ДАВИД ГРОССМАН

КТО-ТО, С КЕМ МОЖНО БЕЖАТЬ

Моим детям – Йонатану, Ури и Рути

1. "Мы с моей тенью отправились в путь"

***

Пёс мчится по улицам, за ним бежит парень. Их связывает длинная верёвка, которая путается в ногах прохожих, они ворчат и сердятся, и парень бормочет снова и снова: "Извините, извините", и между извинениями кричит псу: "Остановись! Стоп!", и один раз (какой позор!) у него даже вырывается: "Тпру!", а пёс бежит.

Он летит вперёд, пересекая шумные улицы на красный свет. Глаза парня следят за золотистой собачьей шерстью, которая то пропадает, то появляется среди ног людей, будто секретный сигнал.

– Не спеши, – кричит парень и думает, что знай он хотя бы, как его зовут, он окликнул бы его по имени, и, может быть, пёс остановился бы или, по крайней мере, замедлил свой бег, но в глубине души он чувствует, что и тогда пёс продолжал бы бежать, и, даже если верёвка затянется у него на шее, он будет бежать пока не достигнет места, к которому так мчится, и скорей бы уж попасть туда, и пусть оставит меня, наконец, в покое.

Всё это совсем некстати сейчас. Парень, Асаф, бежит вперёд, но мысли его путаются далеко позади, он не хочет их думать, он должен сосредоточиться на гонке за псом, но он чувствует, как они тащатся за ним словно связка консервных банок и бренчат; банка родительской поездки, например. В эту минуту его родители над океаном, летят первый раз в жизни, зачем им вообще надо было ехать так внезапно; и банка его старшей сестры, о которой он просто боится думать, оттуда одни беды; и есть ещё банки маленькие и большие, они сталкиваются в его голове, и в конце связки кувыркается банка, которая тащится за ним уже две недели, её жестяной звон сводит его с ума и орёт во всю мочь, что он обязан, наконец, влюбиться в Дафи по-настоящему, потому что, сколько можно ждать; и Асаф знает, что ему нужно остановиться на минутку, привести в порядок этот жестяной караван, но у пса другие планы.

Чёрт побери, вздыхает Асаф, потому что за миг до того как открылась дверь, и его позвали посмотреть на пса, он, совсем уж было, приблизился к решающему месту влюблённости в неё, в Дафи. Совсем уже чувствовал, как сдаётся упрямая точка где-то в животе, откуда медленный и тихий голос постоянно шепчет ему, она не для тебя, эта Дафи, она только и ищет, как бы подколоть и выставить на смех всех и тебя в особенности, и почему ты продолжаешь ломать эту дурацкую комедию каждый вечер. И, когда ему почти удалось заглушить этот склочный голос, открылась дверь комнаты, в которой он сидел всю последнюю неделю с восьми до четырёх, и в проёме возник Аврам Данох, тощий, смуглый и мрачный зам начальника санитарного отдела муниципалитета и какой никакой приятель его отца, тот, кто устроил его на эту работу на весь август; он велел ему прекратить бездельничать и немедленно спуститься с ним в собачник, и что наконец-то есть для него работа.

Данох проворно шагал, что-то объясняя про какую-то собаку, но Асаф не слушал – переход из одного состояния в другое обычно занимал у него несколько секунд – он плёлся за Данохом по коридорам муниципалитета между людьми, пришедшими оплатить счета за воду и налоги или донести на соседей, пристроивших балкон без разрешения, и спускался за ним на задний двор, пытаясь почувствовать, смог ли он уже преодолеть последнюю точку внутреннего сопротивления Дафи, и что он скажет вечером Рои, который требует перестать, наконец, колебаться и начать вести себя как мужчина.чером Рои, который требует прекратитьмог ли он уже преодолеть последнюю точку внутреннего сопротивления Д Уже издали он услышал сильный и частый лай и удивился: обычно все собаки лаяли вместе, их хор иногда прерывал его фантазии на третьем этаже, а сейчас лаяла только одна. Данох открыл решётку, повернулся и сказал Асафу что-то, что трудно было разобрать из-за лая, открыл вторую решётку и жестом велел ему войти в узкий проход между клетками.

Ошибиться было трудно. Данох не стал бы приводить сюда Асафа ради другой собаки. Среди восьми или девяти собак, каждая в своей клетке, был один пёс, который как бы вобрал в себя всех остальных, оставив их безмолвными и слегка ошеломлёнными. Он был не слишком велик, но были в нём мощь и необузданность, а главное – отчаяние. Такого отчаяния Асаф никогда не видал у собаки. Раз за разом пёс бросался на решётку, и весь ряд клеток дрожал и звенел, и пёс издавал жуткий высокий звук, смесь воя и рычания. Остальные собаки, стоя или лёжа, смотрели на него молча, удивлённо и даже почтительно, и у Асафа было странное чувство, что если бы так вёл себя человек, то следовало бы немедленно подойти и помочь ему или уйти, чтобы человек смог остаться наедине со своим горем.

В коротких промежутках между атаками стенок клетки Данох тихо и быстро говорил. Кто-то из инспекторов нашёл пса, бегающего в центре города возле Сионской площади. Ветеринар предполагал начальную стадию бешенства, но никаких признаков обнаружено не было, и, несмотря на грязь и несколько поверхностных ранений, пёс в отличном состоянии. Асаф обратил внимание, что Данох говорит углом рта, как будто скрывает от пса, что о нём говорят.

– Уже сорок восемь часов он здесь, – выдохнул Данох боком, – а до сих пор не выдохся. Каков зверь, а? – добавил он и слегка напрягся, когда пёс вперил в него на мгновение взгляд. – Это тебе не бродячая собака.

– Так кто же его хозяин? – спросил Асаф и отступил, так как пёс снова бросился на решётку, и от удара затряслась клетка.

– Так вот же, – прогундосил Данох и почесал в волосах, – это ты и должен будешь определить.

– Как, я? – испугался Асаф. – Где я его найду? – И Данох сказал, что как только этот кальб (он назвал его кальб, по-арабски) немного успокоится, мы у него спросим. Асаф смотрел на него, не понимая, а Данох сказал: просто сделаем то, что мы всегда делаем в таких случаях, – привязываем к собаке верёвку и отпускаем, а сами идём за ней, недолго – час, два – и она сама приводит тебя прямо к своему хозяину.

Асаф думал, что он смеётся, где это слыхано такое, но Данох вынул из кармана рубашки сложенную бумагу и сказал, что очень важно, прежде чем передать собаку хозяину дать ему подписать этот бланк, форму 76, положи в карман, Асаф, и не потеряй, потому что, по правде сказать, ты слегка рассеян, и главное, объясни ему, уважаемому хозяину собаки, что штраф – сто пятьдесят шекелей, и либо штраф, либо суд, на выбор – он платит, во-первых, за то, что не уследил за своей собакой, а во-вторых, в счёт ми-ни-маль-ной (Данох насмешливо смаковал каждый слог) компенсации за мороку и беспокойство, причинённые муниципалитету, и за пустую трату времени пре-вос-ход-ных кадров! Он довольно сильно хлопнул Асафа по плечу и сказал, что после того, как найдёт хозяина собаки, он может вернуться к себе в отдел водоснабжения и продолжать там валять дурака до конца каникул за счёт налогоплательщиков.

– Но как же я... – запротестовал Асаф. – Посмотрите на него... он как сумасшедший...

И тут случилось вот что: пёс услышал его. Остановился вдруг. Перестал носиться по клетке. Медленно приблизился к решётке и посмотрел на Асафа. Его рёбра всё ещё лихорадочно вздымались, но движения замедлились, а глаза были темны и очень сосредоточенны. Он склонил голову набок, будто приглядываясь к Асафу, и Асаф подумал, что сейчас он откроет рот и скажет человеческим голосом – сам ты сумасшедший.

Пёс улёгся на живот, опустил голову, его передние лапы совершали под решёткой роющие, умоляющие движения, из горла пробивался новый звук, тонкий и нежный, как плач щенка или плач ребёнка.

Асаф сам не заметил, как склонился перед псом по другую сторону решетки. Даже Данох, человек жёсткий, который без большого восторга устроил Асафа на эту работу, улыбнулся, увидев, как мгновенно он опустился на колени. Асаф смотрел на пса и тихо с ним говорил.

– Чей ты? – спросил он его. – Что с тобой произошло? Почему ты так бушуешь? – Он говорил медленно, оставляя место для ответов и не смущая собаку продолжительными взглядами в упор. Он знал – его научил друг его сестры Рели – разницу между говорить собаке и говорить с собакой. Пёс лежал, тяжело дыша, и сейчас, впервые, выглядел усталым и ослабевшим и был меньше, чем казался раньше. В собачнике наконец-то воцарилась тишина, другие собаки начали бродить по клеткам, возвращаясь к жизни. Асаф просунул палец сквозь одно из отверстий и прикоснулся к его голове. И пёс не шевельнулся. Асаф поскрёб пальцем липкую и грязную шерсть. Пёс завыл быстро и возбуждённо, без перерывов. Как будто должен был кому-нибудь что-то рассказать, не в силах больше держать это в себе. Его красный язык дрожал, глаза были велики и выразительны.

С этого момента Асаф больше не спорил с Данохом, который поспешил воспользоваться тем, что пёс успокоился, вошёл в клетку и привязал длинную верёвку к оранжевому ошейнику, прячущемуся в спутанной шерсти.

– Давай, бери его, – скомандовал Данох, – теперь он пойдёт с тобой как миленький, – и слегка отпрянул, когда пёс вдруг возник перед клеткой, и, как бы стряхнув с себя усталость и тихую преданность, нервно посмотрел направо и налево, понюхал воздух и словно прислушался к далёкому голосу.

– Ну вот, вы и подружились, – попробовал Данох убедить Асафа и себя самого, – ты только береги себя, когда будешь ходить с ним по городу, я твоему отцу обещал, – последние слова застряли у него в горле.

Ибо в эту минуту пёс сосредоточился и напрягся. Морда его заострилась, и в облике появилось что-то волчье.

– Слушай, – пробормотал Данох с лёгким сомнением, – ничего, что я тебя с ним посылаю?

Асаф не ответил. Только посмотрел, поражённый переменой, произошедшей с псом на воле. Данох снова хлопнул его по плечу:

– Ты сильный парень, смотри, ты выше меня и своего отца, ты с ним справишься, да?

Асаф хотел спросить, что ему делать, если пёс не поведёт его к своему хозяину, и до каких пор он должен за ним ходить (в ящике стола его ждал обед из трёх бутербродов), и что, если пёс, например, поссорился с хозяевами и совсем не собирается возвращаться домой...

Эти вопросы так и не были заданы ни в тот момент, ни после. Асаф в тот день больше не виделся с Данохом, не видел он его и в последующие несколько дней. Иногда очень легко точно установить момент, когда что-то – жизнь Асафа, например – начинает безвозвратно меняться до неузнаваемости.

Как только рука Асафа сжала верёвку, пёс мощным броском сорвался с места и потянул его за собой. Данох испуганно взмахнул рукой, успел ещё сделать пару шагов вслед уносящемуся Асафу, даже побежал за ним – всё было бесполезно. Асаф с большой скоростью был протащен через двор муниципалитета, спущен с лестницы, выброшен на улицу. Потом его швыряло на стоящую машину, на мусорный бак, на прохожих. Он бежал...

Большой мохнатый хвост с силой мечется у него перед глазами, разметая в стороны людей и транспорт, и Асаф бежит за ним, загипнотизированный этим хвостом. Иногда пёс на мгновение останавливается, поднимает голову, принюхивается, затем сворачивает в боковую улицу и устремляется по ней, и похоже, он точно знает, куда бежит, так что есть надежда, что этой гонке всё-таки скоро придёт конец, пёс найдёт свой дом, и там Асаф передаст его хозяевам, и всё, слава Богу, закончится. Но, продолжая бежать, Асаф думает, что он будет делать, если хозяин собаки не захочет платить штраф, и Асаф скажет ему, гражданин, моя должность не допускает никаких компромиссов в данном случае. Или платите, или пойдёте под суд! И человек начинает с ним спорить, а Асаф вескими аргументами его опровергает, бежит и бормочет про себя, решительно сжимая губы, и хорошо зная, что ничего у него не выйдет, в спорах он никогда не был силён, ему всегда проще сдаться и не раздувать дело, ведь именно поэтому он вечер за вечером подчиняется Рои в вопросе о Дафи Каплан, только, чтоб не создавать проблем. Он мысленно видит перед собой длинную тонкую Дафи и ненавидит себя за слабость, и вдруг замечает высокого мужчину с лохматыми бровями в белом поварском колпаке, который у него что-то спрашивает.

