Даниэлу Жан

Богословие иудеохристианства. Главы из книги

БОГОСЛОВИЕ ИУДЕОХРИСТИАНСТВА (Аспекты исторические и непреходящие)

Ж. Даниелю

"Символ", №9, 1983 г.

НЕСОМНЕННО, есть нечто общее между христианством и иудаизмом. У этой проблемы много разных аспектов. Здесь мы рассмотрим лишь один из них, в заключение же постараемся раскрыть некоторые общие перспективы.

Совершенно очевидно, что между народом Израиля и христианской Церковью есть некая богословская преемственность. Действительно, все данные по Божественному Откровению истины Ветхого Завета образуют для христиан неотъемлемую часть их достояния. Так же очевидно, что в непосредственном плане веры есть очень много общего между иудейством и христианством. Кроме того, мы знаем, что эти данные по Откровению истины были выражены посредством категорий, выработанных семитским гением, а сами эти истины мы воспринимаем при помощи того или иного семитского же способа выражения. Так что в христианстве есть нечто принадлежащее иудейской религиозной мысли — в плане не только догматическом, но также и культурном.

Однако здесь мы собираемся говорить о другом. Мы полностью оставляем в стороне проблему Ветхого Завета, ибо она требует специального изучения. Сейчас нас интересует другое. Христианство возникло в иудейской среде. Со стороны матери, Девы Марии —дочери Давида, дочери Авраама, Христос был иудеем. Христос был воспитан в религиозных традициях Израиля, говорил на языке своего народа, воспринял культуру Израиля. Он был в полном смысле слова иудеем. В результате последних научных исследований (я имею в виду, в частности, те новые сведения, какими мы располагаем благодаря находкам в районе Мертвого моря и некоторым другим) мы начинаем все лучше и лучше понимать, чем был иудаизм в эпоху Иисуса Христа.

Теперь мы знаем, что при своем зарождении христианство было иудео-христианством, то есть представляло собой, с одной стороны, нечто радикально отличное от иудаизма, ибо во Христе явилось новое Откровение, а с другой — нечто весьма близкое иудаизму, поскольку в нем, христианстве, вначале отразились чисто иудейские формы мышления. Иные, неиудейские, формы мышления появились в христианстве позже.

Необходимо прежде всего уточнить смысл вынесенного в заглавие термина: под иудеохристианством мы подразумеваем христианство, которое возникло в семитской среде и было по своей структуре и образу мышления чисто иудейским. Сказанное касается не только самого Иисуса, но и того иудеохристианства, которое продолжало существовать после Христа, в христианской общине (об этом мы скажем несколько позже). Мы проследим судьбу этого иудеохристианства, а также постараемся выделить то иудейское наследие, которое стало общим достоянием вселенского христианства. После этого мы сможем задать вопрос: имеются ли в этом наследии такие непреходящие ценности, которые еще и сегодня не потеряли своего значения?

Новый взгляд на происхождение христианства

Прежде всего мы набросаем некую историческую картину, что поможет нам понять судьбу первоначального христианства, возникшего в иудейской среде. Так нам легче будет уяснить фундаментальный факт: вначале, по своей структуре и по духу, христианство было иудейским. Мы увидим, что это обстоятельство обладало куда более важным значением, чем мы можем представить себе сегодня. Действительно, иудеохристианство почти полностью исчезло, практически не оставив после себя никаких памятников культуры, никаких сочинений, документов и т. п. И лишь изыскания последних лет позволили восстановить некоторые из этих документов. Благодаря этим новым открытиям мы сегодня начинаем видеть, каким был иудеохристианский период истории Церкви, понимать все его богатство. Первопроходцами в этой области стали некоторые крупные ученые, такие как немцы Гоппельт и Шепс, англичанин Брандон. Я сам написал труд, посвященный этой проблеме ("Богословие иудеохристианства", 1957). Кроме того, в настоящее время есть ученые, в частности иудаисты и протестанты, которые прилагают много усилий, стараясь выявить все то общее, что было у первоначального христианства и раввинистического иудаизма. Я имею в виду, в частности, Давида Даубе, крупного юриста, специалиста по гражданскому праву. В свое время он начал заниматься исследованиями в области права; поэтому ему пришлось обратиться к иудейскому праву, следовательно к Талмуду. А изучение Талмуда привело его к изучению Нового Завета. Не так давно он опубликовал очень яркий труд "Новый Завет и раввинистический иудаизм". В этой книге он проводит ряд параллелей, которые как-то по-особому освещают некоторые слова Христа. Американец Дэвис, профессор Принстонского университета, опубликовал интересную книгу: "Павел и раввинистический иудаизм". В этой книге профессор Дэвис показывает, что святой Павел с детства воспринял иудейские нравственные традиции и получил иудейскую богословскую подготовку. (Не забудем, что Павел был учеником великого Гамалиила и принадлежал к фарисеям.) На пути в Дамаск Павел обратился в христианство; тем не менее он сохранил некоторые элементы того воспитания, какое получил вначале; мы ощущаем это на каждой странице его посланий.

Иудейские элементы Евангелия

Таким образом, исследования в этой области привели к реконструкции, к настоящему, так сказать, "переоткрытию" целого периода в истории христианства, когда оно было более глубоко погружено в иудейскую среду, чем в последующие периоды.

Прежде всего, Христос был иудеем по происхождению, иудеем по языку, Он говорил на арамейском. Все это совершенно очевидно. Следовательно, в плане человеческого становления он полностью сформировался в иудейской среде.

Рукописи Мертвого моря позволяют достаточно точно восстановить облик иудаизма эпохи Христа, того иудаизма, отклик которого мы находим в Евангелии.

Так, например, мы видим Христа, который задает фарисеям вопрос: если ваш осел свалится в колодец в субботу, нужно ли его вытаскивать? Весьма примечательно, что тот же вопрос задается и в Дамасском документе, найденном близ Мертвого моря. Следовательно, здесь мы сталкиваемся с одним из тех случаев, которыми занималась именно казуистика — своего рода иудейское нравственное богословие эпохи Христа. И случай этот был связан с необходимостью соблюдать субботу. Этот пример показывает, что мы можем понять некоторые черты Евангелия, лишь сопоставляя их с внутренними проблемами иудаизма той эпохи. Приведем другой пример. Всем нам известно то место в Евангелии, где описывается последняя трапеза нашего Господа с апостолами, когда Он произносит слова: "Это Мое тело, это Моя кровь". Это место для нас бесконечно ценно, ибо слова произносятся Самим Христом. И поистине удивительно читать в одной  из рукописей Мертвого моря: "Когда они соберутся за общим столом, возглавляющий собрание священник да благословит вначале хлеб, затем, если есть вино, да благословит и вино". И все это в начале трапезы. Таким образом, мы видим, что трапеза Христа с апостолами была сходна с тем, что в ту эпоху называли "шабунот", то есть с общинными трапезами иудейских религиозных братств.

Произнеся слова: "Это Мое тело..." Христос придал такому благословению новый смысл. Благодарственное моление, возносимое священником каждое утро во время литургии, есть как бы продолжение того благодарственного моления, каким в эпоху иудаизма начиналась всякая трапеза. Моление это совершалось возглавляющим собрание священником.

Первые христианские общины и общины иудейские

Установления Христа коренятся не только в Ветхом Завете, но и в иудаизме той эпохи, так как для того, чтобы выразить новое Откровение и новые реальности, которые Христос раскрыл перед людьми, Он воспользовался привычными формами выражения мысли, свойственными той среде. И конечно, в первой христианской общине — иерусалимской — продолжали делать то же самое.

Когда первые христиане постепенно налаживали жизнь своей общины, они многое заимствовали у иудейских общин той эпохи. Приведу два достаточно ярких примера. В Деяниях Апостолов рассказывается о том, что у первых христиан все было общее. И это даже сегодня нас глубоко трогает. С другой стороны, мы теперь знаем, что в ту эпоху существовали такие иудейские общины, у членов которых также все было общее. Одна из наиболее характерных черт братской общины Мертвого моря — отказ от личной собственности.

Замечу вскользь, что открытия, сделанные в районе Мертвого моря, помогли нам освободиться от часто встречающегося ошибочного мнения, согласно которому иудаизм эпохи нашего Господа находился в состоянии упадка. Именно новые открытия показывают нам, что в иудаизме той эпохи, при всех его различных аспектах, проявлялась высочайшая по своему уровню религиозная жизнь. Поэтому было бы ошибочным полагать, что по сравнению с иудаизмом времен пророков или последующих эпох иудаизм времен Иисуса находился в состоянии упадка. Я думаю, что Учитель праведности, о котором мы узнаем из рукописей Мертвого моря, был иудеем высочайшей по своему уровню религиозной жизни. Мне кажется, что Дюпон-Соммер несколько перебарщивает, когда ставит Учителя праведности на ту же высоту, что и Иисуса. Тем не менее мы можем считать Учителя одной из наиболее ярких фигур иудаизма, одним из тех, кто таинственным образом подготавливал пришествие Христа. В Деяниях Апостолов мы находим иную связанную с той же темой деталь, которая сближает рассказы об апостольских деяниях с рукописями Мертвого моря.

Всем нам известна рассказанная в Деяниях Апостолов история об Анании и Сапфире, муже и жене, которые продали принадлежавшее им поле и отдали общине лишь часть вырученных от продажи денег. Святой Петр стал тогда орудием ужасающего суда Божьего: земля разверзлась и поглотила солгавших супругов. И подумать только, в рукописях Мертвого моря, все в том же Дамасском документе, содержится целое разработанное законодательство, касающееся проблемы нестяжания. В частности, в нем имеется статья, предписывающая подвергать наказанию тех членов общины, которые утаивают часть своего заработка. Наказание, конечно, более легкое, но случай тот же самый и связан все с той же проблемой совести.

От одной цивилизации к другой

Повторим еще раз: первичная христианская община была глубоко погружена в иудейскую среду, и так продолжалось в течение всего начального периода развития Церкви, даже вне Палестины. А это очень быстро породило трудности.

Дело в том, что первые обращенные из иудеев оставались социально привязанными к иудейскому миру, и не только в плане культурном, но также и в плане политическом. Сама же политическая иудейская община в это время оказалась в очень драматическом положении, так как Палестина была оккупирована римскими войсками. Повсюду царили мятежные настроения.

Благодаря исследованиям последних лет, мы поняли, что было бы крайне ошибочно считать, будто жизнь Христа и начальное развитие Церкви протекали, так сказать, в идеальной Галилее, в мире, как бы исполненном райской благости в духе некоторых страниц Ренана или слащавых литографий. В действительности проповедь нашего Господа и первичное христианство развивались в мире, который пребывал в состоянии бурного политического брожения. Поразителен вопрос, который святой Петр задал Христу в Гефсиманском саду: "У меня два меча. Достаточно ли этого?" Иисус ответил: "Этого достаточно". Это место часто вызывает удивление и недоумение. Но мы не должны забывать, что речь идет об элементарных мерах предосторожности, необходимых в мире, который буквально кишел сторонниками разных вооруженных группировок. Такое положение породило некую драматическую проблему, представляющую собой один из аспектов конфликта, возникшего между христианством и иудаизмом. И действительно, хотя христианство родилось внутри иудейской среды, оно все же было призвано утвердиться и в других средах, в других народах.

Весть Христа — вселенская, ибо обращена также к другим народам и к другим цивилизациям. И в этом - важнейшая сторона благовестил Христа. Все учение святого Павла можно свести к словам: "Нет больше ни иудея, ни эллина". А ведь апостол Павел был глубоко привязан к своему народу, к своей родине, к Израилю, который был его народом. Для Павла Израиль всегда оставался избранным народом. Вспомним те глубоко трогательные страницы, где он говорит об избрании неверных, - Бог избрал их для того, чтобы пробудить ревность в Израиле, чтобы сам он, Израиль, признал в личности Иисуса чаемого Мессию. Следовательно, ни у Павла, ни у Христа нет никакой неблагодарности по отношению к еврейскому народу, к которому они были столь глубоко привязаны. Но они должны были идти и к неиудеям, дабы сохранить верность благовестию, вся суть которого — обращенность ко всем людям, ко всему человечеству.

В этот период Церковь пережила один из наиболее тяжких кризисов, во многих отношениях напоминающий современный. (Ибо сегодня, как и тогда, христианство вновь столкнулось с трудностями, вызванными, по-моему, переходом, от одной цивилизации к другой.) Тогда, в древности, христианству необходимо было выйти, политически и социально, из еврейской среды, чтобы утвердиться среди языческих народов. Это стало делом всей жизни апостола Павла — иудея, фарисея, глубоко, всем сердцем, привязанного к своему, израильскому, народу. Он должен был принести слово Божье другим народам. Но мы знаем, что сделать это было нелегко. Уже давно заметили, что послания святого апостола Павла созданы в атмосфере непрерывной борьбы. Павел постоянно сталкивался с одними и теми же противниками, то есть с иудеохристианами, о которых здесь идет речь. О богатстве иудеохристианской традиции мы еще будем говорить. Однако основной ошибкой иудеохристианства было отождествление судьбы христианства с судьбой еврейского народа. Апостол же Павел, наоборот, очень хорошо понимал всю необходимость отделиться от "первородного древа", дабы Благая Весть смогла утвердиться среди других народов, других культур. Таким образом возник известный спор между святым Петром и святым Павлом — Антиохийский спор.

Это был спор о том, можно ли разделять трапезу с необрезанными. (Сегодня такой вопрос нас бы очень удивил, но не будем забывать об обычаях того времени.) Читая рукописи Мертвого моря, мы узнаем, что в ессейской общине вновь поступившие выдерживали двухлетний искус, прежде чем их допускали к общей трапезе. Это считалось необходимым, ибо общая трапеза была выражением истинной общинной жизни. Так что сидеть за одним столом с необрезанными считалось делом недостойным, оскверняющим человека. Таковы были установления древнего Израиля. Иисус же ел с мытарями и грешниками, что явилось величайшим соблазном для ветхого Израиля. Но, как совершенно верно отмечалось, такой соблазн обладал истинно мессианским значением. Ибо, разделяя трапезу с отверженными — мытарями и грешниками, Христос показывал тем самым, что все древние запрещения потеряли свою силу, а Царство Божие раскрылось перед всеми. Отныне требуется лишь одно: вера во Христа. Однако унаследованные от предков обычаи оставались еще столь живучими, что, вне всякого сомнения, перешедшие в христианство иудеи продолжали испытывать глубокое отвращение от трапезы, разделяемой с христианами, которые в прошлом были язычниками. Все это как раз и стало центром спора, в котором Павел упрекал Петра за то, что тот не имел смелости пойти до конца, разделить общинную трапезу с бывшими язычниками, даже если это и смущало иудео христиан.

Как мы видим, иудеохристианство представляло внутри Церкви огромную силу, а победа святого Павла оказалась, по словам Брандона, посмертным триумфом. На протяжении всей своей жизни апостолу Павлу приходилось предолевать колоссальное сопротивление со стороны иудеохристиан. Необходимо ясно понимать, что в тот первоначальный период иудейская форма христианства казалась вполне естественной. Именно в этом и была огромная сила иудеохристианства.

В действительности развязка наступила тогда, когда возник драматический кризис, значение которого для истории первоначального христианства невозможно переоценить, — мы имеем в виду войну 70 г. Тогда иерусалимская иудейская община, поднявшаяся против римских захватчиков, была раздавлена, Иерусалим занят римскими войсками, а тысячи иудеев после героической борьбы в условиях тяжелейшей осады были уничтожены. Эта война ознаменовала конец существования Израиля как независимой, самостоятельной общины. А это, в свою очередь, привело к тому, что христианство повернулось к другим народам - к народам Греции и Рима.

Пережитки иудеохристианства

И все же эти христиане, иудеи по происхождению, оставались привязанными к внешней, обрядовой стороне иудаизма (я имею в виду обрезание, разные очищения и т. п.), и так продолжалось даже после разрушения Иерусалима. Очень вероятно, что иудеохристиане нашли убежище в Иордании, где на протяжении многих лет продолжали существование как бы в стороне от общего развития всей Церкви, которая тогда начала утверждаться в Римской империи. Тем не менее иудеохристиане пребывали в единстве с Церковью, хотя и продолжали сохранять свои особенности.

Иногда иудеохристиан называют назареями, указывая на их иудейское происхождение. У них было особое Евангелие, так называемое Евангелие от евреев. Сейчас трудно сказать, было ли оно какой-то версией канонических Евангелий или же представляло собой "сколок" чисто арамейской традиции. В общем, иудеохристиане образовали своего рода небольшую общину, существовавшую как бы в стороне от общего развития Церкви.

Не так давно в Египте было найдено так называемое Евангелие от Фомы — собрание шестидесяти речений Христа. Очень интересный документ. Некоторые из них очень напоминают речения Христа в наших Евангелиях, но обладают ярко выраженным арамейским характером.

Евангелие от Фомы написано по-коптски. Однако вполне возможно, что это перевод с арамейского. В таком случае перед нами документ, вышедший из первых христианских, арамейских по своей структуре, общин. Такие первичные общины продолжали существовать в Заиорданье и в Аравии. Некоторые из них были вполне ортодоксальными, но сохраняли при этом особые обычаи и традиции. Другие же подобные общины были по своему направлению неортодоксальными. На них стоит задержаться, поскольку элементы их вероучения продолжают бытовать и сегодня. Действительно, были иудеи, прославлявшие Христа как великого пророка Израиля, но не признававшие в нем Сына Божьего, ставшего человеком. Они последовали за Христом, привязались к нему, относились к нему как к истинному, подлинному посланнику Бога, хотя и не разделяли полностью христианскую веру во всем, что касается Божества личности Иисуса. Их называли эбионитами, то есть нищенствующими. Они значились во всех списках ересей первых веков христианства. Их постоянно приводили в пример как людей, которые, хотя и глубоко почитали Христа, все же относились к нему как к простому человеку. Церковные авторы полагали, что эбиониты стояли где-то посредине между иудеями и христианами. Они не были полностью иудеями, поскольку примыкали ко Христу, почитали в нем подлинного пророка, но не были и полностью христианами, ибо не разделяли всей христианской веры, то есть не признавали Воскресения Иисуса. Подобное отношение представляет интерес и сегодня, ибо Воскресение Иисуса Христа было и остается камнем преткновения для многих людей.

От эбионитов сохранились очень ценные документы, в частности два весьма странных произведения: "Беседы" Климента и "Воспоминания" Климента. В "Воспоминаниях" содержится рассказ о путешествиях святого Петра. Это как бы апокрифические "Деяния апостолов". В них описывается борьба, столкновения и споры апостола Петра с Симоном Магом. Но этот Симон, которого Петр часто встречает на своем пути, очень напоминает апостола Павла. Это означает, что эбиониты относились к святому Павлу как к предателю иудаизма, как к величайшему отступнику. Ведь он отбросил иудейский патриотизм, покинул иудейскую общину и ушел к неверным. Все это показывает, каким сложным могло быть положение в ту эпоху.

Сказанное помогает оценить все значение одного не всегда правильно оцениваемого явления — невероятного брожения внутри иудаизма той эпохи. Это брожение принимало самые разные формы. Тут и фарисеи, и саддукеи, и иродиане, и ессеи... Но картина этим не исчерпывается, ибо кумранские рукописи показали, что в это время рядом с официальным иудаизмом существовали разные неортодоксальные группы. Тогдашний мир находился в состоянии брожения — как политического, так и религиозного и умственного. Читая Евангелие, трудно почувствовать, насколько бурной была жизнь той среды. Поэтому мы часто упрощаем положение вещей. И новые открытия помогают нам увидеть те реальные условия, в которых возникла раннехристианская проблематика. Чтобы завершить картину, нужно отметить, что в Заиорданье существовали разные иудео-христианские общины — как ортодоксальные, так и неортодоксальные. Еще в третьем веке Ориген обсуждал с одним иудеохристианским епископом проблему нахождения души в крови. Но ведь это чисто семитская проблема. Святой Иероним, который был очень любопытным человеком, однажды отправился в Пеллу, в Заиорданье, к тамошним иудеохристианам. Здесь он нашел Евангелие на древнееврейском языке.

Теперь мы знаем: на протяжении всего того периода в Заиорданье и в Аравии, на обочине греко-римского мира, в стороне от общего развития христианства, продолжало существовать христианство несколько более узкое по своим взглядам и почти не развивавшееся. Оно просуществовало вплоть до шестого века. Но начиная с этого времени оно практически растворилось в ином религиозном движении — исламе. Теперь мы начинаем понимать, что между исламом и неортодоксальным иудеохристианством были очень тесные связи.

Меня очень удивил интерес, проявленный историками, исследующими происхождение ислама, к моей работе "Богословие иудеохристианства". Весьма вероятно, что Магомет — человек очень насыщенной внутренней, религиозной жизни — заимствовал многие концепции у иудеохристиан. Действительно, иудеохристианские общины находились именно в Заиорданье и в Аравии, то есть как раз там, где развивалась проповедь Магомета. Вообще говоря, это не новая идея. Великий историк христианства Гарнак уже поднимал этот вопрос, шведский ученый Тур Андре опубликовал несколько книг, в которых содержится много сведений о влиянии иудеохристианства на ислам. Стоит хотя бы мимоходом отметить, что этот факт — связь иудеохристианства с исламом — свидетельствует о наличии теснейшей связи, которая, несмотря на все фундаментальные различия, существует между тремя великими монотеистическими религиями. В известном смысле они исходят из одного корня, обладают общими устремлениями.

Резюмируем: первоначальное христианство было иудеохристианством. Оно сохранялось довольно долго. Иначе говоря, существовало христианство, в культурном, социологическом и политическом отношениях глубоко связанное с иудейским миром. Во многом оно оказалось отрезанным от вселенского христианства. В наше время были сделаны открытия, проливающие новый свет на это явление.

Влияние иудаизма на раннюю христианскую литературу

Иудеохристианство можно рассматривать в плане более глубоком и более широком. С христианской точки зрения это куда интереснее. Не вызывает сомнений, что первые христиане, вышедшие из древнего сирийского мира, были евреями, сформировавшимися в лоне иудаизма и, следовательно, глубоко пропитанными иудейской культурой. Их образ мышления, мировоззрение, оценочные категории были еще чисто иудейскими. Этим объясняется тот факт, что первоначальная христианская литература, даже греческая, римская и сирийская, несла ярко выраженные иудейские черты. Все это совершенно очевидно, поскольку христианство распространялось иудеохристианскими миссионерами. Иными словами, всегда сохраняется значительная дистанция между моментом, когда Евангелие проповедуется в какой-либо стране, и моментом, когда оно выливается в культурные и мировоззренческие формы, присущие данной стране. Чаще всего на это обращают внимание, когда речь идет о христианстве на Дальнем Востоке. Или вот, например, — уже долгое время в Индии есть христиане. Однако лишь очень постепенно вырабатываются чисто индийские формы христианства. В настоящее время христианство в этой стране еще во многом сохраняет чисто западные черты.

Это как раз соответствует тому, что происходило вначале, когда христианство проповедовалось в Греции и Риме. Действительно, прошло очень много времени, прежде чем христианство смогло выразиться в формах, характерных для этих двух культурных миров. Возникшая здесь раннехристианская литература была глубоко проникнута чисто иудейскими идеями. Мы постепенно начинаем открывать эту столь непривычную нам литературу. Перечислю несколько произведений, относящихся к этому жанру. Прежде всего, эта литература включает апокрифы, написанные в духе Ветхого Завета. В них присутствуют специфические христианские черты. Следовательно, эти апокрифы были составлены христианами. Например, Вознесение Исайи принадлежит к жанру, весьма распространенному в литературе иудаизма той эпохи. В этом произведении повествуется об ангеле, который ведет человека Божьего в глубины мира небесного. Там праведник сможет созерцать тайны неба. В Новом Завете имеется несколько эпизодов, напоминающих некоторые места из Вознесения Исайи. Когда святой Павел говорит о том, что он был возведен на третье небо, где увидел то, что невозможно выразить словами, он использует выражения, обычные для апокалипсисов того времени. В Вознесении Исайи мы видим пророка Исайю, которого ангел вводит в небесный мир, где человек Божий созерцает будущее сошествие Глагола. По мере прохождения ангельских чинов Глагол Божий принимает образ ангела, дабы не быть узнанным Силами Небесными. Ибо схождение Глагола — это сокровенная тайна. После Воскресения Он проходит через все ангельские сферы, но на этот раз Его слава проявляется явно. Изумленные ангелы спрашивают: как же это могло случиться, что мы Его не увидели в то время, когда Он спускался на землю? Они как бы сожалеют о том, что не заметили этого момента, и прославляют возносящееся Слово. В смысле жанра это очень типичный пример иудейской литературы того времени, но, конечно, содержание здесь чисто христианское. Есть другое произведение, так называемое Завещание двенадцати патриархов. Некоторые исследователи полагают, что это иудейское произведение, обработанное христианами, другие же считают его чисто христианским. Речь здесь идет о двенадцати сыновьях Иакова, которые перед смертью составили завещание, предписывающее потомкам выполнение особого благого закона. Совершенно очевидно, что здесь наличествуют чисто христианские элементы. Автором мог быть благочестивый иудей той эпохи, обратившийся в христианство и внесший христианскую ноту в произведение, которое изначально было иудейским. Среди кумранских рукописей оказалось несколько иудейских завещаний. Они не вполне тождественны Завещанию двенадцати патриархов. Тем не менее все они принадлежат к одному литературному жанру, распространенному в ту эпоху. В Апокалипсисе Иоанна Богослова также содержится много элементов, характерных для этого литературного жанра.

Есть очень много других произведений того же порядка: апокрифические Деяния апостолов, Деяния Иоанна, Деяния Петра, Деяния Иакова, Деяния Варфоломея. Существует также Евангелие Петра, Евангелие от евреев, Евангелие Фомы... О чем все это говорит? В действительности это иудеохристианская народная литература. Некоторые принадлежащие к ней произведения достойны внимания. Например, Евангелие Петра, очень древнее по своему происхождению. Действительно, в нем содержится свидетельство о схождении Христа в ад, которое Христос совершает, дабы принести освобождение святым Ветхого Завета. Мы видим, что в этом тексте отразились чувства обращенных иудеев, по-христиански глубоко озабоченных судьбой своих предков. Есть также апокалипсисы, относящиеся к тому же жанру. В них описывается Страшный суд, рай, чистилище, ад, вообще весь потусторонний мир. Цель всех подобных произведений — рассказать о тайнах мира небесного, о таинственном конце истории. Такое устремление весьма знаменательно для иудаизма той эпохи. И такие чисто иудейские интересы отразились во многих произведениях, созданных христианскими авторами.

Семитская форма христианства

Таким образом, перед нами литература, которая, будучи глубоко семитской с точки зрения жанра, самого способа изложения материала, все же, по своему содержанию, остается вполне христианской. Таким христианским произведениям свойственны чисто семитские формы выражения. Обычно Сына Божьего мы называем Глаголом или Мудростью. Но в той иудейской среде Христа называли по-другому. Говоря об Иисусе, иудеи часто пользовались словом, которое в данной ситуации кажется нам немного странным, но которое для семита было вполне естественным: "Шем" (Имя); Глагол это имя Бога. Для семита имя не есть нечто абстрактное; имя это прежде всего выражение или проявление присутствия. В молитве "Отче наш" говорится: "Да святится имя Твое". В этом проявляется чисто семитский дух. Святить, почитать имя — такая идея кажется нам несколько странной. Мы бы сказали: "Да святится Лицо, Личность". В Ветхом Завете Бог поселяет Свое Имя в Храме... утверждает Свое Имя посреди верных. Бог живет на земле среди своих — это глубоко библейское представление, связанное прежде всего с Именем. Приведем другой пример: святой Иероним говорит, что по-еврейски первый стих Бытия означает: "В Сыне Бог сотворил небо и землю". То есть еврейское "Берешит" переводится словами "в Сыне". А вот что пишет Тертуллиан. "Некоторые говорят, что по-еврейски Бытие начинается словами: "В начале Бог соделал себе Сына". Также и Иларий Пиктавийский говорит: "Берешит" — еврейское слово, в котором заключено три смысла — в Принципе, в Главе или в Сыне". Все это хорошо показывает, каким было иудейское понимание слова "Берешит": для иудеев "решит" это Сын. Так что здесь можно усмотреть некое толкование начальных стихов Бытия еврейской Библии, толкование, из которого иудеохристиане почерпнули некоторые элементы для богословия Личности Сына Божьего. Не будем долго распространяться на эту тему и отметим лишь, что такое толкование начала Бытия обладало для иудеохристиан той эпохи огромным смыслом, оно оказало значительное влияние на раннее христианское богословие, в частности на первого христианского богослова, святого апостола Иоанна. Святой Иоанн говорит: "В начале было Слово", но это "в начале" как раз и есть "Берешит" Бытия, выражение, которое апостол заимствовал из Ветхого Завета. Иоанн по-своему истолковал это понятие, но мы чувствуем здесь несомненное влияние иудейской традиции. Другим именем Христа было "Тора" - Закон. Для нас Закон — это нечто юридическое, но в иудаизме понятие Закона-Торы толковалось совершенно по-иному. Закон — это Заповедь, данная непосредственно Самим Богом, Слово, исходящее от Бога. Таким образом, мы видим, что Тора, или Закон — это настоящий синоним Глагола. С другой стороны, иудеохристианские богословы той эпохи создали, быть может, самые прекрасные произведения, посвященные Церкви. Основная идея этих богословов та, что Церковь предсуществовала в мысли Бога... Например, в книге Гермы Церковь предстает в образе старицы. Почему она изображается таким образом? Потому, отвечает ангел, что она есть первое творение, и самый мир был создан ради нее, ибо она предсу шествовал а в мысли Божьей. Невозможно не вспомнить в связи с этим апостольское чтение, которое мы слышим за литургией "Непорочного зачатия". По мысли апостола, Мудрость существовала еще до создания мира. Несомненно, здесь начаток нашего христианского богословия, в котором проводится некая параллель между тайной Церкви и тайной Марии. Подобно тому как первичное христианское богословие учило о предсуществовании Церкви в замысле Бога, современное богословие учит о Марии, ибо она есть совершенный образ Церкви. Ради нее Бог создал мир. А согласно иудейскому Откровению, именно ради Израиля Бог сотворил мир: это значит, что избранный народ предсуществовал в мысли Бога. Такого рода документы обладают очень интересными особенностями, касающимися нашей богослужебной практики. Может быть, отзвуки иудеохристианства лучше всего сохранились именно в этой области, ибо литургия традиционна по преимуществу. Еще в четвертом веке святой Василий Великий говорил о том, что крещальный обряд отречения от Сатаны, как и обычай поворачиваться во время молитвы лицом к востоку, восходит к апостолам. Его подвергли осмеянию, однако благодаря нынешнему исследовательскому прогрессу, мы видим, насколько тесно наши основные литургические обычаи связаны с апостольской средой. Я вовсе не утверждаю, что все наши богослужебные обычаи установлены самими апостолами, это другой вопрос. В иудеохристианской литературе имеется произведение, которое, с литургической точки зрения, представляет совершенно особый интерес. Я говорю о "Дидахе". Хотя относительно даты происхождения этого небольшого, но знаменитого литургического трактата было много споров, в конце концов все согласились, что он восходит к первохристианской общине и написан до 70 г. И ничего не меняет тот факт, что впоследствии в Сирии к этому документу были сделаны некоторые прибавления. В "Дидахе" излагается катехизис для готовящихся к крещению. Этот катехизис основан на учении о двух духовных силах. Есть два духа, или два ангела, и каждый из них указывает на определенный путь. Один — ангел Добра, другой — ангел Зла. Ангел Добра внушает добрые помышления, ангел Зла — нечестивые, скверные. Теперь мы знаем, что такая концепция — один из существеннейших аспектов учения, содержащегося в рукописях Мертвого моря: учения о двух духовных силах, двух ангелах — духе Добра и духе Зла. Все это ясно доказывает, что в "Дидахе" содержатся элементы, которые восходят к первоначальной, иудеохристианской, среде. По-моему, отречение от Сатаны и присоединение к Христу, которыми завершается этот катехизис, восходят к самой первой форме крещального богослужения, следовательно, к иудеохристианской среде. Затем, согласно "Дидахе", крещение должно совершаться в живой воде. Здесь мы опять сталкиваемся с системой образов, свойственных Ветхому Завету; эти образы были восприняты первоначальной христианской средой. Первые христиане придавали большое значение тому, что крещение — это погружение в живую воду, ибо, как учит Церковь, в таинствах совершается то, что они обозначают. Но каков смысл крещения? Крещение — это именно бурно изливающий поток воды живой, о чем было возвещено в Ветхом Завете. Сам Господь наш говорит: "Потоки воды живой истекут из моего чрева". Здесь перед нами именно образ бурно текущего водного потока. Среди текстов Ветхого Завета, в которых встречается символика живой воды, важнейший — это Книга пророка Иезекииля. В ней рассказывается, что в конце времен живая вода истечет из Иерусалима и потечет на восток, к Мертвому морю. Тогда оно наполнится жизнью, то есть рыбами — ибо только в живой воде могут жить живые существа. Это был чрезвычайно впечатляющий образ для тогдашних иудеев, прекрасно знавших Мертвое море, то есть воду, которая не дает жизни. Очень интересно, что этот символ — чисто иудейский по своему происхождению, чего раньше мы не понимали. Благодаря этой символике живой воды, мы понимаем, почему принимавшего крещение человека сравнивали с рыбой... Мы знаем также, что в катакомбной живописи рыба — наиболее традиционный и древний христианский символ. Вплоть до недавнего времени утверждалось, что иудаизм не признавал изобразительного искусства. Однако недавние открытия (иудейские фрески Доуры-Европоса) опровергли это мнение. Выяснилось, что изображение рыбы имело два символических значения, и оба коренятся в Ветхом Завете. Первое — рыба как символ крещения. Рыба это человек, погружающийся в живую воду. Именно поэтому святой Амвросий сравнивает христиан с малыми рыбами, ибо они родились в живой воде. Зато символика рыбы, которую вкушают, встречающаяся в некоторых евхаристических символах и, возможно, имеющая связь с древним христианским обычаем есть по пятницам рыбу, — другого происхождения. Современные ученые объясняют, что, согласно иудейской эсхатологии, по окончании времен будет пир, на котором, в частности, будут вкушать Левиафана и Бегемота — двух мифических животных, которые символизируют силы зла. На последнем эсхатологическом пиру избранные съедят их; это и станет частью эсхатологической трапезы. Таким образом, пятничное вкушение рыбы это как бы прообраз эсхатологического пира. Признаем, что такое объяснение очень глубоко, с его помощью мы как-то по-новому можем взглянуть на пятничное рыбоядение, увидеть в нем пророчество о небесном пире. И не поняв смысла этой символики, нельзя увидеть всю эту красоту.

Возьмем еще один, последний, пример. Он показывает, насколько полезно изучение иудаизма для понимания смысла христианских обрядов и символов. В христианстве нет более древнего обычая, чем крестное знамение, осенение себя крестом. Вначале крестом осенялся лоб; обычай осенять крестом также плечи и грудь (великое крестное знамение) - более поздний. У нас (на Западе) малое крестное знамение совершается на литургии, перед евангельским чтением. Ясное дело, мы связываем малое крестное знамение с Крестом Христовым. Но вполне вероятно, что обычай осенять себя малым крестным знамением перешел в христианство из иудаизма. Действительно, согласно книге Иезекииля, избранные будут иметь на лбу букву Тав, последнюю букву древнееврейского алфавита. Для нас это то же самое что омега, то есть знак Бога. С другой стороны, в Апокалипсисе Иоанна Богослова говорится, что избранные будут отмечены знаком Ягве, но знак Ягве это и есть Тав. К тому же изучение рукописей той эпохи показало, что в тогдашней иудейской письменности Тав имело форму маленького креста. Этот маленький крест, в сущности, обозначал имя Ягве, то есть личность, лик Слова. По сути, для христианина той эпохи крестное знамение означало посвящение своей жизни Христу. И лишь в греческий период христианства Тав потеряло свое первоначальное значение и составной частью вошло в символику Креста Христова. Так что более чем вероятно — этот знак восходит к иудеохристианству. Все это показывает ту важную роль, какую иудеохристианство играло в жизни первичной христианской общины, в которую оно внесло столь много иудейских элементов. Общехристианская традиция сохранила эти элементы. Мы часто не понимаем их изначального смысла, потому что ключ к пониманию лежит в семитском образе мышления. Забыв о первом значении, мы наполнили их новым смыслом, и все же какая это радость — вновь отыскать присущий им первоначальный смысл. Все, о чем мы говорили, представляет собой не только описание некоей отвлеченной исторической проблемы. Это важно также и в смысле нашего сближения с иудеями, с точки зрения конкретных шагов, которые можно сделать в этом направлении.

Непреходящее

Какие элементы, перешедшие к нам от первоначального иудеохристианства — христианства по своей форме совершенно особого, — сохраняют непреходящее значение и, наоборот, от каких элементов можно отказаться? Это очень важный вопрос. Мне кажется, что существуют элементы, порожденные иудейским образом мышления, которые стали неотъемлемой частью христианства. Например, некоторые обряды, связанные с таинствами. Часто говорят: вот если бы христианство укрепилось в Китае, то за литургией вместо хлеба освящался бы рис. Но все же Христос появился в Израиле, и очень многое заимствованное им у Израиля стало неотъемлемой частью христианства. И наоборот, многие иудейские элементы подверглись изменениям в соответствии с требованиями иных, неиудейских цивилизаций. Все это представляет собой общее правило. И слишком упрощают, когда говорят, что христианство должно освободиться от своих западных или греческих элементов, чтобы облечься, например, в индийские одежды. Ибо подобно тому как христианство заимствовало у современного ему иудаизма отдельные формы, которые стали его --христианства — неотъемлемой частью, точно таким же образом оно заимствовало и отдельные западные формы, которые до сих пор сохраняют свое непреходящее значение.

