так что же из двух?

– Ни то, ни другое, – сказала она, сначала, потом исправилась: – И то, и другое. – Потом сказала: – Черт. – И спрятала голову у него на груди. Секунду спустя, когда в спальню проник плач Сами из монитора, она снова подняла голову. – Сами болеет, – объяснила она Ноа. Она накинула на себя пеньюар и выбежала из комнаты.

Девочка только проснулась, она стояла в кроватке, держась за прутья ограждения, и рыдала, размазывая слезы по лицу кулачком. Пейдж извлекла ее из кроватки и прижала к себе.

– Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, перестань плакать, мамочка уже пришла, – заговорила она, стараясь успокоить девочку. – Что, моя малышка не очень хорошо чувствует?

– Что с ней случилось? – спросил Ноа, неожиданно появившись в спальне Сами. Он успел натянуть слаксы, но не застегнул их как следует. Рубашку он вообще не надел и сверкал обнаженным торсом.

– Всего лишь простуда, но и этого вполне достаточно, чтобы сделать малютку несчастной. Она не осознает, что с ней происходит и что необходимо сделать, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Хотя ничего особенно страшного и нет, – пробормотала Пейдж и направилась в ванную, где она намочила полотенце и вернулась, чтобы обтереть девочке лицо.

– Может быть, ей принести что-нибудь? – спросил Ноа, когда Пейдж покончила с водными процедурами.

– Неплохо бы. Я схожу на кухню сразу же, как ее переодену.

– Я сам принесу бутылочку. Что мне туда налить? Ничего не надо наливать, хотела сказать ему Пейдж.

Мне не нужна твоя помощь. Я вполне в состоянии позаботиться о ребенке сама. Я вообще привыкла заботиться о себе всю жизнь сама. Признаться, подобные монологи, пускай и внутренние, выглядели бы довольно смешно в устах уверенной в себе уравновешенной женщины. Поэтому она сказала совсем другое:

– Апельсинового сока. Она его любит.

– Надеюсь, у вас все нормально? – спросила Нонни, показавшись в дверях. Она смахивала на фею в своем белом пеньюаре и белой же шали, которой обмотала голову. Заметив Ноа, она сделала шаг назад:

– О, Господи, Пейдж, а я и не подозревала, что у нас гости.

Пейдж вздохнула.

– Не гости, Нонни. Всего-навсего Ноа.

– И, судя по всему, одетый совершенно не по погоде. Надеюсь, она не собирается выставить вас сегодня на рассвете, как поступала раньше? Поскольку сегодня воскресенье, а кроме того, я уже знаю, что вы здесь.

Пейдж, повернувшись к Ноа, пожаловалась ему:

– Всегда так бывало, когда я еще считалась маленькой. Бывало, я пыталась скрыть от Нонни кое-что, но потом выяснялось, что она все равно знала обо всем.

Нонни уже подобралась к столику, на котором лежали готовые детские пеленки и который служил для переодевания Сами, и потрогала лоб девочки.

– У моей булочки опять температура?

– Нет, просто она испугалась, когда проснулась. Наверное, ей стало душно, и она вся вспотела. Ноа уже пошел на кухню, чтобы принести бутылку с яблочным соком. Так что ты можешь идти спать.

– И пропустить самое интересное?

– Нонни, я прошу тебя.

– Ладно, ладно, иду. – Бабушка медленно выплыла из комнаты.

Когда Ноа вернулся с бутылочкой сока, Сами уже была переодета. Пейдж уселась в кресле-качалке и сунула девочке в рот соску. Ноа расположился рядом с кроваткой и молча наблюдал за ними.

– Ты сделал так, как надо, – тихо сказала она Ноа. – А я думала, ты не догадаешься чуточку разогреть его.

– Мне всегда нравилось кормить Сару.

– И тебе часто приходилось делать это?

– Как только у меня появлялась малейшая возможность.

Пейдж продолжала укачивать девочку. Сами же поддерживала бутылочку, пока пила. Потом она наконец выплюнула соску и крохотным кулачком вытерла рот.

– Не хочешь больше? – спросила Пейдж. – А может, еще немного? За маму? – Ротик девочки снова открылся, и соска мгновенно оказалась там. – Вот хорошая девочка, молодчина.

Сами выпила почти все. Пейдж отставила бутылку в сторону и еще некоторое время продолжала укачивать малышку, потом она положила ее в кроватку на бочок, укрыла одеялом и погладила по спине.

– А ведь ты от нее просто без ума, – заметил Ноа, подойдя к Пейдж и становясь за ее спиной.

– Она – прелесть, – заметила Пейдж, но не присутствие девочки волновало ее в этот момент, а присутствие Ноа. Она ощущала тепло, исходившее от него, и это тепло действовало на нее расслабляюще, а вот как раз расслабляться ей сейчас и не хотелось.

– А тебя не посещают мысли удочерить ее?

– Нет.

– Это тоже не входит в твои правила игры, правда?

Пейдж ничего не ответила. Поглаживая Сами по спинке, она пыталась вспомнить, какой была ее жизнь до смерти Мары. И вот теперь все переменилось, а ведь прошло только два с половиной месяца с момента похорон. Казалось, такие глобальные перемены в столь короткий срок невозможны.

Мара бы сказала, что Пейдж просто глупо отказываться от предложения Ноа, поскольку для Мары главным в жизни была привязанность людей друг к другу.

Возможно, так оно и есть на самом деле. Но взаимозависимость больше всего на свете пугала Пейдж.

Ноа коснулся ее руки.

– Кажется, девочка уже заснула.

Пейдж кивнула. Она позволила ему взять ее за руку и помочь спуститься по лестнице. Иногда необходимо, чтобы вели тебя, а не вести самой. Но когда они снова оказались в спальне и Ноа повернулся к ней и хотел что-то сказать, она приложила руку к его губам.

– Только ничего не говори сейчас, не надо. Я не могу сейчас думать о будущем, Ноа. Пока еще не могу. То, что произошло между нами, новое для меня. Разве мы не можем, в конце концов, просто наслаждаться близостью – здесь и сейчас?

Сказать то, что сказала Пейдж, было значительно проще, нежели выполнить, поскольку главное было произнесено, и сделать вид, что ничего не произошло, было невозможно. На следующий день, оставив Ноа ухаживать за Сами, Пейдж проскользнула к себе в комнату и легла на кровати, прихватив с собой письма Мары, где она рассуждала о мужчинах.

«У нас с Дэниэлем с самого начала возникли серьезные проблемы, – писала она. – Но, даже когда наши отношения становились день ото дня хуже, нет-нет да и бывали редкие моменты, когда между нами неожиданно наступала гармония. Эти моменты скорее напоминали сновидения или мечты – они даже ад, в котором мы жили, превращали в стоящее местечко. Я не больше тогда заботилась о Дэниэле, нежели он обо мне. Мы все делали вместе, по-настоящему вместе, в полном единении сердец и душ.

После того, как он умер, я думала, что ничего подобного со мной не случится, однако ж случилось. Новую гармонию я постигла в союзе с Невиллем Броком…»

Пейдж была поражена, поскольку никак не могла представить себе Мару вместе с Невиллем.

Я была с ним —… В течение того короткого времени, пока он жил в Таккере, но в нашем союзе не было будущности, поскольку он был женат. Я даже иногда думаю, что оттого-то мы и сблизились: наши отношения никому не были в тягость. Ничегошеньки из них не могло выйти.

Да, и еще Питер. У меня сложились с ним гармонические отношения. На рассвете мы могли бродить по лесам или лежать в засаде у ручья с наведенными фотоаппаратами, надеясь, что сюда на водопой придет олень. Стоило одному из нас начать что-нибудь говорить, как второй сразу же подхватывал мысль. Он знал, о чем думаю я, и наоборот. Мы поступали почти абсолютно синхронно. Но всегда гармония в наших отношениях исчезала, когда разгорался день. Гармония в постели, так сказать, и совсем мало общего, когда вне ее. Такова, в сущности, история всей моей жизни».

Пейдж опустила письмо.

– От кого оно? – спросил Ноа, стоя у дверей. Как-то раз она не ответила ему на подобный вопрос. Но сейчас она не видела причин скрывать правду.

– От Мары. После того как она умерла, я нашла у нее в доме целую связку писем. Своего рода дневник. Она писала их в течение нескольких лет.

– И что там?

– Всяческие размышления. Некоторые – сугубо личного характера. Другие – более философского плана. Я узнала о Маре такое, о чем никогда не подозревала. Это-то и печально. Ведь она была моим близким другом. – Пейдж нахмурилась, подумав, что не слишком близким, если та имела от нее секреты. – Лишний раз понимаешь, насколько мы мало знаем о людях, которые в течение многих лет рядом с нами.

– Неправда. Мы знаем довольно много, – добрым голосом произнес Ноа. – Просто всегда существуют люди, которые в силу ряда причин закрывают часть своей сущности от посторонних глаз. Не то чтобы они говорили неправду – нет, просто они не говорят всей правды.

– Если бы я знала всю правду, я, возможно, могла бы ей помочь.

– Если бы Мара относилась к тому типу людей, которые способны раскрыть душу перед посторонними, твоя помощь, вероятно, ей бы и не понадобилась. При таком положении дел она бы была и здоровее, и сильнее.

Пейдж знала, что Ноа прав. Она слегка коснулась лежащего письма рукой.

– Я постоянно думаю о том, в каком ужасном состоянии находилась Мара, когда писала все это.

– Очень жаль, что она не отдала эти письма тебе, когда их написала.

– О нет, эти письма не были предназначены мне. Они написаны другому человеку. – Сказав эти слова, она почувствовала, как на нее нахлынуло чувство вины.

– Она писала своей подруге?

– По-видимому, так. Она пишет кому-то в Юджине. Мара ни разу не упоминала при мне имя этой женщины. – Тут она бросила в сторону Ноа виноватый взгляд. – Я знаю, что я сделаю. Я все эти письма упакую и вышлю. Я бы и раньше это сделала, просто мне хотелось почитать их. Они дают мне чувство близости с Марой и помогают лучше понять причины, которые привели ее к гибели.

– А эта самая подруга приезжала к Маре на похороны? Пейдж отрицательно покачала головой.

– Из Юджина приехали только родители Мары и три ее брата.

– Как ты думаешь, она знает, что Мары больше нет в живых?

– Господи, я надеюсь, что знает. Полагаю, что ей рассказал кто-нибудь. С тех пор, как она умерла, никто из старых друзей ей не звонил. Я говорю о том, что прошло уже больше двух месяцев, и если бы они с подругой поддерживали отношения, то та обязательно бы позвонила. Разве не так?

– Да, если бы они поддерживали отношения, так бы и случилось, – подтвердил Ноа. – Но возможно, что все было по-другому, вот почему Мара так и не отослала ни одно из писем.

– Зачем же она тогда их писала? – спросила Пейдж.

– Ну, скажем, ей было нужно высказаться.

– Но почему именно этой особе?

Пейдж почувствовала, что ей стало обидно за себя. А может быть, это не обида, а нечто другое? Например, зависть? Впрочем, никакая зависть к неизвестной подруге не заставила бы Пейдж лишить ее писем Мары. По крайней мере, нельзя сказать, что Пейдж оставила у себя ее письма намеренно.

Или все-таки намеренно?

Пораженная этой мыслью, Пейдж взяла записную книжку с ночной тумбочки и набрала номер родителей Мары в Юджине. На ее звонок трубку взяла Мери О'Нейл. Пейдж несколько раз беседовала с ней по поводу вещей, оставшихся после Мары. Теперь же, сердечно поздоровавшись с Мери, она сказала:

– У меня здесь остались после Мары кое-какие бумаги, миссис О'Нейл. Это письма, которые Мара писала некой Лиззи Паркс. – Тут она прочитала адрес упомянутой Лиззи. – Я бы хотела выслать из адресату. Как вы думаете, Лиззи Паркс все еще проживает по данному адресу?

На противоположной стороне провода молчали. Пейдж решила, что Мери О'Нейл пытается вспомнить, не изменился ли у Лиззи Паркс адрес, или, что тоже возможно, она роется в телефонной книге, чтобы это выяснить.

Как выяснилось через минуту, Мери О'Нейл ничего подобного не делала вовсе. Слегка изменившимся голосом она сказала:

– По указанному вами адресу Лиззи Паркс не проживает, да и вообще у нас в городе нет никакой Лиззи. Лиззи Паркс просто не существует.

Пейдж, решив, что Лиззи Паркс тоже умерла, с ужасом спросила:

– Что значит, нет? С ней что-нибудь случилось?

– Нет, просто Лиззи Паркс никогда и не было, по крайней мере, в реальной жизни. Когда Мара была маленькой, она выдумала себе, что у нее есть кузина примерно" ее возраста, которая тоже проживает в Юджине. Но на самом деле никакой кузины нет. Лиззи Паркс – вымышленное лицо.

Рука Пейдж, державшая трубку, задрожала. Она склонила голову и прижала пальцы левой руки ко лбу.

– О, Боже, – произнесла она тихо. – Значит, вот какова разгадка. Вымышленное лицо!

– Благодарю вас, Мери, извините за беспокойство, – сказала Пейдж и повесила трубку.

Некоторое время она еще смотрела на письма, лежащие перед ней, глазами, полными слез, пока почерк Мары не стал расплываться перед ее взором. Когда она подняла глаза, то и Ноа выглядел расплывчатым силуэтом.

– Нет никакой Лиззи Паркс, это вымышленный персонаж, – едва слышно произнесла Пейдж.

Она подошла к кровати, на которой лежали письма ее покойной подруги, снова собрала их в пачку и перетянула резинкой.

Ноа опустился на кровать рядом.

– Она была по-настоящему несчастной женщиной.

Пейдж склонила голову и снова повторила:

– Подумать только, вымышленное лицо?!

– У других людей тоже бывают вымышленные друзья.

– Даже если им около сорока?

– Иногда. Ведь эти письма мало чем отличаются от того, что пишут многие взрослые люди, просто большинство именует свои записи словом «дневник». Так вот, Мара вела свой дневник в форме писем, а в начале каждого ставила имя придуманной ею кузины. Это всего-навсего разница в стиле, и не более того.

Но Пейдж все никак не могла успокоиться.

– Нет, ты только подумай – вымышленный друг. Оказывается, Мара была еще более одинокой, чем мы себе даже представляли.

– В этом нет твоей вины, Пейдж. – Ноа обхватил ее за плечи и приблизил к себе. – Ведь ты была рядом. И она могла этим воспользоваться, чтобы выговориться, если бы хотела, разумеется. То же самое относится к людям, с которыми она была в близких отношениях, помимо тебя. Но она предпочла сохранять свои мысли в тайне.

– Мару раздирали противоречия, – высказала свои предположения Пейдж. – Что-то было связано с ее прошлым, что-то – с настоящим. Чтобы разрешить противоречия, доставшиеся ей от прошлого, необходимо было порвать с настоящим, и наоборот. Ситуация, что называется, патовая, и Мара была обречена на неудачу. – Пейдж прижалась к груди и всхлипнула. – Мне очень, очень ее жаль.

Зазвонил телефон. Пейдж даже не шевельнулась, рядом с Ноа было так хорошо. Но когда телефон разразился новой серией настойчивых трелей, Пейдж подняла трубку.

– Алло?

– Доктор Пфейффер?

– Да.

– С вами говорит Энтони Перрини, отец Ноа. Пейдж в недоумении посмотрела на своего визави.

– Здравствуйте, доктор Перрини. Как поживаете?

– Я-то поживаю неплохо, спасибо, но, боюсь, в нашей семье возникли проблемы. Недавно мне позвонила мать Сары и сообщила, что девочка исчезла. Лив пыталась дозвониться до Ноа, но безуспешно. Вот я и подумал, что он, может быть, находится у вас.

– Что ж, вы правильно подумали. Он здесь. – Она поднесла трубку к уху Ноа, а он своей рукой накрыл ее руку, сжимавшую трубку.

– Слушаю тебя, отец.

Пейдж наблюдала за тем, как его лицо сначала приняло серьезное выражение, а потом на нем отразилась злость.

– Так значит Лив даже не знает, когда девочка пропала и сколько времени прошло с момента ее исчезновения? – Некоторое время он только молча слушал. – Чудесно! – произнес он в трубку, а обращаясь к Пейдж, сказал:

– Лив, видишь ли, спит допоздна, и она не видела Сару с прошлого вечера. – Снова обращаясь к отцу, он спросил: – Куда она только смотрела? – Ноа опять стал слушать, что ему говорили на другом конце провода, сильно вдавив пальцем дужку очков в переносице. – Что ж, я начну обзванивать ее друзей из Маунт-Корта. Не думаю, правда, что кто-нибудь из них окажется в наших краях, но я попробую. Возможно, она сбежала к кому-нибудь из них. Помоги ей Бог!

В этот момент раздался звонок в дверь. Пейдж крикнула Нонни, чтобы та открыла.

– Пусть Лив обзвонит друзей Сары, с которыми она встречалась, пока жила у нее, – сказал тем временем Ноа своему отцу. – С той огромной сумкой, которая у нее была, куда было ей пойти? Да и вообще – с какой стати ей надо было бежать? Они что, поругались с Лив?

Пейдж приложила ухо к трубке, но ответа ей так и не удалось услышать. Поэтому она прошептала:

– Спроси, не оставила ли Сара какие-нибудь записи, адреса или телефоны. Или, может быть, расписания движения автобусов или поездов.

Ноа кивнул и продолжал смотреть на Пейдж, пока слушал, что ему отвечал отец, а потом рассказал о предложении Пейдж и добавил:

– Не может же Сара вот так взять и пропасть. Она но…

– Прежде всего, она несчастный ребенок! – крикнула в трубку Пейдж, перебивая Ноа. – Она неплохо обустроилась в Маунт-Корте, и ей здесь нравится. Если что-нибудь…

– Готов поверить, что она уже купила билет из Сан-Франциско и летит сюда, – добавил Ноа.

– Именно так, – подтвердила мнение Ноа Пейдж.

– Привет, ребята! – раздался голос от дверей спальни. Ноа и Пейдж почти синхронно повернулись увидели Сару, которая стояла в дверях с ухмылкой до ушей.

Ноа с облегчением вздохнул. Пейдж соскочила с кровати и обняла Сару, пока Ноа говорил отцу:

– Она только что вошла. И великолепно выглядит. Я просто умираю от нетерпения: так мне хочется услышать, как она сюда добралась. Будь любезен, отец, позвони Лив и скажи ей, что я переговорю с ней позднее. – С этими словами Ноа повесил трубку.

Пейдж все еще обнимала Сару, словно пытаясь защитить ее от наказания отца. Но Ноа подошел и заключил в объятия их обеих, и только тогда Пейдж с облегчением перевела дух.

Ноа и хотел было рассердиться на Сару, но так и не смог. Ни к какому другу она не сбежала, а просто вернулась домой к нему. Это значило для Ноа слишком много. Более того, когда она объяснила ему, что взяла такси, чтобы доехать до аэропорта, там обменяла билет на более ранний рейс, затем снова взяла такси, чтобы добраться уже до Маунт-Корта, а оттуда – до дома Пейдж, он не смог обнаружить в ее действиях ни одной ошибки. Оказывается, его дочь в достаточной степени обладала здравым смыслом. Ни разу она не позволила себе совершить рискованный поступок, за исключением того, что напугала мать своим бегством. Сара разозлилась на мать. Лив провела день Благодарения в компании не с одной только Сарой. Она заимела нового любовника, с которым и развлекалась. Так что Сара была на празднике предоставлена себе.

Ноа страшно разозлился на Лив, хотя не особенно удивился ее поведению. Такой уж эгоистичной женщиной она была. И Ноа собирался высказать ей все.

– Она сказала мне, чтобы я отправилась к кому-нибудь в гости, – рассказывала Сара, усадив Сами к себе на колени. Вокруг нее собрались Пейдж, Нонни и Ноа, чтобы послушать ее. – Но мне и пойти-то было не к кому. Две мои лучшие подруги отсутствовали, а прочие хотели видеть меня не больше, чем я их. Я захотела навестить моего отчима Джеффа – как-никак я ношу его фамилию, но и это мне запретили. Так что мне нечего было делать. Вот я и решила, что с таким же успехом могу бездельничать и здесь.

Ноа увидел в дочери, помимо здравого смысла, еще и волю к сопротивлению. И гордость.

– В следующий раз, – наставительно сказал он, поскольку одно дело его отношения с Лив, но совсем другое – проявление неуважение к старшим, – обязательно предупреди мать, что уезжаешь.

– Она бы постаралась меня не отпустить. Она забрала бы у меня билет и деньги, заперла бы меня в комнате.

Ноа сильно в этом сомневался. Сара во все глаза уставилась на отца.

– Так ты мне не веришь?

– А она закрывала тебя когда-нибудь в твоей комнате?

– Как-то раз закрыла.

Ноа хотел спросить «когда?», но, взглядевшись в лицо дочери повнимательней, понял, что не стоит. Это, должно быть, случилось после одной из магазинных краж, которую учинила Сара, и, уж, конечно, ей не хотелось, чтобы Пейдж и Нонни узнали об этом.