Асаф смотрит, смущённый. Очень светлое лицо Дафи, с неизменно насмешливым взглядом и прозрачными, как у ящерицы, веками быстро перетекает в другое, полное и сердитое, и Асаф испуганно переводит взгляд и видит узкое, будто вырубленное в стене, помещение, в глубине которого пылает печь, и оказывается, что пёс решил почему-то задержаться у маленькой пиццерии, и пекарь, склонившись над прилавком, снова спрашивает Асафа, во второй или даже в третий раз, про какую-то молодую особу.

– Где она? – спрашивает он. – Уже месяц как мы её не видели, – и Асаф осторожно скашивает взгляд, может быть, пекарь говорит с кем-то, стоящим за ним. Но нет, пекарь говорит с ним, он интересуется, кто она ему, сестра или подруга, и Асаф в замешательстве кивает, пытаясь выиграть время. За неделю работы в муниципалитете он успел узнать, что у людей, работающих в центре города, манеры и речь отличаются своеобразием, и чувство юмора их несколько странновато. Возможно, работая со странными клиентами и туристами из дальних стран, они привыкают выражаться слегка театрально, словно за ними всегда наблюдает невидимая публика. И он хочет убраться оттуда и продолжить гонку за псом, но пёс усаживается и смотрит с надеждой на пекаря, высунув язык, а тот приятельски свистит ему, как будто они давние знакомые, и резким движением, как в баскетболе – рука за спиной, над поясом – бросает в него толстым ломтем сыра, который пёс хватает на лету и проглатывает.

И следующий ломоть тоже. И ещё один, и ещё.

У пекаря кудрявые брови, как два диких куста, они внушают Асафу беспокойство, укоряя его. Пекарь говорит, что никогда не видел её такой голодной.

– Её? – поражённо шепчет Асаф. Ему до сих пор не приходило в голову, что собака – она, он думал о ней как о псе, с его скоростью, мощью и упорством его бега. И ведь в их сумасшедшей гонке, в злости и растерянности, были же минуты, когда Асаф с удовольствием воображал, что они – команда, он и его пёс, молчаливый мужской союз, а теперь – теперь ему было ещё более странно, что он так гонится за собакой.

Продавец сводит кусты своих бровей, и, глядя на Асафа испытующе и даже подозрительно, спрашивает:

– Так что, она решила прислать тебя вместо себя? – И начинает вращать в воздухе сделанную из тонкого теста летающую тарелку, умело подбрасывая и ловя её. Асаф делает головой диагональное движение на грани между да и нет, врать ему не хочется, а пекарь продолжает намазывать тесто томатной пастой, хотя Асаф и не видит там других посетителей, кроме себя, и сыплет на тесто маслины и лук, и грибы, и анчоусы, а также кунжут и чабёр, и раз за разом бросает через плечо, не глядя, маленькие ломтики сыра, и собака, которая минуту назад была псом, хватает их в воздухе, как бы заранее предвидя его действия.

Асаф стоит, удивлённо глядя на этих двоих, на их слаженный танец, и силится понять, что он тут, собственно, делает, чего именно ждёт. В голове у него витает какой-то вопрос, который он должен задать пекарю, что-то связанное с молодой особой, которая, по-видимому, приходила сюда с собакой, но любой вопрос, приходящий ему на ум, кажется смешным, сопряжённым с путаным рассказом о путях обнаружения потерянных собак, о работе на каникулах в муниципалитете, и Асаф наконец-то начинает постигать, насколько запутана возложенная на него задача. Он что, должен спрашивать каждого встречного, не знает ли он хозяина собаки? Это входит в его обязанности? И как случилось, что он согласился, чтобы Данох послал его на такое дело, и даже не пытался ей обна возражать? И он быстро прокручивает в мозгу всё, что должен был сказать Даноху в собачнике; как прокурор, остроумный и немного высокомерный, он выдвигает блестящие аргументы против этого невыполнимого задания, и в то же самое время, как всегда в подобных ситуациях, он слегка сжимается, втягивая голову между широкими плечами, и ждёт.

И все эти малые и большие досады будоражат его изнутри, теснятся в нём, пока не прорываются наружу, как крохотные потоки лавы, превращаясь – на подбородке – в пылающий прыщ гнева на Рои, сумевшего и сегодня, в который уж раз, убедить его прогуляться вчетвером, да ещё объяснил ему, что постепенно Асаф поймёт, насколько Дафи ему подходит с точки зрения внутреннего мира и всё такое.

Так он выразился, Рои, и посмотрел на Асафа долгим и пристальным взглядом завоевателя, а Асаф смотрел на тонкий золотистый ореол в его глазах, ореол насмешки, окружающий зрачки, и удручённо думал, что их дружба с годами перешла во что-то другое, как бы это другое назвать. И, внезапно испугавшись, будто что-то его ударило, он пообещал прийти сегодня вечером, и Рои снова хлопнул его по плечу и сказал: "Таким, брат, ты мне нравишься". А Асаф шёл от него и думал, что будь он посмелее, повернулся бы и бросил Рои в лицо этот "внутренний мир", ведь всё, что нужно Рои, это чтобы Асаф и Дафи были неким перевёрнутым зеркалом, которое будет подчёркивать ему и его Мейтали их блеск и лёгкость, когда они идут вместе и целуются через каждые два шага, в то время как Асаф и Дафи плетутся за ними молча с взаимным отвращением.

– Да что с тобой? – возмущается продавец пиццы. – С тобой говорят!

Асаф видит, что пицца уже упакована в белую картонную коробку, разрезана на восемь кусков, и пекарь говорит, подчёркивая каждое слово, как будто ему уже надоело повторять:

– Смотри, здесь как обычно: два с грибами, один с анчоусами, один с кукурузой, два обычных и два с маслинами, езжай быстрее, чтоб не успела остыть, сорок шекелей.

– Куда ехать? – шепчет Асаф.

– Ты без велосипеда? – удивляется пиццерийщик. – Твоя сестра кладёт это на багажник. Как же ты понесёшь? Давай сперва деньги! – он протягивает длинную волосатую руку. Асаф ошарашено суёт руку в карман, и гнев, поднимаясь из кармана, приводит его в полное смятение: родители перед отъездом оставили ему достаточно денег, но он очень точно рассчитал свои расходы и каждый день пропускал обед в муниципальном буфете, чтоб сэкономить на покупку дополнительного объектива для "Кеннона", который родители обещали привезти из Америки, так что непредвиденно возникшая трата прямо-таки выводит его из себя. Но выбора нет, ясно, что человек готовил пиццу специально для него, то есть для того, кто приходит сюда с этой собакой. Если бы Асаф не был так рассержен, то, конечно, спросил бы, наконец, кто эта девушка с собакой, но как видно из-за распирающей злости, что всегда находится кто-то, кто определяет и решает за него, что ему делать, он платит и уходит оттуда с резкостью, призванной выразить его равнодушие к деньгам, отнятым у него обманным путём. А собака – она не ждёт, пока его лицо точно отразит созревающие эмоции, она снова пускается вскачь, мгновенно натягивая верёвку во всю длину, и Асаф летит за ней с немым воплем, его лицо искажено от усилия уравновесить в одной руке большую картонную коробку, а другой удержать верёвку, и только чудом ему удаётся без потерь нестись среди людей по улице с коробкой в высоко поднятой руке. Он знает, не питая по этому поводу иллюзий, что выглядит карикатурно, как официант. В довершение ко всему из коробки начинает просачиваться запах пиццы, и Асаф, с утра ничего кроме бутерброда не евший, несомненно, имеет законное право на пиццу над его головой, ведь он же уплатил за каждый гриб и маслину, но с другой стороны он чувствует, что она всё-таки не вполне ему принадлежит, в определённом смысле её купил кто-то другой для кого-то другого, и ни с одним из этих двоих он не знаком.

И так, с пиццей в руке, он пересекал в то утро переулки и улицы на красный сигнал светофоров. Никогда ещё он так не гонялся по улицам, никогда не нарушал так много правил сразу, со всех сторон ему сигналили, на него натыкались, ругались и кричали, но через короткое время это перестало его волновать, и шаг за шагом он освобождался от злости на себя, так как совершенно неожиданно стал абсолютно свободен там, за пределами душного и скучного кабинета, свободен от малых и больших проблем, тяготивших его все последние дни, неукротимый, как звезда, сошедшая с орбиты, которая проносится по небосводу во всю длину, оставляя за собой искрящийся хвост. Вскоре он перестал думать, перестал слышать гул мира вокруг себя и весь обратился в топот ног, стук сердца и ритмичное дыхание, и хотя не был искателем приключений по природе, скорее наоборот, он стал наполняться новым таинственным чувством – наслаждением от бега в неизвестность; внутри него, как хороший мяч, упругий и накачанный, запрыгала ликующая мысль, что хорошо бы, хорошо бы, чтобы это никогда не кончалось.

***

За месяц до того, как Асаф и собака встретились – точнее, за тридцать один день до этого – на извилистом боковом шоссе над одной из окружающих Иерусалим долин вышла из автобуса девушка.

Маленькая девушка, хрупкая. С лицом, почти скрытым гривой чёрных кудрявых волос. Спустилась по ступенькам, сгибаясь под тяжестью огромного рюкзака. Водитель с сомнением спросил, не требуется ли ей помощь, и она, испуганная его обращением к ней, слегка сжалась, сомкнула губы и мотнула головой: нет.

Потом ждала на пустой остановке, пока автобус удалится. Продолжала ждать даже после того, как он исчез за поворотом дороги. Стояла, не двигаясь, смотрела налево и направо снова и снова, и колокольчик света вспыхивал каждый раз, когда послеполуденное солнце падало на синюю серёжку у неё в ухе. Возле остановки валялась ржавая бочка для горючего, вся в дырах. К электрическому столбу было привязано выцветшее картонное объявление: "На свадьбу Сиги и Моти", и стрелка, направленная в небо. Девушка в последний раз посмотрела по сторонам и увидела, что никого нет. Даже машин не было на узкой дороге. Медленно повернулась и обошла навес остановки. Теперь смотрела в долину у её ног. Старалась не двигать головой, но её глаза бегали по сторонам, обследуя местность.

Кто посмотрел бы на неё беглым взглядом, подумал бы, что девушка отправляется на небольшую прогулку. Именно так она и хотела выглядеть. Но если бы там проехала машина, водитель также мог бы на долю секунды поразится тому, что девушка одна спускается в эту долину. И, возможно, промелькнула бы у него ещё одна тревожная мысль, почему девушка, которая выходит на небольшую послеобеденную прогулку в долину так близко от города, тащит на спине такой большой рюкзак, как будто отправляется в дальний поход. Но ни один водитель не проезжал там, и в долине не было никого. Она спустилась среди жёлтых цветов горчицы, между тёплыми на ощупь камнями и скрылась в чаще фисташковых деревьев и колючих кустов бедринца.

Она быстро шла, оступаясь из-за рюкзака, который бросал её вперёд и назад. Буйные волосы развевались вокруг её лица. Рот был сжат так же твёрдо и непреклонно, как тогда, когда она сказала "нет" водителю автобуса. Очень скоро её дыхание стало частым и тяжёлым. Стук сердца участился,

в голове закружились скверные мысли. В последний раз она приходит сюда одна, подумалось ей, а в следующий раз, в следующий раз...

Если будет следующий раз.

Она как раз спустилась вниз, на дно пересохшего русла реки. То и дело бросала рассеянные взгляды на склоны, словно наслаждаясь видом. Зачарованно следя за полётом сойки, внимательно осмотрела с её помощью всю линию горизонта. Этот отрезок дороги, например, отлично просматривается. Если сейчас кто-то случайно стоит на шоссе возле остановки, он может её увидеть.

И может случайно обратить внимание, что вчера и позавчера она тоже спускалась здесь.

По меньшей мере, десять раз за последний месяц.

И сможет даже поймать её здесь в следующий раз...

Будет, будет следующий раз, напряжённо повторяла она, стараясь не думать, что произойдёт с ней до того.

Присев в последний раз, как будто поправляя пряжку сандалии, она не двигалась целых две минуты. Каждый камень был осмотрен, каждое дерево и куст.

И тут, словно по волшебству, она исчезла. Просто растворилась. Даже если бы за ней кто-то следил, он не смог бы уловить, что случилось: ещё минуту назад она сидела там, наконец-то сняв с плеч рюкзак, откинувшись на него и отдуваясь, а сейчас ветер колышет кусты, и долина пуста.