Ценность иудаизма

Несколько выше мы говорили об эбионитах. Мне кажется, что связанная с ними проблема интересна с точки зрения возможных попыток сближения между иудеями и христианами. Теперь многие христиане открыли для себя многие подлинные и глубокие ценности иудейской традиции. Это произошло во многом благодаря новому изучению Ветхого Завета и той среды, откуда вышло первоначальное христианство. Антисемитизм есть плод незнания иудаизма. Сегодня для образованного христианина антисемитизм выглядит как покушение на нечто священное. С другой стороны, в наши дни у многих иудеев можно встретить некое новое отношение к личности Христа. Разумеется, не в плане веры, ибо такой иудей стал бы просто христианином, но в плане, так сказать, историческом, то есть многие иудеи стали относиться к Христу как к великому представителю израильского народа. Как не вспомнить тут о Шоломе Аше, написавшем книгу "Иисус из Назарета", или об Эдмоне Флеге, авторе потрясающей книги "Иисус, каким увидел его Вечный жид". Читая Евангелия, Флег чувствует себя полностью на стороне Иисуса, он против фарисеев, хотя и не верит в Воскресение Христа. Так что у многих современных иудеев есть явное тяготение к определенным христианским ценностям, которые к тому же представляют собой плод развития всего наиболее истинного в ветхом Израиле, — пусть даже такие иудеи и не идут до конца и не признают, что идея Божества Христа замечательна уже потому, что в полной мере содержится в Ветхом Завете.

Общее достояние

Развитие современного мира, современной цивилизации принимает новые направления, которые надолго определят его судьбу. Поэтому необходимо, чтобы иудеи, мусульмане, христиане, несмотря все коренные расхождения (которые мы вовсе не собираемся нивелировать), как можно быстрее поняли, что у них общее наследие они все несут за него ответственность. Сегодня чрезвычайно важно как можно скорее осознать, что мы все ответственны за это наследие, над которым ныне нависла страшная опасность. Есть нечто объединяющее наши религии: обличение идолов. Такое обличение является самой сущностью свидетельства Израиля, а также первым из всех христианских требований; обличение идолов есть также сущность проповеди пророка ислама. Нет Бога кроме Бога, и никто не может вознестись, подняться на ту высоту, где пребывает Бог, Из признания трансцендентности Бога вытекает также и другое: человек не может распоряжаться добром и злом по своему усмотрению, но добро и зло поистине направляют жизнь человека. Следовательно, в плане общественно-культурных проблем наши позиции нередко сходны.

Несомненно, одной из важнейших задач современности должно стать установление более тесных контактов между нами, с тем чтобы общее понимание угроз, нависших над нашими общими ценностями, вылилось в настоящую историческую силу, стало базой для создания цивилизации завтрашнего дня.

*** Справка

Жан Даниелю (Jean Danielou), 1905-1974 - известный богослов, специалист в области патристики. Подробнее о нем см. в его биографии, помещаемой в этом номере журнала. Публикуемые статьи "Богословие иудеохристианства" ("La theologie du judeo-christianisme"), "Новый взгляд на христианские истоки" ("Une vision nouvelle des origines chretiennes"), "Израиль по замыслу Бога" ("Israel dans le des-sein de Dieu"), "Христианское миссионерство" ("Le christianisme missionnaire") перепечатываются из периодического издания "Axes. Rechetches pour un dialogue entie christianisme et religions", один из выпусков которого (Т. XII, octobre 1979 a mars 1980, № 1-3) был специально посвящен трудам Ж. Даниелю (Jean Danielou. Christianisme et religions non chretiennes).

Глава V. Троица и ангелы

Первый признак архаичного и собственно иудео-христианского богословия — это использование категорий, заимствованных в словаре ангелологии для обозначения Логоса и Духа. История этой формы тринитарного богословия была описана Барбелем и Кретчмаром[1]. "Ангел" — это одно из имен, даваемых Христу до IV века. Со второго века использование этого слова было ограничено, а позже почти исчезло из-за двусмысленности выражения и из-за того, что им активно пользовались ариане. Однако оно является обычной формой тринитарного богословия иудео-христианства.

Можно привести много примеров такого словоупотребления. Главный — и один из самых очевидных и обоснованных — это выражение malakIahweh, "ангел Яхве", которым Ветхий Завет часто означает явления Бога в Ветхом Завете. Христиане усвоили эти теофании Логосу. Это выражение совсем не значит, что имеется в виду не Сам Бог. Напротив, это было очевидно, например, при явлении Бога Моисею в Горящем Кусте. Применение термина Ангел к Логосу в таких местах было, таким образом, совершенно корректным. Но эта концепция, дорогая апологетам, не имеет ничего специфически иудео-христианского.

Второй пример — это развитие, собственно говоря, ангелологии в позднем иудаизме. Ангелы, как мы видели, образуют мир посредников между Богом и людьми. Многие из действий, которые иудаизм приписывал Богу, теперь предоставлены ангелам. Среди них появляются замечательные образы: являвшийся Товии Гавриил, упомянутый у Даниила Михаил, Уриил, ведущий Еноха при его вознесении. В целом образуется группа из семи архангелов. Но главный из них Михаил, он глава небесных воинств. Впрочем, ессеи, по Иосифу, также занимались ангелологией. Самое важное для нас — это учение об Ангеле света, которого Бог определил вести всю историю и который противостоитКнязю тьмы.

Это, главным образом, те концепции иудео-христианского тринитарного богословия, которыми мы будем заниматься. Но можно отметить, что контакты между ангелологией и учением о Логосе могли существовать уже в иудаизме. О них свидетельствует Филон. Он называет главой ангелов Логоса, который есть "самый древний из ангелов, почему и назван архангелом" (Conf., 146). Логос — это malakIahweh, являющийся в теофаниях. Таким образом, у Филона развивается идея о некотором сходстве Логоса — первого ангела, с ангелами, которые суть логосы. Аналогичные спекуляции могли также существовать и в палестинском иудаизме.

Как нужно понимать это ангельское богословие? Здесь место для живой дискуссии. Мартин Вернер полагал, что для иудео-христианских богословов Христос был ангелом в собственном смысле слова, то есть небесным тварным существом, которое Бог посылает в мир. Этот тезис был сильно оспорен Вильгельмом Михелисом, который ясно показал, что применение ко Христу слова "ангел" совсем не подразумевает понимание Его как тварного существа. Михелис отложил в сторону исследования Вернера о Сыне Человеческом, который затемнил вопрос, смешав две разные темы.

Известно, что использование словаря ангелологии совсем не подразумевает, что Христос был по природе ангелом. Ошибка Вернера в том, что он посчитал стоящие за этим термином семитские категории эллинистическими понятиями. На самом деле слово "ангел" имеет очень конкретную ценность. Оно означает являющееся сверхъестественное существо. Однако природа этого сверхъестественного существа определяется не самим этим термином, а контекстом. Слово представляет семитскую форму обозначения Логоса и Духа как духовных существ, как "личностей". Но эти слова будут введены в богословие гораздо позднее. "Ангел" — это их архаичный эквивалент.

Стало очевидно, как мы только что показали, что использование терминов, заимствованных из апокалиптики, было в этой области исполнено двусмысленности. Иногда невозможно различить, кто имеется в виду: божественные лица или ангелы. С другой стороны несомненно, что в большинстве случаев этим словарем предполагается субординативная тенденция. Наконец, у некоторых еретиков Логос и Дух открыто смешиваются с ангелами в собственном смысле слова. Все эти причины послужили весьма быстрому отказу от этих архаичных терминов в троичном богословии.

Ангел славы

Обозначение Логоса как "ангела славы" (endoxos) или "честнейшего ангела" (semnotatos) — характерная черта богословия Ерма. Он четко отличает являющегося ему и сопровождающего ангела, которого он называет по разному: "пастырь", "ангел покаяния", от высшего существа, которого он также называет ангелом, но который очень отличен от первого, поскольку именно он его посылает и признаки которого полностью другие. Поскольку эта тема вызвала множество споров, мы дадим самые важные тексты.

В Пятом Видении Пастырь явился Ерме и говорит ему: "Я был послан честнейшим ангелом" (V, 2).Следовательно, он есть тот, кто посылает (apostellein) ангелов. В Пятой Заповеди мы встречаем другой термин. Опять говорит Пастырь. Речь идет о кающихся: "Я буду с ними и сохраню их. Все такие принимаются честнейшим Ангелом в число праведных" (V,1,7). Здесь текст еще более точен. Ибо оправдание есть дело собственно божества. Его атрибуция честнейшему ангелу — это ясное утверждение божественности последнего. В Пятом Подобии Пастырь говорит: "Почему же ты, который утвержден тем святым (agios) ангелом и получил от Него столь могущественную молитву, не просишь разума и не получаешь от Господа (Kyrios)?" (V,4,4) Святой Ангел и Кириос поставлены на один уровень. Напротив Пастырь стоит отдельно от них, как это видно из следующего отрывка.

Отметим, что обозначение ангела "святой" эквивалентно выражению "честнейший". В Седьмом Подобии то же существо названо "ангел славы" (endoxos). Ерма сетовал, что его выдадут ангелу наказания. Пастырь ему ответил: "Необходимо потерпеть тебе бедствия и скорби, потому что так заповедал о тебе тот славный ангел, который хочет испытать тебя" (VII, 1). То же выражение находится в том же контексте в VII, 2 и VII, 3. Но в VII, 4 он же назван "ангел Господень": "тебе нужно пострадать так, как повелел тот ангел Господа, который мне предал тебя". Это выражение появится еще многократно в разных формах в этой главе. Выражение "ангел славы" встретится еще в IX,1,3.

Наконец, мы читаем в Восьмом Подобии: "Пастырь показал мнеогромную иву, покрывавшую поля и горы. И подле этой ивы стоял славный (endoxos) весьма высокий ангел Господень Он имел большой серп и срезал им с ивы ветви и раздавал народу, собранному под тенью ивы" (VIII, 1,1-2). Затем ангел вновь потребовал ветви. Он взял их и проверил. Затем "ангел Господень велел принести венцы. Принесены были венцы, сделанные как бы из пальм, и ангел надел их на тех мужей, ветки которых были с отпрысками и плодами.; и велел им идти в Башню: и других мужей, ветки которых были зелены и с побегами, но без плода, послал туда же, дав им печать (sfragis). Входившие же в Башню все имели ту же одежду, белую как снег" (VIII, 2, 1-3).

Этот текст представляет значительный интерес для иудео-христианской литургии. Он, несомненно, касается дисциплины покаяния, которая совершалась во время собрания общины. Это напоминает церемонию ежегодную переаттестации членов. Это же мы находим в Кумране согласно Дисциплинарному Уставу (Х, 16-XI, 19). Впрочем, эти образы представляют сакраментальный контекст такой же, что и в иудео-христианском крещении, как оно описано в Одах Соломона, с венцом, белой одеждой и печатью. Наконец, там есть и библейский контекст, контекст Праздника Кущей, с намеком на ветви ивы и пальмы. Для раввинистической традиции эти ветви, которые должны быть предъявлены и испытаны в первый день Праздника, на самом деле являются, как и у Ермы, символом добрых дел. То же встречается и у Мефодия Олимпского.

Но с точки зрения нашей темы здесь интересны две вещи. Первое это функция, приписанная "ангелу славы Господа". Он раздает ветви; он отделяет праведных от грешных; он венчает праведных; он ставит печать; он вводит в Башню, которая есть Церковь Святых. Это всё божественные функции, функции суда душ, примирения праведных, дара благодати, собрания святых в Церковь. Они открывают для иудео-христианской традиции миссию свойственную Сыну Божию, которому был вверен суд. Это встречается и далее в апокалиптике и особенно в Апокалипсисе, где также есть венец (2,10), печать (7,3), белая одежда (7,9) и пальмы (7,9). Все это применено Ермой к предвосхищению суда, который для него есть покаяние.

Вторая черта — это колоссальный рост "ангела славы". Здесь перед нами специфически иудео-христианская черта, составляющая аспект его представления об ангелах. Она служит как раз для утверждения трансцендентности "ангела славы" показывая что он бесконечно превосходит ангелов. Эта черта появляется в Евангелии Петра: "Глава двух первых (ангелов, поддерживавших Христа в Его вознесении) достигал неба; но глава Того, Кого они вели, превосходила небеса" (40). Она встречается и в других апокрифах (Деяния Петра, Иакова и Андрея, PGCIII, 389). Она есть в Актах Перпетуи и Фелицаты (4 и 10). Элкасаиты весьма сильно разработали эту тему (Ипполит, Elench., 9,13,2). Но особенно она видна у Ерма: "Я увидел мужа, высочайшего ростом, так что он превышал и самую Башню" (Под. 9,6,1). Это представление перешло в примитивную археологию, где Христос представлен часто гораздо больших размеров, чем окружающие Его фигуры[2].

Логос и Михаил

Итак, установлено, что "ангел славы" Ермы обозначает Самого Логоса. Большинство критиков с этим согласны. Но определенное число других иудео-христианских текстов содержат более странные представления. Первый показывает Логоса в контексте семи архангелов. Эту тему долго изучал Барбель[3]. Он ставит перед нами новую проблему. Здесь уже речь идет не просто об аналогии слов, где "ангел" использовалось для обозначения Логоса. Но он определенно обозначен в своей связи с ангелами. Перед нами трансформация темы семи архангелов как она была в позднем иудаизме (Товия). Она превратилась в тему шести архангелов, окружающих Слово Божие.

Здесь мы опять обратимся к Ерма. Он пишет в Девятом Подобии: "Видел ли тех шесть мужей, и посреди их колоссального и славного мужа, который ходил около башни и испытывал камни в здании? Тот колоссальный муж есть Сын Божий, а шесть мужей — славные ангелы, справа и слева стоящие около Него. И из этих славных ангелов никто без Него не взойдет к Богу. Итак, кто не примет Его имени, тот не войдет в Царство Божие" (IX,12,7). Здесь отождествление колоссального и славного существа, о котором мы уже упоминали, с Сыном Божиим очевидно. Его трансцендентность по отношению к ангелам также совершенно отмечена. Он есть единственный посредник. Текст обнаруживает даже некоторую полемику с культом ангелов; поэтому не должно быть сомнений, что Логос там рассматривается как ангел.

Доказательством того, что у Ерма используется обычная концепция, служит тот факт, что у него, вопреки всеобщей практике, говориться не более чем о шести архангелах. Так, в Третьем Видении старица, которая есть Церковь, сопровождаема шестью молодыми юношами (III,1,6); они суть "святые ангелы первозданные", которым была доверена икономия творения и которым другие подчинены (III,4,1-2). Они встречаются и далее (III,10,1) У Климента Александрийского первозданные ангелы числом семь, а Логос, который иногда тоже называется первозданным, не смешивается с ними. Представление Ерма, таким образом, весьма иудео-христианское.

Следы его мы найдем позже в разных формах. Леклерк обратил внимание на аметист, на котором выгравирована надпись "Рафаил, Ренель, Уриил, Ихфис, Михаил, Гавриил, Азаил"[4]. Аметист представляет Христа с Его монограммой. Ясно, что Он же обозначен словом Ихфис и с каждой стороны окружен тремя архангелами,три справа и три слева, как у Ерма. Но еще более древний документ — это трактат псевдо-Киприана Decentesimasexagesimatricesima, изданный Риценштейном[5], где мы встречаем то же представление в инославном контексте и в связи с темой шести дней и седьмого.

Вот интересующий нас текст: "Когда Господь сотворил ангелов огня числом семь, Он решил сделать одного из них Своим Сыном. Это Тот, кого Исайя нарек Господом Саваофом. Итак, получилось шесть сотворенных ангелов вместе с Сыном" (216, с. 82). Автор вспоминает рассказ о творении, как Бог остановился творить в шестой день и благословил седьмой. И он продолжает: "Когда подвижник полагает конец злым делам, он, сам того не зная, подражает этому седьмому дню".

Этот текст имеет явно иудео-христианские корни, но в нем перемешано много тем. Сначала тема Ерма, но с субординатистским характером, которого у Ерма нет. Затем иудейская традиция, делающая из Саваофа имя ангела и которая засвидетельствована в основном в магических папирусах[6]. Этот ангел отождествлен анонимным автором с Логосом. Наконец, там есть интересная тема творения шести дней как творения шести архангелов и тема седьмого дня как дня Сына Божия. Можно опереться на тексты, где Христос объявляется субботой, покоем души[7]. Впрочем, вспомним, что День — это одно из имен Христа для Иустина[8]. Такая экзегеза рассказа о творении продолжается в византийской иконографии.

Можно сопоставить обозначение Христа как седьмого ангела с другим обозначением, которое появляется у Ерма и где он отождествлен с архангелом Михаилом. Мы комметировали притчу об иве, где говорилось, что "славный и весьма высокий ангел Господа держался в ее тени" (Под.VIII, 1), и мы показали что этот ангел очевидно был Логос. Посмотрим, как Ерма объясняет эту притчу: "Колоссальный и славный ангел есть Михаил, который имеет власть над этим народом и управляет им: он насаждает закон в сердцах верующих и наблюдает за теми, кому дал закон, соблюли ли они его" (VIII,3,3). Сопоставление двух текстов показывает, что именно Логос здесь назван Михаилом, как признают Гарнак, Сиберг и большинство критиков[9].

Это неудивительно. Михаил в самом деле для иудейской традиции есть глава архангелов и князь всех воинств небесных. С тех пор как стали считать не более шести архангелов, во главе которых был Логос, стало естественно, что имя этого главы Михаил, было перенесено на Логоса. Можно сопоставить с этим тот факт, что название "архистратиг", которое во многих текстах является саном Михаила, христианами применялось к Логосу. И в то время как имя Михаил, которое действительно дает повод к смешению, дается Логосу лишь архаичным богословием, использование имени "архистратиг" будет продолжено в традиции, особенно у Мефодия и Евсевия.

Интересно отметить два атрибута, которые наш текст применяет к Михаилу. Во-первых, он управляет народом. В самом деле, такова функция Михаила к народу Израиля (Дан.10,13). Но в Новом Завете ангелов, миссия которых была лишь подготовкой[10], заменяет Логос Божий. И именно он стал главой народа Божия. Это обнаруживается еще раньше, если обратиться ко второму, данному Ермой, атрибуту. В Ветхом Завете Закон был дан ангелами[11]. Моисею Книга Юбилеев приписывает лишь его обнародование (I, 27). Но Павел противопоставляет ему новый Закон, который дан Самим Словом (Гал.3,20; Евр.2,3). Но именно эту функцию в тексте Ерма исполняет Михаил. Таким образом, нужно в нем видеть имя Логоса.

Отождествление Михаила с Логосом, впрочем, свойственно не только Ерма. Мы сталкиваемся с этим в других иудео-христианских текстах, где обнаруживается еще более неуместная христианизация еврейской темы. Она появляется во Второй Еноха: "И Господь устами своими воззвал ко мне: "Дерзай, Енох, не бойся! Встань и стань перед лицом моим во веки". И поднял меня Михаил, великий (megas) архангел (или архистратиг по некоторым рукописям) Господень, и привел меня пред лицо Господа. И испытал Господь слуг своих, сказав им: "Да вступит Енох, чтобы стоять перед лицом моим во веки". Славные же поклонились <Господу> и сказали: „Да вступит". И сказал Господь Михаилу: "Возьми Еноха, и сними с него земные одежды, и умасти елеем благим, и облачи в ризы славы" (XII,11-16).

Две черты позволяют нам видеть здесь аллюзию на Логос. Первая — сближение с Вознесением Исайи, где есть аналогичная сцена. Но этот "Господь" есть Сын Божий, который играет ту же роль, что и Михаил во Второй Еноха, то есть утешить визионера и привести его пред лице Божие (IX,39). Описание Михаила напоминает единственно описание Сына Божия у Ерма; он также назван "ангелом Господним", "ангелом великим", "Михаилом"; его функции также заключаются в том, чтобы ввести в святое место, которое есть Церковь или Рай, дать одежды славы, нанести помазание или печать. Главное отличие: что во Второй Еноха христианизация еврейской темы менее сильна.

Аналогичный пример у нас есть в Завете Даниила. Христианский автор пишет: "Приблизьтесь к Богу и ангелу, ходатайствующему за вас, ибо он есть посредник между Богом и людьми" (VI, 2). Как заметил де Йонг мы встретим и в Заветах тему ангела, ходатайствующего за Израиля (Завет Левия, V, 6). И этот ангел, очевидно, Михаил. Но здесь ангел больше не ходатайствует лишь за Израиля. Он "посредник между Богом и людьми". Итак, это христианское выражение, которое встречается в 1 Тим., 2,5. Более того, ангел не защищает Израиля против его врагов. Но его борьба — "против Царства Лукавого" (VI,2). Кажется, здесь равно перенос еврейской темы Михаила в христианскую тему Логоса. Однако, один текст из Кумрана представляет уже эту идею.

Аналогичная концепция находится в инославном иудео-христианстве эбионитов. Уже Тертуллиан говорит о них: "Они делают из него простого человека, славнейшего пророков, так чтобы им говорить, что в нем был ангел" (Decarn. Christ., XIV,5). Но Епифаний идет далее: "Они отрицают, что Слово было рождено Отцом, но говорят, что оно было сотворено как один из архангелов и что он царствует над ангелами надо всем, что создал Всемогущий" (Panarion, XXX,16). Здесь перед нами учение Трактата, от которого мы отошли. Это еретическая форма мысли, которая сводит Христа к первому из архангелов, то есть отождествляет Его с Михаилом. Но очень заметна разница между концепцией Ерма, которая определяет Его терминами, взятыми их еврейских рассуждений о Михаиле.

Отметим, что эбионитская концепция ссылается на тему не семи архангелов, но тему семидесяти ангелов народов. Это доказывают Климентовы писания. Мы читаем в Узнаваниях: "У каждого народа есть ангел, которому поручено Богом заботиться об этом народе. Ведь Бог разделил по жребию 70 народов по всей земле и дал им ангелов в качестве князей. Но одному из них, который был первым среди архангелов (Михаилу), было дано по жребию заботиться о тех, который прежде всех остальных получили богослужение и познание Бога. Князи каждого народа названы богами. Но бог князей — это Христос, судья всех" (II,42). Автор объясняет другим, что во всех этих случаях слово "бог" принимается не в собственном смысле.

В Гомилиях отождествление Михаила, ангела защитника Израиля, с Сыном Божиим еще более определенно: "Следуя числу сынов Израиля, которых семьдесят, когда они вошли в Египет, Отец ограничил семидесятью языками пределы народов. Своему Сыну, Который назван Господом, он дал от себя евреев и объявил, что он будет бог богов. Я хочу сказать о богах, получивших для себя другие народы. Эти боги даровали законы для своих, то есть для других, народов. Но Сын дал Закон, действующий для Израиля" (XVIII,4). Сопоставление этого текста с предыдущим показывает, что для автора Сын Божий — это Михаил, первый из ангелов, как отмечал Епифаний.

Все это — развитие еврейской традиции, согласно которой при разделении языков Михаилу был предложен народ Израиля, а другим ангелам другие народы. Развитие этой традиции эбионитами и великой Церковью ясно показывает различие перспектив. Для первых Христос есть лишь новое явление ангела Израиля; для великой Церкви напротив, Христос — это Слово Божие, освободившее всех ангелов от их обязанностей и объединившее все народы под Своей властью. Тогда как для Гомилий Закон Израилю дал ангел, который есть Михаил, вновь явившийся во Христе, Новый Завет данному через ангелов Закону противопоставил Евангелие, данное Словом.

Святой Дух и Гавриил

Отождествление Михаила с Логосам имеет свою параллель и в отождествлении Гавриила и Святого Духа. Главный текст здесь Вознесение Исайи. Там часто упоминается "Ангел Св. Духа", тождественный Гавриилу. Идет ли здесь речь просто об имени, данном Гавриилу, или о Св. Духе, представленном в форме ангела Гавриила? Вопрос остается спорным. Кардинал Тиссеран писал в предисловии своего перевода: "Автор Вознесения с легкостью использует слово "ангел Св. Духа", и непонятно, идет ли здесь речь о третьем лице Троицы или о некоем ангеле" (с.14). Впрочем, возможно, что мысль автора была сама неясной. Он христианизирует древние апокалиптические темы и эта христианизация, как мы видели для аналогии Слова и Михаила во Второй Еноха, может быть более или менее возможной.

Первый отрывок касается воскресения Христа. Среди обстоятельств этого автор перечисляет "сошествие ангела христианской Церкви, иже в небесах — кого Он призовет в последние дни, — и что Гавриил, ангел Св. Духа, и Михаил, начальник святых ангелов, на третий день откроют гроб" (III, 15-16). Текст, называемый Евангелие Петра, 39, где два ангела — и здесь конечно, говорится об ангелах — поднимают Христа, выходящего из гроба. Но здесь мы сталкиваемся со множеством трудностей. Первая — это странное упоминание "трех" ангелов. Но кажется, что упоминание Ангела христианской Церкви связано с первым эпизодом, отличным от отверзения гроба. Мы возвращаемся тогда к двум ангелам. Ранее мы указали, что для Ерма Михаил, глава народа Божия, есть одно из имен, обозначающих Сына Божия. Поэтому возможно, что этот текст стоит прибавить к тому, где Логос назван Михаилом.

Это можно бы было утверждать, если бы мы признали законным видеть в ангеле Св. Духа самого Святого Духа. Другие использования в сочинении этого выражения побуждают к такой интерпретации. Читаем в главе VII, 23: "Я возрадовался великой радостью о том, что те, кто любят Всевышнего и его Возлюбленного вознесутся туда (в седьмое небо), к своему последнему концу, Ангелом Св. Духа". В иудейской апокалиптике функция вводить в небесный мир часто отводится Михаилу, но она также принадлежит и Гавриилу. Но здесь речь идет о входе в святилище Троицы. Автор говорит нам как раз до того как "трон, одежды и венцы", символизирующие это божественное звание человека, "суть превыше всех небес и их ангелов" (VII, 22). Таким образом, именно Св. Духа несомненно нужно видеть в этом ангеле.

Два других текста дают нам окончательное подтверждение. Исайя допущен созерцать седьмое небо: "И я видел Некоего стоявшего, и слава Его была превосходнее всех, и его слава была велика и прекрасна. И все ангелы приблизились и поклонились и воспели. И ангел сказал мне: Это Господь всех хвалений, которые ты видел. И когда он говорил, я увидел другого Некоего славного, подобного ему, и праведные пришли к нему и поклонились и воспели. И я видел Господа и второго ангела стоящими. И второй, кого я увидел, стоял слева от Господа моего. И я спросил: Кто это? И он ответил: поклонись ему, ибо он — ангел Св. Духа, который говорит в тебе и в других праведных" (IX, 27-36).

Господь — это Логос. Ангел Святого Духа также подобен Ему. Несомненно что здесь имеется в виду Третье лицо Св. Троицы. Первый трон стоит одесную Бога; второй слева. Мы увидим, что это одна из черт, перенесенных на Гавриила. Тот и другой трансцендентны всем ангелам и объектам поклонения всех тварей. Впрочем, именно ангел Св. Духа говорил через пророков. Отметим здесь один момент, который не оспаривает то, что мы обсуждаем, но свидетельствует о некотором субординатизме: Господь и Ангел Духа кланяются и хвалят Бога (IX, 40). Эта черта — одна из тех, которой ангеломорфическое иудео-христианское богословие негативно отразилось на богословии Оригена и ариан.

В параллельном тексте Исайя видит славное вознесение Христа: "И я видел, как Он возносится на седьмое небо и все праведные и ангелы восхваляют Его. И я видел, Он сел одесную Великой Славы, сияния которой, как я говорил вам, я не мог вынести. И я видел также, ангел Св. Духа сидел слева. И этот ангел сказал мне: Исайя, сын Амосов, довольно тебе. Возвратись в твою одежду до исполнения твоих дней. После ты придешь сюда" (XI,32-35). Параллелизм между Возлюбленным и Ангелом Св. Духа здесь более отчетлив. Они разделяют одну и ту же божественную славу. Эти тексты находятся среди самых древних христианских тринитарных текстов. Но Троица там понимается в ангеломорфных терминах.

Вознесение Исайи позволяет нам прояснить другой иудео-христианский текст, который представляет ему совершенную параллель, и в то же время более явно показать что ангел Св. Духа — это лишь перенос иудейской темы Гавриила. Действительно, мы видим там, что Гавриил исполняет все функции, которые в Вознесении Исайи принадлежат ангелу Св. Духа, что нам позволило заключить также что Ангел Св. Духа в Вознесенииесть та же христианизация еврейской темы Гавриила и обратно, что именно Св. Дух нужно признать в Гаврииле Второй Еноха, как и Логос следует признать в Михаиле.

В первом отрывке Гавриил вводит Еноха пред лице Божие: "И послал Господь одного из славных своих ко мне — Гавриила, <он же> сказал мне: Дерзай, Енох, не бойся! Встань и пойди со мной, и стань перед лицом Господним во веки. Я же отвечал ему, говоря: Увы мне, господин, отступила душа моя из меня от страха. Позови ко мне мужей, приведших меня на это место, ибо тех знаю и с теми пойду перед лицо Господне. И вознес меня Гавриил, как возносится лист ветром, помчал меня, и поставил перед лицом Господним. И увидел я Господа, лицо его могущественное, преславное и внушающее страх… И Господь устами своими воззвал ко мне: Дерзай, Енох, не бойся! Встань и стань перед лицом моим во веки" (XI,15-XII,13). Гавриил здесь исполняет здесь ту же функцию утешать и вводить как и ангел Св. Духа в Вознесении. Это роль Параклита. Отметим также, что ангелы, которые до этого сопровождали Еноха, не могут ничего для него здесь как в Вознесении Исайи. Наконец, заметим и что слова Гавриила текстуально повторены Господом. Это напоминает заметку кардинала Тиссерана по поводу ангела Св. Духа в Вознесении Исайи: "Он отпускает пророка с той же властью что и Бог".

Второй текст еще более поражает. Вспомним, что в Вознесении Исайи ангел Св. Духа сидит слева от Господа. В нашем тексте читаем: "Господь позвал меня и поместил меня слева от Себя, рядом с Гавриилом, и я поклонился Господу" (XIV,3-4). Таким образом, Гавриил — это ангел, сидящий слева. Параллелизм еще более явен. Мы можем сделать вывод, что ангел Св. Духа в Вознесении является транспозицией Гавриила. Если Вторая Еноха является иудео-христианским сочинением, то очень вероятно, что под видом Гавриила там представлен Св. Дух.

Остается последний текст, открывающий нам новый аспект отождествления Св. Духа с Гавриилом. Мы читаем в Вознесении XI, 4 о том, что было после Воплощения: "И ангел Духа явился в мире сем, и после того Иосиф не отпустил Марию, но содержал ее". Ясно, как заметил Тиссеран, что речь здесь идет об Ангеле Гаврииле, обычном вестнике всего, что связано с Воплощением. Ангел Св. Духа есть здесь, таким образом, Гавриил. Но как мы ранее установили, ангел Св. Духа есть Св. Дух, и здесь мы видим отождествление ангела Гавриила со Св. Духом, в эпизодах о рождении Христа.

Логос и Гавриил

Мы можем сблизить с этой темой другую иудео-христианскую традицию, которая отождествляет ангела Гавриила в сцене Благовещения не со Св. Духом, но со Вторым лицом. На самом деле здесь не та же концепция. Логос не определен в терминах ангела, но он является в виде ангела. Мы сближаемся с другой линией, которая видит в ангелах Ветхого и Нового Завета явления Логоса в смысле malakIahweh. Это общепринятое раннехристианское толкование теофаний, присутствующее также в Новом Завете. Отождествление Логоса с Гавриилом имеет, таким образом, другое основание. Тем не менее, две темы не лишены связей, как это показало Вознесение Исайи.

Два иудео-христианских текста особенно здесь важны. Первый — это Послание Апостолов. Там мы читаем, (то есть Христос говорит): "Под видом Ангела Гавриила я являл Себя деве Марии, я беседовал с ней; ее сердце чувствовало; онаверила и она смеялась. Я, Логос, был в ней и Я стал плоть. И Я стал Сам служителем самому себе;и под видом ангела действовал также Я. Затем Я вернулся к Отцу Моему" (25, РО IX,198). Этот текст предельно ясен. Сам Логос явился Марии, чтобы объявить ей Свое воплощение прежде чем исполнить его. Но Он принял вид ангела, вид Гавриила.

Параллель этому тексту находится в иудео-христианских Сивиллиных пророчествах: "В последние времена (Слово) пришло на землю и, сойдя, создало во чреве Девы Марии новый свет. Низойдя с небес, оно облеклось в смертное. Сначала оно явилось в виде Гавриила в чистом и могучем виде; затем архангел обратил такие слова молодой деве: Прими Бога в твои непорочные недра, Дево" (VIII, 456-461). Здесь опять Сам Логос явился Марии под видом архангела объявить ей Свое воплощение прежде чем его исполнить. Мы всегда в традиционной теме явления Бога в виде ангела, а не в теме отождествления Бога с ангелом.

Эта тема будет повторяться гностиками, но как увидел Карл Шмидт, они ее исказили в пользу своего учения. У гностиков Гавриил больше не Слово от полноты Всевышнего, но архонт, его проекция в дольний мир, во чреве Марии ставший человеком Иисусом. Так Ириней описывает нам учение Марка Волхва: "В Четверице были Человек, Церковь, Логос и Жизнь. Истекшие же от них силы действовали при рождении явившегося на земле Иисуса. Место Логоса занимал Ангел Гавриил, Жизни — Святой Дух, Человека — Сила Всевышнего, место же Церкви занимала Дева" (Против ересей, I, 15,3)[12]. Отметим здесь пример использования иудео-христианских тем гностиками, перенесших их в свою систему.

Ангел Израиль

Кроме Михаила и Гавриила скажем несколько слов об ангельских именах, применяемых к Логосу в иудео-христианстве. В списке имен Логоса, приводимом Иустином, читаем следующее: "(Слово) еще называется Израилем и Оно присвоило это имя Иакову" (LXXV, 2, также CXIV,2). Иустин комментирует это по-разному. "Я хотел бы, просит Трифон, чтобы вы объяснили мне силу (dynamis) имени Израиль" (CXXV,1). Иустин отвечает, что ангел, явившийся Иакову, "как Рожденный прежде всех творений, был Бог… Его имя изначала было Израиль, в это имя Он и переименовал блаженного Иакова" (CXXV,3-5).

Итак, явившийся Иакову ангел называет себя Израиль[13]. Это не один из ангелов, но рожденный прежде всякой твори, то есть Сам Логос. Здесь перед нами классическая линия богословия Иустина, который видит Логоса в явлениях ангелов в Ветхом Завете. Израиль есть просто имя Логоса. Иустин кажется, зависит здесь от Филона, у которого написано: "Логос первородный является самым древним (presbytatos) из ангелов; он архангел и носит многие имена; он назван началом, именем Бога, словом, человеком по образу, видящим, Израилем" (Conf., 146-147). У Филона как и у Иустина говорится о первородном, о Логосе, одно из имен которого есть Израиль. Отметим лишь, что этимология слова "Израиль" различна у того и другого: для Иустина это "тот, кто победил Бога", для Филона "тот, кто видит Бога". Но Иустину это известно. Впрочем, для Филона Израиль означает не ангела, встретившего Иакова, но самого Иакова, который есть аллегория Логоса.

Это встречается в замечательном апокрифе, о котором мы знаем через Оригена под названием Молитва Иосифа. Иаков говорит: "Тот, кто говорит вам, я Иаков и Израиль, я ангел Бога и начальный дух (archikon). Я, Иаков, названный людьми Иаковом, мое имя — Израиль, я назван Богом Израиль, человеком, зрящим Бога, потому что я перворожденный (protogonos) всего живого, приявший свою жизнь от Бога" (Com.Io., II,31). Замечательно обнаружить здесь те же выражения, что и у Филона и Иустина. Израиль — это перворожденный, Он — начало, он есть тот, кто зрит Бога. Трудно не увидеть здесь кого-то больше, чем ангел. У Израиля те же атрибуты, что и у филоновского Логоса.

Продолжение цитаты Оригеном подтверждает это: "Когда, говорит Иаков, я достиг сирийской Месопотамии, ангел Божий Уриил предстал и говорит: Я сошел на землю и устроил свое жилище (кущу) между людьми, и Я получил имя Иаков. Он вошел в соперничество со мной и нанес мне рану. И он боролся со мной, говоря, что его имя, которое есть имя того, кто есть прежде всякого ангела, перешло на меня. Я сказал ему свое имя и какова его величие среди сынов Божиих: Не ты ли Уриил, восьмой после меня, а я Израиль, архангел силы Господа и архистратиг сынов Божиих? Не я ли Израиль, первый служитель пред лицом Господа? И я призвал Бога моего его вечным именем" (id.).

Я не настаивал на странности этого текста. Два персонажа взаимно получают имя Иаков. Но это не истинное имя ни того, ни другого. Имя ангела? боровшегося с Иаковом Уриил. Настоящее имя Иакова есть Израиль. Но что для нас важно, это эпитеты, которые его квалифицируют: он архангел силы Господа; итак, параллельное выражение "архистратиг силы Господа" всегда означает постоянно у Евсевия Логос[14]; добавим, что параллелизм с "ангелом Святого Духа" в Вознесении Исайи позволяет думать, что это выражение равнозначно выражению "сила Господа". Он тот, кто служит перед лицом и архистратиг: это может подойти к архангелу Михаилу, но также и к Логосу иногда, мы видели; он первый (протос) ангел. Итак, это выражение означает Логоса в новацианской надписи. Но часто если Уриил есть лишь восьмой после него, он находится вне группы семи архангелов. Та же схема что и у Климента Александрийского — а не у Ерма.

Таким образом, Израиль — здесь это Логос. Возникает вопрос, как узнать, Логос ли это Филонов или Логос христиан, то есть текст еврейский или христианский. Иудео-христианский характер очевиден, как отметил Resch (Agrapha, p.297)[15]. Действительно, Уриил, ангел, создавший себе кущу (kateskinosa) среди людей и который противостал Израилю, когда тот прибыл в Иудею, кажется ангелом еврейского народа, о котором Иосиф говорит, что он был приставлен к куще для охраны. Он претендует быть настоящим Иаковом, на что не согласен ангел Израиля, который идет его вытеснить.

Сопоставление с текстом Иустина, который мы еще не цитировали, еще более усиливает такое понимание: "Когда Писание говорит: Я Господь Бог, Святой Израиля, который показал Израиля царем вашим (Ис.43,15), то не следует ли вам поистине разуметь Христа вечного царя? Ибо вы знаете, что Иаков, сын Исаака, никогда не был царем; поэтому Писание, изъясняя нам, кого оно разумеет под Иаковом и Израилем Царем, говорит так: Иаков, раб Мой, Израиль избранный Мой.. на имя его будут уповать народы (Ис.42,1).. Неужели на патриарха Иакова, а не на Христа уповают язычники, да и вы сами? Как поэтому Писание называет Христа Израилем и Иаковом, так и мы составляем истинный израильский род... два дома Иакова: один рожденный по плоти, другой — от веры и Духа" (42,1-6).