Ноа не стал спрашивать больше ни о чем, и воинственный пыл Сары постепенно сошел на нет. Куда более спокойным голосом она заявила:

– Мать хотела, чтобы я всюду появлялась вместе с ней и Рэем, но мне этого не хотелось. Он такой слащавый.

– Слащавый? Что ты имеешь в виду? – спросила Пейдж.

– Вечно он вокруг нее увивается, прямо-таки трясется над ней. Что бы она ни сделала – все хорошо. Уж если она решит выйти за него замуж, можно не сомневаться, что это навсегда.

Ноа обрадовало замечание дочери, но он не хотел, чтобы та проявляла неуважение к Лив, и чувствовал себя морально ответственным за это.

– Она по-прежнему остается твоей матерью. Сейчас ты видишься с ней редко, потому что живешь со мной, но вот мне бы как раз хотелось, чтобы вы при следующей встрече вели себя цивилизованно по отношению друг к другу.

Сара скорчила гримаску.

– Скажи это ей. Как раз она ведет себя по отношению ко мне не слишком цивилизованно. Она все время твердит, что со мной что-то не так: или у меня волосы не в порядке, или кожа не слишком чистая. А в последнее время уверяет меня, что я стала много весить.

– Ничего подобного, – быстро вставила Пейдж. Недомогания на почве постоянного недоедания стали настоящим бичом всех девушек Маунт-Корта, стремившихся похудеть любой ценой, поэтому ей не улыбалось заполучить к себе новую пациентку в лице Сары.

– Но я вешу на пятнадцать фунтов больше ее, – сказала та.

– Но ты на целых четыре дюйма ее выше, – возразил Ноа.

– А это значит, – добавила Пейдж, – что если принять во внимание рост твой и твоей матери, то ты весишь меньше, чем она. Так можешь ей и сообщить, когда она в следующий раз скажет тебе об этом.

Ноа улыбнулся горячности, с которой Пейдж отстаивала достоинства Сары. Ему нравилась ее способность выступать на стороне слабых – она, например, сразу же заключила Сару в свои объятия, когда девушка приехала, а он в это время разговаривал с отцом по телефону. И еще ему нравилось, что мнения Пейдж и Сары почти всегда совпадали.

Потом улыбка пропала. Он не знал, что произойдет, когда ему придет время ехать в Санта-Фе, а Сара останется в Маунт-Корте.

– В любом случае, – продолжала гнуть свое Сара, – я не увижусь с мамашей теперь довольно долго – не раньше марта, когда начнется весна.

– Ты не собираешься ехать в Калифорнию на Рождество? – спросила Пейдж и одновременно вопросительно посмотрела на Ноа.

Тот отрицательно покачал головой.

– Она ездит к матери на день Благодарения и в самом начале весны. Что касается летних каникул, то этот вопрос еще предстоит решить.

– Что же вы собираетесь делать в рождественские праздники? – спросила в свою очередь Нонни. По блеску в ее глазах Ноа понял, что у старухи на этот счет имеются кое-какие планы.

– Вы хотите нам что-нибудь предложить? – вопросительно взглянул на бабушку Ноа.

– Конечно же, вы будете встречать Рождество с нами. Мы поставим большую елку вон в том углу. Разукрасим весь дом и повесим чулки с подарками на каминную доску. А потом будем путь рождественские гимны вместе со всеми жителями Таккера в центре города.

– И я тоже? – спросила Сара.

– Конечно же, и ты тоже! – ответила старушка.

Ноа готов был расцеловать Нонни за ту непосредственность и сердечность, с которыми она готова была обратить Сару во все свои предприятия, но вопрос о встрече рождественских праздников был несколько преждевременным.

– В сущности, – сказал он, – я собирался взять Сару на Рождество в Нью-Йорк, чтобы она полюбовалась Рокфеллеровским центром, и…

– Ненавижу Нью-Йорк! – крикнула Сара.

– Готова с тобой согласиться, – сказала Нонни. Пейдж посмотрела на бабушку.

– Между прочим, твоего мнения никто не спрашивал, Нонни, – заметила она.

– Ну что ж, тем не менее я имею право его высказать и собираюсь делать это впредь. – Она поднялась со стула. – Поскольку уж так случилось, что я старше всех присутствующих здесь… – С этими словами она подошла к Саре. – Это доказывает, что у меня больше жизненного опыта. Пойдем-ка со мной, Сара, потому что мы гораздо лучше проведем время, если останемся на Рождество здесь. – И она повела Сару, которая несла на руках Сами, на кухню. – Сейчас мы вместе решим, что приготовить на ужин.

– Я сейчас съезжу и что-нибудь привезу, – крикнул им вслед Ноа.

– Тогда обязательно какие-нибудь мексиканские блюда, – крикнула ему в ответ Нонни.

– Но я не могу есть острую пищу!

– Тогда мы будем готовить сами!

Ноа проследил за тем, как они скрылись за дверью. Он вспомнил, как Сара проводила время с женой и с ним. Тогда, помнится, девочке было очень хорошо. Но с Нонни у Сары отношения наладились сразу, и это было видно по их довольным лица. Да, Нонни оказалась настоящей находкой, истинным даром для Сары.

Сара отлично управлялась с девочкой, хотя не имела опыта в общении с маленькими. Она вполне сносно держала ребенка и играла с ним не хуже любой сиделки. Ноа даже не предполагал, что Сара таит в себе столько нежных чувств. Она всегда была тихой и сосредоточенной девочкой, временами даже мрачной, но в этом доме она улыбалась, разговаривала и вообще принимала деятельное участие в событиях.

Он потянулся к Пейдж и взял ее за руку.

– О чем ты думаешь?

– О том же, о чем и ты, – сказала она со вздохом. – Можно подумать, что Сами – ее сестра.

– А ведь она могла бы ею стать.

– Что ж, хорошо.

– Это стоит обсудить.

– Очень мило с твоей стороны напомнить об этом. Ведь не тебя просят бросить все, что ты строил в течение всей жизни. – Она попыталась высвободить пальцы из руки Ноа, но тот не позволил.

– Перестань, Пейдж. И раньше людям приходилось переезжать с места на место. – Ах, вот в чем дело! Для тебя это не просто переезд, не так ли? Больше всякого переезда тебя пугает привязанность.

Пейдж набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула:

– Угу.

Это тоже нравилось Ноа в Пейдж. Честность. Он далеко не всегда готов был с ней соглашаться, особенно в данном случае, зато она выразила именно то, что чувствовала.

Ноа попытался как-то урезонить Пейдж.

– Но твое «угу» не имеет никакого смысла. Вся твоя жизнь – сплошная привязанность, это и по тебе видно.

– В определенной сфере деятельности – несомненно.

– Почему не во всех сферах?

– Потому что спрос слишком велик.

– Значит, ты отказываешься, – произнес он с долей горечи в голосе. Он и в самом деле обиделся, что Пейдж не намерена рискнуть и выйти за него замуж. И обиделся не только за себя, но и за Сару.

– Я не совсем об этом.

– Об этом, об этом, мне-то совершенно ясно.

– Нет. Просто я могу видеть то, на что не гожусь. Я боюсь убедиться в этом на практике.

– И по этой причине ты отказываешься от самого лучшего, что может предложить жизнь. Быть с человеком, которого любишь, – вот лучший вид привязанности, который только я знаю. За подобную привязанность все одинокие люди в мире готовы отдать все, что угодно. Вспомни о своей подруге Маре.

– Я именно этим и занимаюсь почти все свободное время.

– Ты думаешь, она стала бы протестовать против такого рода обязательств, как делаешь ты?

– Так нечестно, Ноа.

– Согласен, – сказал он, придвигаясь ближе, – но отчаянные обстоятельства, в которых я оказался по твоей милости, требуют чрезвычайных мер. Ты же сопротивляешься. И пытаешься увильнуть от прямого ответа. Но почему? Потому, что твои родители смотрели на тебя как на бремя? По-твоему, выходит, что и семейная жизнь – тоже бремя. Ну хорошо, а что же тогда представляете собой все вы, живущие в этом доме, – ты, Нонни и Сами? Самую настоящую семью. А разве жизнь с ними обременяет тебя? То же самое будет и тогда, когда к вам присоединимся мы с Сарой. Ведь тебе нравится, когда мы с вами? Нравится. Так в чем же дело?

Пейдж удалось освободить свою руку, и она положила ее к себе на колено.

– Моя жизнь раньше была такой простой. И вдруг появляешься ты и просишь, чтобы я стала одновременно и женой, и матерью. Мало этого. Ты еще хочешь, чтобы я бросила свою практику и переехала с тобой в Санта-Фе.

– Это еще под вопросом, – отразил наступление Ноа, полагая, что лучше не покушаться так решительно на все. В ответ она лишь одарила его насмешливым взглядом.

– Под вопросом? Чрезвычайно романтично ты выражаешь свои мысли.

– Я говорю о том, что еще неизвестно, придется ли нам вообще уезжать из Таккера.

– Ну и чудесно. Если ты останешься здесь, мы сможем продолжать жить так, как живем.

– Что подходит тебе как нельзя лучше. Ты сможешь сохранить свою драгоценную работу и вдобавок поиграть в семью. Но как только почувствуешь, что муж и дети тебя обременяют, ты просто улетишь от них, словно вольная пташка.

– Я никогда не сделаю ничего подобного.

– Именно, не сделаешь! Так почему бы нам тогда и вправду не пожениться?

– А разве для тебя столь уж важны формальности?

Ноа рассмеялся. И продолжая хохотать, не в силах остановиться.

– Ну и скора же ты на язычок, всегда можешь отговориться! Что бы я ни сказал.

– Своими словами ты лишь демонстрируешь собственное упрямство, – ввернула Пейдж. – Ты человек негибкий, Ноа. Стоит тебе забрать в голову какую-нибудь идею – что-нибудь вроде дополнительных занятий по вечерам в Маунт-Корте, – как ты готов двигаться к ее осуществлению, несмотря ни на что, пусть хоть вокруг потоп или пламя. Господи, Ноа! Ведь ты уже был женат и обжегся на этом. Зачем же, скажи на милость, тебе испытывать все эти прелести снова?

– Потому что на этот раз может выйти по-другому.

– А ты в этом уверен?

– Я так думаю.

– Что ж, значит, у тебя больше самоуверенности, чем у меня.

– Нет, – печально сказал он. – Просто мне хочется этого больше, чем тебе, в этом все и дело.

Чувствуя себя отвергнутым и полагая, что единственным выходом из создавшегося положения, если Пейдж его не любит, будет бегство из Таккера в Санта-Фе, он оставил Пейдж в одиночестве и пошел на кухню.

Пейдж совершенно не представляла, что ей теперь делать. Противоречивые мысли, одна другой удивительнее, витали у нее в голове. И этот сумбур, возникший в ее душе, не позволил ей сомкнуть глаз чуть ли не всю ночь. Любовь к Ноа была совершенно новым для нее чувством. Если бы он не был столь настойчивым, она могла бы обдумать его предложение в более спокойной обстановке и взвесить все «за» и «против». Но Ноа такой возможности ей предоставить не желал.

Он требовал от нее немедленного решения, к которому она пока не была готова.

На следующий день, после того как она завершила привычный круг ежедневных обязанностей, раздался звонок из агентства по усыновлению от Джоан Феликс, повергший ее в еще большее раздумье и поставивший чрезвычайно важный вопрос, требовавший немедленного разрешения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

– Я думаю, мы нашли то, что надо, – сказала Джоан. Поначалу Пейдж не поняла, о чем речь.

– Что это вы нашли? – с удивлением спросила она.

– Семью. Для Сами. Есть муж и жена, у которых четверо собственных детей, но они хотят еще одного ребеночка – пятого. Они только что переехали в Вермонт из Среднего Запада, и мы успели провести с ними предварительную встречу в прошлую пятницу. На поверку, так сказать, при первом знакомстве они произвели впечатление весьма порядочных людей. Но должен пройти месяц, прежде чем мы досконально узнаем это семейство и проверим все документы. Вы тоже прошли через это и знаете, что к чему.

Пейдж расслышала едва ли половину того, что ей говорила Джоан. Буря, поднявшаяся у нее внутри, мешала ей дослушать агента до конца. Та говорила какие-то слова о семье, в которой четверо детей и которая хочет прибрать к рукам и ее крошку; но единственный яркий образ, который предстал перед ее глазами, было зрелище комнаты Сами в ее доме, вдруг ставшей пустой и холодной.

– Пейдж? Вы меня слушаете?

– Да.

– На минуту я подумала, что телефонная станция нас разъединила.

– Извините. – Пейдж прижала руку к груди. – Повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали. Вы, значит, нашли для Сами семью?

На этот раз она старалась слушать внимательнее, но, как только Джоан закончила разговор и повесила трубку, Пейдж почувствовала, что у нее кружится голова. Еще одно испытание свалилось на ее голову. Она едва добралась до кухни и уселась там, открыв банку имбирного пива. Она сидела, потягивая его, в ожидании, что скоро успокоится и сможет обдумать происшедшее, когда к ней неожиданно заявилась Энджи.

Она ничего не сказала, просто облокотилась о косяк кухонной двери и стояла так, пытаясь понять, что происходит с Пейдж.

Пейдж не понравился ее взгляд. Энджи совершенно не походила на ту прежнюю, всезнающую и уверенную в себе женщину.

– Насколько я понимаю, с тобой что-то произошло? – сказала она устало.

– Мы с Беном наконец-то решились, – сообщила ей Энджи.

Пейдж постаралась осознать смысл слов, но на всякий случай изобразила на лице оживление.

– Прекрасно, Энджи, – только и сказала она, все еще не понимая, куда та клонит. Если речь шла о радостном событии, то на Энджи это не отразилось. Она выглядела скорее нервной, нежели радостно возбужденной.

– Возможно, нам придется отсюда уехать.

– Уехать?

– Да, назад в Нью-Йорк.

– Господи, Энджи!

Энджи взяла запястья Пейдж руками и чуть ли не беспомощно произнесла:

– Я просто разрываюсь на части, Пейдж! На меня столько всего сейчас навалилось! Если бы речь шла обо мне одной, я бы и думать не стала. Мне нравится Таккер. Я очень люблю тебя и твою семью. Но речь идет не только обо мне, как бы я ни старалась себя обмануть, а ведь я именно это и делала все последние годы. Главная причина – Бен. Так уж вышло, что ему необходимо жить в большом городе. Здесь его замучила скука.

Пейдж не знала, что и сказать. Она не могла представить себе будущее без Энджи. С самого первого дня, когда их практика только начиналась, она играла одну из главных ролей в деле.

– Но… – неуверенно начала Пейдж, – что же ты думаешь делать?

– Я позвонила приятелю, который живет в Манхэттене. Он знает два неплохих местечка, где можно пристроиться педиатру – они оба в пригороде, но и до самого города оттуда несложно добраться. Возможно, мне придется туда съездить и все разузнать самой. – Она замолчала, желая услышать мнение Пейдж. – Ну, что ты думаешь по этому поводу?

Пейдж было весьма непросто сосредоточиться на проблемах Энджи, поскольку у нее хватало и собственных, но она старалась изо всех сил.

– Мне кажется… нет, я просто уверена, что тебе никак нельзя уезжать. Как мы будем здесь без тебя? Но если тебе очень надо для того, чтобы сохранить семью, тогда что ж, поезжай. Видимо, необходимо уехать. – Что же происходит? – думала она тем временем. Энджи уезжает? Какие-то незнакомцы собираются удочерить ее маленькую Сами?

Пейдж чувствовала, что у нее внутри все сжалось.

– Да нет, пока ничего определенного, не волнуйся, – сказала Энджи. – В конце концов, те два местечка могут мне просто не понравиться, а Бен, возможно, решит, что ему не следует ехать в Нью-Йорк, и найдет себе работу в Монпелье или Ганновере. Станет преподавать в художественном колледже… Вероятно, он просто будет ездить время от времени в любимый им Нью-Йорк. Но уж если он на самом деле решит переезжать, мне нечего будет ему возразить. Он и так уже в течение десяти лет покорно выполнял то, что решала я, и мы обе знаем, что из этого вышло. Теперь же я стараюсь прислушиваться к его мнению. Он, знаешь ли, весьма умный мужчина и хорошо понимает нашего сына. Дуги всего только четырнадцать, но он отлично чувствует себя в Маунт-Корте. Так что он может продолжить свою учебу здесь или перейти в другую школу, если мы все-таки решимся на переезд. Правда, это вовсе не значит, что я буду счастлива, если он останется в Маунт-Корте, как мне до сих пор претит сама мысль, что наш сын живет и учится в закрытом пансионе. Мое сердце до сих пор восстает против этого, хотя умом я понимаю, что для него это полезно. Дуги необходима определенная доза свободы. Если те моральные принципы, которые я пыталась втолковать ему в течение четырнадцати лет, не позабыты им, то они не будут забыты никогда. – Энджи перевела дух. – Я стараюсь смотреть на будущее без иллюзий, а ведь раньше иллюзии составляли основу моего существования. – Она внимательно всматривалась в лицо Пейдж. – Ну, теперь ты скажи хоть что-нибудь.

– Что мне сказать? Ты всегда очень хорошо знала, что следует делать.

– Нет. Я же говорю – мне просто это казалось. Я всегда думала, что то, что хорошо для меня, автоматически подходит Бену и Дуги, но, как выяснилось, я ошибалась. Они индивидуумы, и у них есть собственные нужды. Если я не в состоянии им помочь в осуществлении их желаний, то вся моя суета становится бессмысленной. Мое личное счастье напрямую связано с их благополучием, что вовсе не значит, – неожиданно добавила она сухо, – что я могу принести себя в жертву. Я никуда не поеду до тех пор, пока не найду себе достойное место, где я могла бы испытывать удовлетворение от собственной работы; и Бен, кстати, меня в этом поддерживает. Я уже не могу больше решать все за всех. Какое-то время существующее положение вещей сохранится, но только на какое-то время. Так или иначе, решения принимать придется.

Пейдж охватила Энджи руками и прижала ее к себе.

– Эх, жаль, что Мара пропустила все это, – прошептала Энджи. – Она хотела счастья, но не могла его добиться. Мы не могли понять, чего ей не хватает – ведь ей в жизни всегда сопутствовал успех, но она умела замечать то, что не замечали мы. Она хорошо понимала, как легко принять успех за нормальное человеческое счастье, хотя они и не равны. Она-то знала, что делать, вот я и хочу реализовать ее знание на практике.

Пейдж и Энджи некоторое время не размыкали объятий. Наконец, внимательно присмотревшись к Пейдж, Энджи спросила:

– Слушай, а у тебя самой все в порядке?

Пейдж с трудом подавила всхлип.

– В агентстве нашли семью, которая готова удочерить Сами.

– О, Господи. – Энджи отодвинулась от нее. – Они, что, хотят забрать девочку прямо сейчас?

– Пока нет. Но уже скоро. – Пейдж незаметно для себя начала вздрагивать. – Знаешь, мне пора идти.

– Куда ты собралась? Может быть, мне пойти с тобой?

– О, нет, спасибо. Мне необходимо все продумать и побыть одной.

– Можно мне будет поговорить с тобой попозже?

Пейдж кивнула. Она двигалась чисто автоматически.

Казалось, что у нее нарушилась координация. Так, ступая неровными шагами, она решила выехать из дома. Потом она долго искала ключи, а найдя их, никак не могла попасть в замок зажигания. Когда же Пейдж выехала на дорогу, она минут пять ехала, не зная, куда, и только после, глянув в окошко машины, подумала: куда же она, черт возьми, едет.

Чрезвычайным усилием воли ей удалось собраться; спустя десять минут она уже въезжала под железную арку ворот Маунт-Корта. Она затормозила у входа в административный корпус. Секретарша Ноа куда-то ушла, и Пейдж прошла прямо к двери директорского кабинета.

Ноа был там, погруженный с головой в какие-то бумаги. Рукава своей белой рубашки он закатал, а пуговичку под подбородком расстегнул и ослабил галстук. В данный момент он выглядел как человек, который менее всего хочет, чтобы ему мешали.

Пейдж встала у дверей, чувствуя себя виноватой за то, что пришла. У Ноа хватало и собственных проблем с Маунт-Кортом, и не стоило на него взваливать еще и ее трудности.

Но ведь он сказал ей, что любит ее, поэтому она и приехала к нему, зная, что, кроме Ноа, вряд ли кто мог бы сейчас ей помочь.

Ноа поднял голову, посмотрел на Пейдж с удивлением и вышел из-за стола.

– Пейдж? А я и не знал, что ты собираешься меня навестить. – Подойдя к ней, он нахмурился. – Что-то ты бледновата сегодня. – Он втащил ее внутрь кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

– Извини, что побеспокоила тебя. Я знаю, что ты занят…

– Не извиняйся, пожалуйста. Прошу тебя, никогда не извиняйся.

– Сегодня у меня был тяжелый день; на меня просто посыпались неприятности. Энджи стала поговаривать об отъезде, а агентство прислало мне уведомление о том, что они подыскали подходящую семью, готовую удочерить Сами. – Она посмотрела на него, рассчитывая, что ее глаза расскажут ему больше, чем она смогла сказать словами.

Он легонько потер ее ладони.