Она бежала по нижнему скрытому руслу, пытаясь догнать рюкзак, который катился впереди неё как мягкий камень, подминая овёс и чертополох. Он остановился только у ствола фисташкового дерева, и дерево покачнулось, сбросив сухие орешки, которые раскрошились на красновато коричневые осколки.

Из бокового кармана рюкзака вынула фонарь. Умелым движением отодвинула в сторону несколько сухих, вырванных с корнем, кустов и обнажила низкое, как вход в домик гномов, отверстие.

Два-три шага согнувшись. Уши и глаза распахнуты, готовы уловить каждый шорох и тень. Она принюхалась, как зверь, каждой клеткой кожи исследуя темноту: не приходил ли сюда кто-нибудь со вчерашнего дня. Не отделится ли вдруг одна из теней, не набросится ли на неё.

Пещера резко расширилась, стала высокой и просторной, можно было стоять и даже сделать несколько шагов от стены до стены. Слабый свет струился внутрь из прикрытого спутанными кустами отверстия где-то в потолке.

Быстро вытряхнула содержимое рюкзака на циновку. Банки консервов. Пачка свечей. Пластмассовые стаканы. Тарелки. Спички. Батарейки. Ещё пара брюк и ещё рубашка, которые решила захватить в последний момент. Сделанная из пенопласта ёмкость с водой. Рулоны туалетной бумаги, журналы с кроссвордами. Плитки шоколада. Сигареты "Уинстон"... Рюкзак опустел. Консервы она купила после обеда. Ездила в Рамат Эшколь, чтоб не столкнуться с кем-то знакомым, и, тем не менее, её там встретила женщина, которая работала когда-то с её мамой в ювелирном магазине в гостинице "Кинг Дейвид". Женщина тепло поговорила с ней, спросила, для чего она покупает такую кучу, и она, даже не покраснев, сказала, что завтра идёт в поход.

Быстро двигаясь, рассортировала и разложила принесённые вещи. В сотый раз пересчитала бутылки минеральной воды. Ёмкости из пенопласта. Главное – вода. Больше пятидесяти литров уже было у неё там. Этого хватит. Этого должно хватить на всё время. И на дни, и на ночи. Ночи будут особенно трудны, и ей понадобится много воды. Снова подмела, в последний раз, песок с каменного пола. Попыталась почувствовать себя в этом месте как дома. Давным-давно, миллион лет назад – примерно с месяц тому – это было её любимым убежищем. Сейчас мысль о том, что ей предстоит, переворачивала внутренности.

Расстелила более толстый матрац у стены и легла, проверить, удобно ли. Но и лёжа не позволила себе расслабиться. Мозг бубнил, не переставая. Как это будет, когда она приведёт его сюда, в свой необъятный лес, в ресторан на краю вселенной. И что ждёт её в этом месте. С ним наедине.

Со стены над ней сияли от счастья игроки "Манчестер Юнайтед", после того, как выиграли кубок чемпионов. Маленький сюрприз, который она приготовила, чтобы порадовать его. Если он вообще заметит. Рассеянно улыбнулась про себя, и вместе с улыбкой возвратились скверные мысли, и страх снова сжал свой кулак у неё в животе.

А вдруг я совершаю страшную ошибку, подумала она.

Встала и прошлась от стены к стене, с силой прижимая руки к груди; на этом матраце он будет лежать, а здесь, на складном пластмассовом стуле, будет сидеть она. Она приготовила тонкий матрац и для себя, но иллюзий не питала: она не сможет сомкнуть глаз ни на минуту в течение всех этих суток. Трое, четверо, пятеро таких суток. Об этом её предупреждал беззубый человек из Сада Независимости:

– Секунду не посмотришь за ним – убежит. – Она удрученно посмотрела в пустой ухмыляющийся рот, в глаза, пожирающие её фигуру и главным образом двадцати-шекелевую банкноту, которую она держала перед ним.

– Объясните, – потребовала она, стараясь скрыть дрожь в голосе, – что значит – убежит. Почему – убежит? – И этот, в замызганном полосатом плаще, с одеялом из свалявшегося меха, в которое он кутался, несмотря на жару, усмехнулся её наивности:

– Ты слыхала об этом фокуснике, сестрёнка? Который убегал из любого места, где его запирали? Точно так же будет и с ним. Посади его в ящик с сотней замков, в банковский сейф, в живот его мамы – обязательно убежит. Куда там! Он себе не хозяин, и никакой суд тут не поможет!

Как она выдержит, она не знала. Может быть, здесь с ним в ней пробудятся новые, неизвестные силы. Только на эти слабые надежды она и может сейчас полагаться. Так или иначе, всё шатко и безнадёжно, и если она начнёт думать о шансах, то заранее впадёт в отчаяние. В тревоге металась она по маленькой пещере. Не думать. Только не думать логично. Сейчас она должна быть слегка помешанной. Как солдат, отправляющийся на смертельное задание, не думая, что с ним может случиться. Снова проверила, в десятый уж раз, продукты. Снова рассчитала, хватит ли еды на все эти дни и ночи. Уселась на складной стул напротив матраца и попробовала представить, как это будет, и что он ей скажет, и как будет ненавидеть её всё больше и больше, час за часом, и что попытается с ней сделать. Эта мысль снова подбросила её. Она кинулась к нише в глубине пещеры и проверила там бинты, пластыри и йод. Не успокоилась. Отодвинула большой камень, обнажив плоскую деревянную доску. Под ней, в небольшой яме, выкопанной в земле, лежали рядом маленький электрический шокер и наручники, купленные в магазине походного снаряжения.

Я окончательно рехнулась, подумала она.

Перед тем, как выйти, остановилась и ещё раз окинула взглядом место, которое готовила и устраивала целый месяц. Когда-то, может быть сотни лет назад, тут жили люди. Она находила их следы. Животные тоже жили здесь. Теперь это будет её и его дом. А также сумасшедший дом и больница, подумала она, и главным образом – тюрьма. Хватит. Надо идти.

***

Спустя месяц мчались по улицам Иерусалима парень и собака, чужие друг другу и связанные одной верёвкой, как будто всё ещё отказываясь признать, что они действительно вместе, и всё-таки уже начиная узнавать, как бы, между прочим, мелочи друг о друге: как поднимаются уши в минуты волнения, силу ударов подошв об асфальт, и запах пота, и все чувства, которые умеет выражать хвост, и сколько силы в руке, сжимающей верёвку, и сколько ожидания в теле, которое тянет её дальше, вперёд... Они уже вырвались из шумной центральной улицы и углубились в узкие извилистые переулки, а собака всё ещё не снизила скорость. Асафу казалось, что её притягивает сильный магнит, и у него появилось странное чувство, что если только он перестанет думать, если избавится от собственной воли, то его самого тоже повлечёт туда с ней, в её место; минуты через две он внезапно очнулся, потому что собака остановилась против зелёных ворот в высокой каменной стене, полным грации движением поднялась на задние лапы, передними нажала на железную ручку и открыла. Асаф посмотрел направо и налево. Улица была пуста. Собака, пыхтя, тащила вперёд, он вошёл за ней и сразу был окутан глубокой тишиной, тишиной морской пучины.

Большой двор.

Вымощен белым гравием.

Фруктовые деревья, высаженные рядами.

Дом из круглого камня, большой и нескладный.

Асаф шёл медленно, осторожно. Гравий скрипел под его шагами. Его удивило, что такое красивое и просторное место скрыто так близко от центра города. Он миновал круглый колодец. Там было привязано сверкающее ведро, и рядом на пне стояли несколько больших керамических кружек, словно ожидали того, кто придёт из них напиться. Асаф заглянул в колодец, бросил камешек и только через долгую минуту услышал лёгкий всплеск воды. Немного дальше, оплетённый густым виноградом, стоял навес, под ним пять рядов скамеек, и перед каждой скамейкой – пять больших камней, обтёсанных, как подушки для усталых ног.

Он остановился и оглядел каменный дом. Куст с фиолетовыми цветами вился, покрывая стены, поднимаясь до высокой башни, которая возвышалась над ним, и опускался к подножию креста на верхушке.

Это церковь, подумал удивлённо, а собака, наверно, принадлежит церкви. Это, наверно, такая церковная собака, подумал он и попробовал убедиться, представив на минуту улицы Иерусалима, переполненные множеством буйных церковных собак.

Собака, не колеблясь, как будто здесь действительно её дом, поспешила, таща его, обойти дом сзади. В верхней части башни было маленькое затейливое окошко, как глаз распахнутое в центре куста бугенвилии. Собака задрала голову и пару раз громко и отрывисто гавкнула.

Минуту ничего не происходило. Потом Асаф услышал скрип стула наверху в башне. Там кто-то двигался. Окошко открылось, и голос, женский или мужской – понять было трудно, голос был хриплый, как будто им долго не пользовались, взволнованно выкрикнул одно слово, может быть, имя собаки, и собака залаяла, а голос сверху снова позвал её резко и изумлённо, словно не веря в свою удачу. Асаф подумал, что вот и закончился его короткий поход с собакой. Она возвращается домой, к жителю башни. Так быстро всё кончилось. Он ждал, что кто-то выглянет из окна и пригласит его подняться, но вместо лица в окно высунулась смуглая тонкая рука (ему показалось – детская), потом появилась маленькая деревянная корзинка на верёвке, верёвка опускалась, и корзинка покачивалась на её конце, как маленький воздушный Моисеев ковчег[1], пока не остановилась прямо перед его лицом.

Собака не помнила себя от радости. Всё время, пока спускалась верёвка, она лаяла, рыла землю и носилась от двери церкви к Асафу и обратно. В корзинке Асаф нашёл железный ключ, большой и тяжёлый. Минутку поколебался. Ключ означает – дверь, что ждёт его за ней? (В определённом смысле он был именно тот человек, кто способен справиться с этой задачей. Сотни часов тренировок подготовили его как раз к такой ситуации: большой железный ключ, высокая башня, таинственный замок. А также: волшебный меч, заколдованное кольцо, сундук с кладом, охраняющий его алчный дракон и почти всегда – три двери, и нужно выбрать, в какую войти, так как за двумя из дверей подкарауливают разнообразные виды мучительной смерти.) Но здесь был только один ключ и одна дверь, и Асаф пошёл за собакой к двери и открыл её.

Он стоял на пороге большого тёмного зала, надеясь, что хозяин спустится к нему из башни, но никто не шёл, и шагов не было слышно. Он вошёл, и дверь медленно закрылась за ним. Подождал. Зал начал прорисовываться из полумрака: там было несколько высоких шкафов, тумбы и столы, и книги. Тысячи. Во всю длину стен, на полках, и на шкафах, и на столах, и стопками на полу. Были там и огромные пачки газет, переплетённые бечёвкой, и на каждой из них был приклеен листок бумаги с цифрами: 1955, 1957, 1960... Собака снова начала тянуть, и он поплёлся за ней шаг за шагом. На одной из полок увидел детские книжки, это на мгновение сбило его с толку и даже немного испугало. Что делают детские книжки здесь, с каких это пор попы и монахи читают детские книжки.

Большой сундук стоял посреди зала, он обошёл его. Не то старинный гроб, не то жертвенник. Ему казалось, что сверху слышатся звуки мягких и быстрых шагов и даже звон вилок и ножей. На стенах были портреты мужчин в плащах, нимбы света сияли над их головами, их глаза, полные укора, уставились прямо на Асафа.

Эхо в пространстве большого зала удваивало каждое их с собакой движение, каждое дыхание, каждое царапанье когтей по полу. Собака тащила его к деревянной двери в конце зала, а он пытался тащить назад. Он остро чувствовал, что это последний момент, чтобы убраться и, может, даже спастись от чего-то. У собаки больше не было терпения для его опасений, она учуяла кого-то любимого, запах должен был превратиться в тело, в касание, и она тосковала по нему всей своей собачьей сущностью. Натянутая верёвка дрожала. Собака достигла двери, встала, скребясь в неё когтями и подвывая. Стоя на двух ногах, она была почти с него ростом, и под грязью и клоками шерсти он снова увидел, какая она красивая и гибкая, и сердце его защемило, потому что он, собственно, не успел узнать её, всю жизнь он хотел собаку и умолял, чтобы ему разрешили, зная, что из-за маминой астмы шансов у него нет, а сейчас у него как будто была собака, но только на короткое время и только бегом.

Что я здесь делаю, спросил он себя и нажал на ручку. Дверь отворилась. Он стоял в коридоре, который изгибался, очевидно, опоясывая церковь вокруг. Я не должен здесь находиться, подумал он и побежал за собакой, которая бросилась вперёд, миновал три закрытые двери, как ветер пронёсся между толстых беленых стен, пока не достиг большой каменной лестницы. Если что-то со мной тут случится, подумал – и мысленно увидел, как капитан хмуро выходит из пилотской кабины, подходит к его родителям и шепчет им что-то на ухо – никому не придёт в голову искать меня здесь.