Интерес этого текста во-первых в том, что он видит в Израиле имя Христа как вечного царя. Но он как раз особо противопоставляет и два Иакова: одного патриарха, другого — Христа. Второй — это ангел самого Израиля, то есть Логос; о первом не сказано, что он ангел. Молитва Иосифа добавляет, отождествляя его с Уриилом. Но в целом параллелизм делает очень вероятным сходство концепций и делает христианское происхождение более вероятным. Конфликт двух Иаковов трудно объясним в иудейском контексте. Нужно добавить, что заявление Оригена о том, что у него есть текст Евреев, не препятствует его иудео-христианскому происхождению. Ведь Ориген часто называет "евреями" иудео-христиан, традиции которых он сообщает.

Два серафима

В обрисованных нами здесь представлениях, мы встречаем две разные структуры. Тогда речь шла об одном Логосе. Он рассматривался окруженным шестью архангелами и занимающим место седьмого, либо как вне семи архангелов и как восьмой: это случай для ангела Израиля. Но у нас есть и другой тип, где Сын и Дух считаются двумя ангелами лица, трансцендентными всем другим ангелам. Это то, что являет нам Вознесение Исайи. В этом тексте и во Второй Еноха они появляются как транспозиции Михаила и Гавриила.Часто эти два архангела отделяются от остальных и полагаются на том же плане. Гораздо позже это примет постоянный вид, где Христос наименован среди этих двух[16].

Но существуют другие представления этого типа, которые не ссылаются ни на Михаила, ни на Гавриила. Первое встречается у Оригена, который сообщает, что встретил одного еврея, который уподоблял двух Серафимов из Ис.6 Сыну и Св. Духу: "Еврей говорил, что два Серафима с семью крыльями у Исайи, вопиющих друг к другу и взывающих: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, это Сын Божий и Святой Дух. Но мы считаем, что Христа и Святого Духа означает выражение Песни Аввакума: Посреди двух животных. В своих Гомилиях на Исайю Ориген все же дважды повторяет тринитарное толкование Серафимов и оправдывает его.

Такое толкование должно было вызвать возмущение св. Иеронима. "Кто-то толкует удивительным образом двух Серафимов как Сына и Св. Духа" Но до св. Иеронима его уже опровергнул Дидим Слепец, если именно ему следует приписывать TractatuscontraOrigenemdevisioneIsaiae, опубликованный Амели в 1901 г. и атрибутированный им св. Иерониму. Вильгельм Диче предложил видеть там некий латинский перевод какого-то сочинения Дидима. Такое опровержение в то время было очень нужным, так как экзегеза Оригена использовалась арианами и духоборцами для доказательства того, что Сын и Дух были тварными существами.

Нам этот текст интересен в том плане, что Ориген здесь ссылается на толкование некоего еврея. Таким образом, речь идет о толковании иудео-христианского типа. Но здесь возникает вопрос, как узнать был ли этот "doctorHebraeus" (О началах. IV, 3,14) евреем и христианская транспозиция происходит от Оригена, либо речь идет об каком-то иудео-христианине. В пользу первой гипотезы говорит сопоставление с Филоном. Он в DeDeo после цитаты из Ис.6говорит, что это имя "подобает прямо силам (dynameis)" (9; Aucher, VII,413). Итак, контекст показывает, что эти силы суть "тварная сила, которой с полным правом приписывают название Бога, а другая, властная и царственная, сила Господа" (6; 412).

Сопоставление? сделанное Барбелем, конечно? интересно. Он уверен, что перед нами параллельные развития темы. Однако, есть много возражений тому, что источник Оригена был Филон. Первое то, что Ориген никогда не обозначает Филона словом "еврей", хотя часто использует его писания,. Это слово вообще применяется им исключительно к евреям или к современным иудео-христианам. Во-вторых, Ориген нам ясно говорит, что еврей уподобил двух Серафимов Единородному и Св. Духу. А Филон говорит совсем не так. Для него два Серафима — это две божественных силы, которые окружают Единородного Логоса. Мы думаем, что источником Оригена был некий иудео-христианин, который пользовался еврейскими спекуляциями о Серафимах, которые знал также и Филон, но независимо от него.

Мы уже отмечали, что Ориген толковал "два животных" Песни Аввакума также как и два Серафима Исайи. Но есть другой, более интересный случай, где он дает ту же экзегезу и которая вновь ставит перед нами вопрос о филоновском источнике, вопрос о двух херувимах Скинии. Ориген в самом деле уподобляет их Сыну и Св. Духу в своем Толковании на Послание к Римлянам. Он толкует, согласно Рим.3,25, каппорет (крышку Ковчега завета) как символ человечества Христа. Затем он обращается к херувимам: "Чьими же символами они являются? Херувим означает полноту знания. Где мы находим полноту знания, кроме как в Том, о Ком Апостол говорит, что он обладает в Нем всеми сокровищами премудрости и ведения (Кол.2,33)? Апостол говорит здесь, конечно же, о Логосе. И он пишет то же о Св. Духе, говоря: Дух испытует вся, даже глубины Божии" (1 Кор. 2,10).

Далее в этом отрывке Ориген объясняет, что присутствие двух серафимов на крышке ковчега завета символизирует обитание, в душе Христа, Логоса и Св. Духа. По этому случаю он цитирует Песнь Аввакума, где упомянуты "два животных". Что касается Ковчега под крышкой, то "он может означать плоть Христа, или еще ангельские силы, также способные принять Логос и Дух, но посредством человечества Христа" (op. Cit., 949 B-C). Трансценденция Логоса и Духа над ангелами здесь также отмечена.

Греческий текст этого отрывка был обнаружен в Туре и издан М. Шерер. Суть та же, что и в переводе Руфина, но одна деталь сильно отличается: "Херувимы переводится как полнота знания. И эти херувимы вырезаны, чтобы представить этой кропотливой чеканкой божественную природу, как я думаю. Чем бы мог быть ковчег, помещенный под крышку и херувимов, как не святыми блаженными силами, уподобленными по телу, способными принять божество Сына и Св. Духа, и душой Иисуса, которая содержит двух херувимов и которая есть очистилище, положенное поверх того, что названо образно ковчегом" (160; 15-161,1).

Трудно решить, какой текст лучше. М. Шерер справедливо, по-моему, полагал, что уподобление ковчега телу Христа, что находится лишь у Руфина, есть добавка последнего. Впрочем, Руфин опустил важную деталь о чеканке херувимов, символе божества, которая, конечно, оригинальна. Но Шерер отметил, что греческий составитель сократил комментарий Оригена о херувимах; и таким образом текст Руфина в этом смысле более полный. Поэтому мы и процитировали его вначале. Отрывок о силах, способных принять (хоритикай) Логос и Св. Дух цитируется св. Василием Великим, что показывает, что этот текст мог быть понят в православном смысле.

Откуда взял Ориген такую экзегезу? Проблема отлична от проблемы с двумя серафимами. Экзегеза херувимов является частью экзегезы Скинии, часто встречающейся у Филона темы, тогда как мы встречаем лишь один намек на двух серафимов. Дом Ланне собрал главные тексты Филона. В Житии Моисея два херувима суть тварная сила и царская сила; то же в Вопросах на Исход (II, 62): голос Божий, слышавшийся между херувимами есть Логос (II, 68); в Decherubim говорится о херувимах Рая, но экзегеза та же, огненный меч это Логос; DeDeo (4-9) в свою очередь тоже говорит о тварной силе и царской силе.

Итак, в этих отрывках, особенно в Вопросах на Исход, Ориген сильно зависит от Филона. Имя "херувим" истолковано как епистими поли (многое знание), факт, что два херувима стоят лицом к лицу означает полное общение их друг с другом; уподобление золота, из которого они сделаны, божественной природе также общепринято. Ориген несомненно зависит здесь от Филона. Но у Филона "силы" — это не "Логос" и Дух. Перед нами транспозиция филоновой аллегории в тринитарную область. Этоотлично от предыдущего случая. В последнем Ориген ссылается на одного еврея, объяснявшего в тринитарном смысле двух серафимов; здесь Ориген не приводит никакого такого источника; он, в самом деле, использует аллегорию Филона как он часто делает; но тринитарная транспозиция принадлежит ему. И это несомненно было вызвано иудео-христианским прецедентом тринитарного символизма двух серафимов.

Отметим еще, что в параллельном примере Ориген не делает такую транспозицию филоновской темы. В DeDeoФилон уподобляет явление трех ангелов Аврааму (Быт. 18,1-2) явлению Логоса в окружении двух главных сил (4; Aucher, VII, p.411). Это тема часто у него встречается (Abr., 121-122; Sacr., 59). Ориген, вынужденный толковать эту тему в Гомилиях на Бытие, видит там Логоса в окружении двух ангелов (IV,1-2). Здесь есть некая существующая в христианстве традиция, толкующая так эту тему. Иустин особенно о ней свидетельствует (Диалог, LVI,10; LVIII,3; CXXVI,4). Мы остаемся в линии атрибуции Логосу отрывков из Ветхого Завета, где речь идет об ангеле Яхве.

То, что мы говорили до этого, позволит нам в том же смысле понять более трудный текст, где серафимы и херувимы взаимно упомянуты как Логос и Дух. Мы имеем в виду Доказательство апостольской проповеди св. Иринея. Мы читаем в переводе с армянского: "Сей Бог прославлен своим Словом, Которое есть вечный Сын Божий, и Святым Духом, Который есть Премудрость Отца всего; и эти двое, Слово и Премудрость, имеют служебные силы, называемые херувимами и серафимами, которые прославляют Бога непрестанной песнью" (10; POXII, col.761). В такой интерпретации херувимы и серафимы означают ангельские хоры, а не божественные Лица. Так понимает этот текст П. Лебрето.

Но этотперевод неверен. Р. Смит переводит иначе: "И их силы (буквально, его сила), сила Логоса и Премудрости, которые названы Херувимом и Серафимом, непрестанным гласом славят Бога". Дом Ланне так комментирует этот текст: "Нет сомнения в том, что, как понимает это французский перевод, различные ангельские силы, зависящие от Логоса и Св. Духа, и были названы Херувимами и Серафимами. Нужно понимать, что Логос и Премудрость, которые и есть силы Отца, также называются Херувимом и Серафимом, воздают славу Богу своим непрестанным гласом".

Таким образом, в этом тексте мы видим, что два Херувима и два Серафима означают силы Сына и Духа, то есть самих Сына и Духа. Этот текст древнее Оригена. Сможем ли мы установить источник этих тем? Дом Ланне решительно за Филона. Приводимые им аргументы заслуживают внимания. Херувимы означают у Филона две высших силы, творческую и царскую. Ириней говорит также о силах. Херувимы и Серафимы означают Сына и Духа в их действии в мире. Более того, Херувимы и Серафимы в этом смысле приведены в тексте DeDeo, который мы уже цитировали. Наконец, во многих текстах Филона аллегория херувимов связана с аллегорией семисвечника, означающего семь небес. Этот отрывок предшествует у Иринея отрывку о семи небесах.

Однако все это вызывает многочисленные трудности. Во-первых, спекуляции о семи небесах и об ангелах лица, также как аллегория предметов Скинии, были очень развиты в иудаизме того времени. Можно в этом сослаться на их значимость для позднейшей иудейской мистики. Лишь отсутствие документов мешает нам привести примеры. Весьма возможно, что Филон и Ириней ссылаются на два общих источника, как мы уже говорили для серафимов Оригена. Нужно добавить, как мы уже отметили, что структуры филоновской и иринеевской схем различны: в одном случае Логос является превыше серафимов и херувимов; в другом Логос и Дух отождествляются с двумя херувимами или двумя серафимами.

Но это еще не все. Как заметили Лебрето и Барбель, если текст Иринея удивительно напоминает Филона, он в той же степени напоминает и Вознесение Исайю В этом труде тема семи небес и двух высших ангелов, ангела Господа и ангела Духа, постоянно встречаются. Структура даже более близка Иринею, чем Филона. Единственная трудность — что ангел Господа и ангел Духа явно не отождествляются с серафимами и херувимами. О них вообще не говориться. Два Ангела в точности исполняют функцию серафимов. Поэтому нам нужно уточнить то, что было нами сказано о них, добавив, что их можно отождествлять как с двумя серафимами, так и с Михаилом и Гавриилом.

Итак, влияние Вознесения Исайи на Иринея более вероятно, чем влияние Филона, которое было бы единственным примером. Другая гипотеза может быть лишь повторением и трансформацией темы гностиков, которым несомненно тема оппозиции семи небес, седмерицы, восьмого, восьмерицы была дорога. Но связь с Вознесением Исайи более вероятна. Таким образом, этот труд — иудео-христианский. Кажется, Ириней сохранял иудео-христианскую традицию, что он и использовал в обсуждаемом тексте, и мы с полным правом можем внести этот отрывок в досье иудео-христианского богословия.

Иудео-христианское происхождение темы в ее общей форме подтверждается важным свидетельством элкасаитов. Ипполит относит полученное Элксаем откровение к царствованию Траяна. И нет причин сомневаться в его свидетельстве. Там мы сталкиваемся с гностическим иудео-христианством, где очень заметно влияние апокалиптики. Мы уже отмечали гигантский рост Сына Божия в виде ангела. Но Ипполит так же говорит и о Св. Духе: "Элксай говорит, что получил свое послание от ангела. Этот ангел был высотой 24 схен, то есть 96 миль. Этого ангела сопровождало женское существо такого же размера. Мужское существо был Сын Божий, а женское называлось Святой Дух" (Elench., IX,13).

Все в этом тексте отмечено семитизмом: Духрассматривается как женщина, так как ruach в еврейском женского рода, что встречается в иудео-христианском Евангелии Евреев; ангелы описаны как люди колоссального роста. Очевидно, что последняя черта — уподобление Сына и Духа двум гигантским ангелам — также иудео-христианская. Здесь не дано точной ссылки на одну из упомянутых нами групп. Но эти различные группы: Михаил, Гавриил, два серафима, два херувима суть лишь варианты той же основной темы. В этом тексте мы имеем древнейшее свидетельство[17].

Святой Дух и Князь света

Мы переходим к теме, полностью отличной от рассмотренных нами ранее и трактующих богословие Св. Духа в выражениях ессейского учения о двух Духах. Нам известно, после открытия Дисциплинарного Устава, важность этого учения в Кумранской общине; с другой стороны оно занимает значительное место в иудео-христианской литературе, у Варнавы, Ерма, эбионитов. Здесь полное преемство. Нам нужно узнать, каково было использование этого учения в троичном богословии, другими словами, использовалось ли ессейское выражение "князь света" для обозначения Третьего Лица Св. Троицы.

Этот предполагает трансформацию ессейской схемы. Действительно, в их представлении два Духа находятся на одном и том же уровне и оба сотворены Богом. Ясно, что в христианской перспективе Дух зла — это падшее творение; но возникает вопрос, стоит ли противостоящий ему Дух добра на том же уровне или он стал божественным лицом. Тогда между ними произошел бы разрыв. Но это никогда не мешало христианам говорить параллельно о борьбе Христа с Сатаной, без того чтобы ставить их на один уровень. М. Оде доказал, что у Ерма Св. Дух является Божественным Лицом[18]. Этот то, что мы рассмотрим сначала, а затем обратимся к другим иудео-христианским текстам.

Напомним сначала несколько принципов Дисциплинарного Устава. "Бог поместил перед человеком два духа — духа истины и духа неправды" (III, 18-19). "В руках Князя света находится правительство сынов правды; в руках Ангела тьмы находится правительство сынов неправды" (III, 20-21). Князь света назван "Ангелом истины" (III, 24), "Святым Духом" (IV, 21). "Он источник всякого разума и всякого блага" (IV,2-6). В конце времен Дух зла будет уничтожен и Дух истины воцарится один в будущей жизни. Этот Дух был создан Богом в начале.

Это учение перешло в иудео-христианское богословие. У нас есть множество примеров. Завет Иуды говорит что "два Духа занимаются человеком, Дух истиныи Дух лжи" (XX, 1). Псевдо-Варнава говорит об ангелах во множественном числе: "Существует два пути учения и делания: к одному приставлены ангелы Божии, проводники света, к другому ангелы Сатаны" (XVIII, 1). Греческий текст Дидахэ говорит о двух путях, не упоминая ангелов. Но Трактат о двух путях, изданный Schecht, говорит: "Есть два пути в мире, к которым приставлены два ангела, один правды, другой неправды"[19]. Ясно, что во всех этих текстах речь идет о двух ангелах. У нас нет троичной транспозиции ессейской доктрины.

Но у Ерма все совсем другое. В Заповедях развивается учение о двух Духах. Сначала говориться "не сообитать дурной совести с Духом истины (pneumaaletheias) и не огорчать этого честного (semnos) и праведного Духа" (III,4). Термин "Дух истины" был в Дисциплинарном Уставе; но он также означает и третье Лицо Троицы в Ин.16,13; выражение "опечаливать Духа Святого" приводит Еф. 4,30. Далее говорится о "Святом Духе, обитающем в тебе", которому противопоставлен "дух лукавый" (poniros) (V,1,2). Но следующий стих представляет противостояние в следующих словах: "Господь (Kyrios) обитает в терпении, а диавол в гневе" (V,1,3). Равенство Св. Дух = Господь, что показал Оде, очевидно.

Выражения, ссылающиеся на "ангела правды", подтверждают это впечатление в дальнейшем тексте. Нужно "верить в ангела правды" (VI,2,6). Еще важнее выражение: "Благо следовать за ангелом правды и отбегать ангела зла" (VI, 2,9). Второе выражение используется в крещальном отрицании Сатаны. Противоположной парой к этому отрицанию было сочетание Христу, как у Ерма сочетание Духу. Этот текстпозволяет нам увидеть, что этот христианский обряд мог иметь ессейское происхождение. Ессейское посвящение включало проповеди о разрыве с миром греха и присоединении к общине, что выражалось в учении о двух Духах. Христианский обряд в этом, как и в некоторых других, зависит от еесейского[20]. И это было бы указанием в самой литургической традиции о транспозиции Логоса или Духа ессейской концепции о Князе света.

Последний текст важен чтобы показать отличие, которое Ерма делает между Св. Духом божественным лицом и духами то есть внутренними движениями, производимыми им в душе. Он говорит о "тех, кого диавол исполняет своим духом (pneuma)" (XI,3). Напротив, "дух данный от Бога, имея силу божества, говорит все сам, потому что он свыше от силы Духа Божия. Когда человек, имеющий духа Божия, придет в церковь праведных, имеющих веру Духа Божия, тогда ангел пророческого Духа, приставленный к нему, исполняет этого человека духом святым, и он говорит собранию как угодно Богу. Так проявляется Дух божественный и узнается сила его" (XI, 5-10).

Этот текст ясно отличает два плана бытия. С одной стороны есть движение души, "данное Богом", "обладающее силой Божества", "происходящее Свыше, сила божественного Духа"; это "дух божественный", "божественный характер" которого можно узнать по плодам. С другой стороны есть дух, который дает все эти движения и который безразлично называется "Бог", "божественный Дух", "Ангел пророческого Духа", "Господь". Этот Дух есть божественная реальность, так как он назван Kyrios и Бог— и он также другое божественное лицо, называемое Ангелом. Еще раз слово "ангел" появляется как техническое выражение, взятое из иудаизма, для обозначения божественных Лиц.

Впрочем, выражение "ангел Духа" нам уже знакомо. Мы видели, что в Вознесении Исайи оно означает второе Лицо Троицы. Возражение, представленное Оде, что Ерма говорит, что Святой Дух "служит" (leiturgei) Богу (V,1,2) несостоятельно, ибо та же идея точно высказана в Вознесении Исайи. А Бог в иудео-христианской литературе всегда означает Отца. Мы убедились теперь на примере Ерма, что ессейское учение о двух ангелах было развито христианами как противостояние Св. Духа и Демона. Впрочем, некоторые выражения из Дисциплинарного Устава, что отметил Оде, и где Князь светов назван Св. Духом, облегчают эту транспозицию (DSD, IX, 3). Но это не означает, что у Ерма та же концепция, как говорит Одэ.

Это имеет последствия для троичного богословия Ерма. Мне кажется, для него характерно, что он взял богословие Логоса и богословие Духа в двух разных схемах. Богословие Логоса находится в линии Седьмого Ангела апокалиптики, окруженного шестью архангелами. Богословие Духа находится в линии Князя света, противостоящего Ангелу тьмы, которые происходят из Дисциплинарного Устава. Это объясняет кажущуюся непоследовательность его богословия. Есть богословие Логоса и богословие Духа, то и другое иудео-христианское, но нет богословия Логоса и Духа. И когда он говорит сразу о том идругом, его мысль смешивается, как в Пятом Подобии.

Интересно отметить, что тема двух ангелов и двух путей была повторена и перенесена в другое течение иудео-христианства — эбионизм, но совсем в другой линии. Во-первых "Князь света" отождествляется не со Св. Духом, а со Христом; и имеется в виду не троичное богословие, а наоборот, Христос уподобляется ангелу. Епифаний так описывает учение эбионитов: "Они говорят, что Христос получил в жребий будущий век, а диавол век настоящий" (Панарион,XXX,16,2). В уже цитированном нами тексте Епифаний добавляет, что для них Христос "не рожден от Бога Отца, но сотворен, и что он один из архангелов, царствующих над ангелами и над всеми делами Всемогущего" (Панарион XXX,16, 4).

Это учение встречается в разных видах в псевдо-климентовых писаниях. Бог, имея в мысли, что люди разделятся на две категории, "установил для каждой место и царя: добрый царь взял в жребий благих, злой — злых" (Узнавания, III, 52). Первый есть царь будущих, второй настоящих" (Гом. XX,2). Мир также "разделен на два града, цари которых противостоят друг другу" (Узнавания, II,24). Рассказ о Христе и Сатане это "рассказ о царе благочестия и царе скоропреходящим" (Гом VIII,21). Но Христос есть лишь ангел (Гом VIII,42). Именно на это учение Послание к Евреям отвечает, что "не ангелам Бог покорил будущую вселенную" (2,5).

Учение эбионитов также смешивает апокалиптическую и ессейскую традиции. Христос для нее "первый из архангелов" (Узнавания, II, 42), то есть его отождествляют с Михаилом; кроме того, он есть "царь благочестия" и отождествлен с "Князем света". Категории эбионизма те же, что и в православном иудео-христианстве. Но богословие другое. Эбионитское учение остается чисто и просто еврейским учением, с христианским колоритом; оно совсем не тринитарное, Христос там не Бог. Напротив учение Ерма и Вознесение Исайи есть христианское учение, использующее иудейские категории. Проблема не отличается от той, которая в греческой среде разделила ариан и православных. Евномий был неоплатоником, пользующимся христианскими терминами, тогда как Григорий Нисский был христианином, пользующимся неоплатоническими категориями. В том и другом случае, если останавливаться на одинаковом словаре, следуют совсем разные перспективы.

Страж Храма

Ессейский "Князь света" не одна вместе с Гавриилом ангельское существо, которое иудео-христиане отождествляли со Св. Духом. Известна поздняя традиция иудаизма, в которой ангел охранял Храм и покинул его при разрушении Титом[21]. Христиане усвоили эту традицию и связали с ней тему разрыва завесы Храма во время смерти Христа: именно тогда, по их мнению, ангел или ангелы покинули Храм[22]. Присутствие ангела было связано с присутствием Яхве, с шехиной. Когда Храм был упразднен, ангелы удалились.

Заветы XII Патриархов представляют версию этой традиции, где ангел заменен Святым Духом. Она появляется в Завете Вениамина: "Завеса (aploma) Храма разорвалась и Св. Дух сошел на народы как огонь пожирающий" (IX,4). Отметим слово aploma, обозначающее здесь завесу Храма. Позже слово будет означать пелену алтаря. Эта завеса рассматривалась как одеяние ангела Храма. Это явствует из выражения Мелитона: "народ не был разорван, ангел был разорван (perieshisato)" (Пасх Гом., 98). Де Йонг резонно отмечает, что "Мелитон видит в завесе Храма одежду ангела, там обитавшего". Он заметил, что "эта параллель объясняет использование endyma в Завете Левия X, 3, где автор Заветов намекает на одеяние ангела или персонифицированного Храма".

Но это не то, что нас интересует. Что замечательно, это то, что в Завете Вениамина говориться не об ангеле, а о Св. Духе. И выражение показывает перед нами христианское понимание Св. Духа. Ведь идея, что Св. Дух оставил Храм Иерусалимский, чтобы распространиться как огонь на народы, это очевидная аллюзия на Пятидесятницу. Этот текст есть один из тех, которые свидетельствуют в пользу христианского характера этого сочинения. Мы встречаем здесь линию ангелологии позднего иудаизма, на который мы уже намекали, которая показывает защиту ангелами Израиля. Михаил не только дал ему закон, но ангел, возможно, также Михаил, обитал в Храме. В обоих случаях иудео-христианство использует это учение и христианизирует его[23].

Впрочем, Завет Вениамина не единственный текст, в котором появляется эта мысль. Де Йонг дает другое сочинение, наполненное иудейскими представлениями, Учение Апостолов: "Когда Он покинул народ, он оставил свой Храм пустым, разорвал завесу и забрал Своего Св. Духа и излил его на уверовавших среди язычников, ибо сказано у Иоиля: Излию Духа моего на всякую плоть. Он отнял у этого народа Своего Св. Духа и власть Своего Слова и все служение и установил это в Своей Церкви"[24]. Та же тема у Тертуллиана[25].

***

Таковы строго иудео-христианские темы ангеломорфной христологии, то естьвзятые их ангелологии позднего иудаизма и в которых Христос и Св. Дух обозначены взятыми из ангелологии терминами в их вечной природе, а не в их миссии. Мы оставили в стороне то, что касается применения ко Христу слова aggelos как посланного Отцом. Этот пример, имеющий основания в Ветхом Завете, будет часто употребляться до V века. Он имел оттенок субординатизма и в этом смысле использовался арианами, что и привело к его исчезновению. Эта долгая история была изложена Барбелем. Но она не относится к нашей теме.

[1] J. Barbel Christos Angelos, Bonn, 1941; G. Kretschmar Studien zur fruhchristlichen Trinitatstheologie, Tubingue, 1956.

[2]См. A. Grillmeier Der Logos am Kreuz, Munich, 1956, p.560-562.

[3] Christos Angelos, p. 192-223.

[4] Статья Ангелы в DACL, I, 2088.

[5] Eine fruhchristliche Schrift von der dreierlei Fruchtenв ZNW, 15 (1914), 74-88.

[6] J. Barbel, op. cit., p.193. Ориген сообщает (Ком на Иоанна, 1,31), что от одного еврея он узнал, что Саваоф — это одно из имен Бога.

[7]См. мою книгу Bible et liturgie, p. 304-314.

[8] Диалог 100, 4. Маркелл Анкирский цитирует логию Самого Христа, говорящего: "Я есмь День" (Евсевий, Против Маркелла 1, 2). Климент Александрийский пишет, "что Христос часто называется Днем" (Eclog., LIII, 1).

[9] J. Barbel, op. cit., p. 230-231.

[10]См. J. Danielou Les anges et leur mission, 2e ed., p. 19.

[11] Иосиф Древности 15, 5, 3; Галл 3, 19; Деян.7, 53; Евр.2, 2-3.

[12]См. также Pistis Sophia, VII,12; LXII, 124.

[13] Израиль как имя ангела встречается в магических папирусах, в Каббале.

[14] Церк. История 1,2,11; Доказ. 5,19,3; Пригот. 7,15,2.

[15] A. Resch показал связи этого текста с сектой Архонтиков (Епифаний Панарион, 40,2). Эта секта использовала Вознесение Исайи. Наш текст принадлежит той же среде, что и последний.

[16] J. Barbel, op. cit., p. 262-269.

[17]См. G. Kretschmar, op. cit., p. 99.

[18] Affinites litteraires et doctrinales du Manuel de discipline, в RB 60 (1953), p.63.

[19] De duabus viis, Fribourg, 1900, p.8.

[20]См. J. Danielou La communaute de Qumran et l’organisation de l’Eglise ancienne, в La Bible et l’Orient, p,.105.

[21] II Варуха VI,7; VIII, 1; Иосиф Война VI,5; Тацит История V,3.

[22] J. Danielou Les anges et leur mission, p.18-19.

[23] В Климентовых Узнаваниях I, 41 читаем: "Завеса Храма разорвалась, как бы оплакивая неминуемую катастрофу". Намек на одежду и на ангела совершенно ясен.

[24] Дидаскалия, XXIII,5,7.

[25] Против иудеев XIII, 26; CSEL, p.319.

Глава VII. Воплощение.

В предыдущей главе мы набросали общую картину космоса в иудео-христианском мироощущении. Именно на основании этой картины иудео-христиане разработают первый вариант "икономии", т.е. создадут первое богословское толкование Нового Завета. Это будет христология особого типа. Категории, которые она использует, заимствованы не из Ветхого Завета (как мы увидим у Иринея); это также и не категории эллинистической метафизики, которые использует Ориген, а за ним и все греческое богословие. Иудео-христианство воспользуется концепциями позднеиудейской апокалиптики.

Такое построение может быть названо "мифическим" или "гностическим". Но необходимо уточнить эти понятия. "Миф", в данном случае, обозначает определенную систему представлений, а не мифологическое видение мира[i]. Следовательно, "миф" не искажает подлинного смысла Откровения, это лишь способ его выражения. Этот способ столь же значим, как и способ метафизический или экзистенциальный. Бультман ошибается, утверждая, что миф пытаясь более точно выразить идею Писания, искажает ее. Он всего лишь перевел ее из одной системы выражения в другую. Ибо какой-нибудь способ выражения будет необходим в любом случае. Как правило, это система образов той среды, или цивилизации, вкоторую попадает Писание. Итак, иудео-христианство представляет собой один из способов выражения христианской идеи.

Можно назвать его мироощущение "гностическим". Но смысл этого понятия также необходимо уточнить. Здесь имеется в виду не гнозис в широком значении высшего познания, не в узком значении дуализма Валентина, но в некотором среднем значении, когда между I и II в. по Р.Х. гнозис образует особую форму религиозного познания. Эта форма мышления иудейского происхождения, с элементами, заимствованными в Иране и Греции. Она представляет собой единство основных положений, общих для иудейской апокалиптики, иудео-христианского богословия, египетского гностицизма и греческого герметизма. Но каждое направление (каждая общность) интерпретирует эти представления, эту "базовую" форму мышления по-своему, исходя из собственных традиций. Так, например, по справедливому замечанию Карла Шмидта, упоминание в одном из текстов о семи небесах и огдоадесвидетельствует не о влиянии на него гностицизма Валентина, а о том, что и текст, и гностицизм принадлежат к одной культурной среде, для которой свойственно такое общее представление.

Подобные образы используются в христологии уже у св. Иоанна и св. Павла. В "Посланиях из уз" гностические представления встречаются очень часто, особенно, представления о сошествии Христа (Eф., 4, 9), о борьбе Христа на кресте с началами и властями тьмы (Кол., 2, 15), о прославлении Христа превыше небес (Eф., I, 21; 4, 10; Фил., 2, 10). H. Schlier указал на родство картин мира в посланиях св. Павла и посланиях Игнатия, во "Втором послании" Климента, и в "Пастыре Ермы"[ii]. Он отмечает, что таких представлений нет ни в чисто греческих, ни в чисто иудейских текстах. Он называет это представление восточно-эллинистическим. Мы здесь не говорим о посланиях Павла, но интересно отметить, что наши иудео-христианские богословы принадлежат к тому же направлению мысли, что и "Посланиях из уз".

Тайное Сошествие

Первый характерный признак иудео-христианского богословия — идея о том, что сошествие Сына было сокрыто от ангелов. Первоначальная форма этой концепции сохранилась в Физиологе, последняя переработка которого относится к концу IV в., но который содержит элементы, заимствованные из древней иудейской и иудео-христианской литературы[iii]. Питерсон показал его зависимость от Жития Адама и Евы и Деяний Павла. Таким образом, список представляет всё ту же иудео-христианскую вариацию учения о тайном характере Воплощения, которую мы находим в Вознесении Исайи, хотя в данном случае, вероятно, перед нами даже более архаичная её форма.

В тексте мы находим отрывок: "Наш Спаситель, духовный лев, посланный вечным Отцом, скрыл Свои духовные свойства, т. е. свою божественность. С ангелами Он был ангелом, с властями — властью, с людьми — человеком, и так во всё время Своего сошествия (?????????). Таким образом, Он сошел во чрево Марии, чтобы спасти заблудший род душ человеческих. Они же, души, вследствие своего заблуждения не признали Его в Его схождении с Небес и сказали: "Кто есть сей царь славы?" Тогда Дух ответил: "Господь сил, той есть царь славы" (Pitra, Spic. Solemn., III, 339).

Этот текст интересен тем, что объединяет темы, которые мы встречаем уже у древних авторов, и затрагивающие вышеупомянутуюконцепцию. В первую очередь, мы отметим мысль о том, что Логос, сходя на землю, чтобы воплотиться, проходит всю ангельскую иерархию. Это положение помещает событие Воплощения в "мифические" рамки иудео-христианства и перекликается с Вознесением Исайи, где мы видим аналогичную перспективу, но с обратным направлением (там речь идет о вознесении). Мы видим Христа, проходящего сквозь разные ангельские миры во время Своего сошествия. Пока всё находится в рамках образных представлений и ещё не имеет собственно богословского содержания.

Основная же мысль та, что Воплощение остается сокрытым даже от Ангелов. Это является характерной чертой иудео-христианского богословия. Мы встречаем подобное уже уПавла (I Кор., 2, 8; Eф., 3, 10-12) и в известном отрывке Игнатия Антиохийского: "Князь мира сего ничего не знал, ни о девстве Марии, ни о рождении Христа, ни о крестных страданиях Господа — три эти дивные тайны исполнились в молчании Божием" (Eф., XIX, 1)[iv]. Ириней скажет то же, имея в виду ангелов: "Невидимый по своей природе, Логос не мог быть замечен творением, когда он сошел на землю" (Dem., 34; Р.О. XII, 794). Источником этих двух отрывков является предположительно Вознесение Исайи (XI, 16): "Он был сокрыт от всего горнего мира, и от всех князей и богов мира сего" (Эта тема еще зазвучит во всей последующей традиции. Origene, Hom. Luc., 6; GCS, 37 (с отсылкой к Игнатию); Ambroise, Exp. Luc., II, 2; SC,72; Zenon, Tract ., II, 29; PL, XI, col. 472)

Но она же, равно как и предыдущая, приведёт к тому, что является, пожалуй, самым примечательным моментом в данном отрывке из Физиолога: "Логос облекался постепенно, во время своего схождения, в различные ангельские степени, через которые он проходил". Смысл этого действа необходимо хорошо понять. Мы встречаем у Оригена концепцию, исходя из которой Логос воплотился во всех видах творения, чтобы спасти всех. То же самое и с ангелами. Ведь он Сам стал с ними ангелом. Но это не иудео-христианская концепция. Она связана с системой Оригена. В иудео-христианской концепции единственный смысл облечения в одежду ангельского мира — быть неузнанным. И это ясно видно из текста Физиолога. То же мы встречаем и в других иудео-христианских текстах на ту же тему.

Самое важное произведение— Вознесение Исайи. Все остальные произведения так или иначе с ним связаны. Если же мы начали нашу работу с Физиолога, то это потому, что, по указанию Питерсона, он отражает, вероятно, более позднюю версию Вознесения Исайи, чем та, которую мы имеем. В ней мы читаем: "Я услышал голос Всевышнего, Отца моего Господа, говорящий Господу моему Христу, который назовется Иисусом: Выходи и сходи через все небесные сферы, а потомсойдешь на последнюю небесную сферу и в мир земной. И Ты будешь преображаться, по облику тех, кто находится на пяти небесах, и ты увидишь себя изменяющимся по облику ангелов небесного свода. Пусть ни один из ангелов этого мира не узнает, что Ты вместе со Мною Господь семи небес и ангелов их, дабы Ты судил и низвергнулкнязей, и ангелов, и богов мира сего" (X, 7-12).

Затем, это произведение описывает само нисхождение Логоса. Он сходит сначала на шестое небо, где сохраняет Свой вид и где ангелы поклоняются Ему: "И я увидел, как Он сошел на пятое небо и преобразился по виду ангелов, которые были там; и они не прославляли его, ибо его вид был такой же, как у них" (X, 20). То же было и на других небесах. Относительно же третьего неба уточняется, что "те, кто сторожат врата неба, спросили пароль и Господь сказал его, чтобы не быть узнанным". (Х, 24) И он достиг тверди небесной, "где живет князь мира сего, и он сказал пароль тем, кто слева, и его облик был как их облик, но они не восхваляли его, но, по зависти, спорили один с другим" (Х, 29).

Этот текст является основным. Нужно отметить, что Логос принимает облик не только добрых ангелов, но и падших ангелов неба. Мы увидим даже, что Он принимает облик ангелов шеола. Этот факт подтверждает, что речь идет лишь о внешнем облике и что акцент стоит на тайне, которую должен сохранить Логос, чтобы не быть узнанным. То же подтверждает и упоминание о пароле, который связан с учением об ангелах, стоящих на страже привратников (telvnai), роль которых очень важна при восхождении души к раю. В данном случае они свидетельствуют, что Логос — не чужой, но знает пароль.

Другой иудео-христианский текст, более поздний, повторяет те же темы. Это Послание Апостолов, в котором мы читаем: "Когда Я схожу от Отца, когда Я прохожу небеса, и покуда Я облечен Мудростью Отца и Его Силой, тогда Я становлюсь подобен небесным тварям: ангелам, архангелам; когда Я прохожу небеса в их обличье, Я становлюсь подобным каждому из них; архангелы Михаил, Гавриил, Уриил и Рафаил следовали за Мной до пятого неба, потому что Я был как один из них, ибо такая власть дана была Мне от Отца. Но потом Я привел в ужас архангелов Моим словом, сказав им, чтобы они вернулись к алтарю Отца и служили Отцу так, как они это делают до того момента, как Я буду возвращаться к Нему" (24; Р.О., IX, col. 196-197). Необходимо отметить, что, как и в Вознесении, архангелы доходят лишь до шестого неба и Логос отправляет их к Отцу, в то время как Сам Он продолжает схождение. Важно также, что группа из четырех ангелов встречается и в кумранских рукописях (DSW,IX,15).