– Возможно, это случится не раньше, чем закончатся рождественские праздники, но потом они наверняка заберут ее у меня. У нее будет четверо братьев и сестер и настоящие отец и мать. И хороший дом, я надеюсь. Джоан говорит, что они, по-видимому, неплохие люди, – Неожиданно Пейдж снова заволновалась. – Подумать только, в семье четверо детей. Вряд ли девочка будет получать достаточно внимания там, где семь человек. Она обречена донашивать обноски старших ребят. Говорят, что семья только что переехала в Вермонт, а это означает, что эти люди не знают местное население. У них нет стабильного положения. Если отец семейства и найдет приличную работу или обзаведется собственным делом, кто поручится, что он не прогорит или не потеряет работу. А может быть, он решит, что ему здесь не нравится, и двинется куда-нибудь еще? Сами нельзя возить туда-сюда все время. Она нуждается в стабильном воспитании и уходе. Она должна жить на одном месте в приличных условиях.

– Но ты, надеюсь, сказала это все Джоан? – спросил Ноа.

– Нет, не успела. Она застала меня врасплох. Я вообще была не в состоянии сказать хоть словечко.

– Да уж, ты точно не была в состоянии сказать, что оставляешь Сами себе.

Пейдж заметила в его глазах иронический блеск. Она отпрянула от Ноа и подошла к окну. За стеклом словно на ладони был виден весь школьный городок, засыпанный снегом. Время от времени случайный школьник перебегал от одного здания к другому, кутаясь в пальто, которое учащиеся были обязаны носить в зимнее время. Помимо же этого, пейзаж оставался блеклым и пустынным, как будущее, ожидавшее Пейдж.

– Как несправедливо, – сказала она, засунув руки в карманы своего шерстяного пальто. – Я не просила, чтобы мне передали Сами, но вот она оказывается у меня, и за это я должна благодарить Мару. Теперь же, когда я привыкла, что девочка рядом, ей находят новую семью. Ну почему они не сделали этого с самого начала? Почему они тянули с этим три месяца? Я хочу сказать, что это несправедливо по отношению к Сами тоже. Если бы она не была приемным ребенком, а родилась в нормальной семье, то три месяца не сыграли бы особой роли – всегда нашлись бы близкие и родственники, которые баловали бы ее и ухаживали за ней. Но она – приемыш, и у нее здесь родственников нет. За ней ухаживаю я. И Нонни. И еще ты иногда, и она к нам привыкла. – «Конечно, он тоже уедет, – подумала Пейдж, как уедет Энджи. И даже Нонни, если Сами отдадут в другие руки. Как же все в жизни несправедливо устроено!»

– Ненавижу перемены, – крикнула она. – И всегда ненавидела. Но больше всего я ненавижу перемены, после того как я приспособилась к чему-то новому, которого поначалу не хотела.

Ноа подошел поближе и облокотился о стену в том месте, где окно кончалось. Тихим голосом он сказал:

– Не думаю, что суть проблемы заключена именно в изменениях, которые ты столь не любишь.

– Если не суть, то часть проблемы лежит все-таки в этом, – продолжала настаивать Пейдж. – Первые три года моей жизни родители всюду таскали меня с собой, куда бы им ни вздумалось поехать. У меня не было ни собственной комнаты, ни друзей; единственно стабильной вещью в моей тогдашней жизни был плюшевый мишка, да и того потеряли при очередном переезде. В конце концов сказала свое слово Нонни, топнула ногой, и меня оставили в покое. Тогда я и стала жить вместе с ней. Прошло еще три года, прежде чем я согласилась провести ночь в другом месте, помимо ее дома. Так что стабильность играет для меня чрезвычайно важную роль.

Ноа скрестил руки на груди.

– Суть проблемы в том, – начал он, словно Пейдж не произнесла перед этим ни слова, – что на самом деле важно для тебя в этой жизни, Никогда не поверю, что ты взяла Сами к себе только потому, что считала себя виновной перед Марой. Чтобы сделать подобное и продолжать делать это в течение трех месяцев, причем все правильно и от души (иначе тебе бы не предложили стать приемной матерью Сами и ты бы не оформляла целую кучу всевозможных бумаг), требуется большее, нежели чувство вины перед покойной. В глубине души ты в восторге, что девочка, пусть и случайно, досталась тебе. Может быть, она помогла тебе заполнить вакуум, который возник у тебя после смерти Мары, и может быть, что ближе к истине, она позволяет тебе удовлетворить незатребованные материнские инстинкты.

– То есть, как это нет? Разумеется, есть, – возразил Ноа. – Ты можешь прятать их под белым халатом врача, но я не ошибусь, если скажу, что ты, прежде всего, обхаживаешь своих маленьких пациентов, как настоящая мама. Ты совершенно по-матерински воспринимаешь Джилл, равно как и мою дочь Сару. И уж тем более Сами. Материнские инстинкты для тебя столь же естественны, как и страсть к врачеванию.

– Но…

– И дело не в том, что ты привыкла, что Сами с тобой. Дело здесь не в привычке. Ты любишь ее. Постарайся взглянуть правде в глаза. Все именно так, как я говорю.

– Конечно, я люблю ее, – согласилась Пейдж. – Да и как ее можно не любить? Она такой очаровательный ребенок…

– Ну нет. – Ноа остановил Пейдж протестующим движением руки. – Мы не говорим сейчас о любви в широком, так сказать, смысле. Ты любишь ее, как всякая мать любит своего ребенка. Ты испытываешь гордость за нее, когда видишь хоть маленькие успехи в ее развитии. Ты сходишь с ума, когда она заболевает. Ты на работе мечтаешь о том, как вернешься домой и увидишься с ней. Ты отдаешь ей время, которое раньше тратила на себя, причем без всякого напряжения, так и поступают все матери.

– Девочка была для меня в новинку, – отпарировала Пейдж. – Раньше у меня в доме никогда не было детей.

– Но тебе понравилось с ней. Признай это.

– Она такой хороший ребенок.

– И тебе ужасно хорошо с ней, – продолжал давить Ноа.

– Ладно, – согласилась Пейдж. Какой смысл скрывать очевидное? – Да, мне с ней ужасно хорошо.

– Но только ты слишком боишься формальностей, когда заходит речь о том, чтобы перевести ваши с Сами отношения на официальный уровень. Так же ты боишься узаконить отношения со мной. Отсюда легко сделать вывод, что ты избегаешь официально зарегистрированных привязанностей. И с чем ты в таком случае остаешься? – спросил Ноа и сам же ответил: – В конечном счете ты остаешься в одиночестве. Сами передадут или этой семье, или какой-нибудь другой. Тогда Нонни вернется к себе на квартиру, я уеду в Санта-Фе, и все кончится.

Пейдж хорошо себе это представляла. Все эти картинки крутились у нее в голове с того самого момента, как позвонила Джоан. Нет. Они появлялись и раньше, когда она осознала, что любит Ноа.

Теперь он держал руки на поясе, а в его голосе зазвучала сталь. Он напомнил ей того самого Ноа, с которым она познакомилась три месяца назад.

– Твоя жизнь снова станет такой, какой была до смерти Мары, – произнес он, – только она не покажется уже тебе столь приятной, как ты ее вспоминаешь, потому что каждый день ты будешь возвращаться в пустой дом. Будешь обедать в одиночестве. Вечерами станешь сидеть на кровати в пустой спальне и в сотый раз перечитывать письма Мары, а потом задавать себе вопросы: Что сейчас поделывает Сами? Или Нонни, или я? У тебя не будет никакой возможности заполучить всех нас назад. И ты начнешь раскаиваться в том, что в свое время разогнала всех нас. А ночи твои станут адски одинокими.

– Зачем ты мне говоришь все это? – закричала она. Ведь она пришла за поддержкой, а не затем, чтобы подвергнуться невыносимой пытке.

Он не ответил, просто стоял, уперев руки в бока, но взгляд, которым он смотрел на нее, вдруг вызвал у Пейдж острый приступ жалости. Его очки сверкали в свете лампы, но за стеклами – она готова была в этом поклясться – на его глазах были видны слезы.

Уже более мягким тоном он сказал:

– Иногда я и собственную жизнь пересматриваю так же. Ведь я тоже целый день работаю, а когда возвращаюсь домой, ложусь в холодную постель. Теперь мне вполне можно дать мои сорок четыре, и я спрашиваю себя, куда мне идти дальше? Я думал, что приехал сюда только из-за Сары, ничего не ожидая для себя лично. И вдруг на горизонте появляется нечто прекрасное. Оно словно ждет, чтобы я его взял, но мне все кажется, что, если я подберусь поближе, эта дивная тень выскользнет у меня между пальцами и растает без следа. Так что мое положение ничуть не лучше твоего.

Она подошла и просунула руку ему под локоть.

– Ты ведь не про нас с тобой говоришь, правда?

Он покачал головой.

– И не о нынешней своей работе?

С минуту Ноа напряженно думал, сжав рот в узкую щель. Затем пожал плечами.

– То и другое неотделимо друг от друга. Маунт-Корт уже не кажется мне таким плохим, поскольку, когда я вечером выбираюсь за пределы школы, я знаю, что у меня есть шанс от больницы. А может быть, трудности кажутся мне не столь уж непреодолимыми, поскольку я могу рассказать тебе о них ночью? – Видно было, что Ноа в недоумении и просто рассуждает вслух, не зная, как ответить на все эти вопросы. – Впрочем, я ничего у тебя не просил, Пейдж. Мне не нужны были здесь никакие интрижки. Я приехал сюда с целью отбыть год, а затем уехать. У нас с Сарой много было, что обсудить, да и сейчас осталось. Меньше всего мне было нужно – и я совершенно не собирался – влюбляться в замужнюю женщину.

Пейдж оторопела.

– Но я не замужем.

– Замужем. Замужем за городом, за своей практикой, за своим глубочайшим убеждением, что раньше все было лучше. – Он улыбнулся печальной улыбкой и прижал ее ладонь к своему бедру. – Ты пришла ко мне за утешением, потому что в замешательстве и не знаешь, что предпринять. Что ж, я тоже в смущении и не знаю, что сказать тебе по поводу Сами. Это только ты можешь решить для себя. – В кабинете Ноа неожиданно зазвонил телефон. – Знаю только, что решать тебе надо быстро. Я не эксперт и не знаю, как работают агентства такого рода, но полагаю, что если колесики закрутились, то остановить их будет трудно. К тому времени, как ты надумаешь и отважишься им позвонить, может быть уже поздно. Ты потеряешь Сами только благодаря попыткам оттянуть решение.

И его тоже, подумала Пейдж. И его она тоже потеряет, если станет тянуть с решением. Но сколько же всего необходимо передумать, прежде чем такое решение принять. Вся ее жизнь должна измениться, а ведь ей раньше жилось так просто!

Телефон зазвонил снова.

– Так или иначе, – сказал он самым нежным голосом, какого она до сих пор от него не слышала, – решение тебе принимать придется, и скоро. Прежде чем захлопнется окошко. – Он отпустил ее ладонь и направился к аппарату.

Мара тоже писала об окне, о возможностях в жизни, которые предоставляются и пропадают. Ноа был в этом прав. Или ей начинать новую жизнь, или возвращаться к старой. Той, в которой ей было все известно и знакомо. Новая же была наполнена всевозможными сюрпризами и неожиданностями. Старая казалась такой безопасной и покойной, а новая – кто его знает, как в ней все сложится, в новой?

Она повернулась, хотела уже уйти, чтобы все хорошо обдумать.

– Подожди, – сказал Ноа, продолжая прижимать трубку к уху и хмурясь. – У меня доктор Пфейффер, – произнес он, обращаясь к кому-то на противоположном конце провода. – Мы сейчас же выходим. – Он повесил трубку и потянулся за пиджаком. – Джули Энджел сейчас в стационаре. Она упала в обморок в библиотеке, а сестра не понимает, что говорит ей Джули, когда она задает вопросы.

Пейдж ухватилась за проблемы с Джули, чтобы не думать о собственных.

– Например? – спросила она, когда они с Ноа торопливо выходили из кабинета. Пейдж подумала о наркотиках. Резкая линия подбородка, обозначавшаяся на лице Ноа, свидетельствовала о том, что он чрезвычайно озабочен.

– Например, установлено, что она не в первый раз в подобном положении, – сказал он, – как и то, что ее тошнит по утрам в течение всей этой недели.

Пейдж не понравились эти симптомы. Скорее всего, дело в наркотиках, а в другом…

Ноа поддержал дверь и помог Пейдж выйти. Они пошли вместе, и Пейдж прислушивалась к тому, что Ноа бормотал себе под нос.

– Этого мне еще не хватало. И не сейчас, когда обстановка в школе стала изменяться к лучшему. В течение ноября было всего несколько дисциплинарных проступков, да и то не слишком важных. Кто-то опоздал прийти к звонку, несколько учеников пропустили занятия по неуважительной причине, один мальчик курил в ванной, причем, даже не марихуану. У нас совершенно очевидно намечался прогресс, по крайней мере, так думал я. – Он вздохнул. – Мне следовало бы знать, что именно Джули принесет нам неприятности.

Дейдра и Алисия сидели в маленькой комнате ожидания, которая примыкала к медицинскому кабинету. При появлении Пейдж и Ноа девочки вскочили.

– Ой, она упала, прямо как мертвая!

– Со всего размаха рухнула на пол!

– Мы почти сразу же привели ее сюда.

– Я ей говорила, чтобы она сходила к врачу, еще на прошлой неделе.

– Она почти ничего не ест.

– Возможно, у нее грипп.

Пейдж остановилась на минуту, чтобы успокоить девушек.

– Я пойду и взгляну на нее, а вы сидите здесь.

Джули лежала на смотровом столе совершенно одетая и рукой прикрывала глаза.

Пейдж отняла ее руку от лица.

– Как ты себя чувствуешь?

Джули с неудовольствием посмотрела на Ноа, стоявшего у двери.

– У меня все нормально. Я просто упала в обморок.

– Люди просто так в обморок не падают, для этого всегда есть причина. – Пейдж попробовала лоб девушки, он был прохладным. Затем она потрогала пульс. – Насколько я понимаю, это с тобой происходит не в первый раз?

– В прошлые разы у меня просто кружилась голова.

– И у головокружения тоже есть свои причины. И для тошноты по утрам.

– Я сказала, что меня тошнило несколько дней назад, – возразила Джули. – Я не говорила, что меня тошнит каждое утро.

Пульс Джули оказался прекрасным.

– Когда у тебя в последний раз были месячные?

Джули снова бросила взгляд в сторону Ноа.

– А что, ему обязательно здесь находиться?

– Твой ответ, – сказал Ноа, – касается меня и этой школы.

Джули хихикнула.

– Можно подумать, что менструацию вызываете вы.

Пейдж увидела взгляд Ноа и помахала в сторону комнаты ожидания.

– Нам надо будет совсем немного времени.

Ноа с отвращением глянул на Джули, но все-таки вышел. Пейдж снова обернулась к девушке.

– Итак, когда у тебя была в последний раз менструация?

Джули закатила глаза.

– Откуда мне знать? Я не следила по календарю.

Пейдж старалась быть терпеливой.

– Ну, скажем, в течение последней недели.

– Нет.

– В течение последних двух недель были?

– Нет.

– Месяца?

На этот раз Джули отвечала на вопрос Пейдж медленнее, но так же скупо.

– Нет.

– Хорошо, тогда в течение последних двух месяцев?

Взгляд Джули был красноречивее ответа.

– Ладно, – произнесла Пейдж, помогая своей пациентке сесть. – Думаю, нам придется съездить в больницу. Там я осмотрю тебя как следует.

– У меня все нормально. Честно.

Пейдж пристально посмотрела на Джули.

– Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

– Где это, интересно знать, я достану контрацептивы? Мой папаша просто убьет меня, если получит счет за них из аптеки.

Что ж, и это тоже превосходно выстраивалось в схему.

– Ответь, пожалуйста, на такой вопрос: ты ведешь активную сексуальную жизнь?

Джули пожала плечами.

– Это довольно неприятный вопрос.

– Ну не столь уж неприятный для такой привлекательной и яркой девушки, как ты. Ладно, если тебе не нравится, я поставлю вопрос иначе: ты девственница?

– Нет.

– У тебя были отношения с мужчинами за последние три месяца?

– Я не веду дневник.

– Прошу тебя, Джули.

Девушка отвернулась.

– Да, но к вам это не имеет никакого отношения.

– Самое непосредственное, – сказала Пейдж, помогая Джули слезть со стола. – И я не одобряю ранние половые связи. Но еще больше я не одобряю отношения, которые происходят без применения контрацептивов. Ты вполне могла заполучить противозачаточные таблетки, даже не посылая при этом чек отцу. Ты бы могла получить их бесплатно или у меня в кабинете, или в любой клинике. И ты всегда можешь отказаться от секса с парнем, когда у него нет при себе презерватива.

– А если так случилось, что он забыл его купить, что мне говорить в этом случае?

– Говорить «нет». – Это и в самом деле было просто сказать, но у подростков на практике получалось все по-другому. Пейдж вздохнула. – Я просто забочусь о тебе, Джули. Я не хочу, чтобы ты забеременела, а уж если это случилось, то чем раньше ты узнаешь об этом, тем большая возможность выбора у тебя будет.

Пейдж усадила Джули в свою машину. Ноа поехал за ними на своей. Прошло совсем немного времени, и они втроем уже сидели в кабинете Пейдж, которая при этом переживала такое чувство, что все это уже когда-то было. Совсем немного времени назад она сидела в этом кабинете и беседовала с Джилл. Теперь перед ней сидела Джули из богатой семьи и привилегированной школы, такая отличная от Джилл, но в то же время и похожая на нее.

– Во-первых, нам нужно связаться с твоим отцом, Джули, – сказал Ноа. – Любое решение, которое ты примешь, обязательно должно быть согласовано с ним.

– Не обязательно. Мне уже восемнадцать.

– Но ты ученица и учишься в моей школе, а за твое содержание платит отец. Ты находилась под нашей опекой, когда это случилось. Мой долг – поставить твоего отца в известность.

– Он прав, – сказала Пейдж, обращаясь к Джули. – Уж как ты и твой отец станете выходить из создавшегося положения, ваше с отцом дело, но как директор закрытой школы Маунт-Корта мистер Перрини обязан позвонить.

– Ему захочется узнать, кто отец будущего ребенка, – сказал Ноа.

Пейдж хотелось бы это узнать. Тот, кто не надел презерватив. Такой же беспечный, как и Джули. Кто бы он ни был, ему необходимо находиться рядом с ней, когда она предстанет перед отцом.

Джули уселась на диванчик, перекинула ногу на ногу и огладила джинсы на длинных стройных бедрах.

– Джули? – начала Пейдж.

Та пронзительным взглядом окинула фигуру врача.

– А я думала, что вы на моей стороне.

– Так оно и есть. Вот почему я хочу знать, ведь ты не одна этим занималась.

Джули промолчала. Ноа нагнулся вперед.

– Послушай, ты можешь изображать из себя каменную стену, если хочешь. Ты не обязана ничего нам говорить. Мы понимаем то положение, в котором ты находишься, но твой отец, возможно, окажется не столько понятливым в этом вопросе. Он, ручаюсь, захочет узнать имя твоего кавалера, а также почему мы здесь не предотвратили случившееся, – мягко сказал он.

Джули презрительно хмыкнула.

– Вы не в состоянии предотвратить того, что происходит в школе. Вы и половины не знаете, что происходит в этих стенах.

– Мы знаем больше, чем ты думаешь, но ты права, – заметил Ноа уже более нетерпеливо и поднялся. – Мы не в состоянии предотвратить подобные инциденты. Для этого пришлось бы превратить нашу школу в настоящую тюрьму, а это несправедливо по отношению к учащимся, которые обладают чувством ответственности.

Пейдж поднялась.

– Я отвезу ее назад, – произнес Ноа. Он выглядел усталым. – Потом я попробую связаться с ее отцом. Мы не многое можем сделать, пока не поговорим с ним.

Пейдж кивнула и проводила Ноа и Джули до выхода. Она испытывала большое желание взять Ноа под руку, но благоразумно воздержалась. Ей хотелось его тепла, хотелось спросить, придет ли он ночью. Но, разумеется, не хотелось делать этого в присутствии Джули. Поэтому она помахала им рукой, когда они отъезжали, а сама решила тоже двинуться домой.

Она чувствовала себя до крайности измученной, ужасно жалела Ноа, который попал в неприятную ситуацию, связанную с беременностью одной из учениц, что могло стать причиной большого скандала в дальнейшем. Пейдж также было жаль и себя. Правда, приехав домой, она на некоторое время отключилась от всех забот. Из кухни доносилось гугуканье Сами. Она пошла туда на звук голоса девочки и некоторое время постояла незамеченной в дверях.

Сами сидела на своем высоком стульчике, а Нонни ее кормила. На кухне царил небольшой беспорядок.

Пейдж постаралась представить себе возвращение в стерильно чистый, пустой и тихий дом. Ужасно. Ну, а если наоборот? С этим тоже не все ясно. Сможет ли она приходить в дом, наполненный людьми, и не чувствовать при этом вину за то, что не приготовила обед? Сможет она вот так взять и уехать среди ночи, когда ее неожиданно вызовут к больному? Сможет она просто взять и захлопнуть дверь перед носом у домочадцев, когда ей захочется побыть одной?