В конце лестницы, вверху, была ещё одна дверь, маленькая и синяя. Собака лаяла и выла, почти говорила, и принюхивалась, и скреблась под порогом, и за дверью раздались возгласы радости, которые немного напомнили ему кудахтанье, и кто-то внутри возвестил на странном иврите с древним произношением:

– Вот оно, вожделение сердца моего, уже отворяются врата, уже, уже!

Ключ повернулся в замке, и едва только дверь приоткрылась, собака пулей ринулась внутрь и набросилась на того, кто внутри. Асаф остался снаружи, за дверью, которая закрылась. Всё как всегда, с горечью подумал он, всегда он остаётся за закрытой дверью. И именно поэтому решился, слегка толкнул дверь и заглянул. Увидел согнутую спину, длинную косу, спускающуюся из-под чёрного шерстяного берета, подумал, что это ребёнок с косой, в смысле девочка, кто-то маленький и худенький в сером балахоне, потом разглядел, что это маленькая старая женщина, которая, смеясь, зарывалась лицом в собачью шею и обнимала её тонкими руками, и говорила с ней на незнакомом языке. Асаф ждал, не хотел мешать, пока женщина, смеясь, не оттолкнула от себя собаку, говоря:

– Ну хватит, хватит тебе, скандальяриса такая, дай же, наконец, поздороваться с Тамар! – обернулась, и широкая улыбка застыла на её лице.

– Кто, – отступила она, – кто ты? – охнула и ухватилась за воротник своего балахона, лицо её исказила смесь разочарования и страха. – И что ты здесь ищешь?

Асаф подумал минутку.

– Я не знаю, – сказал он.

Монашка отступила ещё раз и упёрлась спиной в стенку с книжными полками. Собака стояла между ней и Асафом и смотрела на них по очереди, движения её языка выглядели жалкими и растерянными. Асафу казалось, что собака тоже разочарована; что не этой встречи она ожидала, когда привела его сюда.

– Извините, э... я правда не знаю, что я здесь делаю, – повторил Асаф, и понял, что вместо того, чтоб объяснить, он только запутывает, как всегда, когда должен был описать что-то словами, и не знал, что сделать, чтобы успокоить монашку, чтобы она не дышала так часто, и чтобы на её лбу не было таких сердитых морщин.

– Это пицца, – сказал он, деликатно указывая глазами на коробку в его руках, надеясь, что хоть это успокоит её, потому что пицца – это просто, это однозначно. Но она ещё сильнее прижалась к книгам, и Асаф ощутил, что все движения его угрожающе выросшего и увеличившегося тела неправильны, а монашка была трогательна, стоя возле книг, как маленькая испуганная птичка, распушившая перья, чтобы напугать хищника.

Тут он заметил, что стол накрыт: две тарелки и две чашки. Большие железные вилки. Монашка ждала гостя. Но он не мог объяснить такого её страха и разочарования, такой глубокой скорби.

– Так я пойду, – осторожно сказал он. Был ещё вопрос, касающийся бланка и штрафа. Он понятия не имел, как об этом сказать. Как попросить кого-то уплатить тебе штраф.

– Как пойдёшь? – вскрикнула женщина. – А где Тамар? Почему не пришла?

– Кто?

– Тамар, Тамар! Моя Тамар, её Тамар! – она в нетерпении три раза указала на собаку, которая распахнутыми глазами следила за диалогом, переводя взгляд туда и сюда, как зритель на игре в пинг-понг.

– Я её не знаю, – пролепетал Асаф, боясь оказаться виноватым, – я её просто не знаю. Правда.

Наступило долгое молчание. Асаф и монашка смотрели друг на друга, как двое чужих, которым необходим переводчик. Собака вдруг залаяла, и оба моргнули, как бы очнувшись от наведённого на них колдовства. Замедленная мысль проползла в мозгу Асафа: Тамар – это, наверно, та "молодая особа", о которой говорил продавец пиццы, та, с велосипедом. Может она делает доставку для церкви. Теперь всё ясно, подумал он, зная, что ничего не ясно, но это уже действительно не важно.

– Смотрите, я только принёс, – он положил белую картонную коробку на стол и мгновенно отступил, чтоб не подумала, что он собирается здесь есть, – только пиццу.

– Пиццу, пиццу, – взорвалась монашка, – хватит про пиццу! Я про Тамар спрашиваю, а он мне рассказывает про пиццы! Где ты её встретил? Говори уже!

Он стоял, слегка сжавшись, в то время как её страх перед ним быстро таял, и её вопросы выплёскивались на него один за другим, как будто она била его своими маленькими руками:

– Как это ты говоришь "не знаю её"? Ты ей не друг, не приятель, не родственник? Посмотри же мне в глаза! – Он поднял глаза и почему-то почувствовал себя немного лжецом под её сверлящим взглядом. – И она не прислала тебя немного меня порадовать? Чтоб я не так за неё волновалась? Минутку! Письмо! Глупая я, конечно, письмо! – бросилась к картонной коробке, открыла, и начала в ней рыться, поднимая пиццу и заглядывая под неё, прочитала со странным томлением рекламное объявление пиццерии, как будто искала намёк между строчками, и её маленькое лицо покраснело.

– Даже маленького письма нет? – прошептала она и нервно заправила за ухо серебряные волосы, выбившиеся из-под чёрного шерстяного берета. – Может сообщение на словах? Что-нибудь, что просила тебя запомнить? Попробуй, я прошу, мне очень важно: она, конечно, велела тебе что-то мне передать, верно? – Её глаза замерли на его лице, как будто она пыталась силой своего желания достать из его губ долгожданные слова. – Может быть, она просила только передать, что там всё встало на свои места? Правильно? Что опасность миновала? Она так тебе сказала? Нет?

Асаф знал: когда он так стоит, у него такой вид, о котором его сестра Рели однажды сказала: "Твоё счастье, Асафи, что с такой физиономией от тебя всегда можно ожидать только приятных сюрпризов".

– Подожди! – глаза монашки сощурились. – Может ты вообще один из них, Боже упаси, из этих мерзавцев? Говори же, ты из них? Так знай, что я не боюсь, господин хороший! – Она топнула на него своей маленькой ногой, и Асаф отступил. – Что, язык проглотил? Вы с ней что-то сделали? Вот этими руками разорву тебя, если только дотронулся до девочки!

Тут собака вдруг завыла, и Асаф, совершенно потрясённый, опустился перед ней на колени и погладил двумя руками. Но она продолжала горько плакать, её тело дрожало от рыданий, она была похожа на ребёнка, который случайно оказался между ссорящимися родителями и больше не в силах это выносить. Асаф прямо улёгся рядом с ней, мгновенно улёгся, и гладил, и обнимал, и говорил ей на ухо, будто совсем забыл, где он, забыл и это место, и монашку, и только изливал всю свою нежность на испуганную и подавленную собаку. А монашка – она замолчала и смотрела удивлённо на рослого парня, на детском лице которого вдруг проступила серьёзность, с чёрными волосами, падающими на лоб, с юношескими прыщами, рассыпанными на щеках; она была поражена, когда ощутила то, что без преград струилось от его тела к собаке.

Только сейчас до Асафа дошли слова, сказанные раньше, он поднял голову и спросил:

– Она девочка?

– Что? Кто? Да, девочка, нет, девушка. Как ты, примерно... – она искала свой пропавший голос, освежала лицо лёгкими прикосновениями пальцев и смотрела, как он утешал и успокаивал собаку, нежно и терпеливо разглаживая волны её плача, пока совсем не утихомирил её, и искра света не вернулась в её коричневые глаза.

– Ну хватит, видишь, всё в порядке, – сказал Асаф собаке, поднялся, и взгляд его снова ушёл в себя, когда он увидел, где он и вспомнил, в какую передрягу он попал.

– Но объясни, по крайней мере, – вздохнула монашка, и это был уже совершенно другой вздох, не только горе и разочарование были в нём, – если ты с ней не знаком, как ты узнал, что нужно принести сюда воскресную пиццу? И почему собака так тебе доверилась, что дала повести себя на верёвке? Ведь нет никого на свете, кроме Тамар, конечно, кому она позволит себя привязать! Или может ты маленький царь Соломон, и понимаешь язык зверей?

Она вздёрнула перед ним маленький и острый подбородок, лицо её требовало ответа, и Асаф с сомнением сказал, что нет, это не язык зверей, это, как бы объяснить... по правде говоря, не всё, что она сказала, он понял. Она говорила очень быстро на странном иврите, сильно выделяя "аин" и "хет"[2], как говорят иерусалимские старожилы, делая усиление в звуках, о которых Асаф даже не знал, что у них есть усиление[3], почти не ожидала его ответов и только засыпала его вопросами ещё и ещё.

– Может, ты откроешь, наконец, свой рот, – выдохнула она нетерпеливо, – панагия му[4]! Сколько ты можешь молчать?

И тогда он наконец-то передумал, и рассказал ей, коротко и сжато, в своём стиле, что он работает в муниципалитете, и что сегодня утром...

– Но постой, – прервала она его, – что ты вдруг пустился вскачь? Я не понимаю: ты же молод, чтобы работать, – и Асаф, улыбнувшись про себя, сказал, что это работа только для свободного времени, и она сказала. – Свободного? И ты там действительно свободен? Расскажи мне скорее, где это чудесное место! – И Асаф объяснил, что имел в виду летние каникулы, и теперь был её черёд улыбаться:

– А, про отпуск ты толкуешь, хорошо, продолжай, только прежде скажи, как ты добыл себе такую интересную работу?

Асаф удивился вопросу, как это связано с собакой, которую он ей нашёл, и что за интерес у неё к истории, которая произошла до его прихода сюда, но было видно, что это её интересует. Она подтянула маленькое кресло-качалку и села, покачалась, слегка раздвинув ноги и положив руки на колени, и спросила, очень ли ему нравится там работать, и Асаф ответил, что не особенно, он там для того, чтобы записывать жалобы жильцов по поводу прорыва водопровода на улицах и на общественных площадях, но большую часть времени он просто сидит и мечтает...

– Мечтаешь? – подскочила монашка, как будто встретила друга в месте, где все чужие. – Просто сидишь и предаёшься мечтам? Да ещё за плату? Вот ты и заговорил! Кто сказал, что не умеешь говорить? И о чём же ты мечтаешь? Расскажи, – и радостно стукнула коленкой о коленку. Асаф очень смутился и объяснил, что он не то чтобы мечтает, только так, размышляет о всяких вещах...

– Но о каких вещах, вот вопрос! – раскрыла монашка свои узкие глаза, в которых запрыгало что-то совершенно бесовское, и её серьёзное лицо выразило такой глубокий интерес, что Асаф совсем растерялся и онемел. Что он ей расскажет, как он мечтал об этой Дафи, и как сумел, наконец, отделаться от неё, не рассорившись с Рои? Он посмотрел на неё, она вперилась своими тёмными глазами в его губы, ожидая слов, и на одну сумасшедшую минуту он подумал, что действительно расскажет ей немного, а что, для смеха, всё равно она ничего не поймёт, тысячи световых лет разделяют их миры, а монашка сказала:

– Да? Снова замолчал, дорогой? Иссякла сила твоей речи? Не дай тебе Бог заглушить рассказ, который только родился!

Асаф пролепетал, что это так, дурацкая история.

– Нет, нет, нет, – маленькая женщина хлопнула ладонью о ладонь, – нет дурацких историй. Знай, что каждая история связана где-то в глубине с большой правдой, даже если она нам и не ясна!

Но это действительно дурацкая история, серьёзно уверил её Асаф, и сразу заулыбался, потому что её губы вытянулись по-девчачьи хитро.

– Хорошо, – сказала она, притворно вздохнула и скрестила руки на груди, – если так, расскажи мне свою дурацкую историю, но почему ты стоишь? Слыханное ли дело, – она изумлённо обернулась, – хозяйка сидит, а гость стоит! – Быстро вскочила и подала ему высокий стул с прямой жёсткой спинкой. – Присядь, а я принесу кувшин воды и угощение, ты не против, если я порежу для нас двоих свежий огурец и помидор? Ведь не каждый же день бывает здесь такой важный гость из муниципалитета! Сиди тихо, Динка. Ты знаешь, что и тебе достанется.

– Динка? – спросил Асаф. – Так её зовут?

– Да, Динка. А Тамар звала её Динкуш. А я, – она склонилась к собаке и потёрлась носом о её нос, – я зову её своевольница, и дерзкая девчонка, и голубка, и златошерстка, и скандальяриса, и ещё сто двадцать одно имя, верно, зеница ока моего?