Мы не упомянули об одном мотиве Физиологе, который, вероятно, очень архаичен и который отсутствует в современном тексте Вознесения: "Ангелы не узнали Логос в Его схождении и сказали: Кто есть сей царь славы? И Святой Дух ответил: Господь Сил, Тот есть царь славы". Здесь интересны две вещи. Первое — это обращение к Пс.23,10. Кажется, что этот стих очень рано был связан с прохождением Логосм ангельских сфер. Но во всех других случаях речь идет о восхождении, а не о нисхождении Логоса (за исключением Евангелия Никодима, где этот текст соотнесен с сошествием в ад[v]. Мы бы имели ещё один пример необычайной важности, если бы было возможно признать в КurioVthVdoxhV (в Царе славы) также и I Кор., 2,8 намек на этот псалом.[vi] Впрочем, тот факт, что отвечает именно Святой Дух, полностью соответствует стилю Вознесения и Питерсон справедливо видит в этом некоторый общий, базовый мотив[vii].

То, что перед нами редакция другой традиции текста Вознесения Исайи подтверждается еще тем, что тот же мотив мы встречаем у Григория Нисского, в его замечательном отрывке, где Святой Дух заменен ангелами, сопровождающими Христа: "Когда высшие небесные чины сопровождают Господа при Его нисхождении, они повелевают ангелами, окружающими землю и заботящимися о человеческой жизни, поднять ворота, говоря: поднимите врата вечные и войдет Царь славы. Но так как Тот, Кто содержит все в Себе, где бы Он ни появлялся, уподобляется тем, кто Его встречает, Он становится не только человеком с людьми, но, приходя к ангелам, Он усваивает Себе их природу. Поэтому тогда привратники вопросили тех, кто им повелел, говоря: "Кто есть сей царь славы?" (Serm. Asc.; P. G., XLVI, 693A).

В тексте очень заметны оригеновские влияния, в частности тема многократных epinoiai Логоса и Его склонность принимать вид тех, кто Его встречает. Но видно также и иудео-христианское основание: ангелы не узнают Логос, потому что Он принял вид ангелов. Привратники — это привратники из Вознесения. И употребление Пс.23,7 указывает не на влияние Физиолога, но на использование общего источника, которым, вероятно, является греческая версия Вознесения Исайи, утраченная сегодня, но о существовании которой мы узнаем из цитаты Епифания[viii].

Все тексты, которые мы цитировали до сих пор, принадлежат Великой Церкви. Но эта тема была усвоена и гностиками. Но и здесь она появляется как очень архаичная, потому что мы ее находим в учении Симона. Ириней пишет о ней: "так как ангелы плохо управляли миром, потому что каждый из них хотел преобладания, Он пришел, чтобы восстановить порядок вещей и снизшел, изменяя свой облик и уподобляясь добродетелям, силам и ангелам" (Adv. Haer., I,23,3[ix]). И у Епифания: "Я меняю облик на каждом небе, в соответствии с обликом тех, которые там находятся, чтобы не быть узнанным Моими Силами"[x]. Тертуллиан говорит, что Симон утверждал, что якобы Тот, Кто сошел с неба "чтобы освободить человека от ангельских сил, облик которых Он сам принял, чтобы их обмануть и что так же Он воспринял образ человека, оказавшись рядом с людьми" (De Anima, XXXIV, 4[xi]).

Но тут же мы видим контекст, совершенно отличный от данного направления мысли. Здесь власти — это абстрактныекосмократоры, господствующие в нижнем мире, являющиеся творениями демиурга и у которых Власть, пришедшая из Плеромы, вырвет души. Это пессимистическое учение об ангелах — чисто гностическое учение. Замечательно, что мы его нашли только в одном тексте — в тексте Игнатия Антиохийского. Но у него оно в большей степени соединено с концепцией Павла о силах. Аналогичное учение, более развитое, очень близкое к Посланию Апостолов по своей форме, но относящееся к гностическому дуализму, появляется в Pistis Sophia. Там Спаситель принимает вид ангела Гавриила, чтобы не быть узнанным архонтами (VII, 12). Таким образом, мы имеем использование темы Христа, появляющегося в облике Гавриила, которая обнаруживается в разных контекстах,[xii] и связана с библейской концепцией Логоса, являющегося в облике ангела, а не с употреблением ангельских категорий для его обозначения. В данном же случае эта тема связана с другой темой: Логос скрывает свою сущность.

Остается еще один мотив, на который следует обратить внимание в тексте Тертуллиана. Сойдя к людям, Логос принимает облик человека, чтобы не быть узнанным. Эта тема находилась в православных текстах. Её же мы видим в Физиологе. Вознесение повествует: "Он был сокрыт от всех небес и от князей. И я увидел: в Назарете Он сосал грудь, как ребенок, и жил по общему закону, чтобы не быть узнанным" (XI, 17). Итак, есть некоторая общая мысль: среди людей Логос называется человеком, как и ангелом среди ангелов, чтобы не быть узнанным. Но в гностицизме это соответствует докетизму и отрицанию Боговоплощения. Для Вознесения Исайи, напротив, это связано с утверждением Боговоплощения, но подчеркивается то, что оно было сокрыто как от ангелов, так и от людей ((Or. Sib., XII, 32-33): "Тогда будет тайное нисхождение (crujioV) Логоса с Высоты, подобного смертным по плоти".)

Эти гностические концепции были разработаны, в частности, у офитов. Ориген имел у себя один из текстов этой секты, который описывает нисхождение через все семь планетных сфер, каждая из которых соотносится с иудейским архангелом, и также связана с архонтами. Чтобы пройти сквозь сферу надо сказать пароль тому, кто стоит на страже. К тому же Ириней нам говорит, что офиты рассказывали о "схождении Христа, который приводит архонтов в ужас и удивление Своей необычностью" (Adv. haer., I, 30, 11). Далее он сообщает, что для них "Христос прошел через семь небес, принимая облик (assimilatum) сынов их" (30,12). Он добавляет, что "многие из учеников Иисуса не смогли узнать сошедшего на него Христа". (30,13).

Здесь еще легко узнать иудео-христианскую тему уподобления Логоса ангелам в процессе нисхождения. Как и у Игнатия, ангелы — это астральные силы. Эти идеи древнего христианского богословия были привнесены в гностическую систему. При этом иудейские архангелы отождествились со злыми силами. Здесь речь идет не о ЛогосеИоанна, но о Христе, Который является эманацией Плеромы и Который сходит на человека Иисуса во время крещения. Итак, схема изложения является общей для иудео-христиан и для гностиков. Она не гностическая по своему происхождению, но через общую схему выражаются две совершенно разные богословские традиции.

Третье свидетельство об этой теме у офитов — это наассенский Гимн, сохраненный Ипполитом. В нем Христос возвещает:

Я сойду, неся печати, Я пройду сквозь все эоны (20-21)

Самая интересная черта здесь — это упоминание о "печатях" (sjragideV), которое вводит новые идеи. Речь идет теперь не о том, что Христос невидим, но о том, что он неуязвим. Сами печати (sjragideV) составляют для него защиту, и эта деталь ещё более подчеркивает вредоносность архонтов, мимо которых должен пройти Логос в Своем нисхождении. Эта идея имеется, вероятно, уже в Одах Соломона (XXIII, 5-9): "Его мысль (Логоса) была как послание, Его воля сошла с Высоты. Множество рук (ангелы) устремились, чтобы Его схватить, взять и прочитать, но Он ускользнул из их рук и они испугались Его и печати, которая была на Нём, потому что у них не было власти разбить печать, ибо сила, бывшая на этой печати, была могущественнее, чем они".

Отзвуки мысли о тайном сошествии можно найти также в учении Василида, где Христос "изменяется по Своему произволению" (Adv. haer. I, 24,4). Так, перед Страстями Он облекается в Симона и последний, оказывается распятым на Его месте, в то время как Он "восходит к Тому, кто Его послал, насмехаясь над теми, кто мог завладеть Им, невидимым для всех" (24,4). Здесь речь идет о Христе, невидимом для людей. Но далее речь идет об ангельских сферах, число которых для Василида достигает семидесяти пяти. Христос нисходит и восходит сквозь них (24,5). "Тот, кто знает ангелов, становится невидимым и неуловимым для ангелов и сил. И так как Сын неведом для всех (ангелов и сил), Он (гностик) не может быть узнан никем. Но, так как Он знает всех, и проходит сквозь всех, Сам Он не видим и не познан всеми" (24,6)[xiii].

Очевидно, здесь параллель между Христом и гностиком. И то, что истинно для Одного, истинно и для другого. С одной стороны, мы это раскрываем как учение о Христе, Который принимает какой захочет облик, а значит и облик ангелов, оставаясь, таким образом, невидимым для всех, в Своем восхождении или нисхождении. То же самое даёт и истинному гностику возможность скрываться, "делаясь похожими на всех" (24,6); то есть отрицать, что он гностик, дабы не быть преследуемым. Опять иудео-христианская доктрина о тайном по отношению к ангелам схождении Слова привела к внутреннему изменению смысла.

Остается последний момент, который необходимо рассмотреть в учении о сошествии. Мы несколько раз отмечали, что Святой Дух также принимал в нем участие. В тексте Физиолога Он отвечает на вопрос ангелов, а в Послании Апостолов Логос сходит, облеченное Мудростью Отца. Кречмар справедливо отождествляет Премудрость с третьим лицом Троицы, как и у Феофила Антиохийского. Кажется, отголоски этой концепции мы встречаем в учении офитов, согласно котрому "Христос, облеченный Премудростью (perplexum Sophiae), сошел и стал, таким образом, Иисусом Христом" (Adv. haer. I, 30, 12). Нужно отметить, что в двух последних случаях речь идет о прохождении сквозь семь небес. В учении же офитов это нисхождение Христа произошло в крещении. Но в данном случае это не имеет для нас значения.

Интересно сопоставить этот текст с отрывком из Иринея: "Мир окружен семью небесами, на которых обитают силы, ангелы и архангелы, совершая служение поклонения Богу Вседержителю. Поэтому жилище Духа пространно. Пророк Исайя перечисляет семь образов служения, которые почили на Сыне Божием в момент Воплощения (Ис. 11, 2). Первая из них — Мудрость, содержащая в себе все другие образы. Моисей изобразил её в семисвечнике" (Dem., 9; P. O. XII, 761) Кречмар отмечает, что этот отрывок должен был дойти до Иринея из более раннего источника, вероятно, от Феофила Антиохийского. У него можно найти мысль об отношении Премудрости или Духа со Логосом с момента Воплощения. Но в этот раз понятие "семи небес" уточняется: они соотносятся с семью дарами Духа. Кречмар отмечает, что это специальные апокалиптические образы.

Кажется, на самом деле мы имеем здесь совпадение двух тем. С одной стороны, соотношение семи небес и сил Духа связывается, как это отмечает Ириней, с толкованиемсемисвечника, являющегося образом космической литургии, где семь духов сверкают как "семь светильников огненных перед престолом Бога над кристальным морем" (Apoc., 4, 5-6). Это семь духов, которые, по Апокалипсису, даны Агнцу, принесенному в жертву (5,7). Так линия Иринея совмещается с традицией азиатского богословия; при этом не обязательно ссылаться на Феофила Антиохийского. А эти дары Духа даны Логосу с момента его нисхождения, так что Он "помазан полнотой Духа" . Это уже новый элемент, который включается в учение о прохождении семи небесных сфер. Он же, в свою очередь, происходит из сирийской традиции.

Звезда волхвов

Тема воплощения в иудео-христианской теологии характеризуется особым усиленным акцентом на аспекте тайном и сверхъестественном. В основном,это объясняется развитием самих Евангельских традиций в отношении чудесного. Известно также, что подобное развитие характерно и для евангельских апокрифов. Наиболее интересным нам представляется богословское истолкование событий из жизни Христа, их значенияв трактовке таинственного. "Дивными тайнами" (Еф., ХIХ, 1) называет Игнатий Антиохийский непорочность Марии и Рождение Христа. Иустин также называет рождение Христа тайной (Диал., ХLIII,3). Мы рассмотрим три из них: Рождество, поклонение волхвов и Крещение.

В отношении первого отметим, чтоРождество обладаеттайным характером в той же степени, что и Непорочное Зачатие. Описанная Лукой и Матфеем, идея непорочного зачатия в иудео-христианской теологии не получает дальнейшего развития. Утверждение, что Дева Мария зачала от Святого Духа, ярко выражена в Новом Завете. Изучаемые нами авторы подхватывают это утверждение без каких-либо изменений. Только Testimonia являются новым элементом. Отметим, в частности, появлениекамня, отделенного от скалы (Дан. 2, 34), который мы находим в Деяниях Петра (24) и у Иринея (Adv.haer.III,21,7) и который восходит к одному из древнейших источников, свидетельствующих о Христе как о камне[xiv].

В то же время сверхъестественный характер рождения Христа не акцентируется в Новом Завете, но занимает важное место в иудео-христианской теологии[xv]. Отметим вначале Апокриф Иезекииля: "Она родила, и не родила...", цитируемое в Act. Petr.,24, Clem.Alex. Strom., VII, 16, Tertullien"De Carne Christi", XXIII, 1-3 (См. также Epiph. Pan., XXX, 30), которое соотносится с Вознесением Исаии, представляя этот текст в форме диалога[xvi]. Обратим внимание на упоминание стиха из Исайи: "на эту тему нам не должно спорить" во многих древних текстах, касающихся непорочного материнства. Ярко выражена его соотнесенность с трактовкойнепорочного материнства в Prot. Jac., XXIи Act. Petr.,24. Также этот текст цитируется и Иустином (Диал., ХLVI,2).

Но наиболее ярко выраженным тайным характером обладает Рождение Христа. В Вознесении Исайи мы находим: "Случилось, что [Иосиф и Мария] были одни и, Мария посмотрела глазами своими и увидела младенца и была сильно смущена. Когда испуг прошел, чрево ее стало как прежде до зачатия. И когда муж ее Иосиф сказал ей: "Что смутило тебя?", глаза его открылись и он увидел ребенка и восхвалил Бога. И многие стали говорить: она не родила, не было повитухи, и мы не слышали криков боли" (ХI, 7-14). Последняя фраза цитируется в Деяиях Петра, как свидетельство "одного из пророков" о непорочном материнстве (24).

Свидетельством древности рассказа в Вознесении Исайи является тот факт, что рассказ повторяется в II Еноха, зависимость от первого и христианское происхождение которого мы уже доказали. Речь идетне о рождении Иисуса, а о рождении Мельхиседека. Как пишет Вайан, "последнее отвечает желанию показать связь между чудесным рождением Мельхиседека и рождением Христа"[xvii]. Именно этот аргумент для Вайана является одним из основных доказательств христианского происхождения книги. Вначале сказано, что Софоним, жена Нира, зачала, не будучи близкой со своим мужем. Затем она родила Мельхиседека при чудесных обстоятельствах: "И Ной, и Нир вошли и увиделисидящего ребенка; он был совершенен телом, говорил и восхвалял Бога. Ной и Нир говорили, глядя на него: "Это от Бога" (ХХIII,19-XXXIX, 5). Соответствие этого отрывка с рассказом Луки кажется H. Sahlin неоспоримым[xviii].

Существует еще одно свидетельство, объединяющеенепорочное зачатие и непорочное материнство. Оно содержится в Одах Соломона. Мы читаем в ХIХ Оде: "Дух распростер свои крылья над чревом Девы, и она зачала, и родила, и стала непорочной матерью, полнойсострадания, она зачала и родила сына без боли, и чтобы ничего не случилосьненужного, она не позвала повитухи" (ХIХ, 6-8). Отметим, что отсутствие повитухи и безболезненность фигурировали в Вознесении Исайи и были процитированы в Деяниях Петра. Итак, перед нами общая традиция.

Эта традиция развита в Протоевангелии Иакова. Вначале, описывается оцепенение природы перед моментом рождения. Иосиф видит: "воздух, полный тревоги, неподвижное небо, замерших птиц" (ХVIII,2). Иосиф и повитуха, за которой он ходил, "замерли перед пещерой, и вдруг покрыло его светящееся облако. Затем облако исчезло, и появился такой яркий свет, что наши глаза не могли его выносить" (ХIХ, 2). Другие апокрифы также будут обращаться к этому рассказу и развивать его. Они относятся к литературному жанру "haggada", который подчеркивает теологическую значимость исторических событий, придавая им чудесный характер. Иногда в этом богословии Рождества мы находим черты докетизма, но именно тогда чудесность Рождения можно поставить под сомнение, что и делает Тертуллиан (Adv.Marc.,IV,21) из страха перед докетизмом, отходя в этом от православия.

Другая развитая иудео-христианством тема – тема волхвов и звезды. Наиболее древнее свидетельство развития этой темы и в то же время, одно из наиболее характерных ее изложений — свидетельство Игнатия Антиохийского. Оно относится к тому же контексту, что иотрывок о "Таинствах", и, таким образом, свидетельствует о том же иудео-христианском происхождении: "Как эти таинства открылись векам? Звезда воссияла на небе ярче всех звезд, и свет ее был неизреченный, а новость ее привела всех в изумление. Все прочие звезды вместе с солнцем и илуной составили как бы хор около этой звезды, а она разливала свет свой на все. И было смущение, откуда это новое, непохожее нна те звезды, явление. С этого времени стала упадать всякая магия, и вс е узы зла разрываться, неведение проходить и древнее царство распадаться: так как Бог явился по-человечески для обновления вечной жизни, и получало начало то, что было приготовлено у Бога. С этого времени все было в колебании, так как дело шло о разрушении смерти " (Eф., XIX, 2-3).

В этом текстепроявляются многие характерныедетали. Во-первых, появление в момент рождения Христа некоего светила, яркостью своей превосходящего все другие.[xix] Однако Х. Кестер оспаривает эту связь и видит в тексте Игнатия символ Вознесения[xx].Это изложение рассказа Матфея о Вифлеемской звезде. В нем речь идет о величии и сиянии светила. То же самое мы находим и в Протоевангелии Иакова, определенно отсылающего нас к Матфею: "Волхвы сказали: Мы увидели звезду, ярко сияющую среди других звезд и затмевающую их так, что они стали невидимыми" (ХХI,2). Здесь мы видим те же выражения, что и у Игнатия, то же сравнение нового светила и других звезд. То же самое в Оракулах Сивиллы : "Когда светило, солнцу сиянием своим подобное, явится на небе в те дни, тогда произойдет тайное пришествие Слова Всевышнего, телесным обликом подобного смертным" (ХII, 30-33). Близость с Игнатием проступает здесь особенно ярко в связи с аллюзией на тайное пришествие. Таким образом, акцент ставится на необыкновенном характере появляющегося светила.

Его необычность вытекает не столько из его величины, сколько из его значения, которое, видимо, заключается в символике мессианского света, разгоняющего мрак. Этот аспект появляется в "Завете Левия". В отрывке, где речь идет о пришествии нового Служителя, автор говорит: "Его звезда ??взойдёт ??на небе как звезда царя, излучая свет познания?, как солнце день. Он будет сиять как солнце на земле и изгонит? всю тьму из поднебесной" (XVIII,3-4). Примечательным является тот факт, что светило становится знаком самого Мессии, будучи символом света, который Он распространит на земле (см. также Test. Jud.XXIV, I): "после этого звезда засияет для вас в мире, и появится человек из моего потомства ".

Всё это говорит о том, что темы Вифлеемской звезды и звезды как символа Мессии связаны между собой. De Jonge четко показывает эту связь в отношении нашего фрагмента, как он соотносится с Мф., 2,2-[xxi]. Но с другой стороны, он содержит намёк на Числ., 24,17: "Звезда взойдет от Иакова"[xxii]. Связь между двумя текстами эксплицитно существует у Иустина, который отсылает к Зах.6,12 (LXX)[xxiii]: "Сам Моисей провозгласил, что он должен взойтив образе светила через род Авраама. Вот его слова: "Взойдет звезда Иакова и глава Израиля". Другое писание говорит: "Вот человек: Восток имя Ему". Итак, когда звезда взошла на небе в момент его рождения, как написано в "Воспоминаниях Апостолов", халдейские волхвы, распознав происшедшее, явились для поклонения" (Диал. СVI,4).

Вмешательство Числ. 24,17особенно интересно. Речь идет об одном из наиболее интересных текстов, засвидетельствованных в мессианских материалах. Он относился уже к материалам общины Кумрана и входил в сборник Testimonia, найденный в Пещере 4 и еще не изданный[xxiv].Он надписывается "Тому, кто интересуется законом страны Дамаск (Дамасский документ). Лури полагает, что этот документ связан с жилищем Досифея в Дамаске (Kokba)[xxv]. Последний пишет по ошибке "Второзаконие" вместо "Числа". Сам Досифей относится к ессеям[xxvi]. Дамасский документ трижды используется в Свитке Войны (VI,6; XVI,I),появляется также и в Книге хвалений (V,27). Петерсон видит в нем связь с ессейским обычаем поворачиваться к Востоку во время молитвы[xxvii]. Наконец, в зелотском течении он подскажет имя его последнего предводителя Бар Кохбы, "сына звезды"[xxviii].

Из ессейского сборника текст перешел в христианские Testimonia. Кроме Завета Левия общие мотивы с текстом находят и вЛк., I, 78; Апок., 2, 28, 16. Иустин, кроме процитированного нами фрагмента, отсылает к нему, делая из звезды? одно из имен Христа: "Он назван звездой устами Моисея, Востоком устами Захарии "(CXXVI,I). Оба текста опять сближаются, как и ранее. Иустин снова упоминает Числ. 24,17 в I Aпол.. "Другой пророк, Исайя, предсказывает то же самое, но другими словами: "Звезда взойдет от Иакова, и цветок возрастет на стебле Иессея, и народы возложат надеждысвои наЕго руку. Эта взошедшая на небо веселящаяся звезда, этот цветок, возросший на стебле Иессея — Христос" (XXXII,12-13). Отметим, что Иустин сближает Числ. 24,17 и Ис. 2, I, соединяя их в одной цитате, которую он приписывает Исаии[xxix]. Все это обусловлено разнородными цитатами, о которых мы уже говорили и которые свидетельствуют о ссылке на составляющие текст материалы, а не на сам текст.

Связь между Мф. 2,2 и Числ. 24,17 обнаруживается и у Иринея: "В связи с Эммануилом Валаам пророчествовал о звезде: Звезда взойдёт Иакова, и вождь явится в Израиле. Итак, Матфей передает нам слова волхвов, пришедших с Востока: мы видели звезду Его на востоке, и пришли поклониться Ему" (Adv. haer., III, 9,2). Доказательство апостольской проповеди добавляет нечто другое[xxx]. Тот факт, что звезда появляется на небе, говорит о том, что Тот, Кто пришел от Иакова, пришел с неба. Это напоминает Игнатия. С другой стороны, звезда опускается на голову Иисуса, что обнаруживается в Протоевангелии Иакова. Наконец, текст сопровождается следующим параграфом из Ис.2,I, что свидетельствует об использовании Иринеем Testimonia.

Ориген продолжит эту традицию: "Звезда, которая появилась при Рождении Христа, была предсказана Валаамом" (Против Цельса I,59). Ориген ей посвятит интересный параграф в одной из своих "Гомилий" (Num.XVIII,4), где он обращает внимание на то, что звезда, появившись над головой Иисуса, "остановилась, чтобы больше никогда Его не покидать", как Святой Дух при крещении. И из этого он делает вывод, что она является "символом божественности". В другой гомилии (ХIII,7) Ориген свидетельствует о традиции, по которой волхвы были потомками Валаама, пророчество которого они знали: "Поэтому, когда родился Иисус, они узнали звезду"[xxxi].

Следует отметить, что текст Игнатия Антиохийского, кромеаллюзии на сияющую звезду, говорящую о Рождении Христа в небесном мире, добавляет: "Все другие звезды вместе с солнцем и луной собрались в хоровод вокруг звезды, и она светила ярче, чем другие" (Eф., XIX, 2). Так была предложена интерпретация этого загадочного текста в духе эллинистического астрологического учения[xxxii], но в целом фрагмент кажется нам иудео-христианским. Создается впечатление, что в подтексте у него — материалы из Testimonia[xxxiii]. Мы можем спросить себя, не объясняется ли тем же самым и последняя его характерная черта.

В Ветхом Завете есть текст, очень сходно описывающий солнце, луну и прочиесветила, совершающие поклонение наиболее яркому из них. Это сон Иосифа: "Я видел еще сон: вот, и солнце, и луна, и одиннадцатьзвезд поклоняются мне" (Быт.37,9). Этот текст был также понимает как относящийся ко Христу. В Благословениях Исаака и Иакова Ипполит так комментирует видение Иосифа: Иосиф "предвидел Логос..."[xxxiv], и непосредственно о нашем тексте: "Почему вас возмущает то, что солнце, луна и одиннадцать звезд поклоняются ему? В те древние времена они были лишь прообразами. Где же тогда свершилось то, что было сказано: "должно ли нам с твоей матерью и твоими братьямипоклониться тебе", если не тогда, когда праведные апостолы вместе с Марией и Иосифом, придя на Елеонскую гору, поклонились Ему"[xxxv]. Следует отметить, что, по мнению Ипполита,Иосиф был ещё жив, когда произошло Вознесение на Елеонской горе.Число звезд (одиннадцать), можно объяснить отсутствием Иуды. Интерпретация Игнатия отличается от вышеописанной, но давайте спросим себя, не являются ли эти две интерпретации параллельными комментариями к одному тексту.

Следует добавить, что еще в Завете 12 патриархов говорится об использовании этого текста в первоначальной иудео-христианской среде, причем упоминается одна характерная черта, позволяющая предположить, что именно этот текст и имел в виду Игнатий, как и во многих других случаях. Мы читаем в Завете Неффалима: "Мне было видение на Елеонской горе к востоку от Иерусалима: солнце и лунаостановились. Исаак, отец мой, сказал нам: бегите и возьмите каждый по мере сил своих. И луна, и солнце будут принадлежать тому, кто завладеет ими. Мы все бежали, и Левий завладел солнцем, Иуда — луной, и были они рады больше, чем другие. И Левий стал как солнце, и юноша дал ему двенадцать пальмовых ветвей. Иуда же стал блистающим, как луна, и былодвенадцать лучей под ногами его" (V,1-4). Можно даже задаться вопросом, не вдохновлен ли нашим текстом Апок.12,I: "И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце. Под ногами ее луна, и на голове ее венец из двенадцати звезд".

Различия между текстами Ипполита и Игнатия очевидны, в частности, характерен тот факт, что оба мессии (что, кстати, говорит о ессейском происхождении текста), идентифицированы один — с солнцем, а другой — с луной. В то же время, интересно отметить именно такую интерпретацию двух светил, возвысившихся более, чем другие двенадцать. Влияние следующего фрагмента Быт.37,9 также вероятно[xxxvi]. Следует отметить упоминание Елеонской горы, отличающееся такой точностью, что не вызывает сомнения факт заимствования Ипполитом из Завета. В той же степени интересно замечание о Востоке Иерусалима, которое напоминает Зах.6 12; Мф.2,2 и Лк. 1,78.

Но на этом богословие текста Игнатия исчерпано далеко не полностью. Появление нового светила сеет тревогу среди астральных сил, ведь оно провозглашает уничтожение магии, освобождение от зла, разрушение древнего царства (Eф. XIX,3).В этом фрагменте, видимо, подразумевается господство светил над мiром посредством магических и астрологических обрядов, являющихся проявлением их власти. С другой стороны, в данном контексте акцент с магии может быть перенесен на волхвов. В этом случае получается, что и астральные силы, и сами волхвы, их служители, оказываются ошеломлёнными появлением нового светила, знаменующего конец их царствования.

Подобная интерпретация подтвержденаи другими свидетельствами. Первое из них — свидетельствоИустина, который пишет: "Слова Исайи: "богатства Дамаска и добычу Самарийскую понесут пред царем Ассирийским" (Ис.,8,4), значили, что сила злого духа, живущего в Дамаске, будет побеждена Христом в момент Его рождения; и это именно то, что произошло. Волхвы, как "добыча", были вовлечены в злые дела, на которые их толкнул злой дух. Они пришли поклониться Христу и тем самым освободиться от его власти, которая захватила их, как захватывают добычу" (LXXVIII, 9), (см. также LXXVII, 2-4, LXXXVIII,I).

Этот мотив был подхвачен Тертуллианом[xxxvii]. Текст требует некоторых замечаний. Во-первых, отметим, что Ис.8,4 ещё дважды цитировался Иустином между 16 и 16 b cтихами в Ис.7 (XLII, 6; LXVI, 3). Эти соединения отличаются от фрагментов, ранее собранных в сборники, и это доказывает, что Ис.8,4 очень быстро стал использоваться в связи с детством Христа. С другой стороны, эпизод с волхвами, в связи с этим текстом, приобретает богословский смысл. Волхвы пришли из Дамаска[xxxviii], то есть они зависели от князя тьмы, жившего в Дамаске, несомненно в противовес Иерусалиму[xxxix]. Приход Христа вызвал их обращение, т.е. вырвал их из рук темных сил, которым они служили магией и астрологией.

Ярко выделяются две черты. С одной стороны, евангельские волхвы уподоблены языческим жрецам и, в частности, сирийским магам. Известно, что в то время Сирия посещалась магусеями — иранскими миссионерами. Попробуем сопоставить это с историей Симона-волхва. Schoeps доказал, что Валаам в Апок.2,14 мог обозначать Симона[xl]. С другой стороны, как мы это уже видели, Валаам, иногда отождествляемый с Зароастром[xli], считался предком евангельских волхвов. Это указывает на контакты иудейской и иудео-христианской сред с волхвами, пришедшими из Сирии[xlii]. Все же следует отметить, что фрагмент из Иустина не апеллирует к астральным силам, как это происходит у Игнатия.

Наиболее важным эпизодом, с психологической точки зрения, является "победа Христа над злым духом в момент его рождения", причем эта победа проявляется в обращении волхвов, что уже заранее предвосхищает сражение Христа с силами зла. Именно об этом говорит текст Игнатия в отношении эпизода с волхвами. Ориген будет развивать эту точку зрения в Против Цельса (I,60). Он считает, что "волхвы состоят в союзе с демонами", поэтому они усердствуют в своих обрядах, чтобы не появилась другая, более сильная власть. Но при Рождении Иисуса, демоны потеряли свою силу: "Они были побеждены не только ангелами, посетившими эту страну по случаю Рождения Иисуса, но и еще и душой Иисуса и заключенной в ней Божественной Силой. Когда они увидели на небе знамение Божие, они пожелали узнать, на что оно указывало и, несомненно, у них были пророчества Валаама, поэтому, когда нашли Того, Кто был выше всех духов, онипоклонились Ему".

Здесь мы вплотную подходим к воззрению Игнатия на Христа, как на разрушающего могущество магии Своим приходом. Не хватает соотнесенности с астральными силами, которая обнаруживается ссылкой на Вифлеемскую звезду у гностика Феодосия, как нам это сообщает Климент (Excerpt., 69-75). Текст вначале описывает сущность Судьбы, которая рождается от воздействия сил, управляющих миром посредством звезд (69). Люди подчинены ей. Господь же освобождает нас: "Поэтому взошла новая и необычная звезда, разрушившая древний миропорядок, сияя новым светом, светом не от мира сего, как и Сам Господь" (74). Близость со словами Игнатия поражает. Однако, Феодосий больше акцентирует внимание на могуществе космократоров, обнаруживая, таким образом, гностическую ориетацию. С другой стороны, он видит в волхвах астрологов, которым их наука позволила узнать о Рождении Христа, что уточняет следующий параграф из Excerpta: "Волхвы не только увидели звезду Бога, но и узнали, что родился Царь" (75).

Эти тексты знакомят нас с традицией видеть в эпизоде с волхвами тему положенного приходом Христа конца магическим и астрологическим традициям, рассматриваемым, как поклонение демонам. Итак, теория, связывающая эти традиции с силами зла, выступает как типично иудео-христианская. Она берет свое начало в иудейских апокалипсисах. Основным является текст I Еноха VIII, 3, показывающий, каким образом злые духи раскрывают человеку магические обряды. Этот текст часто используется в Климентовых гомилиях (VIII,12-24, IX,13-19). Интерпретация истории волхвов, изложенная Иустином и Оригеном, появляется именно в иудео-христианской среде, испытавшей влияние апокалиптических тенденций[xliii].

Что касается астрологических аллюзий, содержащихся в тексте Игнатия и предполагающих подчинение человека астральным силам, они относятся к сирийской среде. Эту же веру в астрологию мы находим у других сирийских авторов, например, у Татиана и Bардесана. Именно в этой среде появление Вифлеемской звезды представляется знаком разрушения злых сил, осуществляемого посредством светил и их влияния[xliv]. По-видимому, из сирийской же среды проистекает и коренной дуализм, приобретаемый этой теорией в гностицизме, и ту важность, которую получает эпизод со звездой.

КрещениеИисуса

Другой важной чертой иудео-христианской теологии является то, какое место занимает в ней крещение Христа. Может показаться, что оно, в некотором смысле, даже важнее Рождества. Евангелие от Марка начинается с момента крещения, что свидетельствует, на первый взгляд, о некой примитивности его формы. Однако, ранее я показал, что оно, возможно, соотносилось с литургическими чтениями, начинающимися в сентябре с рассказа о крещении и заканчивающимися в сентябре входом Господним в Иерусалим[xlv]. Неортодоксальная литература эвионитов и гностиков, по всей видимости, допускает существование такого обычая, интерпретируя его, тем не менее, иначе, так как она видит в крещении снисхождение божественной благодати на Иисуса-человека (Керинф, см. Ириней, Adv. haer.,I,26;1; для эвионитов, Epiphane, Pan., XXX, 16), что свидетельствует о той важности, которая традиционно придается крещению[xlvi].

То, что так обстоит дело в иудео-христианской среде, неудивительно. Крещение Христа должно было играть важную роль в связи с контактами между ессеями и Иоанном Крестителем. Как погружение в проточную воду, оно находится в рамках баптистского движения, к которому примыкает и ессейство. Излияние Святого Духа также представляется реализацией эсхатологического смысла, что играет важную роль в кумранских рукописях. К этому вопросу мы еще вернемся в связи с таинством крещения. К тому же мы, в данном случае, мы не стремимся трактовать крещение Христа исходя из того, как оно описывается синоптиками и Иоанном. Нашей задачей также не является изучение всех особенностей, которые может предоставить по этому поводу апокрифическая литература. Для этого достаточно обратиться к большой главе труда Вальтера Бауэра[xlvii]. Мы будем использовать лишь теологические материалы иудео-христиан.

Первая черта крещения — вхождение Христа в реку Иордан. В наших текстах ему дается множество трактовок. В первую очередь, оно рассматривается как вступление в воды смерти, где обитает дракон. Так, в Завете Асира мы читаем: "Когда Господь посетит (episkeyhtai ) землю, Он придет в образе человека, будет есть и пить подобно людям и в спокойствии (hsucia) победит дракона водой (di udato?); Он спасет Израиль и все народы, Бог в образе (upokrinomeno?) человека"(VII,3). Вышеприведенный абзац, очевидно, христианского характера, как это отмечает de Jonge[xlviii]. Он содержит намек на Пс.73,13. К этому можно добавить, что выражение di’udato? — явная отсылка к Крещению. Та же цитата из Пс.73,13 будет недвусмысленно употреблена в связи с крещением в более позднем тексте. Кирилл Иерусалимский напишет в своем Оглашении: "Поскольку нужно было убить змия, то войдя в воды, Он уничтожил его логово"[xlix]. Тема змия, прячущегося в водах смерти, и крещения Христа, как вторжения в его владения, закрепится в традиции. Lundberg показал истоки подобной трактовки и привел этому доказательства из литургии. Оливье Руссо (Olivier Rousseau) предположил, что такое понимание являет собой своего рода символическое предвосхищение сошествия Христа в ад и его победы над Сатаной[l]. Антон Баумштарк (Anton Baumstark) выявил ту настойчивость, с которой это толкование нашло отражение в греческой молитве об освящении крестильной воды[li].

Очень важным является в данном случае обнаружение связи между крещением Христа и страстями Христовыми. Действительно, Павел устанавливает связь между смертью и воскрешением Христа и христианским крещением. Но здесь речь идет о явном символизме: крещение Христа предвосхищает его Страсти. В этом смысле данный эпизод мог бы быть сравнен с браком в Кане в Евангелии от Иоанна, где намек на страсти Христовы кажется очевидным. Крещение Христа[lii] представляется предвосхищением христианского крещения не только по тому, что присутствует ритуал, связанный с водой, но, как это хорошо показал Г. Ризенфельд[liii], и потому, что вхождение в воды соединяется с тайной смерти и воскрешения. Это идет в разрез с положением, выдвинутым А. Бенуа[liv], который отказывается принять наличие следа павлова богословия крещения в иудео-христианской среде.

Итак, связь крещения Христа и Страстей Господних выявляется во многих иудео-христианских текстах. Оды Соломона сближают в одном любопытном отрывке истечение Святого Духа на Христа во время крещения и Его сошествие в ад. Это с трудом может быть истолковано иначе как аллюзия Крещения как сошествие в мир Смерти. "Голубь летал над Мессией и пел над ним; и услышали голос его... Пучины разверзлись и поглотили их" (XXIV,1-3). Рендель Гарис по поводу этих строк пишет следующее: "Возможно, что Псалом относится и к Крещению, и к Сошествию в ад, как к событиям, совершившимся в тесной взаимосвязи... В первое время крещение Христа было причиной Его победы над Адом"[lv].

Аналогичная ассоциация проступает в отрывке из Игнатия Антиохийского, который непосредственно предшествует отрывку о тайном значении Воплощения. "(Наш Господь, Иисус Христос) родился и был крещен, чтобы очистить воду своими Страстями" (Eф., XVIII,2). О. Камело отмечает, что "крещением Христа, образом и предвестником его смерти и воскресения, вода участвует в святости Страстей"[lvi]. Таким образом, наиболее простое объяснение состоит в том, что Христос, войдя в воды, разрушает в ней обитающие демонические силы, и очищает воды своими Страстями, то есть смертью, вторгшейся в мир смерти.

А. Бенуа пишет: "У Игнатия мы находим впервые сформулированной ту концепцию, которая впоследствии станет общепринятой и которая черпает свои истоки из иудейской космологии: крещение Христа очищает воды, отравленные демоном"[lvii].

Сходное с концепцией Игнатия видение проблемы мы находим в ЭклогахКлимента Александрийского, но нужно заметить, что этот последний привносит в него элементы иудео-христианского толкования, перенесенного в пресвитерианскую традицию. Климент пишет: "Спаситель крестился, не имея сам в том нужды, но с целью освятить воду для тех, кто в ней возродится. Таким образом, мы очищаем не только тело, но и душу. Что означает освящение невидимых сторон нашего естества и то, что нечистые духи, населяющие нашу душу, изгоняются с момента духовного рождения" (7;GCS,138,26-32). Из этого следует, что вхождение Христа в воды имеет целью не только их очищение от демонического присутствия, но и стремление сделать их пригодными для очищения крестящихся.