Она вздрогнула, когда нечто пушистое и живое стало тереться о ее ноги.

– Пейдж, – воскликнула Нонни, – входи, входи, здесь вот сидит одна маленькая девочка, которая очень по тебе соскучилась.

Пейдж наклонилась, чтобы почесать у котенка за ухом. Китти росла прямо на глазах. Потом направилась к Сами, которая задрала головку и улыбнулась ей измазанным кашей ротиком. – Привет, крошка! Как поживает наша малютка? – сказала Пейдж, у которой горло перехватило от нежности. Сами ей не принадлежит. У нее будут другие родители. Должно быть, сейчас они уже оформляют документы на удочерение.

– Ну-ка скажи мамочке, что ты сегодня делала, – легонько подтолкнула Нонни малышку. – Давай, говори, не тяни.

– И что же ты сделала? – смогла выдавить из себя вопрос Пейдж.

– Она сделала первый шажок, – гордо сообщила Нонни, – всего только один, а потом упала, но, если вспомнить, что всего три месяца назад она едва могла сидеть, это просто поразительно.

– Сделала шажок? – спросила Пейдж Сами. – Давай-ка посмотрим. Она подождала, пока Нонни обтерла остатки пищи с личика девочки, а потом извлекла ее из высокого стульчика, отнесла Сами в гостиную, поставила на широкую тахту и отодвинулась.

Она раскинула руки и обратилась к Сами:

– Иди сюда, малышка, иди к мамочке.

Сами плюхнулась попкой на диван.

Пейдж снова установила ее на поверхности дивана и опять отодвинулась.

– Я хочу посмотреть, как ты это делаешь, – сколько всего хорошего я пропускаю, когда нахожусь на работе. Ну, давай, покажи мне, малышка.

Сами снова плюхнулась на попку, но, прежде чем Пейдж смогла снова поставить ее на ноги, она быстро доползла до нее, вскарабкалась ей на колени и обняла своими крохотными ручонками. Пейдж взяла ее на руки, чувствуя на своей шее прикосновение детских ручек.

– О, маленькая, – только и смогла прошептать она, чувствуя, что сию минуту расплачется. – Я тебя очень, очень люблю. Но быть матерью так ответственно!

Зазвонил телефон. Пейдж продолжала обнимать Сами, но телефон упорно звонил, и она неохотно сняла трубку.

– У нас возникла проблема, – сообщил Ноа без лишних слов, сразу приступая к делу. – Настоящая проблема.

– Еще одна? Уж и не знаю, в состоянии ли я это перенести.

– Отец Джули в ярости. Завтра утром он вылетает к нам в сопровождении своего адвоката. Он сказал, что собирается подать на школу в суд.

Пейдж быстро обдумала сказанное.

– У него ничего не выйдет. За Джули тянется длинный список всевозможных нарушений правил Маунт-Корта. У нее масса дисциплинарных проступков. Это доказывает, что ты не пустил все на самотек, а пытался воздействовать на девушку всевозможными средствами. А к тому же она совершеннолетняя.

– Ты права. У него ничего не выйдет, но он может учинить скандал с далеко идущими последствиями. Я лично в состоянии принять такой удар, но не уверен, выдержит ли его школа. Но это еще не все, Пейдж. Неожиданно Джули заявила, что отец ее ребенка Питер Грейс.

– Питер? – вскрикнула Пейдж. – Но это абсолютная чушь!

– Но она это утверждает.

– Значит, она лжет. – Пейдж сказала и тут же вспомнила о письме Джули, которое та написала Питеру. Она вспомнила и о фотографиях, которые сделал Питер с Джули, по его же собственным словам. Она вспомнила также и о других фотографиях, которые сделал Питер когда-то. Правда, это были снимки не Джули, а другой девушки, но в свое время они очень опечалили Мару.

– Она утверждает, – продолжал Ноа, – что он принудил ее к этому силой.

– Естественно. Она просто должна была сказать именно это. Для нее это естественный способ переложить вину на другого. Только это ложь, – настаивала Пейдж и молила Бога, чтобы ее уверенность оказалась правдой.

Ноа вздохнул прямо в трубку и понизил голос.

– Я хотел съездить к тебе и по обыкновению залезть в окно спальни, но теперь я надеюсь встретиться с тобой у парадного входа и вместе с тобой нанести Питеру Грейсу официальный визит. Мне необходимо выяснить, что он думает по поводу данного факта, и как можно быстрее. Маунт-Корт под угрозой. Кроме того, существует и потенциальная угроза для вашей практики.

Пейдж отчетливо себе представила это, как только Ноа высказал свою мысль. Она подумала, что практика и в самом деле может рухнуть, учитывая предполагающийся отъезд Энджи и происшествие с Питером.

– Что происходит, Ноа? – спросила она дрожащим голосом. – Весь мой мир разваливается на части.

– Еще нет, детка. Пока еще нет. Ты можешь собраться за пятнадцать минут?

– Да, то есть нет. – Она лихорадочно думала, как следует вести себя с Питером. – Позволь мне поехать к нему одной. Видишь ли, Питер иногда может быть агрессивным.

– Если он невиновен…

– Неважно. Такой у него характер. Услышав про обвинение, он может разозлиться и просто замолчать или уйти, не сказав ни слова. Я поеду одна, поговорю с ним, а потом перезвоню тебе.

Ноа согласился, хотя и не сразу. Пейдж повесила трубку и еще некоторое время посидела с Сами, которая принялась играть серебряной подвеской, висевшей у нее на шее. – Тебе нравится эта штучка? – ласково спросила Пейдж.

– Ма-ма-ма!

– Моя мать прислала мне ее из Лос-Анджелеса несколько лет назад. Она говорила тогда, что лично знает ювелира. Думаешь, на самом деле знает?

– Фоооооооо.

– Мне она тоже нравится. У Хлои настоящий дар делать подарки. Она неважная мать, зато подарки делать умеет. Ей следовало быть моей богатой тетушкой.

– Если бы такое случилось, – сказала Нонни, появляясь в дверях комнаты, – у меня не было бы внучки, и я бы прожила куда менее наполненную жизнь.

– Зато ты была бы свободной, как птица. Нонни отрицательно мотнула головой.

– Я люблю делать то, что приносит настоящую пользу. С тех пор как я поселилась у тебя, я чувствую себя моложе, чем за все прошедшие годы.

– Ты просто настоящий ангел, выполняешь за меня мои же обязанности. Уж и не знаю, как тебя благодарить.

– Ты разве не слышала, что я недавно говорила, Пейдж? Не благодари меня. Мне не нужны твои благодарности. Я просто хочу делать то, что я делала раньше. Если мне придется вернуться к себе домой, то я через неделю умру.

– Т-с-с-с! Не смей произносить такие слова!

– Через неделю, – с отчаянием в голосе повторила Нонни. – Не больше. Через одну-единственную неделю.

Пейдж подняла глаза к потолку.

– Ну хорошо. Я ведь не отсылаю тебя домой, так что можешь забыть о смерти. Вот и сейчас мне нужна твоя помощь. Мне необходимо на короткое время съездить к Питеру. – Она снова обняла Сами и ощутила на сердце печаль, когда почувствовала, как маленькие ручки уцепились за ее свитер. – Я вернусь, – сказала она нежно и разжала маленькие пальчики, поцеловав Сами в ладошку. – Обещаю тебе. Я вернусь.

Питер никак не отреагировал на стук в дверь, но его машина стояла у дома, поэтому Пейдж решила не уезжать. Она вошла в дом, думая, что если Питер влез однажды в ее квартиру, то почему она не может сделать то же самое. Окликая его, она прошла через все комнаты. Но ответа не было.

Однако в кухне горел свет. Пейдж снова выкрикнула его имя. Когда же он не ответил и на этот раз, она спустилась в погреб, где, она знала, была его лаборатория. Дверь лаборатории была открыта, и там горел свет. Пейдж снова позвала Питера, но он опять не ответил. Тогда она спустилась по ступенькам в погреб и увидела его, стоящего к ней спиной. Он стоял, положив руки на пояс, и смотрел на длинный ряд фотографий, висевших перед ним на шнурке. На нем был одет прелестный свитер цвета морской волны.

Пейдж подошла поближе. Она не удивилась, что снимки, смотревшие на нее, изображали Мару, – в сущности, это был всего-навсего один снимок, но размноженный в десятках экземпляров. В своей жизни Пейдж не могла вспомнить, чтобы на лице ее подруги было запечатлено такое удивительное выражение. Мара улыбалась очаровательной женственной улыбкой, которую Пейдж почти никогда не замечала за ней, но которую Питер ухитрился поймать объективом фотоаппарата.

– Привет, – сказал Питер, почти тут же забыв, что она пришла.

– Привет, – кивнула Пейдж, тоже забыв на секунду причину своего визита.

– Знаешь, – сказал Питер, – наконец я нашел.

Это было понятно сразу. Пейдж буквально не могла оторвать глаз от снимков, висевших перед ней. Это были не просто снимки, а серия фотографий, увеличенных и явно сделанных с одного негатива.

– Слушай, у тебя здорово получилось, Питер.

– Гран мерси.

– Именно такой мне бы и хотелось ее запомнить.

– Красиво, да?

– Здесь она запечатлена в мире с самой собой.

Некоторое время он как бы изучал то, что было перед ним. Потом облегченно вздохнул.

– Именно этого я и хотел добиться. Просто не был уверен, смогу ли? Негативы – ужасно обманчивая штука. По крайней мере, на этот я смотрел десятки раз, прежде чем понял, какая сила в нем заключена.

– Интересно знать, почему ты разглядел его сейчас?

Питер пожал плечами.

– Благодаря моим глазам. Они отчего-то стали чище, как и мой мозг. Ни с того ни с сего у меня голова стала работать лучше. Пожалуй, я стал мыслить более рационально.

– Ты наконец помирился с ее смертью?

– Я ее принял, но больше вспоминаю ее живой. Вспоминаю только самое лучшее и чувствую, что моя жизнь наконец обрела смысл.

Признаться, Питер говорил абсолютно не так, как человек, обремененный виной. Совершенно очевидно, ему нечего было скрывать, а ведь он бы очень старался, если бы у него в голове засела Джули Энджел. Но, Боже, насколько он был хорош в своем свитере цвета морской волны! Этот цвет удивительно шел ему. Черт его знает, но, может быть, смерть Мары на самом деле пошла ему на пользу?

– Я хочу с тобой поговорить, – сказала она. Питер посмотрел на нее с некоторым удивлением; можно было подумать, что он только сейчас понял, что рядом с ним есть еще человек.

Пейдж предложила ему пройти наверх, не хотелось вести подобные разговоры как бы в присутствии Мары, и специально проследила за тем, чтобы он закрыл дверь.

– Джули Энджел беременна.

Питер слегка тряхнул головой.

– Не слишком меня удивило. Она просто напрашивалась на подобное. Дело только во времени.

– Она утверждает, что отец будущего ребенка – ты.

Было видно, как изменилось выражение его лица:

– Ты, должно быть, шутишь?

– По крайней мере, она так сказала своему отцу, который сообщил об этом Ноа, а уж он потом – мне.

– Господи! – Буквально на секунду Питер поник, но потом снова воспрял и посмотрел на Пейдж. – И ты этому поверила?

– Мне верить не хочется. Ты же сказал, что между вами ничего не было.

– Истинная правда. Да я ее и пальцем не коснулся. Вполне вероятно, ей хотелось другого. А может быть, она это самое другое просто напридумывала. Я только хочу тебе повторить, что в ту минуту, когда она расстегнула курточку, ваш покорный слуга удалился. Я, помнится, тебе об этом говорил.

– Более того, она говорит, что ты добился ее силой.

– Силой? Боже мой, Пейдж, если ты верила мне раньше, то и сейчас должна поверить. Прежде всего, Джули Энджел весьма крепкая штучка. И не знаю, что мог бы ее принудить заниматься сексом силой. Скорее всего, все было наоборот.

– У тебя есть ее фотографии?

– Если и есть, то совершенно невинные, которые я делал при дневном свете в парке у церкви. Совершенно невинные снимки, которые, по ее словам, она хотела подарить мачехе. Но вот когда ей захотелось получить нечто большее, я сразу же улетучился. Я проявил те кадры. Совершенно невинное фото. Ей нечего мне предъявить. Доказательств у нее нет.

– К сожалению, – сказала Пейдж, – обвинение само по себе может причинить тебе вред, даже без всяких доказательств.

– По закону я считаюсь невиновным, пока не будет доказано обратное.

– В суде – да. А вот в нашем городе – не думаю. Как директор Маунт-Корта Ноа, естественно, будет сражаться против обвинения, что школьный педиатр вступил в интимные отношения с ученицей школы. То же самое придется делать нашей врачебной ассоциации. Если, разумеется, все это вылезет наружу. Поэтому, собственно, я и здесь. Скажи мне, Питер, ты только делал с нее фотоснимки или между вами еще что-то было?

– Нет.

– Она когда-нибудь приходила к тебе домой.

– Никогда.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Перед днем Благодарения. В больнице. Она там была вместе с другими девочками, которые помогали пострадавшим в катастрофе.

– Она вполне может сказать, что пришла туда с целью повидаться с тобой.

– Неправда. Я слишком долго оставался в больнице. Причем, при свидетелях. Можете спросить сестер в отделении.

Пейдж задумалась – уж не крутит ли Питер любовь с кем-нибудь из них? Потом она вспомнила о сплетне, которая ходила об отношениях между Питером и Кэт Энн Мерфи, загрустила на минутку. Питер заметил это и сразу стал агрессивным.

– Ага. Ты имеешь в виду, что я навещаю Кэт Энн. Люди сплетничают и болтают об этой женщине пустое, хотя не знают о ней абсолютно ничего. На самом деле она чрезвычайно милая особа. Иногда мы с ней болтаем, а иногда смотрим фильмы по видео. Когда же она задает вопросы о моей работе, они весьма умные. И более того, она ужасно благодарна за все, что я для нее делаю, потому что для нее никто в жизни ничего не делал. Между прочим, она парализована, но не отчаивается. Из-за меня. Я о ней забочусь.

Пейдж дотронулась до его рукава.

– Мне кажется, что это – чудесно.

– Что же ты тогда смотришь на меня так подозрительно?

– Нет. Просто я наконец поняла. Да ты и вообще изменился за последнее время. Стал спокойнее, увереннее в себе, что ли.

– Драмы, которые происходят в мире, помогают понять суть вещей. Так же, как и трагедия с Кэт Энн. Я подаю в суд на Джейми Кокса, потому что, черт возьми, должен же он расплатиться за трагедию, которая произошла с Кэт.

А если я не выиграю дело, я, может быть, женюсь на ней, чтобы она смогла заплатить за лечение с помощью моей медицинской страховки. – Питер посмотрел на Пейдж. – Не веришь? А ведь я способен и на большее.

– Способен, способен, – уверила его Пейдж и подумала, что в ней зарождается теплое чувство по отношению к своему коллеге.

Питер потер ладонью грудь и прошелся рукой по изумительной шерсти цвета морской волны; эту же шерсть она не так давно видела в шкатулке для вязания, которая принадлежала Маре.

– Мара была права, – сказал он, – я только имитирую близкие отношения, но с Кэт Энн мне хорошо. Самое главное – я могу оставаться самим собой, а ее это вполне устраивает. В этой связи я и мыслить стал лучше, да и зрение у меня обострилось. Он указал рукой на вывешенные сушиться фотографии.

– Может быть, именно поэтому я и смог сделать эти фото.

– Может быть, – ответила Пейдж, странным образом чувствуя зависть к Питеру.

– Я не позволю, чтобы Джули Энджел все разрушила. Так скажи мне, что нужно делать.

– Не только тебе, но нам, – поправила Питера Пейдж, поскольку она вдруг почувствовала, что беззаветно верит ему. – Мы выдержим все вместе в кабинете Ноа, когда туда придет отец Джули. И приведем с собой нашего адвоката. Мы пригрозим отцу Джули, что тоже подадим на него в суд за моральный ущерб, если таковой будет причинен его иском. Возможно, это заставит Энджелов закрыть до поры до времени рты, пока они не взвесят все «за» и «против». Ведь у Джули в школе есть друзья…

– Заметь себе, преданные друзья.

– Но ведь ребята из Маунт-Корта и к тебе хорошо относятся. – Пейдж улыбнулась, увидев просвет в конце туннеля. – Ведь ты очаровашка, Питер. Стоит тебе только подмигнуть, и их маленькие сердечки тают. Именно то, что тебя ввело в эту драму, поможет тебе из нее выйти. Если они только поймут, какие неприятности тебе может доставить ложное обвинение, глядишь, кто-нибудь из них признается в содеянном. Наверняка Джули встречается с кем-нибудь из одноклассников, и хотя ее друзья, скорее всего, не были свидетелями происшедшего, что-нибудь они все-таки знают, вне всякого сомнения.

То, что говорила Пейдж, звучало абсолютно логично и справедливо. Ей же хотелось надеяться, что так и будет на самом деле.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Ноа стоял у своего рабочего стола в полдень на следующий день, не очень понимая, почему его жизнь стала вдруг такой сложной. Он даже начал сомневаться, в состоянии ли он контролировать все то, что с ним происходит. Его сделали исполняющим обязанности директора в Маунт-Корте, причем главную роль в его назначении сыграли его способности к менеджменту. И он надеялся, что не зря.

Одно он знал наверняка. Уходить отсюда он пока не собирался. Однажды он ушел, двенадцать лет назад, когда Лив его унизила. Тогда он просто вышел из дома, чтобы никогда туда больше не возвращаться, и построил новую жизнь. Но при этом он потерял Сару. А теперь у него не было ни малейшего намерения расставаться с ней снова.

Он не собирался расставаться и с Пейдж, хотя та, по женской глупости, об этом подумывала.

Еще оставался Маунт-Корт. Вначале он думал, что хуже местечка не сыскать, но постепенно, исполняя обязанности директора этой школы, увидел какую-то перспективу. Лучшие учащиеся своими успехами подстегивали отстающих и со временем стали настоящими неформальными лидерами в коллективе. Отметки большинства учеников стали выше, чем раньше, и хотя они ворчали по поводу того, что требования стали жестче, в основном не унывали. Впервые за долгое время учащиеся осознали, что конкретно хотят от них преподаватели. Они наконец поняли, зачем были введены новые правила общежития в школе, и знали, что их ждет, если они эти правила нарушат. Сам факт этого осознания можно было назвать успехом Ноа.

И тут появляется Джули Энджел, утверждающая, что Питер Грейс ее изнасиловал. Вместе с ней на сцену выходит ее отец со своим адвокатом, который направо и налево сыплет угрозы. Им противостоит Питер Грейс со своим адвокатом, который пригрозил, что тоже возбудит дело против Энджелов за попытку подорвать его репутацию и предъявление ложного обвинения. Энджелы на время заткнулись, что дало Ноа небольшую передышку.

– Они здесь, – сказала его секретарша из-за двери. Ноа махнул рукой. Секретарша истолковала его жест как разрешающий и, встав в сторону, пропустила в кабинет четырех девочек. Это были друзья Джули – Алисия, Дейдра, Тиа и Энни. Они звонили ему получасом раньше и просили их принять, что облегчало положение Ноа. Если бы он сам пригласил их в кабинет, его можно было обвинить в заигрывании со свидетелями пострадавшей стороны. Теперь же он выглядел как обычный директор школы, к которому на прием пришли ученики.

Ноа предложил девочкам сесть, а сам присел на угол батареи центрального отопления.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он, хотя прекрасно знал причину их визита.

Алисия, которую, судя по всему, избрали делегаткой от маленького коллектива, сказала:

– Мы знаем, что произошло этим утром.

– Каким же образом? – спросил он, словно не имея представления, как доходит информация до учащихся.

– Нам сказала Джули. Она просила нас никому не говорить о том, что мы узнали, но мы решили прийти к вам, поскольку уж слишком она опечалена. Она утверждает, что вы ей не верите, мистер Перрини. Но мы сами видели.

– И что же вы видели? – очень тихо спросил Ноа, с минуту помолчав.

– Мы видели ее с доктором Грейсом.

– И что же они делали?

– Они обнялись. Это было в больнице посреди бела дня.

Ноа чуть не застонал от отвращения, но вовремя вспомнил, как Пейдж самым решительным образом уверяла его, что Питер ни при чем. – Какого же рода были эти объятия?

Алисия сконфузилась, было ясно, что вопрос Ноа застал ее врасплох.

– Мы не слишком поняли вопроса, – сказала Дейдра.

– Это было дружеское объятие?

– А какие вообще объятия существуют?

– Масса. Страстные, к примеру. Или отчаянные. Бывают родственные объятия или когда вас поздравляют с чем-нибудь.

– Они заключили друг друга в объятия.

– Угу, – хмыкнул Ноа. – Именно так бы и я сказал о людях, которые обнимаются. Я же спрашиваю у вас, какого рода объятия это были?

– Просто объятия, – сказала Алиса с таким видом, как будто ей все было ясно заранее, и она лишь недоумевает, отчего люди не хотят признать самые очевидные вещи.