Собака глядела на неё с любовью, двигая ушами всякий раз, когда звучало её имя. И что-то незнакомое, как лёгкая и очень далёкая щекотка, трепыхалось у Асафа внутри: Тамарина Динка, Динкина Тамар. На один миг он увидел обеих, прильнувших друг к другу в мягком и округлом единении. Но это уже действительно его не касается, вспомнил он и решительно стёр видение.

– А ты – что?

– Что я что?

– Как твоё имя?

– Асаф.

– Асаф, Асаф, псалом Асафа... – напела она про себя и поспешила в кухоньку торопливыми шагами, почти бегом. Он слышал, как она режет и напевает за цветастой занавеской, потом вернулась и поставила на стол большой стеклянный кувшин, в котором плавали дольки лимона и листья мяты, и тарелку с нарезанными огурцом и помидором, маслинами, ломтиками лука и кубиками сыра, и всё это приправлено густым растительным маслом. Потом села напротив него, вытерла руки о передник, надетый поверх балахона, и протянула ему руку:

– Теодора. Дочь острова Ликсос в Греции. Последняя из уроженцев этого несчастного острова садится сейчас с тобой за трапезу. Ешь, сынок.

***

У двери маленькой парикмахерской в квартале Рехавия долго стояла Тамар и не решалась войти. Был поздний час в конце растянутого и ленивого дня в начале июля. Наверно, целый час она вышагивала вперёд и назад по тротуару перед парикмахерской. Видела себя, отражённую в стёклах большого окна, и пожилого парикмахера, стригущего одного за другим трёх мужчин, пожилых, как и он сам. Парикмахерская для стариков, подумала Тамар. Годится. Здесь меня не узнают. Двое ожидали своей очереди. Один из них читал газету, а другой, почти совсем лысый – что он вообще тут делает – с водянистыми шаровидными глазами, болтал без остановки с парикмахером. Её волосы льнули к спине, будто умоляя пощадить их, пощадить её. Уже шесть лет, с десятилетнего возраста, она не стриглась. Даже в те годы, когда хотела совсем забыть, что она девочка, не могла с ними расстаться. Они служили ей удобной завесой, иногда маленькой палаткой, где можно спрятаться, а иногда – когда буйно и воздушно развевались вокруг неё – они были кличем её свободы. Раз в несколько месяцев, в редком приступе самоформирования, она заплетала их в толстые косы, закручивала на макушке и ощущала себя взрослой, женственной и сдержанной, и почти красивой.

В конце концов, толкнула дверь и вошла. Запахи мыла, шампуня и спирта для дезинфекции устремились к ней, как и взгляды всех сидящих там. Воцарилось тяжёлое молчание. Она храбро уселась, игнорируя их. Большой рюкзак положила возле ног. Огромный чёрный магнитофон поставила на соседний стул.

– Так ты слышишь, – человек с выпуклыми глазами тщетно пытался возобновить беседу с парикмахером, – что она мне говорит, моя дочь? Внучка, которая сейчас родилась, они решили, что назовут её Беверли, а почему? Потому. Так хотят её старшие сёстры...

Но его слова пустыми повисли в пространстве комнаты и свернулись, как пар на морозе. Он растерянно замолчал и потрогал лысину, как будто на неё что-то капнуло. Мужчины украдкой посмотрели на девушку, потом друг на друга. Их взгляды быстро плели паутину взаимопонимания. С ней что-то не так, говорили взгляды, её присутствие здесь неправильно, и сама она неправильна. Парикмахер работал молча, иногда взглядывая в зеркало. Он увидел её синие спокойные глаза, и суставы его пальцев внезапно ослабли.

– Ну хватит, Шимек, – сказал он со странным изнеможением человеку, который давно замолчал, – потом расскажешь мне.

Тамар собрала волосы. Поднесла их к носу и рту, попробовала и понюхала их, и поцеловала на прощанье. И уже заранее скучала по их тёплому прикосновению, иногда щекотному, и по их тяжести, когда они собраны, и по чувству, что волосы увеличивают её, её присутствие и её реальность в мире.

– Снимите всё, – сказала парикмахеру, когда подошла её очередь.

– Всё?! – его тонкий голос сорвался в конце от изумления.

– Всё.

– Не жалко?

– Я просила снять всё.

Двое пожилых мужчин, которые вошли в парикмахерскую после неё, выпрямились. Третий, Шимек, закашлялся, подавившись.

– Мейделе[5], – вздохнул парикмахер, и его очки затуманились, – может, сходишь сначала домой и спросишь маму и папу?

– Скажите, – мгновенно отреагировала она, всем своим существом становясь в боксёрскую стойку, – вы парикмахер или консультант по вопросам воспитания? – Их взгляды на мгновение скрестились в зеркале, как шпаги. Эта жёсткость была новой и неприятной для неё, но очень полезной в местах, где она бывала в последнее время. – Я просила всё снять, и точка. Я за это плачу или нет?

– Но это мужская парикмахерская, – попытался парикмахер возразить.

– Так побрейте мне голову, – сказала сердито. Сложила руки под грудью и зажмурилась.

Парикмахер потерянно посмотрел на мужчин, сидящих на стульях позади него. Его взгляд говорил: "Вы свидетели, я пробовал убедить её не стричься. С этого момента она полностью отвечает за всё, что здесь произойдёт!". И мужчины глазами с ним согласились. Он провёл рукой по своим редким волосам и пожал плечами. Потом взял большие ножницы. Пощёлкал ими пару раз в воздухе. Ощутил, что что-то в его щёлканье нарушилось. Звук был пустой и слабый. Он усилил щелчки, пока не добился верного тона, звука радостного труда. Тогда он взял указательным и средним пальцами волну густых, кудрявых, чёрных как уголь волос, вздохнул и начал стричь.

Она не открыла глаз и тогда, когда он сменил ножницы на более тонкие, и потом, когда включил электробритву, и даже в конце, когда удалял острой бритвой последние клочки. Она не видела пристальных взглядов мужчин. Один за другим они откладывали в сторону газеты, слегка склонялись и смотрели, привлекаемые и отталкиваемые попеременно, на голую макушку, слишком розовую, цыплячью, которая обнажалась из-под чёрных волн. На полу лежали обезглавленные жгуты волос, и парикмахер старался не наступать на них. В комнате было жарко и душно, но она чувствовала, что воздух вокруг её головы остыл. Может это будет не так страшно, подумала она и улыбнулась, услышав Алину, её старенькую учительницу по вокалу, которая выговаривает ей иногда, что она не заботится о себе: "Волосам тоже нужно доброе отношение, Тамиле. Ухаживая за ними, ты сама становишься немного веселее, не так ли? Что ж такого, можно немного кондиционера, можно крем, не такой уж позор быть красивой…"

– Вот и всё, – прошептал парикмахер, отошёл и протёр бритву ватой со спиртом, занялся футляром для ножниц, только, чтобы стоять к ней спиной, когда она откроет глаза.

Она резко открыла глаза и увидела маленькую некрасивую девочку, испуганную и даже объятую ужасом. Она увидела приютскую девочку, уличную девочку, сумасшедшую девочку. У девочки были слишком острые уши, слишком длинный нос и огромные странно удалённые друг от друга глаза. Она никогда не замечала, насколько необычны её глаза. Сейчас они испугали её своим обнажённым и пронизывающим взглядом. Первая мысль была, что она стала вдруг очень похожа на своего отца, именно теми чертами, которые у него начали стареть в последний год. Вторая мысль была, что так, да ещё в подходящей неприметной одежде, есть определённый шанс, что даже родители не узнают её, если случайно пройдут мимо на улице.

В парикмахерской никто так и не пошевелился. Она смотрела на себя долго, безжалостно. Голая голова казалась ей обнажённым обрубком. У неё было чувство, что теперь каждый сможет прочитать её мысли.

– Ты привыкнешь, – услышала издалека сочувственное бормотанье парикмахера, – в твоём возрасте это быстро растёт.

– Не волнуйтесь за меня, – резко ответила она, отвергая любое сострадание, способное ослабить её. Без волос даже голос её казался ей другим, более высоким, словно расщеплённым на несколько тонов и приходящим к ней из нового места.

Когда платила парикмахеру, он взял деньги кончиками пальцев. Казалось, он опасается её прикосновения. Она медленно шла, выпрямившись, будто несла кувшин на голове. Каждое движение пробуждало в ней новые чувства, и это ей нравилось. Воздух вселенной двигался в странном танце вокруг её головы, приближаясь, чтобы проверить, кто она, и отдаляясь, и снова приближаясь потрогать.

Она подняла рюкзак на плечо, взяла магнитофон и вышла. В дверях задержалась. Будучи опытной мастерицей сцены, она знала, что вдобавок ко всему здесь было ещё и представление, которое они видели; страшноватое, может, но и притягательное, и она не смогла удержаться от соблазна; выпрямилась, откинула голову, словно тряхнув огромной оперной короной из волос, величавым и мятущимся движением Тоски в последнем действии, за минуту до прыжка с крыши, подняла руку вверх, задержала её в воздухе, и лишь тогда вышла и захлопнула дверь.

***

– Грибы или маслины?

Он не знал, в какой именно момент это случилось: когда Теодора перестала его подозревать, и как это он сидит напротив неё с большой вилкой в руке и собирается есть пиццу. Смутно помнил, что был такой момент, что-то произошло в комнате несколько минут назад. Тогда в её глазах промелькнул другой взгляд, как будто открылась маленькая дверца для него.

– Снова замечтался?

Асаф сказал, грибы и лук. Она усмехнулась про себя:

– Тамар любит маслины, а ты грибы. Она – сыр, а ты лук. Она маленькая, а ты – Ог, царь башанский[6]. Она говорит, а ты молчишь.

Он покраснел.

– Но теперь расскажи, расскажи мне всё! Ты сидел там и мечтал...

– Где?

– В муниципалитете! Где! Ты только не сказал мне, о чём мечтал.

Он смотрел на неё в замешательстве. Рисунок её морщин удивил его. Лоб был покрыт ими, как кора дерева, и так же подбородок, линии морщин продолжались вокруг губ, нижняя из которых слегка выдавалась; но щёки были совершенно гладкие, круглые и чистые, и сейчас из-за его взгляда на них вдруг проступил лёгкий румянец.

Этот румянец сбил его с толку. Он выпрямился и поспешил перевести разговор на официальные рельсы:

– Так я могу оставить тут собаку, а вы отдадите её Тамар?

Ему было ясно, что она ждала от него совершенно другого, что-то о грёзах наяву, например. Она помотала головой и заявила категорически:

– Нет, нет! Это невозможно.

Почему нет, спросил он удивлённо, и она быстро и слегка сердито сказала:

– Нет-нет. Если бы я могла. И не пытайся постичь сокрытое от тебя! Послушай, – её голос смягчился, когда увидела его разочарование, – всем сердцем желала бы я оставить у себя мою драгоценную Динку. Но выводить её иногда надо? И выгуливать её немного во дворе и на улице надо? А она, конечно, захочет снова пойти на поиски Тамар, и что я буду делать? Ведь я не выхожу отсюда.

– Почему?

– Почему? – она медленно качнула головой, как бы взвешивая что-то. – Ты, правда, хочешь знать?

Асаф кивнул. Подумал, может у неё грипп. Может у неё повышенная чувствительность к солнцу.

– И что если нежданно-негаданно придут паломники с Ликсоса? Что, по-твоему, случится, если меня здесь не будет, чтоб их принять?

Колодец, вспомнил Асаф, и деревянные скамейки, и глиняные кружки, и камни, чтобы класть на них ноги.

– А спальный зал для утомлённых ты видел по дороге наверх?

– Нет, – потому что Динка бежала и тянула его так быстро.

А теперь и монашка, Теодора. Встала и взяла его за руку, у неё была тонкая и сильная рука, и потащила его за собой, и Динку тоже позвала, и втроём они быстро спустились по лестнице, и Асаф заметил большой шрам, жёлтый как воск, на среднем пальце её руки.

Против широкой и высокой двери она остановилась:

– Тут постой. Обожди. Сомкни свои глаза.

Он зажмурил, удивляясь, кто учил её ивриту, и в каком веке это было. Услышал, как открылась дверь:

– Теперь смотри.

Перед ним был узкий закруглённый зал и в нём десятки высоких железных кроватей, стоящих в два ряда одна против другой. На каждой кровати был толстый непокрытый матрац, и на нём аккуратно сложенные простыня, одеяло и подушка. И сверху, как точка в конце предложения, лежала маленькая чёрная книга.

– Всё готово к их приходу, – прошептала Теодора.