Другая линия развития определяется связью с эсхатологическим характером крещения Христа: это связь между крещением водой и крещением огнем[lviii], которая восходит к стиху от Матфея 3,11: "Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мной сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем". Van Imschoot хорошо показал эсхатологический характер стиха[lix]. Вполне возможно, что здесь содержится намек на страшный суд и на приход Мессии в качестве Судии. Однако, начиная с Нового Завета, подобная трактовка уступает место более сакраментальной концепции и, таким образом, значение огня несколько стирается (Мк, I,8).

Но оно сохраняется и развивается в иудео-христианской традиции, которая изображает пророчество Иоанна как получившее реализацию в крещении Христа, огнем соединенным с водой в Иордане. Известно, что многие древние тексты, Евангелие эвионитов[lx], Диатессарон, некоторые латинские манускрипты Нового Завета упоминают присутствие огня или света над Иорданом[lxi]. Как правило, две формы этого толкования недостаточно различаются. В данном случае, мы хотели бы обратиться к первой, в которой огонь появляется с момента вступления Христа в воды и, которая описывается Иустином:"Когда Иисус входил в воду, огонь зажегся в Иордане; когда же Он выходил из воды, Святой Дух в образе голубя пролетел над Ним" (Диалог 88,3)[lxii].

Здесь огонь символизирует разрушительный огонь Страшного суда. Многие тексты свидетельствуют об этом. Так, мы читаем в Оракулах Сивиллы: "После того, как (Сын Господа) получил второе рождение по телу, омывшись в течении Иордана, который катит свои голубые волны, и избежал огня, он первым узрел Господа благодатного, спустившегося на землю в образе Духа на крыльях белого голубя."(VI,3-7). Этот текст указывает на то, что Христос был избавлен от огня крещением в воде и что именно в тот момент появился Святой Дух. Идея освобождения Христа от огня в крещении вновь обнаруживается в Оракулах. Там говорится об "Отце, который разлил для твоего крещения чистые воды, явившие тебя (Логос) из огня выходящим"(VII,83-84).

Эта же концепция отражена и в Выдержках Феодота. Климент, излагающий учение этого последователя Валентина,пишет: "Так же, как рождение Спасителя позволяет нам выйти из становления и безысходности, точно так Крещение спасает нас от огня и страсти Христовы от страдания" (76,1). Интерес, который представляет собой это высказывание, обусловлен параллелями, установившимися между тремя тайнами избавления: тайна волхвов, освобождающая из-под власти судьбы, крещения,избавляющая от огня, и тайна страстей Христовых, которая избавляет от страдания. За гностической интерпретацией кроется учение об искуплении в жизни Христа.

Подтверждение этому мы находим в параллельности, которая выступает при сравнении нашего текста и Иустина, в котором тот говорит об огне во время крещения. Иустин хочет показать, что могущество (dunami?) Христа проявляется в момент рождения в эпизоде с Волхвами (LXXXVIII,2); а затем, второй раз, при крещении, когда "огонь зажегся над Иорданом". Он добавляет, что если "Он вошел в реку, но не для того, чтобы быть крещеным, не для того, чтобы родиться или быть распятым. Он страдал ради рода людского, отдавшись во власть смерти" (LXXXVIII,4). Так, эти три тайны находятся в связи, как и у Феодосия, с учением об искуплении: это три этапа в борьбе воплотившегося Сына Божиего против сил зла. В этом смысле вхождение в реку Иордан как борьба с морским змеем или как прохождение сквозь огонь испытания богословски сходны.

Иудео-христианское происхождение такой оппозиции между судом водой и судом огнем обнаруживается из двух фактов. Во-первых, эта оппозиция в эсхатологическом плане свойственна иудеям и христианам во второй половине первого века. Учение о суде огнем не чуждо и Ветхому завету (Ис.1,7; Дан.7,10; Прем.5,21). Ей уделяется внимание в кумранских рукописях, особенно в Ходайот (6,38-44). Там огонь пожирает воду. Его знают и иудейские Сивиллины Оракулы (4,125-160). Но особо отчетливо оппозиция двух судов, водой и огенем, появляется во второй половине I века. Она есть в Житии Адама и Евы (50,1-2), и в 2 Петра (3,5-7). Она есть у Иосифа Флавия (Древности 1,3,7). Текст Иоанна Крестителя в Мф 3,11 помещен в том же контексте, применяя эту оппозицию к крещению, и восходит к ессейскому источнику, возможно, подверженному влиянию Ирана.

Но более того, мы пока обходили стороной один текст инославного иудео-христианства эбионитов, в котором оппозиция воды и огня связана с крещением Христа. Речь идет о древнейшем отрывке в Климентовых Узнаваниях — Керигме Петра. Там мы читаем: "После Аарона, который был первосвященником, готов другой, от воды; я имею в виду не Моисея, но того, кто в водах крещения был назван Сыном Божиим. Вы поняли, что я говорю об Иисусе, низведшем благодатью крещения огонь, возжигаемый первосвященниками для жертв" (1, 48).

Текст выражает эбионитскую полемику с кровавыми жертвами всесожжений. Он представляет нам другое богословское толкование того из отрывков, который мы ранее упоминали. Но ясно, что он опирается на ту же оригинальную концепцию столкновения воды и огня в крещении Христа и утверждения победы воды над разрушительной силой огня. Шёпс отметил, что это соответствует вторичной роли огня и главной роли воды в эбионизме. Он цитирует другой отрывок: "Бегите к воде, которая одна может угасить силу огненную" (Гом.11,26). Кажется, изначально эта оппозиция была общей иудео-христианской. Возможно, она представляет собой разновидность антииранской полемики, как предположил Шёпс.

Но как удачно отметил Бауэр против Цана, такое понимание необычно. Отметил сначала, что в собрании архаичных свидетельств появление огня не связано с нисхождением Христа в Иордан. Большей частью оно лишь сопровождает крещение. Так, в PraedicatioPauli, цитируемом псевдо-Киприаном, или в вариантах латинских кодексов. В Евангелии Эбионитов появление света происходит после крещения: "Когда Иисус выходил из воды, отверзлись небеса и он видел Духа Святого, нисходящего на Него и вошедшего в Него. Глас пришел с неба, говорящий: Я ныне родил Тебя. И тогда великий свет осиял место то".

Впрочем, в большинстве текстов речь идет не об огне, но о свете, как в Евангелии Эбионитов. Латинские кодиксы переводят lumenmagnumили lumeningens. То же мы читаем в Диатессароне. Все это ведет нас в совсем другом направлении. Очевидно, речь идет о свете славы, сопровождающей явление, божественной эпифании Иисуса, и которая должна быть сопоставлена не с крещением, а с гласом с неба и нисшествием Св. Духа. Сходство с Преображением очевидно. Там и там есть голос Отца, свидетельствующий сыновство Иисуса. Сияющий свет в крещении является аналогом блистания Иисуса преображенного.

Можно ли дать более точные определения? Я удивляюсь, что Бауэр, собравший множество библейских отрывков о свете, не дал более точного буквального сопоставления. Евангелие Эбионитов говорит, что "великий свет осиял все на том месте". Читаем в Лк.2,9 о Рождестве, что "слава Господа осияла их (пасстухов), и убоялись страхом великим". Тема страха не встречается в Евангелии Эбионитов, но о ней говорится в латинских кодексах, строго параллельных Евангелию от Луки. Так, в Версальском Кодексе: "Великий свет осиял (circumfulsit) воды, чтобы все присутствовавшие исполнились страха". В Лк, как и в нашем тексте, появление света связано с открытием небес: это небесный свет воссиял на земле. И он подчеркивает божественный характер совершившегося.

Нет причин полагать, что эта тема была перенесена с Рождества на Крещение. Мы уже говорили, что Крещение занимало в иудео-христианстве исключительное место. Но все инославные авторы: эбионтиы, гностики, Керинф и Карпократ делают из этого факта неправославный вывод о том, что именно тогда на человека Иисуса низошло божество. Это ясно из уже нами цитированного отрывка Евангелия Эбионитов, где о Св. Духе сказано, что Он вошел в Иисуса. Отсюда понятно, что традиция Великой Церкви стремилась минимизировать Крещение в пользу Благовещения, сообщая божественный аспект последнему. Мы констатировали это в случае с магами и с пастухами.

Таким образом, есть основания полагать, что присутствие света славы в Крещении является первичным материалом. Но в каком контексте он помещался? Данные Бауэром библейские ссылки дают большой простор толкований. Напротив, он заостряет внимание на факте, все выводы из которого он не сделал, и который можно отнести к древнейшим благодаря термину фотисма (Климент Алекс. Педагог, 1,6,26) или фотисмос (Иустин 1 Апология 61,12). Это является наиболее древним обозначением, поскольку крещаемые названы "просвещаемыми" уже в Евр.6,4 и 10,32. Объяснения этого термина остаются пока неясными, например, объяснение Иустина — крещение есть просвещение разума — кажется вторичным и обнаруживает эллинистические влияния (Диал. 122,4-5).

Не стоит ли поискать в другом направлении, не сохранила ли литургическая традиция христианского крещения следов темы, изначально связанной с крещением Христа, но исчезнувшей в нем. Мы обратимся к литургическому смыслу. Нужно признать, что доныне литургия сохраняет следы связи между Крещением Христа и темой света. Как мы уже показали, в иудео-христианской литургии Крещение Христа могло быть связано с праздником Кущей. Тема света, в самом деле, играет в ней важную роль наряду с темой излияния воды. Она должна быть меньше связана с Крещением Христа, чем с его богослужением. Эта связь продолжала сохраняться и тогда, когда богослужебная дата Крещения перешла с сентября на январь. Впрочем, появление темы в евангельских традициях было отзвуком ее роли в богослужении. И именно из крещенского богослужения сохранился обычай называть христианское крещение просвещением.

***

Если сопоставить характерные черты иудео-христианства в разных эпизодах, которые мы уже рассмотрели, нужно констатировать прежде всего стремление придать событиям жизни Христа космическое измерение: Христос пересек в Своем воплощении ангельский мир, сверг Своим рождением демонические силы, противостал в крещении князю бездны. Более того, эти эпизоды стали таинствами, божественными действиями как свидетельствует звезда волхвов, свет крещения: в них явилась слава Божия. Еще большую роль эти признаки будут играть в иудео-хистианском понимании таинства искупления.

Перевод с французского игумена Феофана

[i]В феноменологии религии слово "миф" обозначает изложение не воображаемой, а образной структуры, с сохранением ценностейH. Dumeru, Philosophiedelareligion, Paris, 1957,I, стр. VI.

[ii] Christus und die Kirche im Epheserbrief,стр.75.

[iii] Die Spiritualitat des griechischen Physiologos, в Byz. Zeitschr., 47 (1954), стр.70-71.

[iv] H. Schlier, Untersuchungen,стр.5-32.

[v]Еv. Nicod., V, 1-3; James 132-134.

[vi]См. А. Cabaniss "The Harrowing of Hell, Psalm 24 and Pliny the Younger, в VC, 7 (1953) с. 65-75.

[vii] Art. cit., стр.73-74.

[viii] Pan., LXVII, 3,4, GCS, стр.135-136.

[ix] Barbel, op. cit.,стр.299-300.

[x] Pan., XXI, 2,4; GCS,стр.240.

[xi] Waszink, Tertullianus De Anima, Amsterdam, 1947,стр.401-410.

[xii] J. Barbel, op. cit., стр. 235-262.

[xiii]Apelle: "Он жил в теле, сокрыт от сил вселенной". Elench., VII, 38. См. также VIII, 10; Апокриф Иоанна, LI, 10-15: Till., стр. 143.

[xiv] V.Taylor, "The Names of Jesus", стр. 93-100.

[xv]См. H.E. Plumpe, "Some Little-known Early Witnesses to Mary's virginitas in partu", в Theol. Stud., 9 (1948), стр.567-577.

[xvi]См. A.Resch, "Agrapha", стр. 305-306.

[xvii] "КнигатайнЕноха " стр. 75, n 17.

[xviii] "Der Messias und das gottesvolk", Upsal, 1945, стр. 370-372.

[xix]См. P. Camelot "Saint Ignace d'Antioche", Lettres, p. 88,n.2.

[xx] op.cit., p. 31-32.

[xxi] "The Testamentsofthe XII Patriarches", p.154,n.255.

[xxii]Mф. 2,2 уже содержит аллюзию на Числ., 24,17, что доказывает слово анатоли, см. K.Stendahl, "The School of St. Matthew", p.136, E.Burrows" The Oracles of Jacob and Balaam", Londres, 1938, p.98.

[xxiii]В Зах.3,8 и 6,12 и Иер.23,5 "анатоли" обозначает "зарождение, начало, источник". Но интерпретация этих текстов как "восходящего светила" появляется уже у Филона (Conf.,60), гдеанатоли - имя Логоса. См. H. Schlier, Art." в TWNT, I, p. 355.

[xxiv]См. D.Barthelemy et J.T. Milik, Qumran Cave I, Oxford,1955,p.121.

[xxv] Eretz Israel, IV, 1956. R.North, "Verbum Domini", 35 (1957), p.48-49.

[xxvi] R.Mcl.Wilson,"Simon,Dositheus and the DSS", ZRGG,19(1957), p.21-40.

[xxvii] "Dieschichtliche Bedeutung der judichen Gebetsrichtung", TZ, 3 (1947), p.5.

[xxviii] О роли звезды в иудейском архаическом искусстве см. E.Goodenough,"Jewish Symbols", I,p.61,187; II,p.29,216.

[xxix] Древность этого объединения подтверждается тем, что оно предполагается уже в Апок., 22,16: "Азесмь кореньипотомок Давида, звезда светлая и утренняя". Nestle отсылает к Числ., 24,17 и к Ис. 2,I. Они также подразумеваются в Завете Иуды XXIV, 1-6

[xxx] 58; P.O., XII, Col. 784.

[xxxi]См. Bidez-Cumont, "Les Mages hellenises", Paris, 1938,I, p.48-49.

[xxxii]См. Sghlier, "Untersuchungen", p.14-15.

[xxxiii] A.Cabanis видит здесь в частности влияние Sap., 18,14-16 (Wisdom,18:14 f :an Early Christmas Text, VC, 10(1956), p.100-101).

[xxxiv]P.O. XXVII, 3.

[xxxv] Там же, 5-7.

[xxxvi]См. M.D.Goulder et M.N. Sanderson, St.Lukes Genesis, JTS, NS, 8(1957), p.26.

[xxxvii] Adv.Marc., II, 13, CSEL, p.396-397.

[xxxviii] вспомним о связи, установленной СDS, VII, 19, между пророчеством Числ. 24,27 о звезде и о жизни общины в Дамаске, см. Supra, p.237.

[xxxix] Послание Апостолов (44, P.O. IX, col.215), намекая на тот же фрагмент из Исайи 8.4, трактует проповедь Павла в Дамаске как начало нового Иерусалима и начало вхождения язычников в Церковь. T. Schneider, "Das prophetisch Agraphon der Epistola Apostolorum", ZNW,24(1925), p.151-154.

[xl] Aus fruhchristlicher Zeit,p.249-254.

[xli]См. Bides-Cumont,"Les mages hellinises",I,47-48.

[xlii] Досифей, хозяин Симона, имел сношения с садокитами, изгнанными вДамаск. R.North, loc.cit., p.49.

[xliii]См. J.Danielou,art."Demons",Dict.Spir.,IV,col.155-159.

[xliv]Богословие звезды происходит из иудео-христианской среды Дамаска, к которой принадлежат Евангелие от Матфея, Заветы, Послания Игнатия. См. Goppelt op.cit.,p.178-199;J.Danielou, "Les manuscrits de Qumran et les origines du christianisme",Paris,1957,p.91 идалее, "L’etoile de Jacob et la mission chretienne de Damas", VC, XI, 1957,p.121-138.

[xlv] Les quatre-temps de septembre et la fete des Tabernacles в Maison-Dieu, 46 (1956), стр.114-137.

[xlvi] E. Fabbri, El bautismo de Jesus y la uncion del Espiritu в Ciencia y Fe, i2 (1956), стр.8-9.

[xlvii] Walter Bauer, Das Leben Jesu...,стр.110-141.

[xlviii] op. cit.,стр.152,п.222 op. cit.,стр.152,п.222.

[xlix] III,II, p.6,33,col.441 B.

[l] La descente aux enfers figure du bapteme chretien,в Mel.Lebreton,II,стр.286.

[li] Liturgie comparee,I изд.,Chevetogne,1939,стр.147.

[lii] O. Cullmann, Les sacraments dans l’Evangille joahnnique, Paris, 1951, p.37.

[liii] Harald Riesenfeld, La signification sacramentaire du bapteme johannique, в Dieu vivant, I3(1949), стр.29-37.

[liv] A. Benoit, Le bapteme au Second Siecle,стр.228.

[lv] The Odes and Psalms of Solomon, Cambridge, 1909, стр.123; Od.,XXII,5, где говорится о том, кто "победит семиглавого дракона", т.е. стих, по всей видимости, имеет отношение к крещению Христа (C.-M. Edsman,Le bapteme de feu, Upsal, 1940, стр.47; J.Н. Bernard, The Odes of Solomon, Londres,1912,стр.32-39).

[lvi] Ignace d`Antioche, Lettres, стр.87, п.2; P.Lundberg, op.cit.,стр.226; H. Schlier, Untersuchungen, стр.44-45.

[lvii] Le bapteme chretien au Second Siecle,стр.69.

[lviii] C.-M. Edsman, op.cit.,стр.182-190.

[lix] Bapteme de feu et d`eau, в ETL, 13 (1936), стр.653.

[lx]Епифаний, Панарион 30,13.

[lxi] W.Bauer, Das Leben Jesu, стр.134-136.

[lxii]А.Орбe считает, что Климент Александрийский знаком с этой традицией.Teologia bautismal de Clemente Alexandrino, в Gregorianum,36(1955), стр.434-439.

Глава IХ. Misterium crucis

Иудео-христианское богословие — это богословие победы, theologia gloriae. Оно выделяет победу Христа и его космическую преобразующую деятельность. Это особенно заметно по той роли, которая в нем отводится кресту. Место креста в раннем христианстве следует рассматривать с двух сторон. Во-первых, Христос был распят, и крест, таким образом, является историческим доказательством Его земной жизни. Между тем мы видели, что крест двух видов ― " + " или " X " с самого начала был отличительным знакомхристиан. Его использование в качестве орудия казни предшествовало христианству, но в связи с распятием Христа он приобрел решающее значение. Σφραγίς (печать) в виде креста как signatio (знак) христианина составляет часть первоначальных обрядов посвящения.

Но нас интересует употребление креста как богословское понятие. Здесь мы опять сталкиваемся с схемой мифа, с символическим представлением. Мы говорили о том, что эта мифическая структура характерна для иудео-христианства. Крест рассматривается не как инструмент казни, не как культовый знак, но как богословское понятие. В этом смысле, как богословское понятие, он является в разных аспектах: как сила Христа в Его Воскресении, как знак всеобщего искупления, как объект эсхатологических ожиданий. Мы попытаемся выделить эти аспекты, используя иудео-христианские тексты, а такжегностические трактаты, которые взяли эту тему, чтобы разработать её уже в собственной перспективе.

КРЕСТ СЛАВЫ

Первое произведение, в котором крест рассматривается в богословском значении, это Евангелие Петра. В момент Воскресения стражники "увидели, как три человека выходили из гроба: двое несли третьего, и за ними следовал крест. Головы первых двух достигали небес, но тот, которого они вели превосходил небеса. И они услышали голос с неба, он говорил: "Ты проповедовал спящим?" И слышали как крест ответил: "Да". Мы уже встречали этот текст в связи с воскресением и сошествием в ад. Речь идет о вознесении и диалоге во время этого вознесения. Голос с неба, несомненно, принадлежит Отцу. Крест сошел в ад со Христом. С ним он оттуда вышел. И именно он отвечает на вопрос Отца.

В этом тексте мы находим уже ряд деталей. Во-первых, крест принимает участие в славе Христа. Он выходит с ним из гроба. Несомненно, мы имеем дело не просто с орудием казни, на котором был повешен Христос. Одновременно с Ним прославлен и Его крест. Он теперь сопоставлен с Его победой. Мы увидим из других текстов, что от него исходит сияние славы. Крест не только прославлен, но он живой: он сопровождает воскресшего Христа при выходе из ада, он восходит с Ним в славу, он отвечает на вопрос Отца. Как отметил Ваганей — мы это еще подтвердим — "кресту часто приписывают активную роль, как одушевленному существу" (1). Следовательно, здесь мы имеем не просто знак, но реальность, содержание которой нужно определить.

Аналогичные, но еще более древние сведения мы имеем в Послании Варнавы, где, возможно, процитирован отрывок из иудео-христианского мидраша на Иеремию: "Когда будет утешение твари? И Господь говорит: Когда дерево уснет и воскреснет" (XII,I). Такая же цитата имеется в Testimonia adversus Judaeos Григория Нисского, который приписывает ее Иеремии (P.O., XLVI,213 D). Реш (Agrapha, p.320) проводит параллель с Евангелием Петра: крест покоился во гробе и воскрес. Возможно, этот древний мидраш был первоисточником для Евангелия Петра, тем более что последнее зависит от другого фрагмента того же самого мидраша о сошествии в ад.

Мы встречаем и другие сведения в Евангелии Петра. Первое — это вознесение креста вместе со Христом. Оно встречается в иудео-христианскихОракулах Сивиллы. Песнь VI оканчивается гимном кресту, что нередко встречается в иудео-христианской литературе: "О, блаженное древо, на котором повешен был Бог, земля не сохранит тебя, но ты узришь жилище небесное, когда ты будешь сверкать, Боже, твое охватывающее око" (VI,26-28; GCS132). Эта тема сохранилась в литургической и гомилетической традиции. Она встречается в Актах Пиония (13) и у Псевдо-Златоуста (De cruce et latrone, II,4).

Тема сияющего и живого креста была заимствована гностиками. Она встречается, главным образом, в апокрифических Деяниях. Многие из них содержат гимны кресту, где этот аспект выделяется в особенности. Так в Деяниях Иоанна: "Христос показал мне крест из света. И я увидел самого Господа на кресте, ― не видимого, но лишь голос. И это не тот голос, который мы знаем, а сладкий, нежный и действительно божественный, говорил мне: этот крест света Я иногда называю моим Словом, иногда разумом, иногда Иисусом, иногда Христом, иногда дверью, или путем, или хлебом, или семенем, или воскресением, или Отцом, или Сыном, или Духом, или жизнью, или истиною, или верою, или благодатью" (98; Bonnet p.199-200).

Ясно теперь, что речь идет не просто об орудии казни из дерева. Это знак таинственной реальности, которая есть Сам Христос в Его скрытой природе. Поэтому ему приписывают все имена Христа из Писания. Остановимся на божественном голосе, исходящем из креста. Он описывается в Евангелии Петра. В Деяниях Иоанна такое понимание креста имеет гностический характер. Христос – это крест из света, а не Тот, кто на кресте из дерева: "Этот (сияющий) крест не тот деревянный, который ты увидишь, когда спустишься отсюда. И это не Я на кресте, Меня ты не видишь, но слышишь Мой голос. Меня приняли за того, кем Я не являюсь, нет того бытия, каким я был для толпы". Мы обнаруживаем гностическое различение Христа горнего и Иисуса дольнего и сокрытия Христа не узнанного.

Так же как крест сопровождал Христа на небо, так же он будет предшествовать Ему в Его Втором Пришествии. Эсхатологическое значение креста очень важно. Авторы ссылались на Мф., 24,30: "Тогда явится знамение Сына Человеческого на небе". Именно это явление Дидахэ называет συμειον εκπετάσεως (знамение распростертое) как первый знак Второго Пришествия. То же в Апокалипсисе Петра: "Как молния появляется с востока даже до запада, так Я приду на облаках небесных во славе Своей, и крест будет идти пред лицом Моим" (RОС, 5 (1910), p.209). Отметим, что здесь, как и в Евангелии Петра, крест описывается как живое существо; но здесь он следует перед Христом, а в Евангелии ― после Него. То же и в Послании Апостолов: "Я приду в семь раз более сияющим, чем солнце, носимый облаками во славе Моей, и передо Мной будет идти Мой крест" (27; РOIХ,199).

Эти тексты представляют интерес с литургической точки зрения. Обратим внимание, что пришествие Христа, несущего крестславы, ожидается "на востоке". Эрик Петерсон доказал, что молитва "ad orientem" должна быть изначально связана с эсхатологическим ожиданием Христа, который вернется "на восток". Кроме того он обращает внимание на Деяния Гиппарха и Филофея, где мы читаем:"В доме этого самого Гиппарха было хорошо устроенное место, на восточной стене которого был изображён крест. Там перед этим образом креста, обратив лицо к востоку, он молился семь раз в день" (2). Следовательно, есть связь между обычаем рисовать крест на стене дома и обычаем молиться на восток. Крест должен был указывать на восточную стену. И прежде всего подчеркивается, что молитва обращена к востоку. Таким образом, появление распятия в домах связано с молитвой на восток и ожиданием конца света.

Из этого становится очевидным, что крест, о котором идет речь, не изображение страдающего Христа, но это был крест славы, который будет предшествовать Христу во Втором Пришествии. Поздняя христианская аскеза изменит значение креста, видя в нем воспоминания страданий, а не пророчество о Втором Пришествии. Связь с восточной стеной будет забыта, ираспятие будут вешать на любой стене. Но отсюда все же следует, что наличие распятия в доме остается следом иудео-христианского богословия об эсхатологическом кресте и восходит к ранней общине, духовность которой оно выражает.

Другая черта не без связи с иудео-христианским богословиемэсхатологического явления креста — это сведения IV века о появлениях креста на небе. Оставим в стороне темный вопрос о появлении креста на Мильвийском мосту и обратимся к свидетельствам Кирилла Иерусалимского. У него мы находим учение об эсхатологическом кресте: "Спасительный трофей Христа, крест, появится однажды снова, спустившись с небес. Трофей Царя будет идти перед Ним, чтобы иудеи, видя Того, Кого они распяли и покрыли позором, огорчившись, обратились, в то время как мы восторжествуем, прославляя крест" (Cat.,13,41; PG 33,821 A-B).

В другом месте Кирилл более подробно описывает эсхатологический крест: "Каково будет знамение Его Второго Пришествия, так что никакая власть не сможет остановить Его? Тогда, — сказал Он, — появится на небе знамение Сына Человеческого. Истинным и собственным знаком Христа является Его крест. Знамение световидного (φωτοειδής) креста идет перед Царем" (XV,22, col.900 B).В Послании Константину Кирилл так описывает явление креста в Иерусалиме: "В день Святой Пятидесятницы, к третьему часу, огромный крест света (φως) появился в небе, простираясь от Святой Голгофы до Святой Елеонской горы. И это явилось не двум или трем людям, а целому городу. И речь не идет о <...> мимолетном видении. Но в течение нескольких часов можно было его созерцать над землей, и он затмевал солнечные лучи своим ярким сиянием" (4, PG XXXIII 1169 B-C) (3). Обратим внимание на упоминание Елеонской горы, которая находится на восток от Иерусалима.

Очевидно, что Кирилл связывает это знамение с явлением эсхатологического креста, предвестником которого оно является: "Это чудо, о царь, согласное со свидетельствами пророков и со святыми словами Христа в Евангелиях, исполнилось ныне и еще более исполнится некогда. Ведь в Евангелии от Матфея Спаситель, говоря ученикам о будущем, говорит им в ясном пророчестве: Тогда явится знамение Сына Человеческого на небе" (6,1172 С). Здесь мы обнаруживаем не просто литургическое, но мистическое, в рамках традиции, развитие темы иудео-христианского эсхатологического креста. Следует отметить, что Кирилл ссылается на testimonia (свидетельства) Ветхого и Нового Заветов, относящихся к появлению креста на востоке.

ТИПОЛОГИЯ КРЕСТА

Итак, для иудео-христианства крест не просто древо, на котором был распят Христос. Это духовная реальность, таинственная, живая, которая сопровождает воскресшего Христа. Если мы попытаемся уточнить эту реальность, мы увидим, что в некоторых случаях она идентична Самому Христу. Это мы видели в Деяниях Иоанна и в Евангелии Петра. Но здесь нет обычного смысла, с самого начала иудео-христианство пыталось отнять у креста материальную сущность — дерево, чтобы придать ему богословское значение. Крест не только орудие казни Христа. он также богословское понятие, которое выражает спасительное содержание, δύναμις, Страдания Христа. А также, как пишет Иустин, "он — великий σύμβολον (знак) силы и могущества Христа" (1 Апол., LV,2). Итак, идею спасения крест выражает через все, посредством чего он видим, ― через материю, форму, положение. Таким образом, перед нами очень богатое и разнообразное представление о различных символических значениях креста, поскольку они выражают его скрытое содержание, его таинственную сущность. Эти символы были заимствованы либо из прообразов Ветхого Завета либо из символов, взятых в природе. Они развивают иудео-христианское учение об искуплении.

Использование Ветхого Завета здесь особенно интересно с точки зрения методологии. Testimonia как таковые не происходят от иудео-христианства, они представляют собой лишь пророческое доказательство непрерывности двух Заветов. Но иудео-христианское богословие отрывает Testimonia от их исторической реальности и использует отдельные образы, превращая их в категории мифа, через которые выражает свои концепции. Это превращение подобно тому, какое совершил Филон со Священным Писанием с целью выразить через Св. Писание собственное богословие. Это некая мифологизация Ветхого Завета посредством богословия является одной из характерных черт иудео-христианства, и мы находим ее и в учении о кресте.

Первая группа Testimonia состоит из предыизображений креста в Ветхом Завете. Древность этихизображений креста подтверждается тем, что они появляются со времени Нового Завета. Например, упоминание о медном змие в Евангелии от Иоанна. Оно также встречается в Testimonia о кресте у Псевдо-Варнавы: "В другой раз, когда Израиль сражался, Моисей предобразил Иисуса, чтобы показать,что Христос должен будет страдать и воскреснуть, в то время как его считали погибшим на кресте" (XII,5). Этот образ существует почти во всех сборниках. Оно встречается и в Диалоге Иустина (XCIV,3, CXXXI,4), в Adversus Marcionem Тертуллиана (III,18; см. De idol., V,3).

Но везде крест связывают с другим прообразом, а именно с Моисеем, простиравшим руки в виде креста и таким образом обеспечившим победу евреям. Как заметил Мансон, этот прообраз параллелен первому. Вероятно, поэтому он входил в апостольские Testimonia. Только получилось так, что один упоминается в Евангелии, а другой нет. О Моисее пишет и Варнава: "Дух Святой говорит в сердце Моисея, внушая ему принять образ креста и того, кто должен был страдать на нём" (XII,2). Акцент делается на побеждающей силе креста. Об нем сказано и в Оракулах Сивилл, точнее, в отрывке, где перечисляются свойства креста: "Именно тебя Моисей изобразил, когда поднял свои святые руки, торжествуя верой над Амаликом, чтобы народ узнал, что жезл Давида был избран и прославлен Богом Отцом" (VIII, 250-253). Иустин несколько раз повторяет: "Не из-за того, что Моисей молился, народ имел преимущество, но из-за того, что он изображал крест" (ХС,5,см. СХ1,1, СХ11,2, СХХХ1,4). О том же пишут Ириней (Dem., 46) и Тертуллиан (Adv. Marc.,III,18), Киприан цитирует в своих Testimonia и добавляет: "Через это знамение креста Амалик был побежден Христом через Моисея" (II,21) (4).

Наряду с этими главными Testimonia, относящимися к форме креста, ветхозаветные свидетельства содержат и другие свидетельства. Варнава цитирует Ис. 65,2: "Весь день простирал Я руки свои к народу непокорному" (XII,4). Эту же цитату приводит и Ириней (Dem, 79, РО XII, 792), Киприан (Test., II,20), Иустин (Dial., XXIV,4, CXIV,2). В отрывках из Феодота мы читаем: "Крест — знак границы в Плероме. Поэтому Иисус, неся семена на своих плечах, вводит этим знаком их в Плерому, так как Иисус называется плечами семени, а Христос — головой. Но они ("психики") не познали силы знамения" (42, SC 149-151). Источникэтой темы мы находим у Иринея, комментирующего Ис. 9,5: "Власть на его плечах". Он пишет: "Это образноевыражение указывает на крест, на котором он распростер свои руки. Действительно, этот крест указывает на Его могущество, то есть Он является знаком Его царства" (Dem., 56, см. Тертуллиан Adv. Marc., III,19).

Среди первоначальных изобращений креста следует упомянуть то, что во время Исхода косяки и перекладины еврейских домов были помазаны кровью агнца для того, чтобы отвратить ангела-истребителя. Об этом пишет Иустин (Dial.,CXI,3). Это точка раздела всего литургического символизма ― как дома евреев были отмечены крестообразно кровью агнца, так христиане отмечены после крещения знамением креста. Форму креста можно увидеть и в жарке агнца на двух вертелах (Dial., XL,3) (5).

Следующая тема ― рога [церк.-слав. роги]. Это слово означает рога животного, а также пересекающиеся перекладины креста (6). Так Иустин видит образ креста во Второзак. 33,13-17: "Роги того, у кого один рог, нельзя рассматривать иначе, как форму креста. Единственный рог — это вертикальная перекладина, которая, действительно, образует крест при пересечении ее горизонтальной перекладиной. По середине устраивается выпуклость, на которой распинали осужденных, которая представляла еще один рог, образованный другими" (Dial.,XCI,2).

Обратим внимание, что в этом тексте есть указание, кроме четырех концов креста, на рог, являющийся выпуклостью, служивший опоры для осужденного. На эту деталь указывает Тертуллиан (Ad.Nat. I,12,GSEL,82), и Ириней говорит об этом среднем роге, in quo requiescit qui clauis affigitur (Adv.haer., II,24,4). Но нас здесь интересует указание во Второзаконии на силу буйвола или носорога. Так это понимает Иустин. Крест также представляет непреодолимую силу, и прежде, чем цитировать Второзак. 33,17, Иустин добавляет: "Чтобы открыть другим способом силу (ισχύς) креста" (XCI,1). Эта тема появляется и у Тертуллиана (Adv. Marc., III,9).

К изображениям из Ветхого Завета и восходящим к иудео-христианству добавляются символы, взятые из жизни природы и человека. Иустин представляет очень интересный список: "Крест — великий знак силы и могущества Христа. (Язычники) не могли иметь о нем ясного представления, но все, что они по этому поводу говорили, — символично. Доказательство можно найти во всех предметах, попадающихся нам на глаза. Подумайте, и увидите, что ничто в мире не может существовать без этого знака. Можно ли пересечь море, если нет этого трофея (τρόπαιον), который называется реем (для крепления паруса, ιστίον), нет на корабле? Можно ли пахать землю без знака креста? Могут ли землекопы работать без орудий, напоминающих крест? Человек отличается от животных тем, что он может стоять прямо, может вытягивать руки; выступающий нос, орган живительного дыхания, проводит крест на его лице. Потому Христос сказал: Дыхание нашего лица — Господь Христос (Плач 4,20). У вас есть и другие знаки, говорящие о силе креста, я имею в виду штандарты и трофеи, имеющиеся у вас в армии. И вы, не зная сами, тем показываете, что крест является символом вашей мощи" (Ap., LV,1-6).

Здесь мы собрали данные ранней эпохи, которые будут пользоваться большим успехом. Ранер изучил символ мачты, который позже был развит Ипполитом. Образ плуга особенно богат, он встречается у Иринея (Adv. haer., IV,34,4) и стал недавно предметом новых исследований. Сюда можно отнести и образ секиры. Каркопино показал ее значение в археологии (7). Прямо стоящий человек с распростертыми руками напоминает Моисея, а образ креста на лице — библейский образ единорога, последний основан на Плаче, который входит в древнейшие Testimonia. Наконец, сравнение с воинскими штандартами будет пользоваться успехом в IV веке, когда оно подтвердится labarum’ом Константина. Отметим, что все эти символы представляют не знак "тау" и не греческий крест, а латинский.

В этих образах нет ничего иудео-христианского. Иустин приводит их в Aпологии, где он обращается к язычникам. Он хочет показать, что даже им крест знаком. Но следует ли из этого, что эти образы не иудео-христианского происхождения? Изучение различных образов позволило предположить, что мы имеем дело с перемещением в эллинистическую среду тем, которые возникли в иудео-христианстве. Мы отметили, что понимание простирания рук является прямым переносом на молитву Моисея. Иудео-христианский характер этой темы подтверждается и Одами Соломона. В XXVII Песни мы читаем: "Я простер руки и освятил моего Господа, ибо воздеяние моих рук — Его знамение, и мое простирание — честное древо" (1-2). Те же самые выражения встречаются и в Песни XLII: "Я простер руки и приблизился к моему Господу, потому что воздеяние моих рук — Его знамение, и мое простирание — прямое древо, на котором был повешен при пути Праведник" (1-3).

То же самое и с плугом. Ириней относит его символизм к Ис. 2,3-4, который был одним из основных текстов Testimonia. Иустин также упоминает этот отрывок несколько раз. Очевидно, что он его и подразумевал, когда видел в плуге образ креста. Такое указание встречается и в Одах Соломона в загадочном отрывке, где крест сравнивается с колесом, которое "вырывает, отсекает, корчует" (XXIII,12). Ириней, описывая действие креста в виде плуга, говорит, что "он очищает дикую землю" (Adv. haer. IV, 34,4).

Секира (αξίνη) также имеет библейских предшественников. Секира Елисея, упавшая в воду и всплывшая на поверхность, — древний образ креста, описанный у Иустина (Dial., LXXXVI,6) Это повторил и развил Ириней (Adv. haer., V,17,4).

Последний комментирует секиру, которая лежит при корне древа, (Мф. 3,10) отмечая, что "Слово Божие напоминает секиру" (id.). Иосиф Флавий сообщает, что при вступлении в общину "ессеи получали белое одеяние и маленький топорик". Сюда нужно отнести и слова Иоанна Крестителя, связи которого с ессеями известны. Это значит, что в среде ессеев секира уже имела символический смысл. Нет основания видеть здесь, как думает Каркопино, пифагорейское влияние (8).