– Тогда, возможно, в них не было ничего крамольного, – заключил Ноа. – Помните, и мне приходилось обнимать вас, когда мы все вместе брели по «Лезвию ножа», и никто при этом не подумал обо мне дурно. Или ты, Алисия, считаешь, что я таким образом пытался тебя соблазнить?

Алисия покраснела.

– Ничего я такого не считаю, – сказала она очень быстро.

– Но ты только что уверенно твердила, что доктор Грейс и Джули обнимались, подразумевая под этим, что у них любовная интрижка, а объятия в данном случае служат доказательством. Я хочу знать: откуда у тебя такая уверенность? Что ты увидела такого, что под этим можно однозначно подразумевать страсть? Они целовались?

– Может быть, позже.

– Ты видела это собственными глазами?

– Нет.

– Они, к примеру, держались за руки, когда разомкнули эти так называемые объятия?

Алисия глянула на других девочек, рассчитывая на их поддержку, но они сидели тихо.

– Нет, – произнесла она наконец. – Им было неудобно – ведь кругом стояли люди.

– Но эти люди видели также, как они обнимались. Или ты считаешь, что объятия – куда более дозволенная при публике вещь, нежели когда мужчина держит женщину за руку? Подумаешь, обнимаются, что в этом дурного, так что ли?

Алисия промолчала, и тогда Ноа снова спросил:

– Ладно, давайте поговорим о словах. Они говорили что-нибудь друг другу в момент объятия? Давали друг другу разного рода обещания? Назначали свидание?

– Мы не слышали. В этот момент мы спускались вниз по лестнице, – сказала Тиа.

– Но если мы ничего не слышали, – вставила Дейдра, – это не значит, что ничего не происходило.

– Значит, вы предпочитаете думать, что между ними что-то было сказано, хотя и не знаете наверняка? – спросил Ноа.

– Потому что Джули так говорит. Ноа глубоко вздохнул и встал.

– Дело в том, что Джули оказалась в неприятном положении, и она хочет, чтобы кто-нибудь разделил с ней ее печали. Она тыкает пальцем в доктора Грейса и уверяет, что он ее изнасиловал, хотя доктор Грейс годится ей в отцы и, между прочим, не имеет трудностей в общении с противоположным полом, но предпочитает женщин ближе к своему возрасту. С чего бы ему вдруг начать обхаживать малолеток?

– Мужчины всегда хотят, чтобы их женщина была помоложе.

– Всегда ли?

– Почти всегда.

– Ты так говоришь, исходя из собственного опыта? Дейдра? А что, доктор Грейс тоже за тобой ухаживал?

– Нет.

– А за тобой? – спросил Ноа Алисию, которая сразу же отрицательно мотнула головой. – Тогда, может, за вами? – спросил он оставшихся двух. Все девушки хранили молчание.

– Тем не менее, вы утверждаете, что доктор Грейс приударял за Джули.

– Но она так сказала.

– А вы ее подруги и, стало быть, готовы ее поддержать. Хорошее дело, если у вас благородная цель. Но если же нет, то ваша поддержка – это не что иное, как ложно понимаемое чувство солидарности. Если Джули лжет, то в данной ситуации и вы выглядите неважно. И вы будете ходить как оплеванные, поскольку если она лжет, то и другие ребята рано или поздно об этом узнают. Они узнают, что она встречалась с кем-нибудь из соучеников или с ребятами из родного города, когда ездила на каникулы, где и забеременела. Велика вероятность, что ваши товарищи даже узнают, кто он такой. Как вы думаете, этот парень не сознается, когда узнает, что все шишки сыплются на доктора Грейса?

– Если он сознается, то попадет в еще худшее положение, – сказала Энни и тут же поняла, что проговорилась. Она испуганно посмотрела на подруг, которые сделали вид, что ничего не заметили.

Ноа также не стал давить на Энни. Если ему не удастся узнать имя виновника у других, то тогда, он, возможно, поговорит с Энни по-другому. Она казалась ему наиболее податливой из всей четверки, но он не станет учинять ей допрос с пристрастием. Пока не станет.

– Суть дела заключается в том, – сообщил он, обращаясь ко всем присутствующим, – что, как бы там ни было, Джули беременна. Пока об этом знаете вы! Пройдет совсем немного времени – и об этом узнают все. Тогда начнут шептаться по углам. – Ноа прекрасно знал, что происходит в подобных случаях – ведь он и сам когда-то был учеником выпускного класса. Боже, неужели это и в самом деле было? – Думаю, что беременность Джули станет главной темой разговоров, и обсуждать ее будут ничуть не меньше, чем наступающие рождественские каникулы. Конечно, пойдут всевозможные слухи, а доктор Грейс – каким бы виновным он вам ни казался – отрицает абсолютно все. Если дело дойдет до суда, вам придется выступать в качестве свидетелей, где вам станут задавать точно такие же вопросы. И вы будете выглядеть перед присяжными совершеннейшими дурами, поскольку объятие между людьми, которые знают друг друга, еще не доказательство того, что они находились в близких отношениях. Для объятия можно найти десяток всевозможных объяснений, причем совершенно невинных. Если же вы видели что-нибудь другое, более характерное для любовных отношений между доктором Грейсом и Джули, то я готов вас выслушать со всем вниманием. Кроме того, мне бы хотелось узнать и об отношениях Джули с другими парнями. Можете быть уверены, что я постараюсь опросить как можно больше народу, в том числе и преподавателей. Они знают не так мало, как вы думаете.

– А почему бы Джули просто не сделать аборт и похоронить всю эту историю? – спросила Тиа. – Почему, в конце концов, нужно называть имена конкретных людей?

– Теоретически никаких имен называть не обязательно. Но это будет означать, что Джули придется взять весь огонь на себя. В данном же случае уже упомянуто имя человека, который по этой причине может лишиться своей практики и хорошей репутации. Мне бы хотелось добраться до правды, прежде чем это произойдет. – Ноа пристально вгляделся в сидевших перед ним девушек. – Есть у вас какие-нибудь соображения по поводу того, кто истинный виновник случившегося? Может быть, вы видели, как Джули записывала себе в записную книжку имя какого-нибудь парня? Того, с кем она посещает шалаш у пруда, вы не думали, правда, что я об этом знаю? – сказал он, заметив, как глаза девушек округлились от удивления. – Я тоже когда-то был молодым. Так вот, я выбрал бы именно это место, чтобы побыть наедине с девушкой. – Он снова всмотрелся в лица своих учениц. – Не знаете случайно, кто теперь навещает шалаш?

Если девушки это и знали, то делиться информацией с Ноа явно не собирались.

– Да, и позвольте мне сказать вам еще одну вещь, – мягко заметил Ноа. Насколько он понимал, в его обязанности еще входило поддержание морального духа в школе и обучение учеников азам нравственности. – У вас, ребят, существует неписаный моральный кодекс – никогда не доносить друг на друга. В одном случае это только идет на пользу, в другом приносит большой вред. Сейчас сложились именно такие обстоятельства. Я могу понять ваше желание не называть никаких имен; в конце концов, то, что произошло между Джули и неизвестным мне человеком, – это их частное дело. Но мы, вероятно, узнаем его имя, и чем дольше вся эта история будет раскручиваться, тем тяжелее будет ему. – Он сделал паузу, чтобы девушки получше уяснили сказанное. Потом добавил: – Если вы будете продолжать молчать, пока имя доктора Грейса будет втаптываться в грязь, вы станете самыми настоящими соучастниками Джули.

Он заметил, как пальцы его слушательниц напряженно сжались, они старались смотреть прямо перед собой, не мигая. Тихо и с разочарованием в голосе он произнес:

– Если кто-нибудь из вас хочет со мной побеседовать – неважно, все вместе или в одиночку, я буду в кабинете и с удовольствием вас выслушаю.

Он хлопнул рукой по радиатору отопления, о который опирался, и направился к письменному столу. К тому времени, когда ему удалось заставить себя сосредоточиться на документах, лежавших перед ним, девочки уже ушли. Они сделали это как раз вовремя, потому что через минуту ему позвонил президент Опекунского совета.

Роджер Рассел закончил школу в Маунт-Корте тридцать лет назад, преуспевал в бизнесе в Нью-Йорке и приезжал в Таккер на ежемесячные встречи с преподавательским составом. В промежутках они с Ноа общались по телефону. Этот человек весьма нравился Ноа, он был вдумчивым и рассудительным и хорошо знал многочисленные проблемы школы. И всячески старался помочь их разрешить. Он был неплохим противовесом прочим членам Опекунского совета, которые в своей массе были старше по возрасту, консервативнее и требовательнее. Если бы Роджер Рассел не был президентом совета, тогда Ноа, возможно, так бы и не решился возглавить школу. Он взялся за эту должность только благодаря личной просьбе Роджера.

Теперь Роджер просил его рассказать без утайки, что произошло.

– Скажите мне, что из того, о чем говорит Клинт Энджел правда, – а что – нет.

Ноа ожидал, что Роджер позвонит ему. Если богатые родители питомцев школы не получают от директора удовлетворительных, с их точки зрения, объяснений по поводу того или иного события, они обычно идут в более высокие инстанции.

– Не знаю уж, что он вам наговорил, но то, что его дочь забеременела, – это точно.

– И ее изнасиловал школьный врач?

– В этой части его заявление не соответствует истине.

– Вы в этом уверены?

– В определенной степени. Я не слишком хорошо знаю этого врача, зато неплохо знаю одного из его товарищей по работе. Она за него ручается. Кроме того, Джули сама пыталась заигрывать с врачом и просила сфотографировать ее в обнаженном виде. Когда же он отказался, она пришла в ярость. Теперь она беременна, и ей необходимо возложить вину за это на кого-нибудь. И она из мстительных чувств во всеуслышание заявляет, что виной всему доктор Грейс. Что касается настоящего виновника, то им может оказаться любой из полдюжины учеников выпускного класса школы. Джули весьма активно встречалась с молодыми людьми.

– Клинт в ярости. Еще неизвестно, правда, станет ли он подавать в суд на доктора, но он уже сейчас обвиняет школу в недостатке контроля над учащимися со стороны преподавательского состава.

– А вы лично? – спросил Ноа, желая понять расстановку сил.

– Конечно, нет. Ведь не могут же преподаватели, в самом деле, водить учеников за руку в туалет. Случаи сексуального общения между учащимися были и будут всегда, тем более в закрытых школах. Исключение составляют лишь закрытые школы, где учатся дети одного пола, да и то бы я не стал это утверждать на все сто. Как же нам узнать правду?

– Я проведу несколько встреч с товарищами Джули, особенно с теми, с кем она была наиболее близка, – ответил Ноа. – Они вполне могут знать, кто стал виновником всего случившегося. А если не знают сейчас, то обязательно разузнают позднее. Если дружок Джули все-таки ученик, то все еще не так плохо. Всегда можно сослаться на безответственность молодости. Если же это взрослый, к тому же, призванный охранять благополучие детей и получающий за это деньги от школы, – картина резко меняется.

Роджер вздохнул.

– В том и другом случае перед нами встают серьезные проблемы. Я постарался успокоить Клинта, но он жаждет крови. Я договорился с ним о личной встрече на завтра. Будет присутствовать наш адвокат. Между нами говоря, я постараюсь убедить Клинта, что своим расследованием он может навредить дочери больше, чем кто-либо.

– Он довольно жестокосердный человек. Ничего удивительного, что Джули пришлось заявить об изнасиловании. Он припер ее к стенке.

– Сейчас он хочет то же самое проделать с нами, Ноа, и, черт возьми, мне это не нравится. Маунт-Корт постепенно начал выбираться из ямы, поэтому несправедливо, что заявление одной взбалмошной девицы может свести на нет все наши усилия.

Ноа постарался обдумать все спокойно.

– В конце концов, все ее обвинения могут рассыпаться в прах. Она может, например, потерять контроль над собой и рассказать правду; в таком случае ее отец убедится, что она лгала. Может статься, что виновник сознается сам, и тогда результаты будут такие же. Школа понесет максимальный ущерб только в том случае, если Клинт решит подать на нас в суд.

– Будем надеяться, что он этого не сделает, – сказал Роджер. – По многим причинам. Я, в частности, обратил внимание на ту огромную работу, которую вы проделали в школе всего за три месяца, и надеюсь, что смогу убедить вас остаться на постоянную работу.

В сентябре Ноа не стал бы об этом даже думать и просто расхохотался бы Роджеру в лицо. Но обстоятельства изменились. Вполне возможно, что он решится остаться. По многим причинам.

– Мы говорили с вами об одном годе, и это я по-прежнему могу вам обещать, – сказал он.

– Вы ввели в курс обучения такие интересные программы. Мне бы хотелось, чтобы эти курсы были продолжены и даже расширены. Если дело все-таки дойдет до суда, то, вероятно, вашим начинаниям не суждено продлиться. Опекунский совет прежде всего захочет дистанцироваться и от вас, и от всех ваших начинаний, что означает окончательную гибель для школы в виде медленного регресса. Это и происходило до вашего приезда сюда. Вас могут обвинить наравне с доктором в попустительстве низменным инстинктам. У Опекунского совета не будет выбора – им придется принести вас в жертву, дабы сохранить лицо школы.

Ноа отлично понимал это. Ведь он был реалистом. К сожалению, если он будет привлечен к суду, то, независимо от его исхода, снова найти директорскую работу будет очень трудно. Конечно, он сможет вернуться на работу в Фонд, но это совсем не то, о чем он мечтал.

– Я дам вам знать о результатах завтрашних переговоров с Клинтом, – сказал Роджер. – Если же вы узнаете что-нибудь существенное до завтра, позвоните. Так или иначе, с этим делом необходимо разобраться поскорее.

Ноа прекрасно понимал то, что имел в виду Роджер, но не хотел высказать. Чтобы избежать скандала, Роджеру придется не только встречаться и беседовать с Клинтом, но и подыскивать нового директора Маунт-Корта, если отвертеться от суда так и не удастся. Если Ноа придется уйти, Роджеру предстоит заняться отбором кандидатов на вакантное место. Такова логика Опекунского совета.

Не успел Ноа повесить трубку, как секретарша сообщила ему, что с ним желает переговорить Уолкер Грей, один из членов совета. Он тоже имел разговор с Клинтом Энджелом, с которым они вместе играли в гольф в одном клубе. Уолкер выражался куда более определенно, чем Роджер, и проявил куда меньше сочувствия.

– Как подобное вообще могло произойти? Насколько я знаю, вас специально назначили на эту должность, чтобы вы как следует закрутили гайки, а не допустили того, чтобы ваша воспитанница оказалась изнасилованной школьным же врачом. Так как же это произошло?

– Насколько я знаю, пока только существует предположение, что девочку изнасиловали, – поправил его Ноа. – Ничего еще не доказано. Доктор утверждает, что он и пальцем не дотронулся до девушки, разве только при исполнении профессиональных обязанностей.

– Значит, он лжет.

– У вас есть доказательства?

– Но ведь Джули беременна.

Ноа помолчал с минуту, не зная, что ответить на такой абсурдный аргумент. Потом он сказал:

– С таким же успехом можно утверждать, что ее изнасиловал ее же собственный отец.

– Клинт не мог себе позволить такого.

– Питер Грейс тоже утверждает, что не позволил себе ничего подобного. Так кому прикажете верить? Факты же таковы, что я смело могу назвать Джули легкомысленной особой, эдаким мотыльком, срывающим цветы наслаждения. У нее могли быть близкие отношения с любым мальчиком из школы или из ее родного города.

– А вы вообще в состоянии контролировать ситуацию в школе, отданной на ваше попечение?

Ноа пришлось защищаться. И не только в беседе с Уолкером, но и позже, когда ему позвонил еще один член Опекунского совета, а потом другой. Всего за утро ему пришлось переговорить с пятью членами совета и с четырьмя родителями. Его секретарша уже ушла обедать, когда раздался очередной звонок. Ноа хотел было его проигнорировать, но потом все-таки решил взять трубку. У него хорошо получалось успокаивать людей. Чем больше он говорил с членами совета и родителями, тем больше покоя ему удалось вселить в их сердца. Аргументация Ноа всегда была безупречной.

На этот раз звонил Джим Кехани, его знакомый из Санта-Фе.

– Хотел просто спросить, решил ли ты перебираться к нам на следующий год? – сказал он. – Вакансия по-прежнему остается открытой. Конечно, мы принимаем на конкурс документы других кандидатов, но ты остаешься кандидатом номер один.

Ноа хотелось сказать ему что-нибудь вроде «подожди, пока не узнаешь, как разворачиваются события в Маунт-Корте», но сказал совсем другое:

– В принципе, я заинтересован в этой работе. – Ноа хотелось иметь в запасе возможности для маневра. – Что мне следует в таком случае делать?

– Выслать нам краткое резюме твоей предыдущей деятельности. Парочка рекомендательных писем тоже не повредит. Все остальное пришлешь попозже. Я уж было решил, что ты задумал до конца дней скрываться в Маунт-Корте. Надеюсь, у тебя там все хорошо?

Ноа постарался ответить достаточно неопределенно и после этого сразу же ушел из кабинета. Больше говорить по телефону ему не хотелось. Кроме того, ему было необходимо повидаться с дежурным воспитателем из общежития, где проживала Джули, и побеседовать со своим заместителем по внеаудиторной работе с учащимися.

Последней пациенткой Пейдж за день оказалась трехлетняя девочка, первый ребенок молодой пары из нижнего Таккера. Они редко встречались друг с другом – отец работал днем, а мать – по ночам, зато ребенок всегда находился под присмотром. Отец, который, собственно, и принес ребенка, закутал девочку в несколько одеял, чтобы уберечь от холодного декабрьского ветра.

Пейдж выписала молодому папаше рецепт и взяла ребенка со смотрового столика.

– Давайте ей лекарство четыре раза в день, но перед этим обязательно накормите. Держите девочку в тепле, побольше питья, и позвоните мне, если в течение двух дней не наступит улучшение.

Словно догадываясь, от кого исходит помощь, Эмили, так звали девочку, лежала на руках Пейдж совершенно спокойно.

– Какая миленькая, – сказала она с улыбкой, но улыбка пропала, стоило ей подумать, что и Сами в три годика станет такой же миленькой. От того, что ей не придется этого увидеть, в груди Пейдж все сжалось. Все было хорошо, пока она работала и была погружена в заботы своих пациентов, но стоило появиться хоть крошечному перерыву, как ее мысли становились тягостными.

Она обняла Эмили и передала ее в руки отца. Потом проводила их до дверей кабинета и вернулась к себе. Неожиданно к ней вошли Питер и Энджи.

– Есть новости? – спросила Энджи у Питера.

Тот покачал головой. Пейдж сразу заметила, что выглядит он неважно. Она поняла, какие грустные мысли роились у него. Впрочем, и ее мысли не отличались веселостью.

– Отец Джули пока еще не решил окончательно, стоит ему подавать в суд или нет, – произнес он, – но я не уверен, что подобное состояние продлится долго. Джули продолжает настаивать, что ее изнасиловал я.

– Она что, заявила тебе это прямо в лицо? – спросила Энджи.

– Нет. Признаться, мне очень хотелось побеседовать с ней наедине, там, в кабинете у Перрини, но ее адвокат запретил мне это и сказал, что я оказываю давление на свидетеля. Если она будет настаивать на своем, а никто другой не признается в содеянном, то дело будет неизбежно передано в руки полиции и в суд. Тогда это лишь вопрос времени. Они привлекут меня за изнасилование. – Он взглянул на Пейдж. – Непривлекательная картина, верно?

Пейдж сидела, прижав руки ко рту, и хотела было возразить, но не могла подобрать подходящие случаю слова. Она пыталась переварить, какой огромный убыток нанесет дело об изнасиловании престижу Питера, Маунт-Корта, да и их собственной практике, то есть тому, вокруг чего, собственно, строилась вся ее жизнь в течение долгих лет. Если и практика развалится к черту, то Пейдж окажется в безвоздушном пространстве, в своего рода вакууме, из которого только один выход – падение.

– А что Джули собирается делать с ребенком? – спросила Энджи.

– Уж мне, во всяком случае, она об этом не расскажет, – сухо заметил Питер. – Может быть, вы что-нибудь слышали?

Пейдж отрицательно мотнула головой.

– Отец увез ее в Нью-Йорк, там, по-видимому, она и пойдет к гинекологу.

– Вы думаете, она сделает аборт? – спросила Энджи. Пейдж не имела представления.

– Сделает она его или нет, – произнес Питер, – пробы крови и тканей костного мозга в состоянии документально подтвердить, что отец – не я. Мой адвокат составил специальное письмо, чтобы даже в случае аборта ткань плода подвергли анализу. Если они не сделают анализ, это будет означать, что они скрывают улики. Надо, чтобы с помощью анализа можно было установить, имело место изнасилование или нет.

– Она никогда никому не жаловалась, – подхватила Энджи. – И никто не видел, чтобы на ней были синяки или кровоподтеки.

Питер криво усмехнулся.

– По ее словам, ей не хватило смелости признаться Пейдж, что ее коллега по работе оказался способным на такое.