Асаф вошёл в зал. Смущённо шагал между кроватями, и каждый его шаг поднимал лёгкое облачко пыли. Свет проникал внутрь через высокие окна. Он открыл одну из книг и увидел буквы незнакомого языка. Он попытался представить зал переполненным взволнованными паломниками, но воздух здесь был более прохладным и влажным, чем в комнате Теодоры, он как бы прикасался, и Асаф почему-то забеспокоился.

Когда поднял глаза, увидел Теодору стоящей в дверях, и на долю секунды промелькнуло в нём странное чувство, что даже если сейчас он пойдёт к ней, то не сможет дойти. Что он закован здесь в застывшем времени, которое не движется. Почти бегом рванулся и возвратился к ней. У него был один срочный вопрос:

– А они, эти паломники... – увидел выражение её лица и понял, что должен тщательно выбирать слова, – собственно... когда они должны прийти? То есть, когда вы их ожидаете, сегодня? На этой неделе?

Острая и холодная, как циркуль, она отвернулась от него:

– Пойдём, милый, вернёмся. Пицца стынет.

Он поднялся за ней, смущенный и обеспокоенный.

– Моя Тамар,– сказала она на лестнице, шлёпая перед ним верёвочными сандалиями, – она убирает там, в спальном зале, раз в неделю она приходит, набрасывается и драит. Но сейчас ты видел – пыль.

Снова сели за стол, но что-то между ними изменилось, исчезло, и Асаф не знал что. Он был взволнован от чего-то, что витало и не было сказано. Монашка тоже была рассеяна и не смотрела на него. Когда она так погрузилась в себя, её щёки стали ещё более выпуклыми, и со своими узкими продолговатыми глазами она казалась ему старой китаянкой. Некоторое время они ели молча или делали вид, что едят. Раз от разу Асаф бросал взгляд вокруг: там стояла маленькая кровать, увенчанная горами книг. На столе в углу стоял чёрный телефонный аппарат, старый-престарый, с круглым диском. Ещё один взгляд, и глаза его задержались на чём-то: предмет, похожий на статуэтку осла, скрученную из ржавой железной проволоки.

– Нет, нет, нет! – рассердилась вдруг монашка и стукнула двумя руками по столу, Асаф перестал жевать. – Как так можно? Есть и не разговаривать? Жевать, как две коровы? Не беседуя о делах задушевных? И что за вкус у этой твоей пиццы, сударь мой, без беседы?! – и оттолкнула от себя тарелку.

Он быстро проглотил, то, что было во рту, не зная, как выкрутиться:

– А с Тамар... – на этом имени ему слегка перехватило горло, – с ней вы разговариваете, да? – его голос показался ему слишком высоким, искусственным.

Понятно, что она заметила его жалкую попытку уклониться от разговора о себе и смотрела на него с насмешкой. Но он уже начал говорить о чём-то и не знал, как достойно отступить, и вообще – он не был силён в искусстве лёгкой беседы (иногда, когда бывал с Рои, Мейталь и Дафи и требовались лёгкость и остроумие или просто весёлый трёп, он чувствовал себя так, как будто должен был развернуть танк в комнате).

– Так она... Тамар, она каждую неделю к вам приходит? Да?

Он видел, что ей не хочется ему отвечать, и, тем не менее, при упоминании Тамар искорка снова зажглась в её глазах.

– Уже год и два месяца она бывает у меня здесь, – сказала она и с гордостью погладила свою косу, – она немного работает, потому что ей нужны деньги, и в последнее время – много денег. А у родителей она, разумеется, не берёт. – Асаф заметил, что она слегка сморщила нос, упомянув родителей Тамар, но не спросил, какое его дело. – А у меня работа есть в избытке, ты видел: подмести спальный зал, выбить постели, в кухне начистить раз в неделю большие кастрюли...

– Но для чего? – прервал её Асаф. – Все эти кровати и кастрюли, когда они придут, эти паломники, когда они... – и благоразумно умолк. Почувствовал, что необходимо подождать. Повеяло знакомым ощущением: в тёмной комнате есть любимое им мгновение, когда фотография медленно проявляется в растворе, и линии начинают обозначаться. Вот и здесь, то, что услышал и то, о чём догадался, начало постепенно обретать некую форму. Ещё минута-другая, и он поймёт.

– А после работы мы обе садимся, снимаем передники, моем руки и едим пиццу, – она засмеялась, пицца! Только благодаря Тамар, я полюбила пиццу... И тогда мы, разумеется, спокойно и задушевно беседуем. Обо всём на свете она со мной говорит, моя маленькая. – Он снова предполагал услышать гордую нотку в её голосе, и удивлялся, что есть такого в этой Тамар, его ровеснице, что Теодора так гордится её дружбой. – А иногда мы спорим, огонь и сера, но всё по-дружески, – на мгновение она сама показалась ему молодой девушкой, – как очень хорошие подруги.

– О чём же вы так много разговариваете? – Вопрос вырвался у него с обескураживающим испугом, и сердце стиснула тупая зависть, может из-за того, что вспомнил, как Дафи сказала ему два дня назад, что когда он начинает что-то рассказывать, у неё появляется странное побуждение посмотреть на часы. – О Боге? – спросил с надеждой. Потому что, если они говорят только о Боге, это логично и терпимо.

– О Боге? – изумилась Теодора. – Почему... разумеется... конечно, и Бог появляется иногда в разговоре, как без этого? – Она скрестила руки на груди и удивлённо посмотрела на Асафа, раздумывая, не ошиблась ли в нём, и он знал, слишком хорошо знал этот взгляд и готов был из кожи выпрыгнуть, только бы стереть его в её глазах. – Говоря по правде, милый, о Боге я не люблю говорить... Мы уже не так дружны, как прежде, Бог и я. Он сам по себе, я сама по себе. Но что, мало на свете людей, о ком можно говорить? А душа? А любовь? Любовь больше не занимает тебя, молодой господин? Или ты уже решил все её загадки? – Асаф покраснел и сильно мотнул головой. – И не думай: мы и философские вопросы обсуждаем здесь за пиццей, по по! – взволнованно выкрикнула она, может по-гречески, и взмахнула лёгкой рукой. – И снова спорим до самых небес, так что башня начинает сотрясаться! О чём, спрашиваешь ты? (Асаф понял, что должен спросить и энергично закивал.) О чём только не спорим. О добре и зле, свободны ли мы, по-настоящему свободны, – сверкнула лёгкая дразнящая улыбка, – в выборе своего пути, или он предначертан, и нас только ведут по нему? И про Иуду Поликера[7] мы беседуем, все записи которого Тамар мне всегда приносит, каждую новую песню! И всё записано тут у меня на магнитофоне Сони! И если, например, в кино идёт какой-нибудь очень хороший фильм, я тут же говорю, Тамар! Сходи, пожалуйста, для меня, вот тебе деньги, можешь взять подругу, и возвращайся поскорее, и расскажи мне всё, картину за картиной – так и ей удовольствие, и мне польза.

У него вдруг возникла мысль:

– А вы сами видели когда-нибудь фильм?

– Нет. И этот новый, телевизор, тоже нет.

Отдельные куски начинали складываться:

– А вы – вы сказали, что не выходите, так?

Она кивнула и посмотрела на него с улыбкой, следя за зачатком мысли, пробивающимся в нём.

– То есть... никогда-никогда вы отсюда не выходите, – снова сказал он изумлённо.

– С того дня, как прибыла в Святую землю, – подтвердила она с лёгкой гордостью, – двенадцатилетней девчушкой была я привезена сюда. Пятьдесят лет минули с тех пор.

– Пятьдесят лет вы здесь? – его голос показался ему вдруг мальчишечьим. – И никогда не?... Даже на минутку во двор?

Она снова кивнула. Ему вдруг стало невыносимо оставаться здесь. Он хотел встать, распахнуть окно, вырваться отсюда на шумную улицу. Потрясённо взглянул на монашку и подумал, что она не так уж стара. Она даже не намного старше его отца. Это из-за затворничества она так выглядит. Как девчонка, которая вмиг состарилась, не прожив жизнь.

Она терпеливо ждала, пока он передумает все свои мысли о ней. Затем тихо сказала:

– Тамар нашла для меня красивую фразу в одной из книг: "Счастлив тот, кто может оставаться в запертой комнате наедине с собой". Согласно этому я человек счастливый. – Углы её губ опустились.– Очень счастливый.

Асаф поёрзал на стуле, ища глазами дверь. Он чувствовал лёгкий зуд в ступнях. Не то, что он не мог находиться один в комнате, и даже часами. Но при условии, что там был современный компьютер и новый квест, и что не было с ним никого, кто подсказывал бы слишком быстрые решения. Это могло продержать его в комнате четыре-пять часов даже без еды. Но жить так всегда? Всю жизнь? День и ночь, неделю за неделей, год за годом? Пятьдесят лет?

– Спасибо, что ничего не говоришь, – сказала монашка. – Ограда мудрости – молчание…

Асаф не знал, сможет ли он теперь спросить что-нибудь, не лучше ли ему оставаться мудрым до конца их беседы.

– А теперь, – сказала она, набрав в лёгкие воздуха, – теперь твой черёд. Рассказ за рассказ. Только не останавливайся каждую минуту и не будь всё время так осторожен. Панагия-му! Почему ты так боишься говорить о себе? Ты настолько значительная личность?

– Но что, что рассказывать? – спросил он в замешательстве, потому что о Боге говорить не хотел, об Иуде Поликере знал не много, а его собственная жизнь была такой обычной, и вообще, он не любил говорить о себе. Что он ей скажет?

– Если расскажешь мне, что у тебя на сердце, – вздохнула она, – расскажу тебе, что на сердце у меня, – и грустно улыбнулась. Всё вдруг стало возможным.

***

За двадцать восемь дней до встречи Асафа с Теодорой, ещё до начала его работы в муниципалитете, когда он даже не знал, что есть на свете Теодора, и не предчувствовал Тамар – вышла Тамар на улицу. Как всегда на каникулах, Асаф спал в тот день до двенадцати дня. Потом встал, приготовил себе лёгкий завтрак, три-четыре бутерброда и яичницу из двух яиц, прочитал газету, отправил электронную почту голландскому болельщику Хьюстона и провёл целый час в оживлённом форуме игры "Quest for Glory". Ему звонил Рои или другой одноклассник (сам он обычно никому не звонил), вместе они безуспешно пытались спланировать вечер и уславливались поговорить позже. Звонила мама с работы, чтобы напомнить ему снять бельё с верёвки, вынуть посуду из посудомоечной машины и забрать Муки из лагеря в два часа. Между делом он немного смотрел телеканал "Нейшионал Джиографик", делал ежедневную гимнастику и возвращался к компьютеру, время текло вяло, и ничего не происходило.

В то же самое время Тамар заперлась в маленькой кабинке, покрытой вульгарными рисунками и надписями, в общественном туалете Эгеда[8]. Быстро сняла одежду – брюки "Ливайс" и тоненькую индийскую кофточку, которую родители купили ей в Лондоне. Разулась и встала на сандалии. Осталась стоять в трусах и лифчике, чувствуя отвращение к нечистому воздуху кабинки, который поспешил прилипнуть к её телу. Из большого рюкзака достала рюкзак поменьше, за ним – футболку и синий громоздкий комбинезон, запятнанный и порванный, соприкосновение с которым раздражало кожу.

– Привыкнешь, – подумала она и рывком натянула его. Поколебавшись минутку, сняла с запястья тоненький серебряный браслет, который получила на бат-мицву. И он был опасен: на нём было выгравировано её полное имя. Достала пару кроссовок и надела их. Она предпочитала сандалии, но чувствовала, что в ближайшие недели кроссовки подойдут ей больше: и для того, чтобы дать ей ощущение поддержки и собранности, и также, чтобы быстрее бежать, если за ней погонятся.