Символы креста, которые мы перечислили, относятся к его форме. Существует другая группа свидетельств, указывающая на его материю (вещество), здесь символизм заключается в дереве. Это интересует нас не меньше, так как дерево — выражение свойств креста. Отметим, что в этом цикле дерево обычно ассоциируется с водой. Контекст становится сакраментальный. Вода составляет вещество таинства; дерево символизирует божественное свойство, которое ему сообщено (9). Именно свойство креста действует через воду и сообщает ей способность совершать божественные дела. Вот почему aвторов особенно интересуют случаи, когда дерево наделяется сверхъестественной силой.

Здесь первый слой Testimonia опять Ветхий Завет. В Послании Варнавы мы читаем: "Теперь посмотрим, открыл ли Господь нам тайну заранее о воде и кресте" (XI,1). В пример он приводит Пс. 1,3: "древо посаженное у источников воды" и продолжает: "Примечайте, как он изобразил воду и вместе крест. Вот смысл этих слов: "блаженны те, которые надеясь на крест, сошли в воду" (XI,8). Эту же цитату приводит Иустин (Dial., LXXXVI,4) среди Testimоnia. Здесь мы имеем лишь указание на воду и крест, речь не идет о свойстве креста оживлять воду. Но оно появляется в других текстах.

У Иустина есть набор Testimonia, относящихся к кресту: древо жизни в раю; жезл Моисея, который разделил воды Чермного моря, заставил бить родник из скалы, смягчил горечь вод Мерры; прутья, брошенные Иаковом в водопойные корыта для скота; жезл Аарона, древо Иессея, Мамврийский дуб, семьдесят ив, которые народ находит после пересечения Иордана у двенадцати источников; жезл и палица, "утешающие" Давида (Пс. 22,4); жезл, выдающий Иуду; древо секиры, брошенное в Иордан. После последнего примера Иустин указывает на "распятие на дереве и очищение водою" (Dial., LXXXVI,1-6). Затем он прибавляет дерево ковчега и потоп. "Христиане возрождаются водой, верой и древом, которые составляют таинство креста, так же какНой был спасен древом ковчега, носимого на воде" (Dial.,CXXXVIII,2).

Этот список требует некоторыхоговорок. Ясно, что он лишь воспроизводит какой-то более древнюю подборку, как это обстояло и с другими темами, например, с камнем. Во-вторых, многие из этих тем позже изменят значение: дерево жизни будет символизировать самого Христа, также и древо Иессея; "утешающий" жезл станет образом Святого Духа, Ноев ковчег — Церкви (10). Характерно в этом то, что эти символы преимущественно относятся к кресту. Это доказывает особую важность его и архаичность его богословия.

По крайней мере для многих из этих свидетельств мы устанавливаем, что они подчеркивают силу креста в связи с водой, то же самое подчеркивает и Иустин. Это верно по отношению к жезлу Моисея, разделяющему воды, смягчающему воды Мерры, заставляющему бить источник из скалы; такжеи по отношению к ковчегу, потопу, к древу секиры в Иордане, к вербам и источникам, жезлам, прутьям и прочему. Все это нас направляет к исследованию текстов, которые могли бы изобразить действие креста как силы (δύναμις), действующей в крещении. И хотя все эти прообразы здесь важны, но в этом смысле они достаточно спорны, ― мы хотим подчеркнуть в них живительное действие креста, так как именно это нам кажется иудео-христианским.

Темнее менее у нас есть доказательство. Иудео-христианские  Пророчества Cивиллы, восхваляя крест, приводят замечательный отрывок, в котором мы находим темы Иустина: "Знаком тогда для всех людей, чеканной печатью будет дерево для верующих, вожделенный рог, жизнь благочестивых людей,соблазн для мира, просвещающее (φωτίζον) избранных водой двенадцати источников, железный жезл, который упасет и будет владычествовать" (VIII, 244-247). Далее идет речь о жезле Давида (VIII,254). Отметим свойства креста: он живит, просвещает. В особенности он действует в крещении посредством источников, т. е. двенадцати апостолов. Обратим внимание на новую тему — железный жезл, который идет из Апокалипсиса (2,27;12,5).

Гностические писания предоставляют нам и другие образы креста, которые были ими, несомненно, задействованы из иудео-христианских Testimonia. Первый — это лопата в Лк.3,17. Ириней, подводя итог валентиновского гнозиса, пишет, что для них "лопата есть Крест, который истребляет все вещественное, как огонь солому, а спасаемых очищает, как лопата пшеницу" (Adv. haer., I,3,5). А в биче, которымГосподь разогнал продающих в Храме, Гераклион видит ремешки, "которые являются силою (dynamis) Святого Духа" и древо, "которое есть изображение Креста; этим древом разогнаны и уничтожены продавцы и мировое зло" (Fg., 13, Brook, p.69). Здесь связь креста и духовной силы (dynamis) характерна.

Аналогичную тему встречаем мы в любопытном отрывке у Игнатия Антиохийского: "Вы камни храма Отца, уготованные в здание Бога Отца, вы возноситесь на высоту орудием Иисуса Христа, которое есть крест, посредством верви Святого Духа" (Eф.,I X,1). Здесь крест тоже связан со свойством Святого Духа: орудие и вервь суть две божественные силы (δύναμεις), которые возносят верующих. Эта связь получает у Игнатия оригинальное развитие в языческой среде. Но точка отсчета — иудео-христианский символизм креста как преобразовательной мощи. Неправ Лебретон, когда пишет: "Без Святого Духа крест является лишь инертным орудием, находящимся у нас перед глазами, но не захватывающи нашу душу" (11).

(Продолжение следует)

(1) L. Vaganay, L Evangile de Pierre, 303.

(2) E. E. Assemani, Acta SS. Martyrum, II, Rome, 1748, 125.

(3) L. Hautecoeur, Mystique et architecture. Symbolisme du cercle et de la couple, Paris, 1954, p. 204.

(4) J. Danielou, Sacramentum futuri, p. 144-147.

(5) J. Danielou, Bible et liturgie, p. 219-227.

(6) H. Rahner, Greichische Mythen in christlicher Deutung, Zurich, 1945, p. 415.

(7) J. Carcopino, Le mystere d un symbole chretien, Paris, 1955, p. 69-76.

(8) J. Carcopino, Le mystere d un symbole chretien, Paris, 1955, p. 55.

(9) P. Lundberg, Typologie baptismale, p. 167-228.

(10) J. Danielou, Sacramentum futuri, p. 80-85.

(11) J. Lebreton, Histoire du dogme de la Trinite, II, p. 327.

Глава Х. Церковь

Одна из самых замечательных черт иудео-христианского богословия - это место, которое в нем отводится учению о Церкви. На первый взгляд кажется, что в те времена оно еще только формировалось, и было совсем неразвито. Однако это не так, и мы покажем это на фактах. Очень рано Церковь осмыслила свое бытие в своем богословии, где ей отводилось гораздо больше места, чем в последующем патристическом и средневековом богословии, в котором акцент частично был перенесен с экклисиологии на мариологию. В наше время богословы стремятся вернуться к плану древнего богословия и развить его темы.

Это неудивительно, если вспомнить о том месте, которое занимал уже в библейской мысли народ Божий как богословская реальность. Всю теологию Израиля как невесты Яхве, как виноградника Яхве, как града Всевышнего выстроили, в основном пророки. Апокалиптика богата этими символами. В IV Ездра Израиль описывается как "голубка", "звезда", "овца" (II, 2,1-5). С другой стороны, из кумранских рукописей мы узнали, как ессейская община понимала свое эсхатологическое значение. Она есть "вечное древо" (DSD, VIII,5); "святилище Израиля" (VIII, 5; IX, 6). Эти выражения будут использоваться в иудео-христианстве для обозначения Церкви. Церковь есть "растение, насажденное Апостолами Возлюбленного" (Возн. Исайи, 4,3). А Послание к Ефесянам говорит о ней как о святилище, "утвержденном на основании Апостолов и Пророков" (2,20).

Все эти древнейшие понятия постоянно присутствуют в традиции и войдут в библейское богословие Церкви. Церковь будет пониматься как "новый Иерусалим", "истинный виноградник", "голубка", "единый дом". Но не это является особенностью иудео-христианской мысли. Мы укажем здесь самую важную характеристику. Многие архаичные тексты говорят нам о Церкви как предсуществующей реальности. Ерма говорит о ней: "Она была создана в начале, прежде всякой твари. Для нее был создан мир сей" (Вид.2,4,1). II Клим говорит в свою очередь о "первой Церкви, духовной, созданной прежде солнца и луны" (14,1). В этих текстах ученые видят гностические влияния, но это не так, если иметь в виду эллинистические или дуалистические влияния. На самом деле речь идет о влиянии иудейской гнозы, то есть апокалиптики, и ее концепций. Перед нами, таким образом, иудео-христианское богословие в самом строгом смысле слова, то есть богословие, заимствующее свои категории из современного ему иудаизма.

СТАРИЦА

У Ерма мы находим первое богословское направление, связанное, как мы увидим, с иудейскими апокалиптическими течениями Палестины. Следует отметить, что для Ерма Бог сотворил все сущее "ради Церкви" (Вид. I,1,6), что является доказательством предсуществования Церкви в Божественном замысле. Кроме того, одной из наиболее близких иудейскому апокалипсису тем выступает тема сотворения мира ради Израиля. В IV Ездры Бог говорит: "Я сотворил мир, чтобы существовал Израиль". (III, 3, II) Уже здесь мы можем выделить некоторые характерные черты. Церковь - это цель творения, которой подчинено все сущее, то есть Церковь предсуществовала в Божественной мысли. Эту идею мы находим и у Апостола Павла: "Тайна, с самого начала скрытая в Боге-Творце", раскрылась в создании Церкви (Eф.,3,9-10). Св. Игнатий Антиохийский говорит о Церкви, как "еще до начала веков (aiwnwn) предназначенной существовать во все времена" (Eф., I, I) [1].

Таким образом, Церковь связана с темой творения. Церковь, сотворенная прежде всего сущего, рассматривается у Ерма с разных точек зрения. Первая говорит о Церкви как "старице". Вначале эта женщина появляется не узнанной (Вид.I, 2, 2; II, 4, I), и только ангел открывает её: "Кто, ты думаешь, та старица?". "Cивилла", - ответил я. "Ошибаешься, - говорит он, - это не она". "Кто же она?". И он сказал мне: "Она есть Церковь Божия". "Почему же она стара?", - спросил я его (ангела). "Потому, что она была сотворена прежде всего, сказал он, потому и стара; и для нее был создан мир" (Вид., II, 4, 1). Легко заметить связь этого фрагмента с изученными ранее, причем связь эта подчеркнута последней фразой.

Образ, в котором появляется Церковь, во многом уточняет мысль: раз Церковь появляется в виде старицы, значит, она была создана первой (prwth ektisqh). На первый взгляд кажется, что утверждается предсуществование Церкви не в Божием замысле, а в реальности, то есть ее реальное сотворение прежде всего сущего. В самом деле выражение "первозданные" применяется Ермой к шести архангелам (Вид., III, 4,I; Под., V, 5, 3). Но подобное разграничение реального и идеального не свойственно семитскому реализму. Как и в случае Сына Человеческого, речь идет об эсхатологической реальности, которая с самого начала присутствует в замысле Божьем [2]. Также следует отметить, что Ерма понимает Церковь и Ангелов как способы откровения Духа (Под., IX, I, 1-3). Ранее мы уже отмечали связь между Церковью и темой Творения. Литературная среда всех этих выражений та же самая, в которой создан рассказ о Творении.

К образу старицы добавляется другой - образ здания. Старица показывает Ерма огромную строящуюся башню. Ерма спрашивает о том, что она значит. Старица отвечает: "Строящаяся башня - это я, Церковь, предстоящая перед тобой и являвшаяся тебе ранее. Башня строится на воде, потому что ваша жизнь была и будет спасена водой. Башня основана (teqemeliwtai) словом (rhma) Всемогущего и Великого Имени и держится невидимой силой (dunamiV aoratoV) Господа... Шесть же молодых людей, строящих башню, - шесть святых первозданных ангелов Божьих, которым Бог вверил Свое творение" (Вид, III, 3, 3-4, I).

Контекст остается все тот же - тема творения. Кроме того, мы находим шесть ангелов, управляющих башней. Но намного более важным является тот факт, что Башня основана на Слове и построена на воде. Когда Ерма просит объяснений, женщина отвечает, что уже дала их ранее. Это отсылает нас к I Видению, где мы читаем: "Бог воинств, невидимой силой (dunamiV aoratoV) создавший мир, и всесильным Словом (rhma) Своим утвердил небо и землю основал (qemeliwsaV) на водах, и всемощной силой Своей создал Свою святую Церковь, которую и благословил" (3, 4).

Становится очевидным, что две мистические характеристики Церкви, основанной на Слове и построенной на воде, должны разъясниться при соотнесении их с рассказом о Творении, текст которого зиждется на аналогии между первоначальными водами и крестильными, с одной стороны, и созидательным Словом и воплощенным Словом, с другой. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с первым примером явного сближения вод творения и духовного перерождения, которым крещальная типология позже отведет важнейшее место, начиная, в частности, с Тертуллиана (De bapt., III, I, SC, 67). Вероятно, эта же аналогия уже лежала в подтексте Ин. 3. 5.

Вышеописанное вводит нас в тот же контекст, что и фрагмент, описывающий Старицу. Единственное отличие - замена этого образа на образ башни. Отметим, что речь идет о строительстве не города или храма, но именно башни. Возможно, что этот образ также вписывается в контекст творения, если мы предположим, что земля - это здание в форме пирамиды, построенной на нижних водах. Подобный образ башни или космической горы близок семитскому менталитету. Вавилонские zikkuroth этому подтверждение. Кроме того, Гимны Ефрема представляют землю в виде Райской горы.

Если мы соберем воедино части вышеизложенного видения Церкви, они могут быть сведены к трем основным пунктам: сравнение Церкви с женщиной и башней, предсуществование Церкви остальному творению, связь между этой символикой и текстами из книги Бытия. Сможем ли мы найти контекст для этих элементов? Ясно, что первый напоминает два важных текста из наиболее близкой Ерма апокалиптической литературы, где мы находим то же сближение образа женщины и строительства. Один из текстов - видение IV Ездры. При обстоятельствах, очень близких к видению Пастыря, Ездра, "подняв голову, видит справа от себя женщину" (IV,3,1). Это старица (IV,4, 1). Она символизирует Сион (IV,9,4). Ниже мы читаем: "Женщина исчезла, и я увидел город, строившийся на мощном фундаменте" (IV,7, 4).

Второй текст - Апокалипсис св. Иоанна. Здесь мы сразу находим женщину, город и тему творения: "И я увидел святой город Иерусалим, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего" (21,1-2). Можно было бы возразить, что речь идет не о старице, но основной смысл все же сохраняется, так как остается образ женщины. Во многом символическое изображение Церкви у Ерма очень близко к Апокалипсису. Уже в первом фрагменте отмечается, что женщина является вначале "очень пожилой", затем "с более молодым лицом" и, наконец, "очень молодой" (Вид, III, 10, 3-5). В другом фрагменте она предстает как жена: "Я увидел, что подходит ко мне дева, украшенная как жена, выходящая из свадебных палат, одетая в белое. Голова ее покрыта головным убором, спускающимся до бровей. Волосы её седы. По моим предшествующим видениям я понял, что это была Церковь" (Вид, IV, 2, 1-2). В этом видении Ерма соединяет древность Церкви, выраженную седыми волосами, и представление о ней как о молодой женщине, напоминающее Апокалипсис Св. Иоанна.

Другой характерной чертой этой экклисиологии выступает утверждение о предсуществовании Церкви. Она была создана первой из всех творений. Это утверждение является основополагающим, так как оно составляет основное отличие изучаемого нами богословия и является общим для Ерма и Псевдо-Климента. Кроме того, оно занимает значительное место и в гностицизме, где Ecclesia является одним из эонов Плиромы. В Трактате о трех природах, найденном в Наг-Хаммади, говорится о Церкви, "которая существует ещё до появления эонов" [3], у Феодота - о "Церкви, избранной ещё до основания мира" [4]. Мы возвращаемся к гностическим текстам, но, начиная с этого момента, нас будет интересовать вопрос, какому направлению философской мысли принадлежит данное учение. В ней часто видят отражение гностицизма, унаследованного первыми христианскими богословами и, в частности, ап. Павлом [5]. В отношении Ерма у нас нет достаточных причин предполагать, что на него повлиял гностицизм. Он находится в контексте палестинского иудаизма. Сможем ли мы найти в последнем идею, аналогичную идее предсуществования Церкви?

Эта идея соседствует с одним из важнейших апокалиптических учений - учением о скрытом предсуществовании эсхатологических реалий у Бога. Одним из наиболее значимых является эсхатологический образ "Сына человеческого" у Даниила и в I Еноха, о котором I Енох говорит: "Прежде, чем были созданы солнце и знамения, Его Имя было произнесено у Бога Духов" (XLVIII, 3). То же сказано и о Церкви. Вспомним, что в Апокалипсисе св. Иоанна мы видим Иерусалим, "новый, сходящий от Бога с неба". Этот же образ применен и во фрагменте из I Еноха, где мы видим, как Господин овец, сломав старый дом, символизирующий Первый Иерусалим, "возводит новый дом, просторнее и красивее первого" (XC, 29). Ещё ярче II Варуха говорит о строительстве, "которое было приготовлено заранее, ещё в те времена, когда Бог думал о создании Рая, и которое было показано Адаму до его греха, но было скрыто от него, как и Рай, после грехопадения. И теперь оно хранится у Меня, как и Рай" (IV, 3-6).

Таким образом, святой Град так же, как и Рай, был одним из изначально созданных творений, но ныне хранящихся у Бога. Таким был Рай в I Еноха. Дерево жизни, растущее у райской горы, "ни одна живая плоть не властна была касаться его до страшного Суда, когда это будет даровано праведным и кротким. Я благословляю Бога Славы за то, что он приготовил такую награду праведным и сотворил подобное" (XXV, 4-7). Итак, Сын Человеческий, Святой Град и Рай составляют совокупность реалий, созданных ранее всего остального. Иудейская традиция сохранила следы этой совокупности. "Семь вещей было создано до творения мира: Закон, Покаяние, Рай, Ад, Престол Славы, Святилище (Святая Святых) и Имя Мессии" (B. Pesakhim, 53a). Предсуществование Святилища, видимо, является той иудейской апокалиптической доктриной, которую христианская апокалиптическая традиция переносит на Церковь.

Ранее, чем Ерма, христианская апокалиптическая традиция предлагает в подтверждение нашей гипотезы следующие примеры: мы уже цитировали Апокалипсис св. Иоанна. Кроме него следует отметить Послание к Евреям, где говорится о "небесном Иерусалиме и тьмах Ангелов, торжествующем соборе и Церкви первенцев, написанных на небесах…" (12,22-23). Кажется очевидным, что речь здесь идет об избранных, написанных на небесах, то есть предопределенных в замысле Божием. Впрочем, идея предсуществования в Боге эсхатологической общности появляется уже в I Еноха. Собственно, в иудео-христианстве мы можем выделить очень древний текст Вознесение Исайи, говорящий о "схождении Ангела Христианской Церкви, находящейся на небесах". (III, 15), те есть о схождении, имевшем место между страстями Господними и Воскресением. Мы видим, что для автора Ангел Церкви отождествляется с самой Церковью в ее предсуществовании, т. е. образ соответствует образу старицы у Ерма [6].

Каким образом можно интерпретировать это учение, пришедшее в христианскую апокалиптику из иудейской? Имеем ли мы дело с гностической концепцией высшего мира, которого нижний мир есть лишь деградация? Эта концепция радикально расходится с иудейской апокалиптической традицией, для которой характерно предсуществование эсхатологических реальностей, сокрытых в Боге ещё до возникновения времени и которые проявятся только в конце. Такова концепция ап. Павла в Eф.3, 9-10. Эпитеты "сокрытый", "сокровенный", постоянно сопровождающие эти реальности, показывают, что они еще не до конца реализовались и что они существуют в премудрости Божией. Однако, реализм семитского учения понимает этот вид существования как первичное творение. Доказательством этому может служить тот факт, что имена праведников для I Еноха также предсуществуют. Разумеется, речь идет не о предсуществовании душ-идей в духе философии Платона, но о предопределении в духе учения ап. Павла [7].

Таким образом, теология предсуществования Церкви в Пастыре вырастает из соединения доктрин, общих для иудейского и иудео-христианского апокалипсисов. В дальнейшем эти мысли были развиты в направлениях, чуждых им, что, например, проявится в гностицизме, где концепция эсхатологического предсуществования Церкви преобразится в понятие Эона Ecclesia, одного из наиболее важных в Плироме. Другая линия ведет нас к Филону, у которого мы находим смещение идей иудейского гнозиса в платоновском направлении: Рай идентифицирован с предсуществующей Премудростью. Также стоило бы выявить наличие различных элементов учения Оригена о предсуществовании душ. Но эти многочисленные концепции как таковые нас не интересуют: нам они нужны лишь в той степени, в какой они сохранили те или иные данные, взятые из иудео-христианской апокалиптики.

Итак, нам остается рассмотреть последний привлекший наше внимание элемент учения Ерма о предсуществовании Церкви, а именно его связь с описанием творения в книге Бытия. Здесь мы, скорее всего, сможем с достоверностью установить наличие связи, ведь на среду идей Ерма оказала влияние не одна лишь апокалиптическая традиция. Его ссылки на Бытие подразумевают новый элемент, а именно экзегезу Шестоднева, в котором фрагменты творения интерпретированы не в буквальном смысле, а скрытом, предполагающем их трактовку как скрытых реальностей, предсуществующих материальному миру. Спекуляции такого рода, как мы уже видели, предположительно существовали в иудейской среде того времени. Они лежат в подтексте Вопросов о Бытии Филона, цитировавшего более древние интерпретации; они же перешли из иудейского мира в мир иудео-христианский.

Эти спекулятивные построения в иудео-христианской среде являются предметом изучения, прежде всего, экклисиологии. Анастасий Синаит в толковании Шестоднева как пророчества о будущей Церкви стремится показать, что у него были и предшественники, на которых он опирается. Он пишет: "Принимая за точку отсчета труды Папия, знаменитого епископа Иерапольского, часто посещавшего своего возлюбленного ученика, труды Климента, Пантена, священника Александрии, труды известного своей мудростью Аммония, древних экзегетов, живших до первых церковных соборов, комментировавших Шестоднев в связи с Христом и Церковью" [8]. Невозможно выразиться более ясно. Если только полностью не отвергать свидетельство Анастасия, мы должны согласиться с тем, что азиатские пресвитеры знали экзегезу Творения, понимаемого как Церковь, что до странности напоминает начало Пастыря. Однако, мы не располагаем текстами Папия, подтверждающими эту экзегезу. Анастасий ссылается, впрочем, на Пантена, Климента (Александрийского), Аммония Саккаса. Подтвердит ли александрийская традиция это утверждение?

Ярким доказательством служат Избранные отрывки из пророчеств Климента Александрийского. Мы видели, что в этом произведении Климент излагает традиции, восходящие к пресвитерам, то есть к первой палестинской общине (Стром., I,I,11; GCS,9), что подтверждено Евсевием Кесарийским: "В первой книге Стромат Климент показывает, что он сам близок к традиции Апостолов. Кроме того, он обещает в своем произведении прокомментировать Бытие. В своем Трактате о Пасхе он признается, что его побудили в письменной форме изложить традиции, унаследованные им от древних Пресвитеров" (Ц.И., VI, 13, 8). Упоминание о комментариях Бытия в данном контексте помещает их в тесное соседство с традициями пресвитеров, то есть апостольской среды, иудео-христианской общины.

Как мы знаем, Избранные отрывки состоят в большинстве своем из комментариев на Бытие. Небеса и воды, о которых сказано в описании творения, обозначают чистые силы (I, I; GCS, 137). Небо и земля в Быт. I, 1 обозначают земные и небесные создания, то есть телесные и духовные реальности (III, 1-3; 137-138). Начало (arch) - это Сын (IV, I; 138). О Быт. I, 2 сказано: "перерождение (anagennhsiV) происходит водой и духом, как произошло и все творение (genesiV)" (VII, I, 138). Небесные воды обозначают Св. Духа (VIII, I, 138). Кроме того, часто ангелы называются первосозданными (LI, 2; 151; LVI, 7; LVII, I; 153).

Соответствия данного текста с Пастырем интересны нам с двух точек зрения: с одной стороны, мы находим крестильную типологию первоначальных вод, что отсылает нас к Ин., 3, 5. С другой стороны, этот текст единственный наряду с Пастырем, где мы находим упоминание о первозданных. Немаловажен тот факт, что упоминание о них находится в толкованиях на Шестоднев. Вспомним, что в псевдо-киприановом трактате De centesima sexagesima tricesima, в котором мы увидели иудео-христианский материал, творение шести дней обозначает творение шести архангелов. У Ерма мы имеем дело с шестью первозданными, а седьмым, как для Ерма, так и для неизвестного автора, является Слово. В то же время Климент, говоря о Первозданных, уточняет, что "ангелы были названы днями" (LVI, 6; 153). Итак, учение о Первозданных также относится к мистическому толкованию Бытия.

С другой стороны, очевидно, что в данном случае Климент выступает независимо от Ерма. Его интерпретация, даже если она и имеет общие с трудом Ерма фактические элементы, восходит совсем к другому источнику, скорее, более платоновскому, чем эсхатологическому. В то же время у нас нет причин предполагать, что Ерма зависит от Папия. Единственно верным объяснением этих совпадений является существование экзегезы Бытия в первоначальной общине пресвитеров, которая и послужила общим источником для наших авторов. Отличительной чертой этой экзегезы стало понимание фрагментов Шестоднева с точки зрения не материального мира, а духовных, предсуществующих реалий.

В эсхатологическом аспекте эти реальности для Ерма представляют Церковь, предсуществующую в Божественном Замысле. Климент же в рамках платоновского реализма видит в ней творение духов, ангелов, предшествующее сотворению человека.

1. H. Schlier, Untersuchungen, стр.83-88.

2. различных формах предсуществования см.: N.-A. Dahl, Christ, Сreation and the Church, в The Background of the New Testament and its Eschatology (Studies in honour of C. H. Dodd), стр. 425-431.

3. H.C. Puech, G. Quispel Le quatrieme ecrit du Codex Jung в VC, 9, (1955),стp. 96.

4. Extraits de Theodote, 41, 2; SC, 147; см. Также Sophia J.-C., 110, 5-10; Till, 261.

5. H. Schlier, Christus und die Kirche im Eрheserbrief, стp. 60-75.

6. см. также Od. Salom., IV, 3.

7. N.-A. Dahl, Christ, Creation and the Church, стp. 428-429: здесь различаются предсуществование, прообразы и предопределение.

8. Preuschen, Antilegomena, стp. 96.

СУПРУГА ХРИСТОВА

Вторую трактовку темыпредсуществующей Церквимы находим во II Клим.: "Посему, братья, исполняя волю Отца нашего Бога, будем чадами Церкви изначальной, духовной (hEkklhsiahprwth), созданной прежде солнца и луны, Церкви жизни. Я не думаю, чтобы вы не знали, что Церковь живая (zwsa) есть тело Христово, ибо говорит Писание: "Сотворил Бог человека, мужа и жену". Муж есть Христос, жена — Церковь, и что Церковь по свидетельству Книг и Апостолов не ныне только существует, но пришла свыше (anwqen). Ибо была Она духовной, как и Иисус наш, явилась (ejanerwqh) же в последние дни, чтобы спасти нас" (14,1-2).

Связь этого текста с теми текстами, которые мы рассмотрели выше, очевидна. Действительно, мы вновь обнаруживаем то же выражение, что и у Ерма, который также говорил, что Церковь, "была сотворена первой" (prwth ektisqh). Таким образом, "первозданная" Церковь появляется еще раз. И это первой обозначение, отсылающее нас к тому же контексту иудео-христианской апокалиптики. При этом невозможно не заметить здесь влиянияучения Павла — особенно Послания к Ефесянам — в понятии Церкви как "тела Христа" и в типологии Адама и Евы как образа единства Христа и Церкви. Наконец, таже тема Церкви как супруги Христа была, как мы это уже видели, в Апокалипсисе Иоанна и относится к образу брака, которым пророки описывали союз Яхве и Израиля. Несомненно именно эту ссылку на Павла и на Ветхий Завет подразумевает II Клим., говоря о "Книгах и Апостолах".

Во всяком случае, здесь налицо некий новый элемент: предсуществующее слияние Христа и Церкви[i]. Итак, эта тема заслуживает особого изучения. Действительно, хотя она редко рассматривается у православных богословов, гностические доктрины отводят ей очень важное место. Что перед нами: иудео-христианская тема, перенесенная в гностицизм, или, наоборот, типично гностическая тема? Она подводит нас к известному вопросу. Что находится у её истоков: эллинистический миф, как предположил Schilier вслед за Reitzenstein, или иудео-христианская мысль библейского происхождения? Это первый вопрос, который мы поставим.

Важность понятия Ecclesia в валентиновском гнозисе среди эонов предсуществующей Плиромы особый факт. И этот необычный факт можно объяснить только предварительными умозрительными размышлениями о предсуществующей Церкви. Поскольку используемый валентинианством материал — иудео-христианский, это изложение позволяет нам использовать валентиновскую доктрину как документ иудео-христианской теологии. Заметки Иринея и Ипполита уже свидетельствовали об этом. Рукописи Codex Jung также это определенно подтверждают. Такие размышления предстают, однако, в различных формах[ii], которые мы должны рассмотреть, так как их деталимогут помочь нам восстановить изначальное иудео-христианскоеучение.

Большое предисловие, открывающее Adversus Haereses св. Иринея правдоподобно излагает доктрину западной валентинианской школы конца второго века, а именно школы Птолемея[iii]. B его учении мы встречаем сизигию Anthropos-Ecclesia, которая является четвертой в начальной (arcegonon) огдоаде (Adv.haer.,I,1,1). Но прямо перед ней находится пара: Logos-Zoe. С другой стороны, именно эти две пары порождают 22 эона, которые дополнят Плирому.Таким образом, кажется, здесь появляется некое раздвоение пары Christus-Ecclesia[iv]. К тому же само предисловие подтверждает это, так какдальше мы читаем: "Они говорят, что пары, которые находятся в Плироме, у Павлаобъединены в одну. Действительно, по поводу земной пары (четы) он говорит: "Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви" (I,8,4).

Уже здесь мы отметим много ценных ссылок. С одной стороны, пара Христос-Церковь относится к учению Послания к Ефесянам, которое, таким образом, является как бы одним из ее источников. С другой стороны, через этот источник такая пара связана с типологией Адама и Евы. Все это уже указывает на иудео-христианский контекст. К тому же многие выражения уже напоминают нам Псевдо-Климента. Термин arcegonon являетсятрансформацией понятия "первозданный", встречающегося в апокалипсисах. И особенно параллелизм Ecclesia-Zoe находит отклик в Послании, где Церковь названа живой (zwsa) Церковью или Церковью жизни (thV zwhV)[v]. Некоторые ученики Птолемея относят пару Человек-Церковь к третьей сизигии, а пару Логос-Жизнь к четвертой (I,12,3).

В описании Иринеем Марка Волхва обнаруживается та же концепция, что и у Птолемея: Человек-Церковь — третья сизигия огдоады (I,14,5). Однако Марк дает два любопытных толкования. В одном он видит в сцене Благовещения одно из воплощений нашей тетрады,где Гавриилу соответствует Логос, Святому Духу — Жизнь, Силе Вышнего — Человек, Деве Марии — Церковь. (I,15,3). Итак, такое уподобление основывается на иудео-христианских идеях. Мы это видели, когда речь шла об отождествлении Церкви и Духа, которое мы еще встретим. Наконец, часто отождествляют Церковь с Девой Марией. Эта тема встречается уже у Павла (2 Кор.,II,2).По свидетельству Егезиппа, эта тема является иудео-христианской(Евсевий Церк. Ист. IV, 22, 4). Любопытно то, что Девой является Дева Мария. И это, таким образом, первый пример отождествления Марии с Церковью[vi].

Другое толкование Марка является более интересным для нашей темы, поскольку оно снова приводит нас к Шестодневу. Речь идет о толковании на Быт.1,2: "Тьма над бездною, и Дух Божий носился над водами". В вышеупомянутом описаниипредставлена вторая тетрада. Но не уточняется, отождествляется ли Церковь с Духом или с Первичными водами. Оба толкования допустимы и интересны. Первое сводится к уподоблению Духа и Церкви, о котором мы только что говорили. Второе напоминает то, что мы встретили у Ерма и у Климента Александрийского. Итак, снова другим путем мы возвращаемся к экклисиологическому толкованию космогонии и, соответственно, к иудео-христианскому гнозису.

Другой традицией западной валентиновской школы является традиция Гераклиона. Те отрывки из его учения, которые дошли до нас через Оригена, не содержат следов учения о предсуществующей Церкви. Однако мы встречаем там выражение: духовная (pneumatikh) Церковь[vii], которое было во II Клим синонимом "первозданной" Церкви. И именно это выражение мы видим и здесь. Но эта лагуна у Гераклиона будет восполнена, если мы признаем его автором найденного в Наг Хаммади Трактата о трех сущностях (natures). Это кажется правдоподобным после доказательств Puech и Quispel[viii]. Действительно, речь идет о западном валентиновском гнозисе. К тому же он отличается от гнозиса Птолемея. Таким образом, естественно приписать это произведение Гераклиону. Этот текст представляет собой теологию предсуществующей Церкви, более близкую к теологии II Клим. чем то, что мы рассмотрелидо этого, потому что Церковь выступает не одним из эонов, а ассоциируется только с Сыном в предсуществовании.

Действительно, в первом отрывке читаем: "Не только Сын существует с самого начала, но и Церковь"[ix]. А дальше речь идет о "Церкви, которая предсуществует Эонам"[x]. Как пишут Puech и Quispel: "Если мы не ошибаемся, Церковь родилась извечно,в постоянстве, которое не имеет ни начала, ни конца, от того же акта, от которого появляется Сын, от объятия, объединяющего Сына и Отца. Во всяком случае, кажется, что рождение Церкви, так же, как и рождение Сына, предшествует рождению Эонов и отличается от их рождения. Рассматриваемая, очевидно, в качестве невесты Сына, эта Ekklhsia является, вероятно, предсуществующей Церковью, первой и исконной, которую приблизительно того же времени гомилия, называемая Вторым Посланием Климента, со своей стороны называла "духовной", "рожденной Свыше", "сотворенной прежде солнца и луны"[xi].

Таким образом, Трактат о трех сущностях представляет концепцию предсуществующей Церкви, очень близкую концепции II Клим. Но в то же время онвключает ее в новую схему: сближая ее рождение с рождением Сына, он делает ее третьим лицом Троицы. "Такое впечатление, что автор Трактата преднамеренно переделал существующую схему и, сочетая Церковь с Сыном, возвышая ее таким образом во второй ранг, вслед за Отцом, упростил и изменил классическую валентиновскую Огдоаду в смысле Триады, Троицы. С другойстороны, когда он утверждает, что Сын и Церковь существуют"с самого начала", т.е. вечно, возможно, он понимает свою Триаду в виде онтологической Троицы"[xii].

Это знакомит нас с новой линией рассуждений. Мы уже отметили отношения Церкви со Святым Духом и установили ее отношения с Премудростью, Софией. Здесь же мы имеем концепцию, где Церковь вступает в отношение с Третьим Лицом Троицы. Это, с точки зрения Гераклиона, относится к гностической концепции Эонов, чуждой Великой Церкви. Но он обращается только к традиционной схеме. Действительно, как это доказал Кретчмар,существует направление тринитарного богословия, где Третье Лицо есть Премудрость, в большей или меньшей степени отождествляемая с Церковью[xiii]. К этому направлению принадлежит св. Феофил Антиохийский. И это направление имеет явный иудео-христианский характер. Но оно соответствует и другому учению о Церкви и Премудрости, которую мы рассмотрим в последней части этой главы.

Размышления о предсуществующей Церкви, аналогичные тем, которые мы встречали до этого в валентиновском гнозисе, можно обнаружить и в других гностических сектах. Например, в описании Иринеем офитов. Там мы видим Отца, отождествляемого с Первым Человеком, который рождает Второго Человека и Святой Дух. А они в свою очередь рождают Христа и "святую и истинную Церковь", которая является "нетленным эоном" (I, 30,2). Стоит отметить, что здесь появляется пара Христос-Церковь, как у ап. Павла. К тому же эта генеалогия находится в контексте толкования первых стихов Бытия (I, 30,1).

Итак, мы встречаем одновременно в II Клим. и в валентиновской концепции учение о предсуществующей Церкви, причем Церковь представлена как невеста Христа. Можем ли мы определить область возникновения этого представления? Мы часто встречаем христианское изложение мифа о Человеке-гермафродите. Schlier пишет по поводу Псевдо-Климента: "Он явно показывает, что ему был известен миф о Человеке андрогине "[xiv]. Но замечания о существовании этого мифа в эллинистической среде той эпохи кажутся нам необоснованными. Очевидно то, что это влияние появляется в гностических текстах, где противопоставление мужчины и женщины составляет часть самой структуры Плиромы. Этот факт можно связать с основным элементом язычества: пары богов и богинь. Но эта черта глубоко чужда иудейской и христианской мысли. Кажется, что мы видим у гностиков еще одно использование старой темы иудео-христианства. Можем ли мы определить область её распространения?

Нам необходимо вернуться к тексту Псевдо-Климента и сделать дополнение. Действительно, этот текст не только представляет пару Христос-Церковь, но и то, что Церковь — "тело Христово". "Я не думаю, чтобы вы не знали, что Церковь живая (zwsa) есть тело Христово, ибо говорит Писание: "Сотворил Бог человека, мужа и жену". Муж есть Христос, жена — Церковь" (XIV,2). Далее этот сложный отрывок продолжает: "Будучи духовной, Церковь, явилась во плоти Христовой, ясно показывая нам, что если кто-нибудь из нас сохранит Ее во плоти и не повредит, воспримет Ее в Духе Святом. Ведь плоть эта есть снимок Духа, Если же мы говорим, что плоть есть Церковь, а Дух— Христос, то значит обесчестивший плоть обесчестил и Церковь" (14, 3-4). Здесь перед нами, как заметил Orbe[xv], две оппозиции: Христа духовного и Церкви духовной, которая есть Его тело; и оппозиция Христа-Духа и Церкви плотской. Происхождение этой двойной темы мы должны проследить.