– А я думаю, она должна была пожаловаться!

– Повторяю, она скажет, что не смогла.

Она стояла в кабинете директора, одетая в скромненькое платьице, и разыгрывала из себя невинность.

– Но никто не видел на ее теле синяков…

– А в суде никакие синяки не нужны. Согласно определению, изнасилованием называется половая близость против воли женщины. Так что синяки вовсе не требуются.

– Но их наличие, несомненно, помогло бы Джули сделать обвинение более доказательным. Поскольку у нее нет доказательств, что против нее применяли силу, а анализ покажет, что отец ребенка вовсе не Питер, ее обвинение будет весьма неубедительным.

– Только не надо недооценивать Джулию, – возразил Питер. – Я ведь тоже ее недооценивал, пока она не выступила с угрозой привлечь меня к суду. Она весьма хитрая маленькая сучка. Она скажет, что я изнасиловал ее в тот момент, когда она встречалась с другим парнем, и что она честно думала, что этот ребенок – мой. Уж поверьте, она не станет снимать обвинение в изнасиловании. Таким образом она хочет мне отомстить, что я оказался равнодушным к ее чарам. – Он хмыкнул. – Это должно мне льстить.

– Питер, – призвала его в порядку Энджи. Тот почесал в затылке.

– Она никогда не признается, что солгала. Она горда и упряма. И настроена негативно по отношению ко мне. Кроме того, она как огня боится своего отца. – Питер окинул взглядом присутствующих. – Все это весьма дурно пахнет для меня. Не пройдет и нескольких дней, как сплетни об этом распространятся повсюду, а как только это случится, прежде всего начнет страдать наша работа, наша практика. Может, мне надо уволиться, прежде чем все это произойдет.

Пейдж, которая внимательно прислушивалась к каждому слову Питера, уронила руки на стол и твердо сказала:

– Нет.

Энджи повторила то же самое.

– Подумайте над моими словами. – Питер подпустил в свою речь немного самоиронии. – Возможно, сейчас я меньше всего эгоистичен, чем когда-либо. Лучшего момента у вас не будет.

– Нет.

– Нет.

– А если мне дадут срок, и наши пациенты разбредутся?

– Куда же им идти? – спросила Пейдж. – Мы здесь самые лучшие.

– Да, тебе легко говорить, поскольку весьма скоро ты окажешься в Нью-Йорке за сотни миль отсюда.

– Еще ничего не известно.

Но зато совершенно точно известно, что Пейдж остается здесь. Итак, Пейдж, твое слово. Ведь тебе придется терять больше всех.

– И Цинтии тоже, – добавила Энджи. – Из всех нас она менее всего виновата.

– Вы все здесь ни при чем. Это я плохой мальчик. Пейдж, что скажешь?

Пейдж попыталась собраться с мыслями, но это оказалось не так просто. Ее вдруг охватило чувство страха, печали и сожаления. Еще больше на нее действовали ощутимые зрительные образы, от которых было трудно отделаться, что-то вроде школы в пустыне, одиноких Нонни, Ноа и Сами, образ Энджи, хрупкая фигурка которой терялась среди небоскребов Нью-Йорка, могила Мары у подножия холма с видом на город.

Мара бы сумела найти слова, что ободрить Питера. Именно в такого рода ситуациях она бывала незаменима. Стоило ей поверить в справедливость того или иного дела, как она бросалась его защищать. У нее были для этого силы и энергия. А у нее, у Пейдж?

К ее ужасу, на глазах у нее появились слезы. Она попыталась скрыть их, принявшись пристально разглядывать свои пальцы.

– Мне, гм, – начала она, откашлявшись, – мне кажется, что все случившееся – огромная несправедливость по отношению ко всем нам. Черт возьми, несправедливость – и только. И еще хуже, что это случилось теперь. – Она вздохнула и подняла глаза. – Да, теперь. Когда Питер начал выбираться из внутреннего кризиса, как ни странно, благодаря катастрофе и тому, что он при этом нашел Кэт Энн. И вот он решает бороться с Джейми Коксом за справедливость, то есть делает то, что не успела завершить Мара. И ты тоже, Энджи, ты не заслуживаешь того, что случилось с нами. Ведь ты не сдалась и не умерла от горя, когда твоя семейная жизнь стала рушиться. Ты боролась.

– Да, я рискнула, – сказала Энджи. – Самым дорогим. Иногда рисковать просто необходимо.

«Рискнула самым дорогим», – подумала Пейдж. Как это близко стоит к «глубинной привязанности», о которой писала Мара. У Пейдж в горле снова появился комок. Вновь откашлявшись, она произнесла:

– Ты выиграла. Дома, конечно, лучше, но переезжать или оставаться – это твое дело. Только никто не может принудить тебя уехать из-за того, что некоторые родители наших пациентов обмануты грубой сплетней. – Она посмотрела на Питера и Энджи. Оба они проделали огромный путь после смерти Мары. А она? Просто теряет время, не имея смелости действовать.

– Пейдж? – тихонько позвала ее Энджи.

У нее не хватает мужества принимать решения. Но если она будет тянуть, то наверняка проиграет. Станет неудачницей, как Мара.

– Я не допущу никаких уходов, – сказала она с неожиданной силой. – Отставки не принимаются.

– А может, нам вернуться к этому разговору чуть попозже?

Пейдж вытерла слезы, еще остававшиеся в уголках глаз, и подняла голову.

– Мне надо ехать домой проведать Сами. – Ее глаза, еще влажные, но уже спокойные, встретились с взглядом Питера. – Никаких отставок. Мы будем драться.

Энджи приехала домой в пустой дом, что было весьма странно, принимая во внимание час дня. Бен к этому времени всегда приходил, особенно в последнее время.

Пытаясь договориться с мужем о дальнейшей жизни, Энджи выработала с ним своего рода расписание приходов и уходов членов семьи. Если, например, Энджи говорила Бену, что приедет домой во столько-то, то и он должен был приложить усилия, чтобы оказаться дома к ее приходу. Примерно то же самое происходило, когда им было немного за двадцать, причем, совершенно спонтанно. Но теперь им было ближе к сорока, и спонтанность происходила все реже, и это, разумеется, не значило, что и радостей стало у них меньше.

Бен ничего не сообщил ей о своих планах, которые могли бы его задержать. Она уже стала по-настоящему беспокоиться, когда услышала шум мотора его автомобиля, и подошла к дверям как раз вовремя, чтобы приветствовать не только Бена, но и Дуги.

– Какой сюрприз! – Она обняла обоих своих мужчин, затем внимательно присмотрелась к Дуги и заметила, что тот словно в воду опущенный.

– Что-нибудь случилось?

– Он узнал про Питера, – объяснил Бен. – Я решил забрать его ненадолго домой, чтобы мы могли обсудить вместе случившееся.

Энджи с благодарностью сжала руку Бена. Она и сама бы сделала то же самое раньше, если бы Бен не обвинял ее, что она портит мальчишку своими постоянными наставлениями.

Она прошла вместе с Дуги на кухню и усадила его за стол.

– Слухи расходятся с быстротой молнии. Ну и что там поговаривают о нашем бедном Питере?

– Говорят, что он изнасиловал Джули. Но я не верю в это, мам. Я знаю Питера – он человек совсем другого сорта.

Энджи опустилась на стул рядом с сыном.

– Ну и что, как ребята восприняли эти слухи?

– С большим возбуждением. Некоторые вначале рассвирепели, и мальчики, и девочки. Они поговаривают, что Питер – извращенец, он любит маленьких девочек. И еще говорят, что никто из них не желает, чтобы он приближался к ним даже на пушечный выстрел. Я пытался им сказать, что все они психи, но они и слушать не желают. Похоже, что им вообще нравится вся эта сумятица, они, по-моему, забавляются.

Энджи бросила взгляд на мужа, который сидел на стуле на противоположной стороне стола.

– У нас очень восприимчивый ребенок.

– И, как кажется, уже лишенный всех иллюзий? – добавил Бен с вопросительными нотками в голосе.

Энджи вполне разделяла его опасения. Дуги же она сказала:

– Не злись особенно на товарищей. Они ведь не знают так Питера, как его знаешь ты. Их возбуждение – обычная реакция на новость, которая и в самом деле взбудоражила всех. Но это хорошо, что ты выступаешь на стороне Питера. Он говорит, что невиновен, и я ему верю.

– Но если теперь никто из ребят не станет обращаться к нему за врачебной помощью, это почти автоматически значит, что работу в Маунт-Корте он потерял, а это несправедливо.

– Да, несправедливо. Но ситуация может измениться. Все, что нам нужно, – это чтобы истинный виновник сознался в своем поступке.

– Мама говорит о том парне, с которым Джули крутила любовь, отчего она и забеременела, – внес дополнительную ясность Бен. – Нам необходимо выяснить, кто этот человек.

Дуги подозрительно посмотрел на родителей.

– Что это вы на меня глазеете? Я не знаю, кто он. Я и Джули Энджел не знаю вовсе. Просто передаю вам то, о чем сплетничают другие ребята.

– Что же, они болтают только о Питере? – спросила Энджи. – А хоть что-нибудь они говорят о самой Джули?

– Мои друзья тоже ее не знают, мам. Она же из выпускного класса.

– Твоя мать прекрасно об этом осведомлена, – сказал Бен. – Она просто думает, что если в школе функционируют сплетни о Питере, то с равным успехом они могут затрагивать и особу Джули Энджел.

– Нет. Они болтают только о Питере. Я ненавижу, когда они называют его извращенцем. Он друг нашей семьи и мамин партнер по работе. Хорошего же о тебе будет мнения, когда узнают, что твой коллега – извращенец!

– Питер – не извращенец! – возмущенно выкрикнула Энджи. Она вспомнила о письмах, которые обнаружила Пейдж и отрывки из которых зачитывала, и решила, что Мара не станет возражать, если она слегка приоткроет завесу секретности над одним из них. – Он и Мара любили друг друга. Ты об этом не подозревал?

У Дуги глаза вылезли на лоб.

– Не может быть!

Энджи кивнула в подтверждение своих слов.

– Отчего же они тогда не поженились?

– Они, что называется, еще не были готовы к этому шагу. Возможно, это и случилось бы, если бы Мара осталась в живых.

– Тогда бы она просто с ума сошла, если бы ей пришлось услышать всю эту чепуху, которую болтают о нем ребята в школе.

– Ты совершенно прав! – подтвердила Энджи.

– И она сразу бы пришла ему на помощь и сделала все, чтобы его защитить, – вставил Бен. – Поэтому очень хорошо, что ты учишься в этой школе. Ты сможешь сделать это вместо нее.

– Но я могу сделать совсем немногое, – пробормотал Дуги. – Я, конечно, пытался защитить его, но все вокруг просто с ума посходили, не одобряют они моей защиты, вот что!

– Значит, сейчас ты чувствуешь себя там не слишком-то уютно?

– Постоянно? Нет, ничего подобного. Только когда они начинают мусолить эту тему.

Неожиданно Энджи поразил тембр голоса ее сына. Он стал значительно ниже. На его щеках пока что не было видно следов растительности, но и это скоро придет. Ее сын взрослел.

– Слушай, тебе и в самом деле нравится жить на полном пансионе в Маунт-Корте?

– Вполне меня устраивает.

– А что, если, – начала она, бросив взгляд в сторону Бена, – что, если мы с папой не будем жить так близко от тебя, как сейчас. Тебя по-прежнему будет все там устраивать?

Дуг насторожился.

– Не знаю, я об этом не думал. А почему вы спрашиваете?

Но Энджи уже пожалела, что упомянула о возможном переезде. Прежде следовало все досконально обсудить с Беном, предоставить Бену возможность сказать первое слово. Она начала первой по привычке. Ей показалось, что это событие, которое столь угнетает ее, должно и в неменьшей степени угнетать и ее мужа. Она опять попыталась заняться режиссурой событий.

Энджи мысленно извинилась перед Беном, но он вовсе не казался задетым ее словами. Более того, он словно принял эстафету из ее рук.

– Мама спрашивает тебя об этом, поскольку мы с ней недавно пришли к выводу, что твоему папочке надо больше и разнообразнее работать. Видишь ли, я заканчиваю свою основную работу рано, а потом шляюсь по дому в одиночестве, не зная, чем себя занять. Ты – в Маунт-Корте, мама – на работе, а мне без вас двоих просто скучно. И вот, – вздохнул он, – есть возможность перебраться поближе к большому городу.

– Какому городу? – подозрительно спросил Дуги.

– К Нью-Йорку.

– Но это же ужасно далеко!

– С другой стороны, – продолжал Бен, и его голос звучал уверенно, – возможно, мы вовсе не станем никуда переезжать. – Тут он посмотрел на Энджи. – Я недавно разговаривал со знакомыми парнями из Дартмута. Им весьма приглянулась моя идея преподавать в тамошнем колледже. Сказал бы даже, что они от нее просто в восторге.

Энджи воспряла духом.

– Правда? Но это просто великолепно!

– Это всего-навсего первая стадия переговоров, но они быстро сообразили, кто я в мире графики. И они полагают, что студенты тоже оценят мои достоинства. Кстати, ты была права. Я могу одновременно читать лекции, как на факультете политических наук, так и на факультете изобразительных искусств.

– Но Дартмут – это еще не Нью-Йорк.

– Да, там не так хорошо с неоновой рекламой.

– Но я думала, что тебе более всего хочется общаться с ребятами из редакции журнала «Таймс».

– Возможно, преподавание окажется куда интересней. По крайней мере, в этом наличествует определенный вызов моим способностям, особенно если дело выгорит.

– Обязательно. – Энджи была уверена в муже. – Ты слишком талантлив, чтобы у тебя не получилось.

Бен похлопал ее по плечу, и на его губах появилась та самая улыбка, которая и в молодости заставляла трепетать ее сердце.

– В любом случае попробовать не помешает. Собраться и переехать никогда не поздно. Если у меня не получится в Дартмуте, можно подумать о запасном варианте. Все-таки переезд – дело серьезное. А у тебя, Энджи, все связано с Таккером, и твои ставки здесь высоки. Просто несправедливо бросаться в авантюру с переездом, не прощупав все возможности поблизости.

Энджи бы бросилась к нему на шею, если бы рядом не было сына. Потом она, правда, немного пришла в себя, успокоилась и, обойдя вокруг стола, обняла его за шею.

– У тебя добрый папочка, Дуги! – сказала она, прижимаясь щекой к щеке мужа.

– И добрая мамочка! – добавил улыбающийся во весь рот Бен. – Она собиралась послать к черту всю свою карьеру ради меня.

Дуги выглядел весьма сконфуженно.

– Значит, у вас все в порядке, предки?

– Да, – сказала Энджи. – Послушайте, у меня есть неплохая мысль. Почему бы нам не заехать к Питеру… – Тут она замолчала, вспомнив, что опять пытается руководить событиями. Старые привычки умирают с трудом.

– Да, почему бы нам не навестить старину Питера, – подхватил Бен. – Таким образом мы могли бы лично засвидетельствовать ему, что абсолютно не верим во всю эту чушь. А потом, прежде чем отвезти тебя назад в школу, мы могли бы все вместе отобедать в ресторане нашей гостиницы. Ну как, нравится вам моя идея?

Питера дома не было. Он был в больнице в палате «3-Б» с Кэт Энн. Они подчищали пластмассовые мисочки с едой из китайского ресторана, причем ели палочками; Кэт Энн никогда не пользовалась ими раньше, но быстро научилась.

– У вас прекрасно получается, – с удовлетворением сказал Питер.

Она вспыхнула.

– Это оттого, что я проголодалась.

– Это оттого, что начинают сказываться занятия физиотерапией. – Питер весьма недвусмысленно дал понять начальнику этого отдела в больнице, чтобы там как следует занялись Кэт Энн. И вот эти занятия стали приносить плоды; хотя нижняя часть тела по-прежнему оставалась неподвижной.

– Это весьма полезно для вас, Кэт Энн, надеюсь, вы понимаете это?

Она кивнула.

– Понимаю.

– Сказано не без грусти. – Он дотронулся до ее щеки. – Ну, что же вас угнетает?

– Ничего.

– Вы уверены?

Она кивнула, но уже без всякой уверенности. Она как-то вообще вся съежилась и стала выглядеть совсем маленькой; у Кэт Энн была способность делаться маленькой и незаметной, когда она оказывалась чем-то напуганной. Тогда и голос ее звучал соответственно.

– Мне сказали, что меня скоро выпишут.

– Они правы.

– Но мой дом совершенно не приспособлен для… для…

– Что ж, надо что-то переоборудовать. Не так уж это и трудно.

– Но у меня для этого нет средств.

– У нас есть хороший адвокат, который сейчас работает над этим делом.

– Даже если он и выиграет дело, это случится не сейчас.

– Несомненно, – сказал Питер. Он убрал пластмассовые мисочки и смахнул несколько рисинок с простыни. Затем присел на край кровати и заговорил, стараясь казаться при этом небрежным, словно мысль, которую он сейчас хотел сообщить Кэт Энн, пришла ему в голову только что, а не благодаря долгим раздумьям.

– Я решил приспособить для этой цели мой собственный дом. Вы могли бы пока пожить у меня.

Ее глаза расширились от удивления.

– У вас? О, нет! Я не могу на это согласиться!

– Но почему? – спросил Питер.

– Потому что это ваш дом. Вы и так уже сделали для меня очень многое.

– Ничего особенного. Я раньше вообще вел довольно эгоистичную жизнь.

– Для меня вы сделали абсолютно все.

– И получил для себя лично не меньше, чем вы. Вы мне просто раскрыли глаза на жизнь, Кэт Энн. Ведь вы первая женщина на свете, к которой я проявил хоть малейшую щедрость.

– Но дети, которых вы лечите…

– Их родители оплачивают мои услуги. Так, собственно, я и оценивал большинство людей, когда приехал сюда и начал в Таккере свою практику врача. В большинстве люди мне что-то должны – деньги, уважение, наконец, они обязаны мной восхищаться. Я чувствовал, что должно быть только так, особенно после того, что они причинили мне в детстве. Я превратился в важного преуспевающего джентльмена, хотя временами вовсе не чувствую себя таковым. Вы в детстве прошли через те же самые трудности и испытания, что и я; но вы, в отличие от меня, вовсе не чувствуете, что вам кто-то что-то должен. Тем приятнее вам давать. Кроме того, – сказал он, взяв Кэт Энн за руку и чувствуя себя при этом ужасно стеснительно, – вы нравитесь мне. Вы достойный и очень искренний человек.

– Я все делаю не так, как надо, все на свете путаю.

– Вы не автомат.

– Я не умею общаться с людьми.

– Но вы прекрасно можете общаться со мной. Кстати, вы произвели отличное впечатление на моих родственников в день Благодарения.

Кэт Энн опечалилась.

– Я не знала, как и слово сказать, чтобы не попасть впросак перед вашими родственниками.

– Нет уж, вы великолепно держались!

– Возможно, но ведь это только один день. А если я буду жить у вас в доме, мне придется разговаривать с вами все время.

Питер не мог сдержать улыбки. Оказывается, в характере Кэт Энн было и упорство. Кроме того, в некоторых случаях она могла быть абсолютно непробиваемой – качество, приобретенное ею за долгие годы пренебрежительного отношения со стороны окружающих. – А как вы думаете, почему я прихожу сюда каждый вечер?

– Потому что вы так или иначе все равно заходите в больницу.

– Нет! Вы единственная, к кому я прихожу здесь вечерами. Подумайте, насколько мне будет проще беседовать с вами, если вы будете жить у меня.

– Но…

– Что но?

– А вам и в самом деле этого хотелось бы?

– Да, иначе я не стал бы вас об этом спрашивать. В сущности, – сказал он, возвращаясь мыслями к переживаниям еще не окончившегося дня, – для меня это куда выгоднее, чем для вас. – Он внимательно посмотрел на ее руку, которая казалась хрупкой в его ладони. – Дело в том, что у меня возникла весьма серьезная проблема.

– Не стоит передо мной оправдываться, – торопливо заметила больная, – я ни в коем случае не рассчитываю на какие-либо чувства с вашей стороны.

– Но то-то и оно, что я как раз питаю к вам нежные чувства, – сказал он, осмелившись наконец взглянуть в лицо Кэт Энн. – Вы на самом деле мне очень нравитесь!

– Но вам, вам будет не очень приятно созерцать меня все время, ведь вы любите Мару!

Питер рассказал Кэт о Маре почти все. Часто за разговорами они засиживались допоздна, когда прочие посетители расходились, что, признаться, со стороны Питера вовсе не выглядело как любезность; как-никак, он все-таки был врачом.

– Любил, – сказал он. – Как известно, «любил» – глагол прошедшего времени. Мара умерла. И не может больше со мной разговаривать, не может сделать так, чтобы я улыбался. Она – далеко, Кэт Энн. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, и одна частичка моей души будет продолжать любить ее вечно, но увы – это не та часть моей души, которая продолжает жить и думать о будущем.

– Вам необходимо быть среди людей.

– Вы тоже человек.

– Я имею в виду особ женского пола.

– А разве вы – не женщина?