Был ещё дневник. Шесть тетрадей в твёрдых переплётах, упакованных в плотно закрытый бумажный пакет. Первая, с двенадцати лет, была тоньше остальных и ещё украшена цветными рисунками орхидей, Бемби, птичек и разбитых сердец. Последние, в гладких обложках, были намного толще и мелко исписаны. Они сильно утяжеляли рюкзак, но она не могла оставить их в доме, так как знала, что родители поспешат в них заглянуть. Теперь она засунула их поглубже в большой рюкзак, но через мгновение не смогла удержаться, вынула первую и пробежала глазами по листам, покрытым детским почерком. Заулыбалась. Рассеянно уселась на унитаз. Вот, здесь она в седьмом классе, а это её первый побег из дому, когда поехала с двумя подругами в Цемах[9] на концерт Типекса[10]. Какую безумную ночь они провели. Полистала дальше. "Лиат пришла на вечер в чёрном платье с блёстками и выглядела потрясающе". "Лиат танцевала с Гили Папушадо и была красива до слёз". Как это старые раны никогда не заживают до конца. Каждую секунду готовы вскрыться снова (но сейчас она должна выйти отсюда и уходить). Взяла другую тетрадь, двух-с-половиной-летней давности: "Её угнетает то, что она сейчас растёт. "Развивается". (Ненавижу!!! эти их слова!). Кому это сейчас нужно?", – остановилась. Попыталась вспомнить, почему писала о себе в третьем лице. Печально улыбнулась: конечно. Это тот период, сумасшедшие тренировки, чтобы закалить себя, сделаться как можно более толстокожей. Заставляла себя терпеть щекотку, снимала с себя – в самые холодные дни – свитер и куртку, и даже рубашку; или ходила босиком по улицам, по полям. И запись в третьем лице тоже была частью этого: "Любит маленькие и узкие места, как, например, промежуток между шкафом и стеной в её комнате, в который ещё месяц назад она могла влезть и сидеть там часами, а теперь её бесит, что она никогда больше не сможет туда вернуться!!!"

А на следующей странице, непонятно из-за чего, как в школьном наказании, ровно сто раз, она сосчитала: "Я пустая и никчемная девчонка, я пустая и никчемная девчонка".

Боже, подумала она, прислоняясь головой к сливному бачку, как я могла быть такой дурой.

Но тут же нашла свою первую встречу с книгой "И кулак был когда-то раскрытой рукой и пальцами" Иегуды Амихая, и наполнилась состраданием к той девочке, что писала: "У новорождённых рыбок есть белковый мешок. Я знаю, что эта книга будет моим белковым мешком. На всю жизнь". И через неделю решительно и непреклонно: "Чтобы были у меня б. г. я клянусь с этого дня и на всю оставшуюся жизнь смотреть на мир всегда удивлённо".

Горько усмехнулась. В последнее время мир прямо заставлял её смотреть на себя удивлённо, а потом возмущённо, и, наконец, с полным отчаянием. И единственное, что, в конце концов, сделало ей большие глаза, была эта причёска.

Быстро полистала, вперёд, назад. Посмеялась, повздыхала. Какое счастье, что решила почитать дневник, прежде чем отправилась в путь. Увидела себя распростёртой и обнажённой, как будто кто-то показал ей целый фильм, собранный из отдельных снимков, день за днём из её жизни. Ей уже нужно было выходить оттуда, Лея ждала её в ресторане с прощальным обедом, но она не могла выйти, если бы можно было не выходить на улицу, под эти взгляды. Как они смотрят на неё с тех пор, как обрила голову. Здесь, по крайней мере, она защищена. Одна, окружённая стенами. Вот она в четырнадцать лет, здесь она уже начала писать иногда зеркальным почерком вещи, которые особенно хотела скрыть: "Бедная мама, она так хотела родить девочку, чтобы всем с ней делиться, ладить с ней, открывать ей тайны женственности, и как это чудесно – быть женщиной, прямо Божий подарок. А что она получила? Меня".

Моя мама. Мой папа. Зажмурившись, отталкивала их от себя, но они снова жались к ней. Бывают в жизни ситуации, когда каждый сам за себя, сказал её папа во время последней ссоры. Хватит, пусть уйдут отсюда, когда всё кончится, она сможет о них подумать; с моей стороны вопрос закрыт, сказал он, и я больше пальцем не пошевельну, и посмотрел на неё с деланным равнодушием, и только правая бровь его дрожала, не переставая, как существо, живущее собственной жизнью. Медленно, напряжённо, сосредоточенным усилием она выбросила их из головы. Ей нельзя иметь с ними дела сейчас. Они только ослабляют и подавляют её. Сейчас они для неё не существуют. Она лихорадочно выхватила другую тетрадь, примерно полуторалетней давности. Здесь в её жизни уже появились Идан и Ади, и всё начало изменяться к лучшему. По крайней мере, она так думала. Она читала и не верила, что такие вещи занимали её ещё несколько месяцев назад. Идан сказал так и сделал так; постригся под Франца Иосифа и взял её, а не Ади, контролировать парикмахера, потому что ты практичнее, сказал он, и она не поняла, комплимент это или оскорбление, и удивилась, что кто-то считает её практичной. А поездка на фестиваль в Арад – кто-то украл их рюкзак с кошельками. У них осталось десять шекелей на троих; Идан взял инициативу в свои руки: в магазине канцтоваров купил пачку квитанций за девять шекелей. Потом послал их обеих собирать у людей взносы в "Общество борьбы с озоновой дырой".

А кружащее голову счастье, которое она испытывала, совершая такое мошенничество, такое преступление, чтобы принести ему вырученные деньги, а какую обжираловку они устроили, и у них ещё остались деньги на травку, они курили и ничего не чувствовали, и Идан с Ади непрерывно буянили и вещали про дикий драйв, а на обратном пути в автобусе Ади сидела с Иданом через два сиденья впереди неё, и всю дорогу оба истерически хохотали.

И среди этой ерунды разбросаны маленькие посторонние замечания, краткие сообщения о вещах, которым она тогда не придавала значения, они были как лёгкий шепоток, мало-помалу усилившийся до крика: мама и папа обнаружили пропажу афганского ковра, который висел на стене за дверью. Они тут же уволили домработницу, которая проработала у них семь лет. Потом пропали несколько сотен долларов из папиного ящика, тогда был уволен садовник-араб. Ещё был случай с машиной, счётчик которой указывал на очень длинную поездку, когда родители были в отпуске за границей. И тому подобные тени, скользившие у стен дома, на которые никто не решился направить слишком яркий свет.

В дверь сильно постучали. Уборщица. Кричала, что она сидит там уже час. Тамар сразу же крикнула резким голосом, что будет там, сколько захочет. Отдышалась, потревоженная грубым вторжением.

Когда начала читать последнюю тетрадь, поразилась, что всё было там подробно и совершенно открыто: план, пещера, список продуктов, опасности ожидаемые и непредвиденные. Эту тетрадь она обязана немедленно уничтожить. Даже в тайнике её нельзя оставлять. Пробежала глазами по листам. Нашла место, до которого она ещё позволяла себе что-то чувствовать – короткая ночная встреча возле кафе "Риф-раф" с кудрявым парнем с мягким взглядом, который показал ей сломанные пальцы руки и убежал, как будто она тоже была способна сделать с ним что-либо подобное – с этого места она сделалась непроницаемой, скупой на слова и писала, как секретарша засекреченной военной части: цели, задачи, опасности. Что выполнено, и что ещё предстоит.

Закрыла тетрадь. Глаза её остекленело смотрели на пошлый рисунок на двери. Если бы можно было взять дневник туда. Но нет, нельзя. Только что она будет без него делать. Как разберётся в себе, не делая записей. Бесчувственными пальцами выдернула первый лист и бросила его в унитаз между ногами. За ним ещё лист, и ещё. Стоп, что это? "Когда-то я много плакала и была полна надежд. Сегодня я много смеюсь, смеюсь отчаявшись". В воду. "Наверно, я всегда буду влюбляться в того, кто любит другую. Почему? Потому. Я хорошо умею попадать в безнадёжные ситуации. Каждый в чём-то талантлив". Разорвала. "Моё искусство? Ты что, не знала? Умереть в мгновении". Разорвала, яростно разорвала. Встала и постояла минутку, пережидая головокружение. Остались листы самых последних дней. Бесконечные споры с родителями, её крики и мольбы, и режущий сердце страх, когда поняла, что они действительно не способны ничего сделать, ни помочь ей, ни удержать её; что постигшая их трагедия опустошила и парализовала их, как какое-то колдовство, вынувшее их из самих себя, так, что от них осталась одна оболочка. Теперь только она сама может что-то сделать, если хватит смелости.

Но вполне возможно, что в том месте, куда она хочет попасть, о ней будут разузнавать; ведь наступит какой-то момент, когда станут следить за ней или рыться в её вещах, пытаясь любыми путями выяснить, кто она. Кто я? Что от меня осталось? Спустила воду, ошеломлённо глядя, как крутящиеся обрывки засасываются и исчезают: ничего.

Без дневника и без Динки, она упала духом.

Быстро смешалась с толпой на остановке. Видела своё отражение в витрине ресторана, в окошке продавца сосисок, во взглядах людей. Видела, как при этом вытягиваются губы. Ещё вчера на неё смотрели совсем иначе. Ещё вчера она и сама немного поощряла эти взгляды; всегда был какой-то намёк или вызов в том, как одевалась и как смотрела на них. Тамар знала: это чрезмерная дерзость слишком робких. Испуганная дерзость, неуправляемо рвущаяся из неё, будто отрыжка: как та прозрачная блузка, которую она надела на выпускной вечер в девятом классе. Или потрясающие красные туфли, туфли Дороти из "Волшебника страны Оз", в которых была на праздничном концерте в академии. Были ещё случаи и бесконечные стремительные переходы от дней запущенности и заброшенности – Алина кричала на неё как-то, что запрещает ей снова надевать "эти одежды Бней-Брака[11]" – к периодам элегантности и стиля до самооблизывания, её сиреневый период, жёлтый период, чёрный...

У прилавка камеры хранения она сдала большой рюкзак, а маленький прижала к груди. С этих пор он становится её домом. Парень, который там работал, взглянул на неё и, как и парикмахер, постарался не коснуться её пальцев своими. Она взяла с прилавка маленький металлический жетон с номером сданного ею рюкзака. Ну вот, об этом она и не подумала: куда ты теперь денешь этот жетон, к примеру? А если кто-то из них возьмёт этот рюкзак из камеры хранения и проверит кошелёк и тетради дневника? Дура такая, мегаломанка, отверженная.

Она ушла оттуда, с удовольствием занимаясь самобичеванием, чтобы сделать свою кожу ещё жёстче перед тем, что её ожидает. Но кто знает, что ещё там случится, и какие неожиданности – о которых не думала и даже представить не могла – принесёт ей новая жизнь, и как удивит её реальность, и как, как всегда, предаст её.

***

И тогда Асаф рассказал ей; опять начал с начала, с работы в муниципалитете, на которую его устроил отец с помощью Даноха, так как Данох был должен ему немного денег за электрические работы, которые отец делал у него дома, но – но Теодора снова остановила его повелительным жестом маленькой руки и пожелала сперва послушать о его маме и папе, и Асаф вынужден был прерваться, и рассказал, что родители и младшая сестра уже, наверно, приземлились в Аризоне, в Соединённых Штатах, и отметил, что уехали они довольно внезапно, потому что старшая сестра Рели, попросила приехать к ней немедленно. Монашка захотела узнать о Рели, почему она находится так далеко от дома, и Асафу пришлось к собственному удивлению рассказать и о Рели. Он описал её в общих чертах, какая она особенная и потрясающая, рассказал, что она художница, занимается ювелирным делом, и придумала оригинальную линию серебряных украшений, которая сейчас очень популярна за границей; он произносил её слова и термины, и чувствовал, насколько они ему чужды, может потому, что это её новое достижение чуждо ему, а может потому, что и в самом её отъезде туда было что-то, что его пугало; с долей неприязни добавил, что иногда Рели бывает невыносима, и намекнул на эту её принципиальность во всём, начиная с того, что она ест, и главным образом не ест, и кончая её идеями по поводу отношений между арабами и евреями, и как государство должно выглядеть и вести себя, и так получилось, что он все-таки рассказал о Рели немало, и как она прямо сбежала год назад из страны, так как ей необходим простор, это её слово он ненавидел, поэтому поспешил заменить его и пояснил, что Рели чувствовала, что она просто задыхается здесь, и Теодора улыбнулась про себя, а он сразу понял её улыбку, и понимание без слов прошелестело между ними: есть люди, которым даже пятьдесят лет в одной комнате не душно, а другим и целой страны недостаточно; потом она захотела послушать про Муки, которая уехала с родителями, так как её никак нельзя было здесь оставить, Асаф говорил и о ней и улыбался, обычный румянец на его щеках усилился, почти поглотив в себе прыщи, потому что, когда он произносил "Муки", его ноздри всегда ощущали запах её волос после мытья, и он засмеялся и сказал, что его всегда восхищало, как уже с трёхлетнего возраста она требовала свой шампунь и настаивала на ополаскивателе, правда, с трёх лет, и у неё такие мягкие волосы, как туман между пальцами, эти её светлые волосы – он засмеялся, и Теодора улыбнулась – часами стоит она у зеркала, эта малышка, и любуется собой, и уверена, что весь мир её любит, и когда он или Рели возмущались этим культом личности, мама говорила им, чтоб не смели ей мешать, пусть малышка радуется, и пусть будет хотя бы один в этом доме, кто любит себя без всяких ограничений – тут Асаф вдруг обнаружил, что говорит уже несколько минут без перерыва, испугался и сказал, всё, обычная семья, ничего особенного, а Теодора сказала:

– Прекрасная у тебя семья, милый, вы должны быть очень, очень счастливы, – и он видел, что она снова погружается в себя, как будто в ней погас свет, и не понимал, как он так свободно болтал с ней, и сказал себе, ладно, это потому, что она так одинока здесь, может, она давно ни с кем не разговаривала по-настоящему, просто и от души, и тогда он подумал, в самом деле? А ты когда так разговаривал?