Ближайший контекст первой оппозиции ясен: это контекст павловых Посланий, в особенности Послания к Ефесянам. Мы в нем читаем: "(Бог) поставил (Христа) выше всего, главою Церкви, которая есть Его тело (swma) (I,23). Однако мы видим, что Павелпротивопоставляет главу и тело. То же мы видим в Послании к Колоссянам (I,18): "Христос есть глава тела Церкви". В нашем же отрывке нет никакого намека на Христа как на главу. Церковь есть тело, но она противопоставлена Христу не как главе, а как женский элемент мужскому. Таким образом, мы имеем равенство: женщина равна телу, что странно. И это то, на чем основывается целый отрывок из II Клим.

Тем не менее, это равенство имеет параллель у Павла. Действительно, в Послании к Ефесянам мы видим, как оно переходит на отношения мужчины-женщины: "Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь... Так мужья должны любить своих жен, как свои тела.. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет её, как и Господь Церковь; потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть (Быт,2,24). Тайна сия велика, я говорю по отношению ко Христу и к Церкви" (5,25-32). Можно привести еще следующий текст (1 Кор.6,15-16): "Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Ибо, говорит Писание, "двое будут одна плоть" (Быт.2,24).

Здесь тот же контекст, что и II Клим. Но это лишь отодвигает проблему. Потому что вопрос об источнике встает тогда на уровне Послания к Ефесянам. Schlier предлагает решить этот вопрос, обратившись к человеку андрогину. Он является одним телом, а мужчина и женщина — двумя его аспектами[xvi]. "Одна плоть" есть, в данном случае, соединение не головы и членов, но женского и мужского элементов. Это объяснение вполне правдоподобно. Orbe присоединяется к нему в том, что касается II Клим., но отрицает его в отношении Послания к Ефесянам. Такое различение нам кажется совершенно произвольным. Контекст мысли, очевидно, один итот же. Но, может быть, возможен иной контекст? Cerfaux это предполагает, говоря о "явно преувеличенной роли мифа об Anthropos в учении о мистическом теле"[xvii]. Но он не развивает эту мысль и не указывает нам, что могло бы быть у истоков темы.

Итак, есть одна интересная черта, общая для двух текстов Павла и для текста II Клим, который мы процитировали: это ссылка на 1 и 2 главы Бытия (текст, где сказано о творении женщины). II Клим. цитирует Быт.1,27 о различии мужчины и женщины. Но, напоминая о том, что Церковь есть тело Христа, оно отсылает к 2,24: "Они будут одной плотью". Именно этот стих цитирует св. Павел. Другие особенности II Клим. также имеют параллели в этих главах. Мы уже отметили, что выражения "Церковь жизни", "живая Церковь" — это аллюзии на Быт.,3,20, где Ева названа "матерью всех живущих"[xviii]. Все это составляет контекст, в котором выражение единого тела Христа-Церкви находит свое оправдание без помощи спорного мифа об Anthropos. Итак, таков контекст библейского рассказа о сотворении женщины. Мы снова пришли к первым главамБытия как отправной точке учения о Церкви.

Нужно отметить, что об этом enswma иудео-христианство имеет важное свидетельство: это свидетельство Ерма, о котором говорит Schlier[xix]. Ерма свидетельствует о втором понимании Церкви по Бытию. Здесь речь идет о предсуществующей Церкви. Мы читаем: "Ты видишь, что вся Башня сделана как бы из одного Камня. Так и те, кто уверовали в Господа через Сына Его, будут один дух и одно тело (en pneuma, en swma) (Под.,IX,13,5)". Башня выше была отождествлена со Старицей, которая и есть предсуществующая Церковь. Единство Камня и Башни есть, таким образом, вид единства Мужчины и Женщины и en swma имеет тот же смысл, что и в Послании к Ефесянам. Впрочем, выражение "один дух, одно тело" происходитиз Еф.,4,4.

Все это приводит нас к церковной экзегезе Быт.2-4 в иудео-христианстве. Она содержит, с одной стороны, типологическое направление, которое не является специфически иудео-христианским и которое мы можем оставить в стороне[xx]. Но в другом месте мы встретим иное направление, когда творение Адама и Евы рассматривается не как образ Христа и будущей Церкви, но как свидетельство о предсуществовании Христа и Церкви — экзегеза, аналогичная той, которую мы встретили относительно шести дней. Она подтверждается одновременно Ерма, Папием, Посланием к Ефесянам, II Клим..

Имеет ли это учение прообразы в иудаизме? Здесь мы должны вернуться к необычному утверждению Анастасия Синаита, который сближал Папия с Филоном Александрийским на основании общего взгляда (qewria) духовного порядка (pneumatikwV), когда предметы Рая толковались мистически (anajerein)[xxi]. Это утверждение отчасти верно. Действительно, Филон представляет нам экзегезутворения Адама и Евы, в которой они представлены не как предсуществующие Христос и Церковь, но как ум и основные чувства человека идеального, предсуществующего в сверхчувственном мире прежде своего творения в мире чувственном (Leg.All.,I,23).

Понятно, что, как признает Orbe[xxii],это учение представляет наиболее близкую аналогию с той концепцией, которую мы изучаем. Но в другом месте влияние Филона на Павла и Ерма маловероятно, тем более что данная тема интерпретируется в философском плане, чуждом св. Павлу. Вопрос стоит тогда о том, был ли в позднем иудаизме общий источник, то есть спекуляции на темы рассказа о творении мужчины и женщины. Такие спекуляции действительно существуют, как это заметил W.-D. Davies[xxiii]. C одной стороны, мы подчеркиваем возрастающее значение образа Адама: это видно в Житии Адама и Евы, в IV Ездры, в II Варуха, у еврейской Сивиллы (III, 24-26). Эти произведения относятся к I-II вв. по Р.Х. и являются современными иудео-христианской литературе. Представляется возможным связать также с этой эпохой множество представлений, которые мы находим в Талмуде.

Остается сказать, что в этих текстах речь идет не о предсуществующем Адаме, а только о большом размере Адама до его падения. Но есть другое течение, в котором выделяются черты некоего предсуществующего небесного Адама, отличающегося от земного Адама, который согрешил. Эта концепция появляется в I Еноха: Сын человеческий предсуществует рядом с Отцом наряду с другими эсхатологическими реальностями; его имя — "названный прежде солнца" (XLVIII,3). Подобные данные мы находим в Премудрости Соломона, в замечательном отрывке, значение которого отметил M.Dupont-Sommer[xxiv]: "Премудрость сохраняла Первородного, Отца мира (pathrkosmou), который сотворен был один, и спасала его от собственного его падения, она дала ему силу владычествовать над всем" (10,1-2). Кажется, что это то развитие тем Бытия, которое являет нам идеального Человека, единственного в своем роде, чуждого греху.

Интересно, что эти представления появляются одновременно в эллинистической и палестинской среде. Они развивались в трех направлениях. С одной стороны, у Филона они соединились с платоновской мыслью. В перспективе его реализации первый Адам становится идеалом человечества, сочетая в себе одновременно идеи мужчины и женщины, отождествленных с nouV и aisqhsiV. Но такое развитие темы, как у Филона, не единственное. Эрик Петерсон[xxv] обращает внимание на магические иудео-христианские манускрипты, в которых Адам, как и в книге Премудрости, названpathrkosmou и где больше не идет речь о paraptwma[xxvi].

В другом месте мы встречаем палестинскую линию; она проявляется в писаниях Псевдо-Климента. Schoeps отметил важность Адама в этих произведениях. Он является первым воплощением истинного пророка. Он чужд греху и он вновь появится во Христе[xxvii]. Также это течение находится в гностических воззрениях: где anqrwpoV становится одним из предсуществующих эонов Плиромы, как мы уже видели. И, наконец, третье течение — ап. Павла. Оно является продолжением II Еноха, там предсуществующий небесный Адам относится к эсхатологическим реалиям, сокрытым в musthrion, в замысле Бога, а не в действительности. Это противопоставляет данное течение как Филону, так и писаниям Климента, как это отметил Davies.

Это проявляется в отрывке из 1 Кор., где Павел комментирует Быт. 2,7: "Первый человек Адам был душою живою; второй дух (pneuma) животворящий. Но не духовноепрежде, а душевное, а потом духовное; первый человек — из земли, перстный, второйчеловек — с неба" (15,46-47). Здесь мы видим тему I Еноха, эсхатологическое пришествие Сына Человеческого, предсуществующего рядом с Богом, но явившегося после. Павел добавляет, что эта концепция вписывается в рамки экзегезы Бытия и тойполемической экзегезы, которая включает в себя дискуссии, касающиеся этих текстов и предполагающие разработки темы первого духовного Адама, существующего действительно первым.

Нам скажут, что все это относится к Адаму, а не к Еве, но, как отметил Orbe, для Павла anqrwpoV означает "всеобщийчеловек", Адам со своимтелом (swma), которое содержит в себе всех людей и которое названо им женой в Еф.5,28-31. Все это связано с иудейской проблематикой. Davies показал, что в апокалиптической перспективе Избранник, Сын Человеческий, неотделим от общины святых, то есть Церкви, и оба сокрыты в Боге и оба явлены эсхатологически[xxviii]. Павел только развивает эту эсхатологическую перспективу экзегезы Бытия. Как Адам является предсуществующим Сыном Человеческим, так и Ева является эсхатологическим обществом, Церковью, созданной первой и явившейся последней.

Итак, становится очевидным, что текст II Клим. есть развитие, скорее экклисиологическое, этой перспективы, которая, как и у Павла, является апокалиптической экзегезой Бытия. То, что Павел говорил о Христе — что Он является духовным Адамом, предсуществующим и явленным в конце, то же II Клим. говорит и о Церкви. Она есть духовная Ева, названная прежде солнца, как и Сын Человеческий в I Еноха, среди "благ уготованных". Она явлена в последние (escatwn) дни (14,2), как и Адам в трактовке 1 Кор. Это явление совершается во плоти, как и явление Христа. Но, в отличие от Христа, Который через воскресение является Духом, Церковь остается плотью до Второго Пришествия. Поэтому II Клим. может сказать, что "плоть есть Церковь, а Дух есть Христос" (14, 4)[xxix].

Итак, в том, что касается Псевдо-Климента, мы пришли к тому же заключению, что и для Ерма. Контекст его воззрений на предсуществующую Церковь — это контекст иудео-христианской апокалиптики. Нет, следовательно, необходимости, как это делает Orbe, ссылаться на гностиков. Речь идет действительно о гнозисе, но гнозисе в Павловом смысле. Здесь мы присоединяемся к выводам Cerfaux о богословии небесной Церкви у Павла. С этим же контекстом связан Псевдо-Климент,несомненно, прямо завися от ап. Павла, что Orbe вовсе упустил из виду. Что характерно для апокалиптических разработок в II Клим., как и в Пастыре — это то, что они опираются на анагогическую экзегезу Бытия. Именно эта анагогическая перспектива, отличная от типологической, характеризует направление мысли, которое мы изучаем, т. е. иудео-христианское. Отличие от Ерма в том, что последний комментировал Шестоднев, а Псевдо-Климент комментировал рассказ о творении мужчины и женщины.

ЦЕРКОВЬ И ПРЕМУДРОСТЬ

Построения относительно предсуществования Церкви, которые мы только что изучили, заставляют нас, в конце концов, вернуться к вопросу, с которым мы уже сталкивались ранее, то есть к вопросу о Церкви и Софии,Премудрости Божией.

Многие авторы еще недавно утверждали, что в раннем христианстве Церковь и предсуществующая Премудрость отождествлялись. Schlier видит в этом гностическое построение, которое, вполне вероятно, оказало влияние на апостола Павла[xxx]. Кречмар отрицает подобную возможность; он считает, что это уподобление восходит к иудео-христианским построениям касательно Премудрости, находившимся под влиянием эллинистического иудаизма[xxxi]. Тем не менее, оба автора сходятся на мысли о том, что в раннем христианстве наличествовало подобное отождествление. Все это, как нам кажется, лишено оснований. Тексты, на которые мы ссылались, не кажутся нам достаточно убедительными. Schlier обращается, в основном, к Еф.3,10-11, где Павел пишет, что "дабы ныне сделалась известною через Церковь начальствам и властям на небесах многоразличная (poikiloV) Премудрость Божия". Очевидно, что здесь есть связь между Премудростью и Церковью. Но имеется в виду лишь то, что Церковь являет Премудрость Божию. Отсутствует даже намек на предсуществование Церкви. Впрочем, можно вспомнить тот факт, что Павел приписывал Слову те атрибуты, которые Премудрость Соломона относила к Премудрости. Следовательно, нет нужды искать у Павла учение о Церкви-Премудрости.

Kretshmar опирается в своих рассуждениях на первых христианских авторов. У Феофиламы находим учение, в котором Божия Премудрость отождествляется со Святым Духом (Ad Aut., I,7). В толковании Бытия (Быт.1), первые три дня творения названы типологическими образами (tupoi) Троицы (2,15). Экклисиологическое толкование появляется лишь впоследствии, когда Церкви сравниваются с островами, созданными на третий день вместе с морем (2,14). Но достаточно ли этого для того, чтобы говорить о связи, а, тем более, о тождестве Церкви и Премудрости? "Zwar fallt das Wort Weisheit", - отмечает автор[xxxii]. И всё же нам не кажется, что Феофил дает какое-либо основание для софиологии Церкви.

Kretshmar также не очень удачлив в том, что касается выбора других авторов, которых он цитирует с целью установить существование "Sophia Ekklesilogie" в раннем, негностическом христианстве[xxxiii]. Его примеры из Ерма способны ввести в заблуждение: то, что Старица, которая есть Церковь, изменяет свой вид, приравнивает якобы её к Премудрости poikiloV! Утверждение, что Церковь была создана Премудростью, якобы отождествляет её с ней![xxxiv]. Обозначение Церкви словом parqenoV у Егезиппа также не подходит. Что же касается предсуществования Церкви по псевдо-Клименту, Kretshmar пишет: "Direkte Anspielungen auf du Weisheit fehlen"[xxxv]. То же и относительно Послания Апостолам : "Hier fehlte ja jeder Hinweis auf eine Beziehung zwischen Sophia und Kirche"[xxxvi]. Важно, что слово "fehlen" употребляется не единожды.

Итак, мы смогли доказать нашу точку зрения о том, что предсуществование Церкви в иудео-христианстком богословии связывается не с предсуществованием ипостасной Премудрости, но с её бытием в замысле Господнем. Однако отождествление Церкви и Премудрости существовало на самом деле. Но это учение собственно гностическое. Оно не является, как предполагает Schlier, источником ранней христианской мысли; наоборот, оно представляет собой искажение иудео-христианской доктрины, превращая Церковь в предсуществующий эон Плиромы, которое ставит её на уровень Логоса, Духа или Софии.

Такое гностическое учение встречается у Феодота, также как у Птолемея [xxxvii]. Для первого у нас есть свидетельство Климента: "Видимая часть Иисуса была Премудростью и Церковью духовного посева…, как говорит Феодот" (Excerpt.,26,I;SC,III). Орбе хорошо показал, что Церковь рассматривалась как совокупность духовных "ростков", которая составляет Софию, тогда как Спаситель состоит из совокупности ангелов. Впрочем, Большое Предисловие Иринея говорит, что Птолемей так же отождествлял Церковь с Софией. Церковь от нижних есть, таким образом, предсуществующая Церковь-Премудрость, отпадшая от Плиромы.

Впрочем, мы уже видели, что Трактат о трех сущностях говорит нам о ещё более интересном учении. Ekklesia в ней ассоциируется с Третьим Лицем в первоначальной Триаде, что, очевидно, объясняется обращением к иудео-христианским концепциям, отголоски которых, мы находим у Феофила и Иринея и в которых Святой Дух приравнивается к Софии. Этот факт и позволил, скорее всего, перейти к полному отождествлению Церкви и Святого Духа. Но сама эта концепция чужда иудео-христианству, так как она представляет собой построение, носящее чисто гностический характер. Таким образом, мы можем расценивать софиологию Церкви как доктрину гностического характера, чуждую иудео-христианству.

***

Подводя итоги нашему исследованию, касающемуся иудео-христианской экклисиологии, мы можем сделать следующие выводы. Данная экклисиология, описываемая по большей части Ерма, псевдо-Климентом и Папием, находится в зависимости от апокалиптики в той мере, в какой она стремится показать предсуществование в промысле Божием эсхатологических реальностей. Эта идея обозначилась уже в Послании из плена. Особенностью иудео-христианского богословия является соединение апокалиптического богословия с мистическим толкованием первых глав Бытия, которое, по всей видимости, отличалось от иудейского гнозиса I века по Рождестве Христовом.

[i]см. H.Schlier Christus und die Kirche im Epheserbrief, p. 60-75; La théologie de l’Église suivant Saint Paul, Paris,1942, p.275-287; A.Orbe, Cristo y la Iglesia en su matrimonio anterior a los siglos, Est.Eccl., 29(1955), p. 299-344. Яцитирую эту статью в данной главе под сокращением op.cit.

[ii]см. H.-Ch. Puech, G .Quispel, Le Quatrieme ecrit gnostique du Codex Jung ,VC, 9 (1955), p. 94-102.

[iii] F.M.Sagnard, La gnose valentinienne, p.140-198.

[iv] A. Orbe, op.cit.,p.312.

[v] Отметим также, что выражение "Церковь снисходит Свыше" (anwqen) имеет свой эквивалент у Птолемея, который говорит о "Церкви Свыше" (anw) (I,5,6)

[vi] A.Muller, Ecclesia—Maria, Die Einheit Mariens und der Kirche,1951,p.34.

[vii] Co. Jo., XIII,51, CGS, p.279.

[viii] см.. цит.ст.стр.100-102.

[ix] Стр. 57,35. См. H-Ch. Puech, G.Quispel, цит.ст. стр. 94.

[x] стр.58,30.

[xi] цит.ст. стр. 97.

[xii] цит.ст.стр.96.

[xiii] Studien zur fruhchristlichen Trinitatstheologie,p.27-62.

[xiv] Christus und die Kirche im Epheserbrief, p.67.

[xv]op.cit.,p.336-340.

[xvi]см. также D. Daube, The N.T. and Rabbinical Judaism, Лондон, 1956, стр.71-86.

[xvii] La théologie de l’Église selon Saint Paul, p.285.

[xviii] A.Orbe, op.cit., p.317.

[xix] Christusund die Kirche im Epheserbrief, p.53-56.

[xx]см. J. Daniélou, Sacramentum futuri, p.37-44

[xxi] E.Preuschen, p.96

[xxii] op.cit.,p.321.

[xxiii] Paul and Rabbinic Judaism, p.36-37. См. также D.Daube, op.cit., 172 и далее.

[xxiv] Adam père du monde,RHR, 112 (1939), p.182-196.

[xxv] La liberation dAdam de lAnanke, RB, 55(1948), p.210-211.

[xxvi] Существует также языческий взгляд на Бытие — воззрение Poimandre (C.-H.Dodd. Bible and the Greeks,p.145-170); E.Haenchen, Aufbau und Theologie des Poimandres, ZTK, 53 (1956), p.170-175.

[xxvii] Theologie un Geschichte des Judenchristentums, p. 100-106.

[xxviii] op.cit.,p.56

[xxix] см. также на эту тему верные замечания A.Orbe, op.cit., p.329.

[xxx] Christus und die Kirche im Epheserbrief, стр.62.

[xxxi]Op. cit., стр. 36-37.

[xxxii] Стр.36.

[xxxiii] Стр.55.

[xxxiv] Стр.55.

[xxxv] Стр.56.

[xxxvi] Стр.57.

[xxxvii] Op. cit., стр.336-339.

ХРИСТИАНСКИЙ МИЛЛЕНАРИЗМ

Милленаризм, т.е. воцарение на земле Мессии пред концом времен, является одним из тех учений иудео-христианства, которое вызывает постоянно больше всего споров. С одной стороны, трудно отрицать, что она не содержит данных, взятых из Нового Завета. Они присутствуют в (1 Фес.4,17; 1 Кор. 15,23; Апок.20,1-6) Сущность этого учения в том, что Христос возвратится на эту землю в конце времен, чтобы установить Свое Царство во время окончания системы вещей. Это положение оспаривал Маркион и которое Тертуллиан имел основание защищать против него, "Против Маркиона" (3,24). Оно означает, что просто имеется промежуток времени, продолжительность которого нам неизвестна, которое в своем конце содержит возвращение Христа, воскресение святых, общий суд и восстановление нового творения.

Это учение находит свое выражение в Апокалипсисе и в иудео-христианском богословии посредством категорий, заимствованных из иудейской апокалиптики. Концепция мессианского Царства, предшествующего последнему суду, и нового творения, преобладающая в позднем иудействе, появляется уже у пророка Иезекииля. Она позволила распределить на два последовательных момента две серии эсхатологических пророчеств, представленных Традицией: одни были отнесены к земному триумфу Мессии, другие к появлению нового творения. Эта концепция точно обрисована в неканонических Апокалипсисах. Она находится в 1 Еноха и 4 Ездры,III,5,3. Апокалипсис Варуха обрисовывает это мессианское Царство в райский тонах (XXIX,4) Именно эти сведения Апокалипсис Иоанна снова берет для описания Храма Парусии. Но можно добавить, что иудео-христианские авторы в зависимости от иудейского влияния добавили более спорные моменты. К мессианскому Царству прилагались пророчества Ветхого Завета (ВЗ) о Христе, касающиеся будущего мира. Сверх того, обещания, данные Израилю были поняты буквально, и тысячелетие считалось триумфом избранного народа. Понятно, что христиане, пришедшие из эллинизма, нашли эти концепции "мифическими" или иудаистическими. Но, не умея различить, что они имели в себе ценного, они отвергали целиком доктрину тысячелетия либо оспаривая каноничность Апокалипсиса, либо, как Ориген, осуждая буквальное понимание текста, либо, как Тихоний и многие современники, видя в тысячелетии время Церкви.

Эсхатология иудео-христианства

Таким образом, милленаризм - это иудео-христианское выражение относительно учения о Парусин. Об этом мы имеем древние свидетельства в "Вознесении Исайи". Описав царство Антихриста, отождествляемого с Велиаром, текст продолжает: "И, после 1332-х дней Господь с ангелами и с армией святых придет с седьмого неба в сиянии этого седьмого неба, и Он ввергнет в геенну Велиара и его армию. И Он даст покой благочестивым людям, которых он найдет во плоти на земле. Святые будут сопровождать Господа в своих одеждах, которые помещены на верху, в седьмом небе, с Господом они придут, те, чьи души вновь облеклись в одежду; они спустятся и будут на земле; и Он утвердит тех, которые будут находиться во плоти со святыми в одеждах святых; и Господь будет служить тем, кто будет бодрствовать на этой земле. И после этого они переоденутся в свои одежды на верху, а их плоть будет оставлена на земле". (IV, 14-17)

Этот текст нам показывает стадию трех первичных представлений. Контекст тот же самый, что и в Посланиях к Солунянам и Коринфянам. Доктрина появилась здесь в своей общей форме со ссылкой на апокалиптическую образность. Парусия Христа предполагает сначала победу над Антихристом. (Апок. 19,19) Велиар брошен в озеро огненное (Апок. 19,20; 20,3; 2Сол.1,9). Тогда уже мертвые святые воскресают. (Апок.20,4; 1 Кор. 15,23; 1 Сол.4,16) Затем еще живущие святые преображаются. (1 Сол.4,17) Те и другие царствуют на земле со Христом. (Апок.20,4) Это время есть так называемое время покоя. (2Сол.1,7) Или тысячелением (Апок.20,4). Затем наступает конечный суд, воскресение злых и преображение праведных, которое есть второе воскресение и вход в нетленную жизнь. (1Кор.15,25; 1Сол.4,17; Апок.20,13)

Мы имеем здесь первую форму милленаризма, которая представляет собой общую доктрину. Она не выделяется в особую группу. "Вознесение Исайи" - свидетельство для сиро - палестинской области, "Послания к Солунянам" нам показывает, что это было верой греческих христиан, т.к. св. ап. Павел довольствуется уточнениями и предполагает наличие у своих корреспондентов ожидания земного Царства Христа, (см. J.Dupont "Во Христе", Louvain, 1952, р.40-45). Кроме того, в дальнейшем доктрина развивается в формах, данных Апокалипсисом Иоанна. Существенным является наличие того промежуточного состояния, где воскресшие святые суть еще на земле и не вошли еще в свое последнее состояние. Но Апокалипсис ничего не говорит о природе и продолжительности этого состояния. Речь идет об одном из аспектов тайны последних времен.

Крайней противоположностью течению, представляемому "Вознесением Исайи", является эвионейский мессионизм. (см. H.-J. Shoers, Theologie und Geschichte des Judenchristentums, p.82-87) Он является продолжением иудейского временного мессионизма и соответствует той "иудейской" тенденции, которая будет осуждена отцами Церкви. Он характеризуется очень материальным характером ожидаемого мессианского Царства. Это тот милленаризм, на который намекает св. Иероним, когда пишет: "Иудеи и евиониты, наследники иудейских ошибок, принявшие имя "бедных" за смирение, понимают в буквальном смысле все наслаждения тысячелетия". (Со. Jer. LXVI,20; P.L. XXIV, 823) Святой Иероним подчеркивает здесь две важные черты. Первая есть сильное влияние на это течение иудейского мессианизма. Вторая есть тот буквальный характер, с которым будут пониматься пророчества. Свидетельство св. Иеронима подтверждается свидетельством более древним, которого он не заметил. Это Reconnaissances Clementines. Там мы видим, что Caiphe, осуждает православие: "Он пытался нападать на учение Иисуса, говоря, что Он утверждал непостоянные вещи: Он сказал, что "нищие" блаженны, и Он обещал земные воздаяния и источник наград в ином наследстве и обещал, что те, которые исполнят правду, насытятся пищей и питием" (1,61).

Сходство этого текста с текстом св. Иеронима поразительно. В том и другом случае - это вопрос о "нищих", то есть эвионитах. Здесь не ставится акцент на возвращение Христа и Его Царства, но делается упор на материальном воздаянии праведным. С другой стороны, в обоих случаях эта надежда основана на одном буквальном понимании. Но по содержанию текст Reconnaissances Clementines дает важное уточнение. Очевидно, что там есть намек на "Блаженства". Праведные нищие суть "блаженны". То же имеется в виду у Марка 10,29-30: "Те, кто оставит дом или братьев, или сестер, или отца, или мать ради Меня, получат стократно в этом мире". Это доказывает, что у евионитов существовала милленаристическая экзегеза Нового Завета. Мы снова находим такую экзегезу у православных авторов, таких, как св. Ириней.

Между этими двумя течениями находится истинный милленаризм. Его характеризует развитие общего учения о возвращении и благодатном Царстве Христа в категориях иудейской апокалиптики. Оно составляет, собственно, иудео-христианское богословие милленаризма. Его следы уже находим в Апокалипсисе Иоанна. У нас нет необходимости разбирать здесь в деталях Апок. 19,11-21. Мы заметим только, что там выделяются три элемента. С одной стороны, имеются обычные темы: парусин, воскресения святых, Царства Христова, которые находятся у святого апостола Павла, (см. H.Bietenhard, Das Tausendjahrige, Zurich, 1955, p.60-62; A.Wickenhaurer. Das Problem des tausendjahrigen Reiches in der Johannes-Apocalipse, dans Rom, Quart, 40 (1932), p. 13-27). Во-вторых, Иоанн вдохновляется Иез.36-40. Это решительным образом выразилось в намеке на Гога и Магога (Иез.38,2; Апок.20,7) Наконец, мы встречаем намек на тысячелетие 4 раза (20,2-6), имеющий отношение к иудейской апокалиптике. Нам надо разобраться в его происхождении и значении.

Более древнее и более сильное свидетельство о таком милленаризме относится к той же самой азиатской среде, что и Апокалипсис. Оно есть у Папия, современника св.Поликарпа. Но мы относим его к более древней традиции, связанной с апостольским временем. Евсевий в заметке, ему посвященной (Папию), делает более явный намек на это учение: "Он же (Папий) передает и другие рассказы, дошедшие до него по устному преданию: некоторые странные притчи Спасителя, кое-что скорее баснословное. Так, например, он говорит, что после воскресения мертвых будет тысячелетнее и плотское Царство Христово на этой самой земле" Евсевий, ЦИ 3,39,12. Мы вновь находим здесь азиатскую тему тысячелетия. Кроме того, текст совпадает с таким же текстом из "Вознесения Исайи". Речь идет о земном Царстве Христа посреди воскресших праведников, предшествующее суду.

Эти сведения Папия будут более хорошо развиты св. Иринеем: благословение Исааку "бесспорно относится ко временам Царства, когда будут царствовать праведные, восстав из мертвых, когда и тварь обновленная и освобожденная будет плодоносить множество всяческой пищи от росы небесной и от тука земнаго. Так и пресвитеры, видевшие Иоанна, ученика Господня, сказывали, что они слышали от него, как Господь учил о тех временах и говорил: Придут дни, когда будут расти виноградные деревья, и на каждом будет по 10000 лоз, на каждой лозе по 10000 веток, на каждой ветке по 10000 прутьев, на каждом пруте по 10000 кистей, и на каждой кисти по 10000 ягод, каждая выжатая ягода даст по 25 метрет вина. И когда кто-либо из святых возмется за кисть, то другая (кисть) возопиет: я лучшая кисть, возьми меня, чрез меня благослови Господа". (ПЕ.5,33,3).

Святой Ириней продолжает, что так будет что касается хлеба и для других плодов земли. Он добавляет: "Все животные, пользуясь пищей, получаемой от земли, будут мирны и согласны между собою и в совершенной покорности людям. Об этом и Папий, ученик Иоанна и товарищ Поликарпа, муж древний, письменно свидетельствует в своей четвертой книги, ибо им составлено 5 книг. Он прибавил следующее: "Это для верующих достойно веры. Когда же Иуда, предатель, не поверил сему и спросил, каким образом сотворится Господом такое изобилие произрастений, то Господь сказал: Это увидят те, которые достигнут тех (времен)". (5,33,3-4) Новый элемент, появляющийся здесь - обновление земли. Она будет сама производить, не будет нужды ее засевать и обрабатывать. Она явится необычайно плодородной и будет такой в продолжение земного мессианского Царства, воскресшие будут продолжать питаться материально. Замечено, что св. Максим Исповедник, цитируя Папия, подчеркивает эту мысль: "Папий в своем 4-м томе говорит о наслаждениях пищей во время воскресения" (Схолия на Церковную Иерархию,?). Итак, это соответствует тому, что сказано в "Вознесении Исайи", когда там подчеркивается, что после земного Царства люди будут лишены плоти. Это значит, что будет одно первое воскресение, где праведники будут иметь тела преображенные, но еще земные, и которое предшествует второму, более полному преображению.

К тому же, это ясно развито позднейшим автором, который, тем не менее, является, наряду со св. Иринеем, важным свидетелем азиатской традиции милленаризма. Святой Мефодий Олимпский, действительно, пишет: "Потом, следуя за Иисусом, "прошедшим небеса" (Евр.4,14), прихожу, как и они (иудеи), после покоя праздика Кущей в землю обетованную, на небеса, не оставаясь в кущах, т.е. (телесная) моя скиния не остается такою же, но после тысячелетия (hiliontaeteris) изменяется из вида человеческого и тленного в ангельское величие и красоту" (Пир.9,5). Св.Мефодий видит здесь во времени, проведенном иудеями в кущах в пустыни перед входом в землю обетования, образ того, что он называет выше "тысячелетием покоя" и "воскресением". "Кущи" означают тела воскресших, которые сохраняют еще в течение тысячелетия свою земную форму. Заметим, что тела остаются тленными. Действительно, в тысячелетии просто имеется особая долговечность, такая же, как у Адама в раю, которая была именно тысячу лет, только после 1000 лет давался дар нетления, как мы увидим далее у Тертуллиана.

Папий связывает мысль о внезапном и чудесном плодородии природы с мыслью о примирении животных между собой и их покорности человеку. Это является очень древней чертой описания мессианских времен, которое находится уже у Исайи. (Ис.65,25) Святой Ириней, комментируя Папия, замечает то же (5,33,4). Оно снова появляется в Апокалипсисах (2Варух 33,6). С другой стороны, мысль о том, что земля будет производить плоды без необходимости человеку возделывать ее и о необычайном плодородии земли, по своему происхождению близка к пророкам (Ам.9,14) и в апокалиптике имеет форму, которую воспроизводит Папий: "Каждое посеянное зерно произведет на тысячу мер более, чем одно." (1 Hen., 10,19). Но у пророков и в апокалиптике эти описания относятся к будущему мира вообще. Они представлены, как преображение земли. Оригинальностью традиции, приводимой Папием, является применение этих райских описаний к земному Царству Мессии. Одна иудейская параллель есть во 2Варуха, но только в том, что касается плодородия земли, отнюдь не мира между животными (29,3-30,2) (тж Sib. VII, 146-149). Заметим, что в Апокалипсисе необычайное плодородие деревьев есть признак не тысячелетия, но нового творения (см.тж. VisioPauli, 21-22; M.R.James, Apocr. Anecd., p.22-23). Это мы встречаем в контексте характерных признаков азиатского милленаризма. Он применяет к мессианскому Царству определенные пророчества ВЗ-та, относящиеся к будущему мира. Правда, у пророков эти два вида пророчеств не различаются. Это - пророчества о примирении животных (Ис.65,25), об усилении света сияния солнца и луны (Ис.30,26), о необычайном плодородии природы (Ам.9,13), придающие милленаризму характер "мифического", коробило Евсевия, и что не отражено в Апокалипсисе Иоанна Богослова.

Остается посмотреть, были ли рассмотренные концепции достаточно распространены. Действительно, св. Ириней атрибутирует их сначала пресвитерам, далее он добавляет, что они находятся также у Папия. Таким образом, они заимствованы этим последним. Кроме того, сами пресвитеры, по словам Папия, утверждали, что получили их от Иоанна, который сам говорил, что узнал их от Господа. Эта непрерывная атрибуция составляет загадку, еще не решенную. Ясно, что не может быть вопроса о сообщении этого учения Христом, по крайней мере, речь идет об отношении этого ко всей первохристианской общине. Это объясняет то почтение, с которым на них смотрел человек, по силе ума подобный св. Иринею. Наряду со свидетельством Папия мы имеем другие признаки присутствия милленаристических концепция в азиатской среде в инославных учениях. Они, действительно, присутствуют у Керинфа, которого знал св. ап. Иоанн, как говорит св. Ириней (ПЕ.3,3,4). (W.Bauer явно приписывает его (св. Иринея или Керинфа?) милленаризм влиянию иудео-христианства, (см. Chiliasmus в RAC.II, col. 1076) Кай, цитируемый Евсевием так обобщает его доктрину: "Он говорит, что после воскресения Царство Христа будет земным..." (ЦИ.III,28,2). Святой Дионисий Александрийский атрибутирует Керинфу те же взгляды (ЦИ.III,28,3). Он уточняет, в частности, что он верил в восстановление жертвоприношений в Иерусалиме, что вновь встретится в милленаризме Аполлинария в IV веке. Любопытно, что св. Ириней, упоминая о Керинфе в своем сочинеии, не говорит о его милленаризме. Без сомнения, с этой точки зрения он не рассматривался, как еретический.

Свидетельство Керинфа интересно в двух аспектах. С одной стороны, действительно, оно является документом об азиатском милленаризме, который дополняет милленаризм Папия и подтверждает архаичность тем, которые мы вновь находим у св.Иринея. Мы уже встречались с этим много раз. Также, утверждение о тысячелетии, которое являлось... Встает вопрос о материальной пище в течение тысячелетия, когда воскресшие будут иметь непреображенные еще тела. Наконец, мы встречаемся с новой особенностью - восстановлением земного Иерусалима. Эта мысль чужда Апокалипсису, которому известен только небесный Иерусалим по новому творению. То же у св. Иринея.

И хотя по этим признакам, Керинф относится к азиатской группе Папия и св.Иоанна, но он их трактует в материальном смысле, что говорит о иудейском влиянии и близости к эвионитам. Акцент ставится на чувственных наслаждениях в течение тысячелетия. Даже если Евсевий подчеркивает эту мысль, то он, все равно, придерживается общей линии Керинфа.

Во-вторых, заметно утверждение о продолжении существования в тысячелетии брака. Эта мысль находится у Коммодия (Inst.,11,3. см. H.Bietenhard The Millenial Hope in the Early Church в: Scott. Journ. Theol., 6(1953), p.24-25). Он соединил в одно две основные точки зрения позднейших споров о милленаризме. Наконец, восстановление земного Иерусалима сопровождается восстановлением жертвоприношений. Это специфически иудейская мысль (см.тж. Commodieen, Carm., Ар., 941-946). Это, без сомнения, милленаризм такого порядка, на который нападал Маркион, когда, по словам Тертуллиана, он критиковал тех, кто ожидает восстановления Иудеи в Палестине в течение тысячелетия (Против Маркиона 3,24). Не следует забывать, что сам Маркион был также родом из Азии.

Эти мысли особенно интересны для нас, так как они помогают нам разобраться с Керинфом. Они, в самом деле, свидетельствуют о тех иудео-христианских азиатских течениях, где иудейский миссионизм был особенно злобным (ядовитым), поскольку он доходил до ожидания восстановления могущества Иерусалима и храмового культа. По замечанию Во Reicke, это нужно сопоставить с фактом существования мощного иудейского течения в Азии, оказывающего сильное влияние на христианские общины и поддерживающего у иудеев, обращенных в христианство, надежду на временное Царство Мессии (Diakonie, FestfreudeundZelos, p.283-287). Присутствие в Азии этих течений, слабых в другом месте, связано, без сомнения, с тем, что в Александрии и Риме иудейский мессианизм вынужден был вести себя более осторожно, чем в Азии, где он был более свободен и более опасен (см. G.Dix, Jew and Greek, p.53-62).

"Первое воскресение"

По-видимому, установлено, что учение о земном Царстве Христа особенно долго держалось среди азиатского иудео-христианства. Оно, действительно, не являлось продолжением в целом православной иудео-христианской традиции. Уже в Азии Ириней после представленной милленаристской интерпретации пророчества Исайи о мире между животными, добавляет: "Знаю, что некоторые пытаются относить это к диким людям, принадлежащим к различным народам и разных занятий, которые уверуют и, уверовав, сойдутся с праведными" (5,33,4). Таким образом, пророчество Исайи здесь применяется ко времени Церкви.