– Вы понимаете, на что я намекаю, – прошептала Кэт Энн. В эту секунду она выглядела настолько удрученной, что он нагнулся и запечатлел поцелуй у нее на лбу. В глазах Кэт Энн отразился благоговейный ужас.

– Это вам за то, что вы такая душка, – сказал Питер и глубоко вздохнул, – и за то, что вы снова позволили мне почувствовать себя человеком в тот момент, когда вся моя остальная жизнь готова рассыпаться, словно карточный домик. – Потом он в нескольких словах обрисовал ей свое положение.

– Она – эта девушка – действительно утверждает подобное?

Он кивнул.

– Если она будет продолжать настаивать на своем, моя репутация погибнет.

– Но она не имеет права настаивать на этом. Я лично видела, как она сама обняла вас сзади в тот самый день.

– В какой день?

– В тот самый день, когда вы познакомили ее со мной. Тогда вы стояли в дверях, а она неожиданно для вас подкралась к вам и обняла сзади. Тогда, помнится, вы убрали ее руки и потребовали, чтобы Джули никогда не делала подобного впредь.

– Вы слышали это?

Кэт Энн утвердительно кивнула.

– После этого вы провели ее в палату и потребовали от нее, чтобы девушка приносила все, что нужно, по моему первому требованию. Судя по всему, ей это не слишком понравилось.

– Да уж, – произнес Питер с видимым облегчением. – Не слишком. Послушайте, вы и в самом деле помните все это?

Кэт Энн снова кивнула. Питер улыбнулся.

– Хорошие новости, Кэт Энн. Определенно хорошие. Еще несколько часов назад я уверил Пейдж и Энджи, что если бесстыдница будет настаивать на своих показаниях, то наша практика обречена. Она заявляет, что я ее домогался. Ее показания в данном случае, как и мои, не подкреплены свидетельствами. Но если бы вы согласились дать показания о том, что видели и слышали, это могло бы стать краеугольным камнем защиты. – Питер никак не мог сдержать улыбки; его лицо прямо-таки лучилось радостью. Ах, ты, Кэт Энн, тихая и незаметная! Его мышка Кэт Энн, оказывается, готова поспешить к нему на помощь.

Питеру не терпелось поскорее рассказать обо всем Пейдж.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Пейдж не стала попусту расстраиваться, когда, вернувшись домой, не обнаружила рядом с домом автомобиля Нонни. Та часто выезжала на прогулки вместе с Сами, и хотя обыкновенно возвращалась до наступления темноты, сейчас темнело настолько рано, что привычки пришлось изменить. Она лишь неприятно удивилась, когда, зайдя на кухню, не увидела привычной записки от Нонни. Та всегда оставляла записку, куда и насколько времени она едет.

Пейдж перерыла всю кухню, но записки так и не обнаружила. Убедив себя, что это не более, как недосмотр со стороны Нонни, она прошла в спальню, чтобы переодеть джинсы.

– Куда все делись? – спросила она Китти, которая так носилась вокруг нее, что Пейдж начала подозревать: котенок пробыл в одиночестве, видимо, долгое время. Даже если котенок и знал, то рассказать особенно не торопился.

Пейдж вернулась на кухню, которая сверкала стерильной чистотой. Если на секунду забыть о детском стульчике, стоявшем в углу и тоже безупречно чистом, можно было подумать, что Пейдж живет в доме совершенно одна. Но то-то и оно, что она жила с Сами и Нонни; а после наполненного печальными событиями дня ей необходимо было их видеть. Пейдж хотелось поболтать с Нонни и ощутить в руках нежное и теплое тельце Сами.

Она позвонила в местный супермаркет, но Холлис Вибли сказал, что не видел их. То же ответила в булочной и соседка миссис Коркелл, с которой Нонни свела дружбу. Пейдж одну за другой обзвонила подруг Нонни из Вест-Винтера – Сильвию, Хелен и Элизабет, но Хелен и Элизабет не оказалось дома, а Сильвия тоже не видела Нонни.

Пейдж уселась на лестнице в центре холла и кинула котенку скрученный бумажный Шарик. Котенок вцепился в него, откинул к ногам Пейдж и улегся рядом, ожидая продолжения игры.

– Вот и остались мы с тобой одни, – сказала Пейдж, легким толчком посылая бумажку в направлении к котенку и вслушиваясь, как его крохотные коготки скребут по паркету. Это шуршание и в самом деле было единственным звуком в пустом и замершем доме. Только мы с тобой здесь, подумала Пейдж, обращаясь к котенку и чувствуя, насколько же ей лучше, когда она не одна.

Но эта мысль вела ее к другой, а в сущности, нескольким. Она представила, как Нонни пакует вещи и собирается в свой Вест-Винтер, а Сами забирают от нее и отдают Бог весть кому. Она представила себе, что ее дом снова затихнет, вот как сейчас, и будет постоянно пустым и тихим. В нем останутся только она и Китти, которые будут в одиночестве обедать, играть вместе бумажкой, и так день за днем, вечер за вечером, поскольку и Ноа тоже, возможно, придется уехать из Таккера. А вместе с ним уедет и Сара. А потом и Энджи, которая рискнула самым дорогим и победила. Возможно, из Таккера уедет и Питер, который может проиграть дело против Джули, но который все-таки нашел себя. Конечно, в Таккере после их отъезда останется масса народа, останутся люди, с которыми можно общаться. Беда только в том, что Пейдж общаться с ними не хотелось. Не сможет она поддерживать такие близкие отношения, которые установились у нее с Нонни, Ноа и коллегами по работе.

И так – год за годом, год за годом.

Она почувствовала, как ее охватывает паника и чувство внутренней пустоты, грозившее поглотить всю целиком. В ее воображении отчетливо звучали слова – ночи в моем доме одиноки, смертельно одиноки; они опустошают душу, Пейдж подумала о Маре, лежавшей на холме под землей на глубине шести футов со всеми своими надеждами и мечтами, которым не было суждено осуществиться. И неожиданно Пейдж поняла, что ей на самом деле нужно.

Ей вдруг не захотелось жить в пустом, тихом и словно бы вымершем доме. Ей не хотелось пасть жертвой утерянных возможностей и не хотелось, чтобы Сами воспитывал кто-то другой. Она не могла представить себе, что в один прекрасный день Нонни может собрать вещички и отправиться к себе в Вест-Винтер. И, конечно, ей не хотелось, чтобы уезжал Ноа.

Она так быстро спрыгнула с лестницы, на которой сидела, что котенок громко и тревожно мяукнул. Подхватив кошечку под мышку, она бросилась к телефону и набрала номер Ноа.

Его голос звучал в телефонной трубке утомленно, что было и неудивительно. На его плечах лежал груз собственных проблем. Но Пейдж было просто необходимо встретиться с ним.

– Ты можешь приехать? Дело в том, что я никак не могу разыскать Нонни. И я, разумеется, навыдумывала себе Бог знает что.

– Буду через пять минут, – только и сказал он, и действительно через пять минут его машина подъезжала к дому Пейдж. Он быстро направился к дверям, а за ним, стараясь не отставать, бежала Сара.

Не говоря ни слова, Пейдж раскинула руки и заключила его в объятия, а затем некоторое время простояла так, прижимаясь к нему всем телом. Лишь через несколько минут она обрела способность говорить. Она торопливо рассказала ему, как пришла в пустой дом, не нашла никакой записки от Нонни и обзвонила всех, кого могла, но результата никакого. Еще она рассказала, как сидела на ступеньках лестницы в полной беспомощности, и эти минуты показались ей часами.

– Это было ужасно, Ноа! – кричала она, зарываясь в его плечо. – В доме стояла мертвая тишина, в нем были только мы двое – котенок и я. А ведь раньше жила я, одна-одинешенька – еще до смерти Мары – и отлично себя чувствовала. Но вот все изменилось. Мне уже не нравится быть одной. – Когда он снова обнял ее, она почувствовала настоящее облегчение. – Мне не хочется, чтобы вернулось прошлое.

– Мне тоже, – прошептал он ей в ухо.

– Надо жить будущим, хватит держаться за прошлое.

– Ты серьезно?

– Да, но все равно очень боюсь!

– Начинать новую жизнь всегда боязно.

Сара тихонько откашлялась.

– Мне здесь стоять или выйти?

– Ни в коем случае, – сказал Ноа громким голосом. – Ведь ты часть этого нового.

Пейдж с удовольствием обнялась бы и с Сарой, но уж больно хорошо ей было в руках Ноа. В его объятиях она чувствовала неведомую ранее Пейдж уверенность и спокойствие.

– Может быть, мне пройтись по округе и поискать Нонни? – предложила Сара.

– Нет, лучше мы позвоним Норману Фитчу, и если…

– Йо-хо! – послышался голос из кухни. – Есть кто-нибудь дома?

Пейдж подняла глаза. Тихонько ругнувшись, она оторвалась от Ноа и, ухватив Сару за руку, поспешила с ней в кухню. Там стояли Нонни и Сами, укутанные в шарфы и пледы ярких оттенков, и по выражению их лиц, сторонний наблюдатель никогда бы не сказал, что с ними случилось что-то дурное.

– Где ты была? – выкрикнула Пейдж. Она схватила в одну руку сверток, в который была запеленута Сами, и, прихватив свободной рукой под локоть Нонни, крикнула:

– Ноа уже собирался звонить в полицию!

– Но я оставила записку, – сказала Нонни. – Как обычно на столе. Там я написала, что отправляюсь навестить Элизабет. Она тоже сидит со своими внуками, пока их родители в отъезде.

– Не было никакой записки!

– Но я и в самом деле ее оставляла! – настаивала Нонни.

– Я так волновалась!

– Но мы не особенно-то и задержались.

– На улице было темно, а дом стоял такой пустой и тихий. – Пейдж взглянула Нонни в глаза и вдруг выкрикнула ликующим голосом: – Я решила оставить Сами! Навсегда! Ты останешься со мной?

Лицо Нонни буквально вспыхнуло от радости.

– Конечно же, останусь! Аллилуйя! Давно пора! Пейдж подняла взгляд на Ноа, который стоял рядом и излучал успокаивающее тепло.

– Да уж, время подошло.

Глаза его, как всегда прикрытые очками, светились за стеклами радостью точно так же, как и у Нонни.

– А вот и записка Нонни, – сказала Сара, появляясь в дверях и разворачивая бумажный клубочек, которым Пейдж перекидывалась с Китти.

Пейдж удивленно развела руками.

– Но он лежал скомканный на полу.

Сара положила листок на стол и разгладила его ладонью. Ровно через секунду туда вскочил котенок и снова попытался лапкой стащить его вниз на пол.

– Извините меня, – сказал Ноа, забирая сверток с Сами из рук Пейдж и передавая его Саре. – Мне нужно побеседовать с нашим милым доктором минутку наедине.

Она не успела и сказать словечка, как Ноа уже отвел ее, придерживая за локоть, в холл у входных дверей, где всей тяжестью своего тела притиснул к стенке, чему она, признаться, даже не пыталась противиться. Стоя с ней у стены, он неторопливо поцеловал ее, и перед глазами Пейдж все поплыло. Приняв столько важных решений за столь короткое время, она почувствовала, как с ее плеч свалилось тяжелейшее бремя. Выходит, что облегчение принесло ей то, чего она боялась больше всего в жизни.

– Ты и в самом деле имела в виду, что говорила? – спросил он.

– Думаю, что именно так! – произнесла она с улыбкой.

– Значит, ты хочешь меня?

Она ткнула пальцем дужку очков на носу Ноа, чтобы приподнять их чуточку повыше.

– Я хочу тебя всегда!

– А замуж за меня? Она кивнула.

– Даже если мне придется уехать из Таккера?

– Что ж, мне всегда не терпелось повидать Санта-Фе.

– Санта-Фе нам тоже не очень-то светит. Возможно, мне придется вообще расстаться с преподаванием.

– Тебе придется где-нибудь работать, а я смогу устроиться, где угодно.

– Тебе ведь нравится Таккер?

– Ты мне нравишься куда больше! – Казалось, в этот момент любящее сердце Пейдж с каждым ударом отзывалось в любящем сердце Ноа. Он с еще большей силой прижал ее к стене. Боже, как ей это нравилось!

– Ты помнишь нашу первую ночь? – спросила она.

– Во дворе у Мары?

– Я тогда чувствовала себя абсолютно пустой, словно бы выпотрошенной. А потом появился ты, взял меня, и пустота исчезла. Только я поняла это сейчас. Наверное, у меня не слишком хорошо работает интуиция, да?

– У нас у всех неважно с головой, когда мы защищаем старые любимые привычки и идеи. И у меня – та же болезнь. Во время этой затянувшейся болезни я едва не потерял собственную дочь. – Он втянул в себя воздух. – В Маунт-Корте мы с Сарой наконец нашли друг друга. Честно говоря, сейчас я бы предпочел Таккер Санта-Фе, будь у меня выбор, вот как далеко я зашел! Но боюсь, что, если здесь все пойдет наперекосяк, выбора у меня не будет. Однако я готов пройти до конца весь путь с Маунт-Кортом.

– В таком случае желательно, чтобы Маунт-Корт двигался в нужном направлении, – заявила Пейдж с уверенностью, которая, казалось, была похоронена вместе с Марой у подножия холма. Но Мара продолжала жить в Питере и Кэт Энн, в Энджи и Бене, и вот теперь – в Пейдж. Это придавало смысл всему окружающему, то было чувство обретения власти над собой и событиями, в которых приходилось участвовать.

– Что ты сказала? – с удивлением спросил Ноа. Пейдж хотела было повторить, но заметила Сару, которая печально и одиноко стояла у дверей, ведущих на кухню. Она протянула руку и, когда Сара присоединилась к их маленькой группке, сказала:

– Твой отец только что сделал чрезвычайно важное признание. Он заявил, что, если бы даже у него был другой – лучший – выбор, он все равно остался бы в Маунт-Корте. Что ты скажешь на это?

Сара пожала плечами.

– Я не имею ничего против Маунт-Корта.

– «Ничего против» – слишком расплывчатое заявление. Ему не хватает энтузиазма.

– Хорошо. Мне нравится Маунт-Корт! – сказала Сара.

– Значит, ты тоже не против того, чтобы здесь остаться?

– Да!

Пейдж по улыбке поняла, что девушка сказала правду, которую пыталась скрыть, и сама с удовлетворением вздохнула.

– Что ж, нам всего-то и остается найти парня, который стал отцом будущего ребенка Джули. – Она взглянула на Ноа. – Только как это сделать?

– Необходимо встретиться с учениками, – ответил тот. – Сейчас как раз проходят последние занятия перед экзаменами. Я хотел бы увидеться хотя бы с некоторыми из них.

– Ты настроишь всех против Джули! – вскрикнула Сара.

– Нет. Я просто скажу, что своим заявлением она хочет защитить кого-то из учащихся, но нам необходимо знать, кто этот человек. Я не собираюсь критиковать поступок Джули.

– Они тебя неправильно поймут и будут молчать.

– Как ты думаешь, они знают истинного виновника беременности Джули?

– Представления не имею.

– А ты сама знаешь, кто он?

– Ты предлагаешь мне выдать товарища?

– Нет, я спрашиваю, знаешь ли ты, кто это такой?

– Не вижу разницы! – ответила Сара. Она отошла от них и скрылась на кухне.

Ноа перевел дух. Потом он взглянул на Пейдж и сказал:

– Она права, ведь так?

Пейдж было больно и за отца, и за дочь.

– У нее незавидное положение. Она разрывается между отцом и своими приятелями.

– Я бы никогда не поставил ее в подобное положение, если бы ситуация и в самом деле не оказалась почти критической. А ведь я так близко подобрался к взаимопониманию… к тому, чтобы заполучить все счастье разом… – Голос Ноа задрожал, выдавая его волнение. Он привлек Пейдж к себе, ему было нужно успокоение, и Пейдж постаралась, чтобы он ощутил покой и уверенность, исходившие от нее. Для нее самой возможность дать успокоение любимому человеку и принести ему уверенность в завтрашнем дне казалась огромной радостью и вовсе не напоминала то страшное бремя, которого она пыталась избегать всю свою жизнь…

Ноа прекрасно знал, что означает кодекс молчания в Маунт-Корте и ему подобных заведениях, и понимал, какой взрыв общественного неприятия и даже ненависти может навлечь на себя ученик, который его нарушит. Поэтому он решил сконцентрировать свои усилия на беседах с первогодками и выпускниками, а второкурсников оставил на потом.

Он положил много трудов, чтобы построить вновь взаимоотношения с Сарой. Эти отношения были весьма хрупкими и подверженными любой случайности, и ему бы не хотелось, чтобы они, не успев до конца оформиться, дали трещину.

Никто не признался в грехе. Прошел один день, другой и еще один, но обвинения против Питера Грейса и администрации Маунт-Корта по-прежнему оставались в силе и, более того, становились все весомее хотя бы потому, что никто не доказал их абсурдность. Но до сих пор не было выдвинуто и формальных обвинений, хотя слухи о назревшем скандале распространились по всему городу. Немедленно последовала реакция в виде отмены медицинских консультаций горожанами. Лечебный корпус стали посещать значительно реже.

Ноа снова и снова разговаривал с учениками, Пейдж от него не отставала. Они старались объяснить, под какой угрозой оказался Питер и что произойдет с Маунт-Кортом, если ложные обвинения восторжествуют. Они призывали к правде, но, увы, сколько Ноа ни взывал к чувству справедливости учеников, обещая им полную конфиденциальность, если они придут к нему в кабинет с нужными сведениями, никто не приходил.

Звонили взволнованные родители и обеспокоенные члены совета. Среди преподавателей начались разброд и шатание, как это было в самом начале учебного года. Но хуже всего, по мнению Ноа, было то, что между ним и Сарой снова возникла дистанция, которая продолжала увеличиваться.

– Она опять от меня отходит, – говорил Ноа Пейдж. – Это происходит буквально у меня на глазах, а я ничего не могу поделать. Когда я спрашиваю, что случилось, она отвечает, что ничего особенного, но при этом старательно меня избегает.

– Позволь мне поговорить с ней, – сказала Пейдж. И в самом деле, такой разговор состоялся. Только с негативным результатом.

– Она твердит, что волнуется по поводу экзаменов.

– И ты ей веришь?

– Она тоже меня спросила, верю ли я ей. Я ответила, что экзаменационный период – время всегда напряженное, особенно для того, кто впервые сдает экзамены в новой школе. Она это, что называется, приняла за чистую монету. Тогда я спросила ее почти сразу – не случай ли с Джули угнетающе действует на нее помимо экзаменов? И она ответила «нет» слишком быстро, на мой взгляд.

– А ты сама что по этому поводу думаешь?

– Думаю, что ребята постоянно обсуждают это дело. Что-то зреет в их среде. Я и по другим ребятам сужу, с которыми мне довелось беседовать. Определенно они что-то знают.

Проблема состояла в том, чтобы каким-то образом это знание извлечь. Ноа хотелось добиться этого до начала рождественских каникул, но ему все труднее становилось контролировать ситуацию, поскольку занятия уже подходили к концу, и начинались экзамены. А уж тогда его ученики сосредоточатся в основном на учебе и подготовке к экзаменам, и из них уже ничего не вытянешь.

Так, по крайней мере, он думал. На следующий вечер после официального окончания занятий в школе ему позвонил из общежития дежурный преподаватель Мак-Кензи.

– У нас тут возникла проблема, Ноа, – сказала он. – Было бы неплохо, если бы вы подошли сюда.

– Что это за проблема?

– Они отчаянно спорят. Я слышал упоминание имени Джули Энджел, но кроме этого немногое смог разобрать.

Сама Джули Энджел на время исчезла из поля зрения. Отец решил продержать ее все рождественские каникулы дома, в Нью-Йорке. Если она и решила, что станет делать с будущим ребенком, то никого в известность об этом не поставила. Никто не знал, вернется ли она вообще когда-нибудь в Таккер.

– Сейчас буду, – сказал Ноа. Позвонив Пейдж, Ноа схватил свою куртку и, надевая ее на ходу, помчался через заснеженное темное пространство к Мак-Кензи.

Группа учеников, собравшаяся в холле, – а это были и мальчики, и девочки, которые громко разговаривали, – не обратила никакого внимания на его появление. Одни сидели в креслах, другие расположились просто на полу, на ковре. Группа выглядела сплоченной, хотя среди учащихся находились и первокурсники, и второкурсники, и ученики выпускного класса. Вглядевшись в собравшихся, Ноа разглядел среди них и Сару. Она стояла отдельно от основной массы ребят, скрестив на груди руки; при взгляде на нее было ясно, что девушка недавно плакала. Ноа едва сдержался, чтобы не кинуться ей на помощь и стать рядом.

– Не наше это дело! – кричала одна из девочек. – Это работа полиции!

– Самое главное – установить правду до того, как вмешаются полицейские! – тоже выкрикнула Сара ей в ответ. – Не нужно, чтобы они вмешивались в наши внутренние дела!

– Больше всего этого не хочет Опекунский совет, – сказал кто-то из учеников, – и, уж конечно, не твой отец. Для него лучше всего, чтобы Джули навсегда осталась в Нью-Йорке и носа не показывала в Маунт-Корте, словно бы она здесь не училась вовсе. Но она здесь находилась куда дольше, чем он, да и ты тоже, Сара. У тебя нет здесь права голоса. Вся эта кутерьма – не твоего ума дела!