Кажется, такое понимание было у иудео-христианской общины Рима. Послание Петра, занимающее важное место в эсхатологии, не содержит никакого намека на милленаризм. Напротив, все, цитирующие 2Пет.З,8, как классический текст милленаристов: "Один день Господень, как тысяча лет" (Пс.89,4), применяют его ко времени, которое отделяет пришествие Христа от конечной катастрофы. Таким образом, оно (2Пет), очевидно понимает тысячелетнее Царство, как время Церкви. Впрочем, видно, как эта концепция mise в дальнейшем, как мы это увидим всвязи с учением о семи тысячелетиях, могла обосновать ожидание конца мира для тысячного года по Р.Х., седьмой и последней тысячи, которая началась с пришествием Христа.

Впрочем, примечательно, что ни Климент Римский, ни Ерм не намекают на милленаризм, и более того, у них акцент поставлен на время Церкви, которое непосредственно предшествует конечному суду.

Ириней не исключает такую церковную экзегезу. Он считает законным применение пророчества о восстановлении мира между животными к единству народов Церкви (5,33,4, см.тж. Иустин "Диалог" 80,4).

С другой стороны, он утверждает, что такое аллегорическое толкование не исчерпывает смысл пророчества. В самом деле, Бог богат во всем (5,33,4). Кроме того, эта церковная экзегеза не смогла бы исчерпать все пророчество целиком. Здесь Ириней имеет ввиду не эту церковную типологию, но аллегоризм гностиков, отбрасывающих все историческое содержание пророчества и преобразующих его во вневременный мир плиромы.

Когда Павел говорит, что Иерусалим является нашей матерью, "он говорит, не думая ни о блуждающем зоне, ни о силе, отделившейся от плиромы " (5,35,2).

Это существенно для оспаривания такой гностической экзегезы - и во-вторых, для защиты азиатского милленаризма, чему, как мы видим, Ириней посвятил главы ПЕ, где он снова возвращается к традиции азиатского милленаризма и поддерживает ее.

В этих главах имеются элементы собственного богословия Иринея и поэтому оно нас здесь не интересует, но Ириней собрал в них весь набор традиционных сведений, что делает эту главу ценным источником по азиатскому милленаризму. Именно оттуда мы имеем ряд цитат из Папия и пресвитеров.

А на остальных страницах содержится целое библейское досье, дополняющее наши представления о милленаризме иудео-христиан, и дающее возможность сделать важную оценку (фактов).

Сначала Ириней говорит, что необходимо, чтобы "праведные, воскресая для лицезрения Бога, в обновленном создании должны сперва получить наследие, обещанное Богом отцам, и царствовать в нем, а потом настанет суд" (5,32,1). Первая причина есть та, что "надо, чтобы творение, восстановленое в своем первобытном состоянии, было предоставлено незамедлительно в распоряжение праведников". Это основывается на Рим.8,19-21. Во-вторых, и только так выполняются обетования, данные патриархам (см. : M.A.Hossian, LachristologiedeSaintIrinee. p. 129-13 5). По этому поводу Ириней дает целый список текстов, относящихся к этим обетованиям.

Далее следует доказательство из Нового Завета. Христос на Тайной Вечери говорит Своим апостолам: "Отныне не будут пить от плода сего виноградного, до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего" (Мф.26,29). Таким образом, комментирует Ириней, "Он не может представляться пьющим от произрастения виноградного, когда Он вместе со своими находится в пренебесном месте; имеющие Его опять не могут быть без плоти" (5,33,1)

Также "ко временам Царства" Ириней относит слово о стократном воздаянии "в веке сем" (Мф. 19,29). Здесь он комментирует: "ибо что такое сторичное воздаяние в веке сем за сделанные бедным обеды и ужины? Это имеет место во времена Царства, т.е. в седьмой день освященный, в который Бог почил от всех дел своих, который есть истинная Суббота праведных, когда они не будут делать ничего земного, но будут иметь трапезу, уготованную Богом, доставляющую им всякие яства". (5,33,2). Иринею свойственно пользоваться свидетельствами Папия и пресвитеров о чудесном плодородии земли без всякого труда. Я оставляю в стороне намеки на седьмой день и субботний покой, к которым мы вернемся, и которые не относятся к первичному азиатскому милленаризму.

Затем Ириней переходит также к пророческим текстам (5,34,1). Наиболее важный - это Ис.65,21-25, который он цитирует дважды и который, как мы видели, является основным текстом для азиатского милленаризма. Отмечают, что этот текст в LXX содержит стих: "Ибо дни народа моего будут, как дни древа жизни" (ст.22). Ириней не дает особого комментария, но нельзя забывать, что выше он напоминает, что дни древа жизни были тысячу лет 5,23,2. Мы еще вернемся к этому времени.

Напротив, св.Ириней настаивает на восстановлении животных. Возвращение в рай предполагает возвращение животных к райской пище, которая была растительной. Таким образом, это предполагает изобилие растительности: "Если животное лев питается плевами, то какова будет самая пшеница, от которой плева годна будет в пищу львам?" (5,33,4).

С другой стороны, отмечается важная группа пророчеств, относящаяся к новому Иерусалиму. Она содержит Ис.31,9; 54,11; 65,18; Варух 5. Относительно последнего текста Ириней пишет: "Все такие изречения не могут быть разумеемы в отношении к пренебесному миру; ибо говорится: Бог явит всей поднебесной Твою светлость (Варух 5,3), но они относятся ко временам Царства, когда земля будет воззвана Христом к первобытному состоянию, и Иерусалим будет воссоздан по образцу горнего Иерусалима" (5,35,2). Также цитируя Апок.21,1, Ириней показывает, что небесный Иерусалим, о котором говорит ап.Иоанн, появится не только после новой земли и нового неба: "С минованием сих, по словам ученика Господня Иоанна, сойдет на землю новый горний Иерусалим... Сего Иерусалима образ - Иерусалим на прежней земле, в котором праведные предварительно готовятся к нетлению" (5,35,2).

Таким образом Ириней явно отличает восстановление земного Иерусалима в течение 1000 лет от явления нового Иерусалима после суда и нового творения. Его экзегеза Апокалипсиса уделяет этому внимание.

Это упоминание о восстановлении Иерусалима важно, ибо оно показывает, насколько мысль, которую св. Ириней выражает здесь, свойственно азиатскому милленаризму Керинфа и Монтана, для которых тема Иерусалима была центральной.

В тоже время, св.Ириней указывает на происхождение этой темы, показывая, что он также связывает его с буквальным пониманием пророчеств Исайи. Собственно иринеевским в этом месте является то, что тысячелетие понимается как первое привыкание к нетлению. Ириней возвращается к этому и далее: "И как истинно он (человек) воскресает из мертвых, а не иносказательно... также истинно будет приготовляться к нетлению и будет возрастать и укрепляться во времена Царства, чтобы быть способным к принятию славы Отчей" (5,35,2).

Последний штрих, которым Ириней возвращается к первоначальному милленаризму - это акцент на то, что наступление тысячелетнего царства застанет живущих на земле: "ибо все эти и другие слова бесспорно сказаны относительно воскресения праведных, имеющего быть после пришествия антихриста... и относительно тех, кого Господь найдет во плоти ожидающими его с неба, которые претерпели гонения" 5,35,1.

В этом заключается связь милленаризма с первоначальным мессианским ожиданием, которое у иудеев было связано с вмешательством Бога в земные дела, триумфом против земных врагов и освобождением преследуемых праведников. Воскресение является не только средством присоединения умерших праведников к этому триумфу, оно есть, собственно оживление, восстановление мертвых в лучшие земные условия, еще не преображенные в град Божий.

Ириней свидетельствует об устойчивости милленаризма в конце II века в Великой Церкви. Это можно сопоставить со св.Милетоном Сардийским (L.GryLemellinarisme, Paris, 1904, p.81-82). Но существует также другое течение, которое свидетельствует о присутствии милленаризма в Азии в эту эпоху - это монтанизм. Его связи с тысячелетием Иоанна и Иринея явно прослеживаются, особенно в том значении, которое придавалась там параклиту. Монтанизм явился консервативным движением, которое в конце II века возвращалось к ревности эсхатологического ожидания первых азиатских общин и особенно к милленаризму. Поэтому в нем обнаруживаются архаические учения, среди которых присутствует именно учение о тысячелетии Папия или Керинфа, несмотря на то, что датировка является более поздней (см.: K.Aland, Der Montanismus und die Kleinasiatische Theologie, в: ZNW, 54 (1955), p. 113-114).

От Тертуллиана мы узнаем о милленаризме Монтана. J.H.Waszink собирает основные тексты в своем издании "О душе" (De Anima, p.591-593). В одном из них мы читаем: "Мы исповедуем, что одно царство нам обещано на земле до неба в другом состоянии, другое - небесное и в другом состоянии. Но после Воскресения, для тысячелетия в Иерусалиме, в городе Божественного Действия в Царстве, сошедшем с неба. Этот Иерусалим слово нового пророчества (монтанизм), которое таким образом свидетельствует в нашей вере, что образ города явится знамением до его явного появления" (Adv. Marc., 111,24; CSEL, 419).

Заметно несколько сжатый стиль Тертуллиана вобрал в себя все черты азиатского милленаризма: земное тысячелетнее царство, следующее за Воскресением и последующее с неба, указывающее на различное состояние тел в тысячелетнем царстве и на небе ("После тысячелетнего царства, которое включает в себя воскресение святых, однажды совершившегося конечного суда, изменение в одно мгновение в ангельскую природу, в одежду нетления, мы преобразимся в небесном царстве" (3,24;420)).

Здесь перемешано "Вознесение Исайи" с св.Мефодием Олимпским (см. "О воскресении, 25). Более интересна мысль о месте, занимаемом Иерусалимом. Между тем, как милленаризм Папия находится в линии пророчеств о новом рае, у Монтана он существует в линии пророчеств о новом Иерусалиме. Этот новый Иерусалим не есть небесный Иерусалим, о котором говорит Апокалипсис Иоанна, но есть земной восстановленный Иерусалим. Мы видели у Иринея их различие. Эта тема сопоставляет милленаризм Монтана с милленаризмом Керинфа и напоминает Аполлинария.

Символизм тысячи лет

Мы несколько раз рассматривали выражение "тысячелетнее", применяемое к царству Мессии, но оно не всегда ассоциируется с ним. Оно отсутствует в тех иудейских текстах, где речь идет о промежуточном царстве. Оно также оказывается чуждым более древним христианским пластам, что доказывает "Вознесение Исайи". Оно появляется только в определенной группе текстов: у Папия, Пресвитеров, Керинфа и в Апокалипсисе. Выдвигались различные гипотезы о его происхождении. В особенности делают акцент на его связь с учением о космической седмице, составленной из семи тысячелетий. Мы, действительно, увидим, что оно очень близко к этому учению. Но не там нужно искать его происхождение. Также учение о семи тысячелетиях появляется в послании Варнавы, которое относится к иудео-христианскому гносису Египта, и мы попадаем совсем в другую среду того же азиатского мессианизма.

Если мы более близко рассмотрим факты, мы констатируем, что концепция тысячелетия описывается у Папия в райских тонах. Была ли там связь между плодородием земли, примирением животных и тысячелетием? Нам достаточно опять обратиться к текстам пророков и Апокалипсисов, чтобы установить, что одним из признаков мессианского царства служит чрезвычайное долголетие. Таким образом, мы читаем в Ис.65 то, что мы цитировали для описания примирения животных: "Там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих; ибо столетний будет умирать юношей, но столетний грешник будет проклинаем. И будут строить домы и жить в них, и насаждать виноградники и есть плоды их... ибо дни народа Моего будут, как дни дерева..." Ис.65,20-22. То же самое в 1 Еноха, долговечность и плодородие земли как признак мессианского царства (10,17).

И более того, "Книга Юбилеев" в важном для нас тексте действительно сообщает нам, что в райские времена человек должен был жить тысячу лет, и что по причине своего греха это время для Адама сокращается, и он умирает в 930 лет по книге Бытия: "Адам умирает за 70 лет до достижения им 1000 лет, ибо 1000 лет, как один день (Пс.89,4) на небе. И по этому поводу написано о древе познания: в день, в онь же ты вкусишь - смертью умрешь. По этой причине он умер до исполнения лет этого дня". (Юб.4,39).

Здесь мы имеем экзегезу Быт.2,17 через Псалом 89,4: Адам умер в день, когда он вкусил запретный плод; но день означает здесь тысячу лет; значит, Адам умер до исполнения тысячи лет.

О том, что эта традиция Юбилеев была известна в азиатской среде, мы имеем формальное свидетельство Иринея. Комментируя Быт.2,17, он пишет: "Восстановляя в Себе этот день, Господь пришел на страдание в день накануне субботы, т.е. в шестой день творения, в который и создан человек. Некоторые еще смерть Адама полагают в тысячный год, ибо так, как "день Господень, как тысяча лет", то он не переступил за тысячу лет, но умер в ее пределах, исполняя приговор за преступление" (ПЕ 5,23,2). Итак, Ириней констатирует, что в Азии до него существует определенная традиция, которая есть также у Юбилеев, и где продолжительность райской жизни составляет тысячу лет.

Итак, с тех пор, как мессианское Царство рассматривалось в Азии, в зависимости от апокалиптики, как возвращение в рай, было нормальным, что продолжительность жизни там была равна той, которая была там у Адама. Следовательно, это рассуждение, в ясных ссылках на текст "Юбилеев", очевидно делается Иустином в одном из текстов, где он во имя первичной традиции защищает милленаризм против духовных объяснений, сторонниками которых были гностики, как православные, так и инославные.

Мы вспоминаем, что "Диалог с Трифоном", где находится это место, происходит в Ефесе, следовательно его контекстом является азиатский иудаизм. Иустин в этом месте, без сомнения, связан с азиатской милленаристской средой, только эхом которой он является. Это очевидно, если мы примем во внимание, что те же самые рассуждения встречаютсяя у Иринея, хотя они не наводят нас на мысль, о связи с Иустином.

Цитируем основной текст: "А я и другие здравомыслящие во всем христиане знаем, что будет воскресение тела и тысячелетие в Иерусалиме, который устроится, украсится и возвеличится, как объявляют то Иезекииль, Исайя и другие пророки" ("Диалог", 8,1).

Это точно милленаризм Керинфа и Монтана с намеком на Иерусалим. Иустин продолжает: "Исайя так говорит об этом тысячелетии:" и он цитирует Ис.65,17-25. Я просто отмечаю точные места: "Вот, Я творю Иерусалим веселием... там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих... ибо дни народа Моего будут, как дни дерева... Волк и ягненок будут пастись вместе". Польза этой цитаты заключается в том, что она дает нам возможность коснуться всех тем азиатского милленаризма в той том пункте, в котором они вновь появляются. Действительно, там находится тема обновленного Иерусалима, примирение животных, долгожительство. Кажется, что азиатский милленаризм должен бы состоять в применении к учению о первом воскресении соответствующих глав Исайи.

Единственным явно отсутствующим там элементом является логия (logion) о плодородии виноградника, которая составляет иудейскую апокалиптическую традицию. Возможно, что эта традиция была применена к главе Исайи в иудейско-христианской среде Азии, и которую христиане применили целиком к промежуточному Царству. Однако, собственно тысячелетие там не находится. Тем не менее, Иустин объявляет, что Исайя предсказал тысячелетнее Царство. И так, он снова связывает его с 22 стихом, который мы читаем в LXX: "Якоже бо дние древа жизни будут дние людий моих". Обращение к древу жизни здесь является толкованием LXX, чуждым евреям и которое в этом случае составляет аллюзию (намек) на райское тысячелетие.

Эти сопоставления объяснены Иустином, который является свидетелем древней традиции: "Из того, что сказано в этих словах: "как дни древа жизни будут дни народа Моего, дела трудов их"... ты разумеешь, что здесь таинственно указывается тысячелетие. Ибо когда было сказано Адаму, в какой день он вкусит от древа, в тот умрет (Быт.2,17), то мы знаем, что он не пережил тысячи лет. Знаем также, что к тому же ведет изречение: день Господа, как тысяча лет. Кроме того, у нас некто именем Иоанн, один из апостолов Христовых, в Откровении, бывшем ему, предсказал, что верующие в нашего Христа будут жить в Иерусалиме тысячу лет, а после того будет всеобщее, короче говоря, вечное воскресение всех вместе и потом суд; как и Господь наш сказал: "Не будут жениться, ни выходить замуж, но будут равны ангелам Божиим, как дети воскресения Божия"" (Диал.81,3-4). (О последнем стихе этого текста см.: R.Reitzenstein, EinefruhchrislicheSchriftvondendreierleiFruchterBZNVV, 15(1914), p.70-71).

Этот текст соединяет всю документацию и аргументацию Тысячелетия. Он, действительно, группирует Пс.89,4, которые находятся в "Юбилеях", во 2 Пет.З,8, Быт.2,17 и Ис.65,22 по LXX. Подобно "Юбилеям", он считает, что райская жизнь была 1000 лет. Итак, Исайя отождествляет продолжительность жизни в мессианское время с продолжительностью райской жизни. Т.о. ясно, что длительность жизни в мессианское время будет 1000 лет. И это, очевидно, имеет отношение к тысячелетию Апокалипсиса. Но его тысячелетие является здесь без того хронологического исчисления, которое обозначает райское состояние. Т.о. нам кажется, что азиатский милленаризм происходит из представлений о райском характере мессианского времени. И он точно указывает, что после первого воскресения праведники будут жить на обновленной земле, но перемещены из земной жизни на небо будут после суда и уподобления ангелам.

Последнее, может быть, позволяет разъяснить один важный признак милленаризма и обозначить в нем две тенденции. Одним из камней преткновения в милленаризме был вопрос сексуальной жизни, которая, кажется, допускалась в продолжение мессианского времени. Еврейская традиция Апокалипсисов среди признаков мессианских времен объединяла освобожденную плодовитость человека с плодородием природы: "Праведники будут жить живущими до тех пор, пока они не родят тысячу детей", читаем мы в 1 Еноха, 10,17. Керинф, как говорит св. Дионисий Александрийский, понимал месианское время, как время наслаждений всех видов и, как говорит Кай, делая "брачный праздник".

Эта концепция очень материальна, чтобы сохраниться в позднейшем христианстве. Мы снова находим ее у Коммодия и Лактанция, который прямо ссылается на Исайю и Апокалипсис: "После воскресения Сын Божий будет царствовать 1000 лет среди человеков и они будут править очень праведным правлением. Те, кто будут тогда жить, не умрут, но в течение тысячи лет будут рождать бесчисленное множество; что касается воскресших, они будут первенствовать над живущими, как судьи. Тогда солнце будет светить в 7 раз ярче, чем теперь, земля явит свое плодородие и произведет обильную жатву. Животные не будут более питаться кровью." (Div. Inst., 24; PL VI, 810-811). Таким образом, умножение многочисленных потомков являлось признаком мессианского Царства.

Иустин, кажется, допускает эту концепцию, потому что он просто связывает эсхатологическое Царство со словами Христа: "Не будут ни жениться, ни выходить замуж," Но заметим, что ни Пресвитеры, ни Папий, ни Ириней, ни Монтан не намекают на сохранение размножения в течение мессианского Царства.

Если то, о чем мы говорим - верно, то это является их концепцией, которая была бы единственно применимой к мессианскому Царству тысячелетия Адама. Ибо оно будет применимо только к одному поколению, которое покрыло бы всю тысячу лет, и таким образом не допускалось бы рождение потомства.

Эта концепция, также, представлена в III веке св.Мефодием Олимписким вопреки материалистической концепции Лактанция: "все это есть не что иное, как дуновение и образные тени, предвозвещающие воскресение нашей павшей на земле телесной скинии, которую обратно получив бессмертною, в 7-е тысячелетие, мы будем праздновать великий праздник истинных кущей в новом и непреходящем мире, когда будут собраны земные плоды, и люди уже не будут рождать и рождаться, и когда Бог упокоится от дел мироздания" (Пир 9,1). Я опускаю те части текста, которые относятся к концепции седьмого тысячелетия и к параллелям с седьмым днем. Мы к ним вернемся. Я просто оставляю ясное утверждение о прекращении размножения в течение мессианского времени.

Заметно, что Мефодий равно отрицает плодородие земли в эту эпоху. В этом он идет гораздо далее Иринея. Возможно, это было реакцией и усилием спасти Милленаризм, одухотворяя его. Но также не исключено, что это было развитием древней милленаристической традиции в направлении типологии покоя седьмого дня, не испорченной апокалиптическим влиянием, которое наблюдается у Папия, которую повторял Ириней и которую Лактанций развил до конца.

Мефодий, действительно, уточняет, что он борется здесь с иудеями, которые "верят, что закон и пророки все объясняли в материальном смысле, и которые стремятся только к благам этого мира" (9,3).

Вновь аналогичная полемика против иудеев встречается по поводу милленаризма у святого Иеронима (Комментарий на Зах.3,14).

Итак, у нас есть древнее свидетельство, которое точно соответствует конецпции Меффодия: это концепция "Сивиллиных пророчеств" иудео-христиан. Описывая последний период существования мира, текст говорит: "тогда твой род прекратит существование, как было прежде; никто не будет более проводить глубокую борозду закругленным плугом; там не будет более ни виноградной лозы, ни колоса; но все будут есть так же самую манну, приходящую с неба, своими белыми зубами." (VII, 145-149). Здесь присутствует та же самая идея, что и у Мефодия: прекращение воспроизводства жизни и покой твари. В другом месте текст явно определяет земное царство и не потусторонний мир. Заметно, что тема покоя представлена также в 1Сол. и "Вознесении Исайи". Мефодий эти первичные данные связывает с темой космической недели и седьмого дня. Это нас приводит к тому, чтобы различать в азиатском милленаризме три различных течения: более радикальное - у Керинфа, представляющего тысячелетнее царство, как время материального наслаждения, в котором продолжаются как человеческое размножение, так и плодородие земли; среднее течение - у Папия и Иринея, допускающих материальные удовольствия и плодородие земли, но не сохраняющих человеческое размножение, кажется, оно более соответствует понятию "адамова" тысячелетия; третье - у Мефодия, предполагающее прекращение не только человеческого разможения, но и плодородия земли, оно появилось в связи с новым представлением "тысячелетия", как седьмого дня космической недели, втечение которой Бог прекращает совершать дела творения.

Теперь мы займемся последним аспектом этого вопроса.

Седьмое тысячеление

Нам уже случалось находить у Иринея и Мефодия намеки на тысячелетие, как на седьмой день. Такое обозначение связано со рассуждениями о космической неделе. Некоторые авторы видят в них источник милленаризма (М.Werner, DieEntstehungdeschristlichenDogmas, p.83-84.) Это нам кажется спорным фактом. Действительно, азиатский милленаризм связан со средой иудео-христианского мессианизма. Между тем, традиционная иудейская среда не знает разделения времени бытия мира на семь тысячелетий. Концепции мировых периодов, которые находятся в 1 Еноха и "Юбилеях", все различаются. Концепции семи тысячелетий родилась в иудео-эллинистической среде, так и концепция семи небес (она засвидетельствована у самаритян, включая мессианскую концепцию седьмого тысячелетия) (W.Bauer, art. Chiliasmus, в: RAC, II, 1075). Она не входит в состав первичного азиатского милленаризма, как и остальные, так и ее мы находим засвидетельствованной изначально.

В самом деле, первым текстом, в котором мы встречаем доктрину седьмого тысячелетия, является послание Варнавы. Он пишет: "о субботе упоминает Писание и при начале творения: "и сотворил Бог в шесть дней дела рук Своих и покончил в день седьмой, и успокоился в тот день и освятил его" (Быт.2,2). Замечайте, дети, что значит "покончил в шесть дней". Это значит, что Господь покончит все в 6 тысяч лет, ибо у него день равняется тысяче лет, Он Сам свидетельствует об этом, говоря: "Вот, настоящий день будет, как тысяча лет". Итак, дети, в шесть дней, т.е. в шесть тысяч лет, покончится все" (15,3-8). Мы попробуем извлечь основные данные из этого текста. Сначала мы встречаем твердую связь между эсхатологическим покоем и субботой. Впрочем, это еще не указывает ни на какой милленаризм. Вся традиция, о которой свидетельствует, в особенности Ориген, понимает субботу, как вечную жизнь (Hom.Num. XXIII, 4) (см.: BibleetLiturgie, p.326-328). Мы сталкиваемся с типологией недели, где 6 дней творения представляют время этого мира, а седьмой день - время мира будущего. Это связано с иудейской традицией и транспонировано Филоном.

Напротив, чуждым элементом иудаизма является то, что периоды бытия мира понимаются, как серия тысячелетий. Cumont там видит концепцию иранского происхождения. Эта серия не является необходимо седмеричной, но она получила эту форму среди "греческих магов", скомбинировавшись с планетарной концепцией вавилонского происхождения, которая усматривала семь космических периодов, каждым из которых управляла одна планета. Она же приводится к концепции семи тысячелетий, составляющих полное время бытия мира.

Эта конецпция была чужда иудаизму, для которого продолжительность бытия мира есть 6 дней, седьмой день представляет вечную жизнь. Итак, она не подтверждается в иудаизме древностью (она находится в "молитве Моисея" (М.R.James, Apocripha anecdota, p. 172), в VisiondeCenez (там же р. 179); у ревизора 2 Еноха (LXX,1)).

Итак, до сих пор у нас есть иудейские данные: покой седьмого дня; и эллинистические данные: семь тысячелетий. В отрывке из Варнавы вставляется третий элемент - восьмой день. Ищется этот элемент в эллинистических источниках. Есть, без сомнения, некоторая роль иудейской огдоады в пифагорейских таинствах чисел, которым Филон отдал дань. Но эта роль неочевидна. Напротив, она основная в гностицизме. Но, как большинство данных, используемых гностиками, она заимствована в другом месте CarlShmidt видел, что христианство придает восьмому дню особо важное значение (Carl Shmidt, Gesprache Jesu mit seinen Jungern, p.279). Это, действительно, следующий день после субботы, в который Христос воскрес. Восьмой день - это день Воскресения, который отличает христиан от иудеев. (J.Danielou, Bible et Liturgie, p.329-354).

Это целый комплекс, в который Псевдо-Варнава вставляет архаичное учение о земном царстве Христа. Оно не содержится в азиатской среде, оно же носит у него характер материального плодородия, как у Папия. Напротив, его аллюзия напоминает тоже в "Вознесении Исайи", где есть вопрос покоя. Но в "Вознесении Исайи" этот покой не сопоставлялся со спекуляцией о неделе. "Вознесение Исайи", таким образом, является свидетельством предшествующего слоя, который впоследствии по-разному трактовался Папием и Варнавой, азиатами и александрийцами.

Однако, уже у Варнавы оно имеет милленаристический признак, которого не было в "Вознесении Исайи", который есть цитация Пс.89,4. Кажется, совершенное отсутствие земного милленаризма, как мы уже замечали, находится в связи с более тяжелым положением иудеев и иудео-христиан в Египте.

Видно, что оригинальность послания Варнавы, необходимо связывать с первичными данными об эсхатологическом покое вместе со спекуляциями на тему космической недели, унаследованными иудаизмом, эллинизмом и христианством. Варнава сохраняет из эллинизма понятие о семи тысячелетиях, как составляющих полную историю; сохраняет из иудаизма особый характер седьмого дня, как времени покоя; из христианства - концепцию восьмого дня, как вечной жизни.

Милленаризм появляется здесь больше, как ответ на спекулятивную проблему отрывка о седмеричности огдоады, как конкретная надежда. Он выступает, таким образом, просто, как покой. Этот милленаризм смешанный то, что долгое время Августин будет защищать, совершенно осуждая азиатский милленаризм.

Присутствие спекуляции о седмеричности и восмеричности мы замечаем, впрочем, параллельно православному гнозису послания Варнавы, у еретиков- гностиков. Действительно, любопытно сопоставлять выводы Варнавы, который ссылается на перспективу истории спасения, тому же у гностика Маркиона. Перенося эти спекуляции в мир гностицизма, мы видим наш счет времени в отделении от хебдомады, которая есть падший мир. Вопрос заключается в восстановлении хебдомады в огдоаду. Это осуществилось вмешательством Иисуса. Имя Его Iesus, составлено из шести букв. Таким образом, Его число обозначается буквой waw. Она исчезла из алфавита. Восстановление ее в числе гласных делает из хебдомады огдоаду (Ириней, 1,14,4-7). Видна аналогия с порядком заглавных букв.

Текст Варнавы представляет нам спекуляцию о милленаризме, совершенно отличную от азиатской, где акцент еще сильнее ставится на семи тысячелетиях, за которыми следует за восьмой день, что говорит, собственно, о милленаризме. След этой концепции находится еще у Климента Александрийского, который говорит о "времени, в которое через семь земных лет ведет к восстановлению (apokathistas) высшего покоя (= огдоада)" (Стром.4,25,159).

Но александрийский гнозис, как православный, так и инославный, отказывается от этой исторической перспективы ради космологической, где хебдомада означает земной мир, управляемый семью планетами, а огдоада - небесный град. Это то, что мы сразу встречаем у валентиниан (Ирин. Прот.Е. 1,5,3; Клим.Ал. Excerpt. 63,1 и у Климента (Strom. VI, 14,108).

Но спекуляция Варнавы приведет к связи с азиатским милленаризмом, а именно через Иринея. Он делает синтез азиатской традиции райского милленаризма и гностической традиции седьмой тысячи, как времени покоя, и в последнем он отдает дань Варнаве: "Ибо во сколько дней создан этот мир, столько тысяч лет он просуществует. И по этому книга Бытия говорит: и совершил Бог в шестый день все дела Свои, которые сделал, и в день Седьмый почил от всех дел Своих, которые создал (Быт.2,1-2), а это есть и сказание о преждебывшем, как оно совершилось, и пророчество о будущем. Ибо день Господень как тысяча лет, а как в шесть дней совершилось Творение, то очевидно, что оно окончится в шеститысячный год." (5,28,3).

Здесь у нас те же самые элементы, те же цитаты, что и у Варнавы. Трудно не допустить буквальной зависимости. Это подтвердает наш взгляд о том, что концепция семи тысячелетий чужда древней азиатской традиции, и что это Ириней соединяет их. Впрочем, эта концепция космической недели хорошо подходит к богословию Иринея. Она также проглядывается у него в других аллюзиях. Особенно интересен отрывок, который точно отождествляет седьмое тысячелетие с мессианским Царством: "Когда же Антихрист опустошит все в этом мире, процарствует три года и шесть месяцев,., тогда придет Господь с неба на облаках в славе Отца, и его, и повинующихся ему пошлет в озеро огненное, а праведным даст времена Царства, т.е. успокоения, освященный седьмой день." (5,30,4). Эта линия будет продолжена Лактанцием.

Точная концепция Варнавы, т.е. та, которая развивает первоначальное учение "о покое" праведников в спекуляции о семи тысячелетиях вне связи с азиатским апокалиптическим милленаризмом -есть та, которую мы находим в конце III века у св. Мефодия Олимпского и Викторина Петтавского. Первого мы уже цитировали. Второй пишет: "Исайя и его коллеги нарушили субботу, для того, чтобы истинная и праведная суббота соблюдалась в седьмое тысячелетие, согласно тому, как Господь установил соответствие между седьмым днем и седьмой тысячей лет. Действительно, он (Исайя?) пишет: "В Твоих глазах, Господи, тысяча лет, как один день" это потому, что, как я упоминал, она есть истинная суббота, та в которую Христос воцарится с избранными Своими." (De fabrica mundi, 6; GSEL,6). Этот милленаризм менее материален, чем у Иринея - сохранится на Западе у Иллария, Григория Эльвирского и других до Августина.

В завершение мы можем себя спросить: является ли "Послание Варнавы" действительно источником для этой концепции? В самом деле, она является чуждой египетскому гнозису и представлена в послании, как ошибочная. Поэтому, мы должны искать первоисточник в другом месте: в сирийской среде. Именно там мы действительно видим во II веке в связи с ирано-вавилонскими спекуляциями "maguseens" о космической неделе, появление вычислений христианских хронографов для определения времени Парусии (J.Danielou, La typologie millenariste de la semaine, в: VC, 2 (1948), p. 1-5). Кадр из семи тысячелетий, понимаемых в буквальном смысле, предоставлял удобные границы для истории мира. Эти спекуляции появились, собственно, в среде иудео-христиан Сирии, где вопрос Парусии был очень важен.

Первый интересный текст находится у св.Феофила Антиохийского. Он является первым христианским автором, интересовавшимся богословием истории. Он это делает в том же смысле, что и Ириней. Итак, в своей рекапитуляции хронологии истории мира он фиксирует Рождество Христа в 5500 году (К Автолику 3,28). Он прямо не намекает ни на семь тысячелетий, ни на милленаризм. Но это число показывает верный способ отсчета, по которому Христос родился в середине шестой тысячи. Это предполагает, что шеститысячный год торжественно откроет мессианское Царство, которое заполнит седьмое тысячелетие, и что семитысячный год будет годом конца мира и открытия небесного града.

Впрочем, ценность этих выводов находит новый аргумент в свидетельстве другого автора, чей милленаризм связан с сирийской средой, даже если мы продолжаем видеть в нем римского священника Ипполита (P.Nautin думает, что речь идет о сирийском епископе, а не о римском священнике (Hippolite et Josippe, Paris, 1947, p.87)). Мы читаем в "Комментарии на Даниила": Необходимо, чтобы эти 6 тысяч лет исполнились, чтобы наступила суббота, отдохновение, святой день, в который почил Бог от всех дел своих. Ибо суббота есть образ и подобие того имеющего открыться Царства святых, когда они, как говорит Иоанн в Апокалипсисе, будут царствовать вместе со Христом после того, как Он придет с небес. В самом деле, "день Господа, как тысяча лет." Итак, если Бог сотворил все в шесть дней, то должны исполниться и шесть тысяч лет, но они еще не исполнились, как говорит Иоанн: "Пять пало, и един есть", т.е. шестой, "а другой еще не прииде" (Апок.17,10), разумея под этим "другим" седьмой, в который и будет отдохновение (katapausis)" (4,23).

Здесь мы встречаем ту же традицию, что и у Варнавы, с семью тысячелетиями, типологией субботы, как мессианского покоя, цитацией Пс.89,4, отсутствием азиатских признаков. Но Ипполит добавляет точные хронологии, которые снова возвращают нас к Феофилу. Цитирование Апокалипсиса, действительно, отмечает, что пять тысячелетий исполнились (истекли), что шестое продолжается, а седьмое ожидаемо. Это уточнялось аллегорией: "То, что видел Моисей в пустыне относительно Ковчега, есть фигура и образ духовного таинства, потому что после прихода Истины в конце времен, можно видеть, что эти вещи получили свое исполнение. Периметр Ковчега был 5.5 локтей (Исход 25,10-11), что указывает на то, что 5500 лет исполнились, когда явился Господь. Таким образом, от Рождества Христова нужно отсчитать 500 лет до исполнения шести тысяч, и тогда будет конец" (4,24).

О важности этих спекуляций в азиатской среде во втором веке нам свидетельствует, помимо Феофила, Вардесан. Он, по свидетельству Георгия Араба, считал, что продолжительность бытия мира была 6 тыс. лет, и оправдывал это расчетами планетных обращений (P.S. II, 613-614). Таким образом, это предполагает существование седьмой тысячи. Тем более ясно, что Георгий присоединяет свое свидетельство к свидетельству Ипполита. "Дидаскалия Апостолов", наша редакция которой - III века, но которая содержит древние элементы и связана с Сирией, свидетельствует о том же самом: "Суббота есть символ, который был дан до времени. Она есть символ покоя, она объявляет седьмое тысячелетие" (VI, 18,15-18). Заметна умеренность всего этого текста относительно тысячелетнего Царства, которое ассоциируется просто с идеей покоя.

Это то же самое течение, которое нужно относить к третьему веку, палестинца Юлия Африкана, главного хронографа эпохи. Адольф Бауэр пишет, что он (Юлий) берет 7 тысячелетий в качестве основы для своей универсальной хроники. Он различает 6 периодов по 1000 лет: 3 до смерти Фалека, во времена которого имела место Вавилонская башня и рассеяние людей, и 3 до конца мира. Юлий Африкан относит Воплощение Христово к середине шестого тысячелетия, к 5500 году (A.Bauer, UrsprungundFortwirkenderchristlichenWeltchronik, 1910, p.14). Эта эра 5500 лет, начало милленаризма, как подчеркивает M.Richard, кроме свидетельства Ипполита и Юлия Африкана, свидетельствуется усилиями вычислителей, чтобы приблизиться насколько возможно ("Счет и хронография у св. Ипполита" в: RSR, 38 (1950), р.239)).

Эта тональность нам позволила определить первичные пути развития иудео-христианского милленаризма. Более древним элементом является концепция земного Царства Мессии прежде нового творения, которое составляет "покой святых". Эти данные развиваются различно в Азии и Сирии. В Азии в среде, где был написан Апокалипсис Иоанна и о котором есть свидетельство Папия, это земное Царство описывается в райских тонах, в которых ВЗ и Апокалипсисы описывают мессианские времена: в примирении животных, необыкновенном плодородии земли, тысячелетнем долголетии людей. Это принадлежит азиатскому милленаризму Папия, Керинфа, Монтана и Тертуллиана.

В другом направлении в Сирии и Египте Мессианское Царство ставилось в связь с вычислениями астрологов о космической неделе, составляющей 7 тысячелетий. Седьмая тысяча, соответствующая седьмому дню творения, в который Бог упокоился, связывалась с мессианским Царством, понимаемым, как "покой святых". Эта концепция отличалась от азиатской концепции тем, что она предполагала прекращение творческих действий Бога, тогда как азиатская предполагала их интенсификацию. Это - концепция Вардесана, Феофила Антиохийского, Ипполита, Сивиллиных книг, послания Варнавы. Непосредственно от Феофила оно продолжено Иринеем, который смешал ее с азиатской концепцией (см.: V.Ermoni, Les phases successives de l'erreur millenaire в: R.Q.H., 70 (1901), p.369)).

Если мы сравним эти 2 концепции, мы увидим, что они относятся к двум различным направлениям. Первое покоится на экзегезе рассказа о рае в Быт.2-3; вторая составляет спекуляцию на Шестоднев, т.е. Быт. 1. Следовательно, в настоящей главе мы констатировали, что мы вновь находим те же самые линии для богословия Церкви. Мы приводим одновременно более одного заключения, которое навязывается нам во время нашего изучения богословия иудео-христианства, чтобы знать, что оно развивалось большей частью начиная с иудейского гнозиса на начало Бытия.

Перевод иеромон. Феофана (Арескина)

Content

Даниэлу Жан Богословие иудеохристианства. Главы из книги