– Но установить истину необходимо – это вопрос справедливости.

– Справедливо доносить на друзей?

– Он вовсе не друг, если позволяет, чтобы на доктора Грейса возвели обвинение за то, что он не совершал.

Ноа сильно страдал, наблюдая за этой сценой. Он ужасно огорчился, застав Сару в положении защищающейся стороны, но в то же время был за нее горд. Не испугавшись того, что ребята смогут подумать, что он подслушивал, и тем самым усугубить ситуацию, он шагнул вперед и откашлялся.

– Я, признаться, думал, что вы все занимаетесь, но, оказывается, есть вещи посерьезнее, чем экзамены.

Все головы, словно по команде, повернулись к нему.

– Это все Сара виновата. Не дает нам заниматься своими умствованиями!

Ноа с легкостью мог бы определить, кто сейчас говорил, но решил не затруднять себя подобными пустяками. Его значительно больше волновали содержание беседы как таковой и тот факт, что довольно большая группа учеников, а по его подсчетам, в холле собралось не менее двадцати пяти человек, приняла в ней участие.

– Да ведь и делу-то конец! – снова выкрикнул кто-то. – Джули сделала себе аборт!

Ноа, собственно, так и думал.

– К сожалению, – сказал он, – тот факт, что ребенка уже не существует, не означает, что обвинение автоматически снимается. Над доктором Грейсом по-прежнему нависает обвинение в изнасиловании. Согласно бытующим слухам, именно он, насильно вступив в интимные отношения с Джули, стал причиной того, что она забеременела. – Он вгляделся в словно бы окаменевшие лица ребят. – Мы знаем, что у нее были любовные отношения с тремя ребятами из нашей школы. – Двух из подозреваемых он увидел среди присутствующих. – Меня сильно разочаровало то, что никто из них не пришел ко мне и не признался в этом. Неужели они все абсолютно уверены в собственной непричастности к беременности Джули Энджел?

– Я уверен! – заявил Скотт Данби, с некоторым опасением поглядывая на своих товарищей. – Мы с ней несколько раз вместе ходили в город, но ничего такого себе не позволяли.

– Неважно, кто это сделал! – произнес недовольный женский голос.

– Наоборот, чрезвычайно важно, – возразил Ноа. – Доктор Грейс уже и сейчас страдает от пересудов. Его практика, кстати, значительно сократилась. – Ноа заметил, как в холл вошла Пейдж. – На мой взгляд, это несправедливо.

Кто-то с иронией в голосе заметил:

– У него адвокат имеется. Выкарабкается как-нибудь.

– Это ты собираешься оплатить расходы доктора Грейса по указанному делу, Хэнс? – спросил Ноа мальчика, который позволил себе ироническое замечание. – Интересно знать, как ты будешь себя чувствовать, если одна из девушек в этой комнате перед родителями и мной, директором, ложно обвинит тебя в изнасиловании? – Хэнс покраснел, оглядел своих товарищей и натянуто улыбнулся.

– Так как ты будешь себя чувствовать, – продолжал Ноа, – когда будешь знать, что в случае, если присяжные признают тебя виновным, ты отправишься за решетку на долгие годы?

– Этого не может быть, я еще несовершеннолетний.

– Да? А вот доктор Грейс уже взрослый. Так что попытайся представить себя на его месте. Представь, что его дело передается в суд, а суд ошибочно признает его виновным. Представь, что он сидит в камере, жизнь его пошла коту под хвост, и все это из-за ложного обвинения!

– Но ведь суд может его и оправдать.

– Может. Теперь представь себе, что он проходит через все судебные процедуры, суд присяжных в конце концов оправдывает его, и он возвращается домой, чтобы снова попытаться склеить свою разбитую жизнь. Примите во внимание, что к тому времени половина его пациентов разбежится к другим врачам, а остальные… Всегда есть люди, готовые считать, что нет дыма без огня. Да еще ему придется заплатить много тысяч долларов адвокату. И при этом, учти самое главное, – он невиновен!

– А вдруг он и в самом деле это сделал! – произнес кто-то, – тогда пострадать ему будет совсем не вредно.

– Человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана, – возразил Ноа, заметив, как к их группе присоединилась Пейдж. Он почувствовал себя более уверенно, когда она оказалась рядом. – Кроме того, в данном случае пострадает не один доктор Грейс, а трое его коллег, с которыми он вместе занимается медицинской практикой.

– Из ваших слов можно сделать вывод, что вы и впредь будете оказывать на нас давление, – заметил кто-то под сдержанный ропот одобрения.

– Никто на вас давления не оказывает, – решительно отмел Ноа. – Нам необходимо знать имя того, кто находился в интимных отношениях с Джули.

– Но вы разговариваете с нами, словно с негодяями.

– Мне очень жаль, если у вас сложилось такое впечатление. Но ситуация не терпит отлагательств. Скоро вы отправляетесь по домам на двухнедельные каникулы, поэтому время сейчас для нас особенно ценно. Необходимо разрешить все проблемы до праздников.

– Может быть, вы предложите нам соврать только для того, чтобы вызволить доктора Грейса?

– Нет, я хочу знать правду. Если вы ничего не знаете, тогда просто молчите.

– Так мы, собственно, все время только сидели да помалкивали. Но вам этого явно мало.

– Да, я вижу, что вы знаете куда больше, чем хотите показать. – Он подтолкнул дужку очков указательным пальцем. – Я это и раньше вам говорил, повторю и теперь. Дело в том, что, помимо всего прочего, я должен привить вам еще и основы моральных правил, которые необходимы в жизни. Кстати, данное печальное происшествие во многом зависит от вашего понимания этих правил, вот отчего я так разочарован сейчас. Те из вас, кто вместе со мной совершал восхождение на Катадин, должны были решить для себя, что такое момент истины, когда мы двигались по «Лезвию ножа». Те, кто помогал пострадавшим в больнице, видели собственными глазами, что такое человеческие страдания, и должны были оценить реальную пользу бескорыстной помощи одного человека другому. Те из вас, кто вместе со мной строил дом, могли почувствовать, что значит, когда из ничего появляется стройное здание. Тогда – несмотря на удары молотков по пальцам и прочие трудности, у вас была возможность понять, какое удовлетворение получает человек, когда работа сделана, и сделана хорошо. – Он на секунду замолчал. – Но что же происходит сейчас? – Он словно бы в недоумении обвел взглядом лица учеников. – Где момент истины, спрашивается? Где ваша порядочность? Где радость от того, что справедливость восторжествовала?

Ответом Ноа было мертвое молчание.

– Мы все с вами проделали большой путь. Почему бы не сделать еще одно, последнее усилие?

– Вы хотите, чтобы кто-нибудь из наших попал в беду?

– Наоборот. Он хочет вызволить человека из беды, – вставила Сара.

– Одного вызволить, а другого прищучить!

– Но если доктор Грейс не виноват? – обратилась к ребятам Сара.

В группе учеников снова послышался негромкий ропот. Ноа удалось понять только отдельные фрагменты из перешептывания учеников типа: «С их точки зрения» и «Ни один из наших», и тогда он взорвался.

– Уж она точно из ваших, – громко сказал он. – Иначе она бы уже давно выложила мне то, что все вы стараетесь скрыть.

– Я в любом случае собиралась тебе сказать, – выпалила Сара. В такой ярости он еще ее никогда не видел. Глаза Сары припухли от слез, но в чертах лица появилась невиданная доселе жесткость. – Если они позволяют себе заявлять, что я не имею к этому делу отношения – что ж, прекрасно! Поскольку они оценивают это дело подобным образом, мне и самой не очень-то хочется считаться членом этого коллектива. Я отмежевываюсь. – Она повернулась к Ноа и произнесла: – Имя этого парня Рон Джордан.

Снова поднялся шум, а потом чей-то голос выкрикнул:

– Откуда ты знаешь?

Сара повернулась к говорившему.

– Я знаю, потому что видела. Собственными глазами. Я видела их в лесу однажды ночью.

– Тогда, значит, ты нарушила правила, – недовольно произнес тот же голос. – В лес ходить ночью запрещается.

– Правильно, – ответила она, насмешливо наморщив нос, – но все мы это делаем. Так вот. Это было сразу же после каникул. Рон и Джули прятались вместе в лесу, но не смогу сказать, что они вели себя тихо. Даже если бы я их вовсе там не видела, я бы все равно поняла, что это Рон. Ведь вы все знали об этом, не так ли? Каждый из нас обсуждал эту тему, мусолил ее часами. – Все еще не остыв от гнева, она посмотрела в глаза Ноа. – Я утверждаю, что это Рон. Ты мне не веришь?

– Верю, – ответил Ноа. Рон Джордан числился у него в подозреваемых, и он единственный из трех не присутствовал сегодня на этом импровизированном собрании. Кстати, его, одного из немногих, подозревали и члены преподавательского состава.

Ноа двинулся к Саре почти одновременно с Пейдж, но она словно бы не видела вокруг никого, кроме своих товарищей по учебе. Она обшаривала взглядом одного за другим, и ее трясло от волнения. По щекам текли слезы, но она храбро сказала:

– Мне было очень непросто начинать здесь учебу в сентябре, ведь я не знала здесь ни одного человека. Где бы я ни находилась, я постоянно слышала, как ругают моего отца, и я ужасно боялась, что кто-нибудь проведает, что я дочь директора. Потом у меня появились друзья, а другие со временем начали понимать, что мой отец не так уж плох. Потом все вы узнали, чья я дочь, но не стали от этого ко мне хуже относиться. А потом случилось происшествие с Джули. – Она вытерла нос рукой и продолжала: – Так вот, мне теперь уже все равно, как вы ко мне относитесь. Как говорится, пусть вам будет хуже. Жаль, что вы не понимаете одного: назначение моего отца директором этой школы было самым радикальным, самым значительным изменением в жизни Маунт-Корта. Это было началом поворота к лучшему, а если вы настолько эгоистичны, что не желаете этого замечать, что ж, тогда я не хочу иметь с вами ничего общего. И дружить с вами тоже не хочу.

Установилось тягостное молчание. Затем из толпы прорезался женский голос, а на всеобщее обозрение вышла его обладательница – Мередит:

– Не такая уж я эгоистичная, – сказала она и обняла Сару. – Да, это был Рон, – подтвердила она, обращаясь к Ноа, но уже более тихим голосом.

В холле снова установилась тишина, но потом из группы учеников вышли Энни Миллер и еще одна девочка и тоже подошли к Саре. Застенчиво и робко Энни обратилась к Ноа:

– Джули была ужасно опечалена. Мне не верится, что она до конца знала, какие неприятные вещи могут последовать из ее обвинения, которое она выдвинула против доктора Грейса. Кажется, она об это просто не думала.

Еще трое вышли из толпы и присоединились к Саре и ее вновь обретенным друзьям. На сей раз это были мальчики. Один из них – Дерек Виггинс – сказал:

– Поначалу все думали, что отец ребенка Джули – я. Но когда мы с ней были вместе, я постоянно пользовался кое-чем. Постоянно. И я не знал, с кем она еще встречается, кроме меня.

Еще один из троицы обратился к Ноа:

– Она никак не могла поверить, что забеременела. А когда поняла, то понятия не имела, как быть дальше.

– Я все это знаю, – мягко сказал Ноа. – И я вовсе не призываю вас критиковать Джули. Она прошла через многое, и, по моему мнению, ее необходимо на время оставить в покое, чтобы она могла оправиться от пережитого.

– Это точно был Рон!

– Он хотел сознаться, но она взяла с него слово, что он будет молчать.

– Теперь он попал в переделку – уж точно!

Ноа покачал головой. Его гнев улетучился с того момента, как ложные обвинения отпали и восторжествовала правда.

– Рон сделал ошибку. Ему необходимо позвонить Джули и поговорить с ней. Он должен извиниться перед ее отцом и, что еще важнее, перед доктором Грейсом. Можете быть уверены: я обязательно поговорю с ним, но что сделано то сделано. Ребенка уже не будет. Самое главное сейчас – идти дальше. – Он почувствовал, как в его ладонь скользнула ладонь Пейдж – теплая, успокаивающая и поддерживающая. Он был поражен глубоким покоем, который отразился на ее лице.

– Значит, все-таки Таккер? – тихо спросила она. Он поискал глазами Сару. Ее уже окружили ученики, и она начала улыбаться сквозь еще не просохшие слезы. И взгляд Ноа встретился со взглядом дочери.

– Таккер? – беззвучно спросил он, артикулируя звуки ртом.

Сара утвердительно кивнула.

Ноа взглянул на Пейдж и почувствовал, как покой и мир, запечатленные на ее лице, нисходят и в его душу.

– Таккер! Значит, Таккер!

«Дорогая Мара!

Вот наконец, пришла весна. Теперь солнце появляется раньше, поднимается выше и остается на небе дольше. Сегодня впервые появились подснежники, которые поражают ослепительно зеленым цветом на фоне еще оставшегося кое-где снега. Они увенчаны крохотными белыми куполами, бутончиками, которые вот-вот начнут распускаться. Это совершенно очаровательные цветы – цветы надежды, обещания счастья, которое сулит возрождающаяся весной природа.

За те шесть месяцев, которые прошли с тех пор, как ты нас оставила, многое изменилось. Но меньше всего изменений претерпела наша практика, которая, по-видимому, будет существовать до тех пор, пока появляются дети. А они с завидным постоянством простужаются и суют в уши всевозможные мелкие предметы. Цинтия Уэллс работает превосходно, она молода, полна энергии и очень любит ребятишек. Но она отнюдь не тот крестоносец, которым всегда была ты. Но мы, собственно, никогда и не думали, что она сможет заменить тебя. И это нормально, поскольку основная тяжесть по-прежнему падает на нас. На нас троих, кто остался в живых.

Для Энджи и Бена прошедшие несколько месяцев прошли в попытке снова вернуть былые отношения, завершившиеся взаимным примирением. Ты бы возненавидела Бена за его измену, но я верю, что он сам тоже осуждает себя. Его признание в неверности потрясло до основания их семейную жизнь и заставило по-новому взглянуть на обстоятельства, которые раньше принимались ими обоими как сами собой разумеющиеся. Теперь они не только часто и много разговаривают друг с другом, но и больше времени проводят вместе. Бен подписал контракт с Дартсмутским колледжем и теперь будет там вести семинар, что даст ему, по его собственному выражению, «интеллектуальный толчок», столь необходимый. Поскольку Дуги окончательно обосновался в Маунт-Корте, у них с Энджи появилось больше времени, которое они посвящают себе. Иногда они устраивают маленькие каникулы и уезжают путешествовать, а иногда, как я подозреваю, просто сидят вместе дома и не отвечают на телефонные звонки. Если это и в самом деле так, то это им только на пользу. И Энджи, и Бену. А то, что мужчины – существа требовательные, ты поняла еще задолго до всех нас.

Да, требовательные, но отнюдь не беспомощные или бесполезные, что Питер всем и доказал. Он был на грани, когда ты умерла, и очень переживал твою смерть, хотя не сразу признался себе в этом. На самом деле он любил тебя преданно и глубоко. Когда он понял, что любил тебя по-настоящему, то чуть не сошел с ума. Но затем последовала катастрофа в кинотеатре, и он словно бы возродился заново. Сейчас он живет в мире с самим собой и в этом смысле стал более уверенным в себе, хотя это вовсе не говорит о том, что он совсем освободился от образа маленького, забитого мальчика, которым когда-то был. Это останется в его душе до окончания дней. Но сейчас он значительно больше уважает себя, чем раньше, и испытывает гордость, совершая праведные поступки из тех, что когда-то совершала ты. Он поднял знамя, которое ты уронила, и несет его с честью.

Кэт Энн Мерфи живет теперь у него дома. Ведь ты знала, что она не как все прочие женщины, правда? Но я, увы, этого не замечала. Как и все в городе, я игнорировала эту женщину; можно сказать, проглядела. Познакомившись с ней поближе, я поняла, что это существо преданное и мудрое. И сейчас, хотя она и прикована к креслу-каталке, она ведет куда более активный образ жизни, чем раньше. И все это благодаря Питеру. Он постоянно куда-нибудь ее вывозит: будь то званый обед, кинотеатр или даже небольшое путешествие на природу, когда Питеру хочется пофотографировать. Он буквально заставил жителей города признать в Кэт Энн личность. Он пока еще не вывозит ее в Таверну, но и сам уже не появляется там каждый вечер, как это бывало. Захаживает пару раз в неделю, чтобы только сохранить право на свой индивидуальный загончик в этом заведении. Все остальные вечера он проводит с Кэт Энн. Как это ни странно, она помогла превратить его дом в настоящий семейный очаг.

Что касается правосудия и справедливости, хочу тебя уведомить, что Джейми Кокс испекся окончательно. Бен познакомил Питера с весьма агрессивным адвокатом из Монпелье, который сейчас вполне успешно заканчивает процесс, направленный против данного субъекта. Когда суд вынесет свое решение, Джейми Кокс будет признан персоной нон грата в Таккере. Кроме того, он разорился.

Что касается меня лично, единственное, что могло бы еще больше обогатить мою жизнь, – это лишь твое присутствие. Я официально удочерила Сами; она доставляет мне столько радости, что я содрогаюсь при одной только мысли, что все могло сложиться иначе. И это сделала ты, Мара, чуть ли не силой заставив меня понять великую сущность материнства. Если бы этого не случилось, моя жизнь потеряла бы главное: суть, которую нельзя заменить только работой в качестве детского врача. И еще у меня есть Сара. А если судьба пошлет мне немного удачи в дополнение к жарким ночам, которые мы проводим с Ноа, то я, возможно, заполучу еще одного ребеночка.

Нонни настаивает на шести малышах. Не спрашивай меня, почему их должно быть именно шесть. Но она продолжает настаивать на этой цифре.

Мы же с Ноа решили остановиться на одном или двух. Что-то мне не хочется делить свою любовь на шесть частей. Ноа слишком мне дорог для этого.

Наша с ним свадьба состоялась на Рождество. Она была великолепна. Тебе тоже стоило на это взглянуть, черт тебя возьми».

Пейдж на секунду приостановилась, чтобы вытереть влажные от слез глаза, а потом взглянула на хрупкую фигуру Сары, которая стояла у дверей спальни. Раньше это была спальня Ноа в красивом домике в стиле Тюдоров в Маунт-Корте. Теперь его перестраивали и обновляли комнату за комнатой. Сара проводила в доме своего отца ничуть не меньше времени, чем в общежитии, и Пейдж подозревала, что девушка останется с ними на все летние каникулы. Уж больно ей хотелось пожить вместе со всей семьей, которой до этого у нее, в сущности, не было.

– Что ты пишешь? – спросила она Пейдж.

В некотором смущении Пейдж посмотрела на исписанные листки, лежавшие перед ней. Сначала она решила как-нибудь отговориться, но потом изменила свое решение. Она знала, что лучше говорить правду. Поэтому она вздохнула и сказала:

– Это письмо Маре. Я хочу рассказать ей обо всем, что произошло со мной, и поблагодарить ее.

Хотя Сара вполне могла решить, что Пейдж тронулась, и сказать, что Мара умерла, а мертвым писем не пишут, она ничего подобного не сделала. Более того, она подошла поближе к Пейдж и тихо произнесла:

– Ты все еще по ней скучаешь, да?

– Да, и мне всегда будет ее недоставать. – Глаза Пейдж снова оказались на мокром месте. Она вытерла слезы рукой и взяла бумажный платочек, который Сара достала из коробки на ночном столике и держала наготове.

– Хочешь, я позову к тебе папу?

Пейдж улыбнулась сквозь слезы.

– Нет, спасибо. Я уже почти закончила. Я скоро к вам приду.

Сара кивнула. Она было пошла к двери, но вдруг остановилась на полпути и спросила:

– Принести тебе чего-нибудь?

– Спасибо, милая, не нужно. Иди к отцу; как только я закончу, сразу же спущусь.

Она проследила за тем, как Сара прикрыла за собой дверь, и подумала, какую прекрасную подругу неожиданно обрела в ее лице. Пейдж нравилось разговаривать с девушкой, ходить с ней за покупками или шутя поддразнивать Ноа. Она оказалась весьма чувствительной девушкой, дружелюбной и очень коммуникабельной – и этим весьма напоминала своего отца, – стоило ей хоть на минуту избавиться от колючек, которыми подростки ограждают свою индивидуальность от посягательств. Скоро ершистость девочки пройдет.

Как и Мара! Но нет, Мара никогда не станет частью прошлой жизни. По крайней мере, пока на свете существуют любящие души и благодарная человеческая память.

«Уж слишком рано ты нас оставила, – написала Пейдж, – но твоя жизнь многому нас научила, что хоть в какой-то степени компенсирует потерю. Твои инициалы всегда останутся на станицах нашей жизней. Благодаря тебе мы во многом изменились, и эти благие перемены, случившиеся с нами, взошли из твоей могилы, словно яркие весенние цветы.

Я часто о тебе вспоминаю.

Дорогая моя подруга и добрый целитель. Всегда любимая и незабвенная».

Content

Барбара Делински
Над бездной

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