И вспомнил, конечно, что ждёт его вечером с Рои и Дафи, а она склонилась к нему и спросила:

– Быстро-быстро, о чём ты сейчас думал, у тебя такое лицо, милый, по, по! Большая туча прошла по нему.

– Неважно, – бросил он.

– Важно! – И было в ней огромное любопытство к его глупым рассказам, а может и не таким уж глупым, если они могут кого-то так заинтересовать.

– Просто... – хмыкнул он и смущённо поёрзал на стуле. Ему и вправду не хотелось, чтоб дошло до таких разговоров, кто мог о таком подумать до того, как он вошёл в монастырь, ведь они почти не знают друг друга, как будто какой-то бес вселился в него здесь и переделывает его, но монашка откинула назад голову, звонко смеясь, и он почувствовал, что хоть она и выглядит старой, в ней есть черты молодые, как у девушки, наверно, потому, что никогда ими не пользовалась, и вдруг подумал, а что мне, собственно, стоит рассказать ей, она симпатичная и одинокая, а мне хочется немного поговорить.

И он взял и рассказал ей про Дафи Каплан и про Рои с его Мейталь, и монашка слушала очень внимательно, глядя ему в рот и беззвучно повторяя губами его слова. И уже в самом начале, примерно после пяти его предложений, поняла, что не о Дафи главный его рассказ. Асаф поразился, как она сразу ухватила то, что больше всего его беспокоило:

– Оставь-ка на минутку эту бедную девочку, – махнула она нетерпеливо, – цветок без запаха она. Я самую суть хочу узнать: про парня расскажи мне, про твоего Рои, который уже не твой, если не ошибаюсь.

Асаф на секунду зажмурился, потому что она прикоснулась точно его рассказется немного поговорить. оник больному месту. Он глубоко вздохнул, как перед долгим погружением, и рассказал о дружбе с Рои с четырёх лет, что они были как два брата, что ночевали друг у друга через день, и о доме на дереве. Рои тогда был меньше и слабее, и Асаф защищал его от старших детей, воспитательницы говорили, что он настоящий телохранитель Рои. Так это продолжалось почти до седьмого класса, быстро сказал Асаф, перепрыгивая сразу через восемь лет, и был возвращён туда мягко, но решительно:

– Как это продолжалось? – Она хотела знать, и он вынужден был рассказать, как в начальной школе Рои всегда был рядом с ним и не разрешал ему подружиться ни с кем другим, он по всякому наказывал Асафа, когда подозревал, что тот предаёт их дружбу, хуже всего было наказание молчанием, неделями он не отвечал Асафу и в то же время не отходил от него; ещё были приступы гнева и угроз Рои, когда Асаф хотел присоединиться к бойскаутам, от которых тоже вынужден был, в конце концов, отказаться, скрепя сердце, и даже тогда, несмотря ни на что, ему льстило, что кто-то так в нём нуждается и так его любит. Он помолчал. Проглотил слюну и задумался. Так продолжалось, пока мы не перешли в среднюю школу[12], продолжил он, и тут всё изменилось, подробности не важны.

– Очень важны, – сказала монашка.

Он знал, что она это скажет, и даже улыбнулся вызывающе, это уже стало их маленькой игрой. Она пошла в кухоньку, поставить воду для кофе, и оттуда крикнула, чтоб продолжал, и Асаф рассказал, как в седьмом классе, примерно три года назад, девочки начали обращать внимание на Рои, он и правда тогда резко прибавил в росте и красоте, они стали в него влюбляться, и он тоже их любил, их всех, он просто играл их чувствами, сказал Асаф и постарался, чтобы это не прозвучало слишком лицемерно, и монашка в кухне улыбнулась красно-синим обоям. Но девочки не мстили ему за это, сказал Асаф с удивлением – облокотившись на стол и говоря отчасти сам с собой – напротив, представьте себе, они ещё и соперничали за его любовь, сидели на переменах и обсуждали, как он выглядит, и что ему идёт, и как пострижётся, и как он двигается, когда играет в баскетбол; Асаф однажды сидел, совершенно случайно, позади девчоночьего дерева во дворе и не верил своим ушам; они говорили о Рои так, как будто он какое-то божество, или кинозвезда, по меньшей мере. Одна из девчонок рассказывала, как она хладнокровно планирует снизить уровень по математике, чтобы быть с ним в одной подгруппе; а другая сказала, что иногда она молится, чтобы Рои слегка заболел, только чтоб она могла пойти в поликлинику и посидеть на кушетке, на которой его осматривали!

Асаф посмотрел на монашку, ожидая, что она посмеётся вместе с ним над глупостью этой девчонки, но Теодора не смеялась, только попросила, чтобы продолжал говорить, и ему бы уже замолчать, но он не мог справиться с тем, что вырвалось из него, как большой клубок, который, не переставая, разматывался; годами, годами он не говорил так с ни посторонним, ни даже с близким человеком, это всё из-за этого монастыря, туманно подумал он, или из-за этой маленькой комнатки, напоминающей исповедальную кабинку, которую он видел когда-то в церкви в Эйн Кереме, а потом он вернётся к себе и совсем забудет, как сидел однажды в комнате на верхушке башни и рассказывал незнакомой монашке эту ерунду, а Теодора сказала:

– Асаф, я жду! – И он рассказал, как в восьмом классе, благодаря девочкам, Рои сделался, как бы это Вам объяснить, ну вроде царского наместника класса? И Асаф собирался объяснить ей, что имел в виду, но она нетерпеливо махнула рукой и сказала:

– Да, да, король класса, конечно, я знаю, прошу тебя, продолжай, – и Асаф сразу догадался, что она уже слышала такое от Тамар, эти истории про девочек и мальчиков, и подумал, что ей приятно его слушать, потому что это немного напоминает ей их встречи с Тамар; и когда подумал так, что-то тёплое и новое опять зашевелилось у него внутри, он представил, что Тамар действительно находится здесь в комнате, как невидимка. Допустим – сидит на полу возле спящей Динки и поглаживает ей голову. И, может быть, он сам говорит сейчас и для неё, рассказывает, как Рои стал другом Ротам, первая царственная пара среди всех параллельных классов, это было несколько лет назад, пробормотал Асаф, после Ротам у Рои было ещё четыре или пять подруг, сегодня это Мейталь, и из-за неё Рои заставляет его полюбить Дафи, потому что Мейтали так хочется, Рои даже намекнул, что это будет условием его дальнейшей дружбы с Асафом, хватит, не важно, встряхнулся Асаф, это так, глупости, мелкие детали, и снова почувствовал себя до смерти смущённым, что так выплёскивает всё.

– Важно, очень важно, – мягко сказала Теодора, – ты всё ещё не понял, агори-му[13]? Как я узнаю тебя без мелких деталей? Как расскажу тебе, что на душе у меня? – И когда увидела, что он не убеждён, поискала его глаза и прямо заставила его посмотреть на неё:

– Тамар ведь тоже вначале не всё хотела рассказывать, это не важно и это неинтересно, и я с большим трудом научила её, что нет для нас более важного, чем мелочи, эти наши пуговицы и гроши; А она, чтоб ты знал, ещё упрямее тебя! – Услышав это, Асаф сразу перестал сопротивляться ей, и с его горла как будто сняли груз, даже голос изменился, словно раскрылись все связки, он рассказал о Дафи, всё-таки рассказал о ней, что всё у неё измерено и рассчитано, будь то деньги, уважение или успех, и пока говорил, понял, наконец, почему ему неприятно быть с ней, она постоянно соревнуется со всеми, с кем бы то ни было, всегда проверяет баланс между успехом и поражением, приход и расход, и если послушать её, то все люди на свете только и ждут, как бы подставить кого-то, наброситься и сожрать того, кто чуть ослабел...

– Есть на свете и такие люди, – сказала монашка, почувствовав, что пыл его угасает, – но есть и другие, верно? И верно, что ради этих других особенно стоит жить? – Асаф улыбнулся и радостно выпрямился, как будто своей короткой фразой она решила очень запутанную проблему, которая уже давно тяготила его, и добавил, что даже если бы Дафи была совсем другой, он бы всё равно в неё не влюбился, он вообще думает, что никогда не влюбится, по крайней мере, до демобилизации из армии, сказал и поразился собственной храбрости, потому что такие вещи он говорил только одному человеку на свете, Носорогу, другу Рели, да и то в очень редких случаях, а с монашкой он знаком меньше часа, да что это с ним сегодня?

Он вдруг умолк, и оба смотрели друг на друга, как будто вместе очнулись от какого-то общего видения. Теодора провела двумя руками по голове, словно пытаясь втиснуть что-то внутрь. Большой жёлтый ожог сверкнул на её среднем пальце. Минуту в комнате была полная тишина. Слышно было только дыхание спящей Динки.

– Сейчас, – прошептала Теодора со слабой улыбкой, – после всех этих слов, может, наконец, расскажешь, как ты попал ко мне?

И лишь тогда он коротко и деловито рассказал ей, как пришёл утром Данох и позвал его в собачник, и про форму 76, и про пиццу, и ему вдруг показался смешным этот сумасшедший бег, неизвестно куда. Он заулыбался, и лицо Теодоры тоже расплылось в улыбке ему навстречу, оба посмотрели друг на друга и расхохотались, собака проснулась, подняла голову и завиляла хвостом.

– Это чудесно... – вздохнула Теодора, когда успокоилась, – собака привела тебя ко мне... – она долго смотрела на него, будто освещая его вдруг новым светом, – и ты был здесь невинным посланником, рассыльным поневоле... – её глаза сверкали, – кто ещё мог бы так идти за бегущей собакой, и купить пиццу за свои деньги, и полностью подчинить свою волю её воле? Какое сердце, агори-му, какое горячее и невинное у тебя сердце...

Асаф смущённо заёрзал на стуле. Сказать по правде, он большую часть времени чувствовал себя идиотом, гоняясь за собакой, и новое толкование его действий слегка удивило его.

Монашка обхватила руками своё маленькое тело и прямо дрожала от удовольствия:

– Теперь ты понимаешь, почему я просила рассказать всю историю? Вот сейчас мне стало немного спокойнее, моё сердце говорит мне, что если и есть кто-то, кто найдёт драгоценную мою, то это ты.

Асаф сказал, что именно это он и пытается сделать с самого утра, и если сейчас она даст ему адрес Тамар, он сразу же её найдёт.

– Нет, – сказала она и поспешно встала, – к моему большому сожалению. Этого не смогу.

– Нет? Почему?

– Потому что Тамар взяла с меня клятву.

Как он ни старался понять, сколько ни спрашивал, она отказывалась отвечать, кружила по комнате, немного напряжённая, бормотала своё взволнованное "По, по", качала головой, нет-нет-нет, и растерянно разводила руками:

– Поверь мне, милый, если бы это было в моих руках, я бы даже надеялась, что ты – нет! Тихо! – сердито ударила себя по пальцам. – Тихо, старая! Не говори! – Ещё один быстрый круг по комнате, ещё гневные вздохи и вихреобразные движения, и снова остановилась перед ним:

– Потому что Тамар просила, послушай меня, не надувайся так, только это смогу сказать тебе: когда она в последний раз была здесь, просила и даже взяла с меня клятву, что если в ближайшие дни придёт кто-то и спросит, где она живёт, или, например, как её фамилия, и кто её родители, короче, будет выспрашивать о ней, даже если будет самым симпатичным и милым - этого она не говорила, это я говорю – мне категорически запрещено отвечать ему!

– Но почему, почему?! – взорвался Асаф и рассержено встал. – Почему она вообще заговорила об этом? Что такого может с ней случиться, что... – монашка продолжала отрицательно качать головой, словно боясь, что он заставит её открыться, оба повысили голос и минуту раскачивались друг перед другом, пока она не подняла повелительно палец к его губам:

– Теперь молчи.

И Асаф ошеломлённо сел.

– Слушай, говорить о ней мне не позволено. Язык мой связан клятвой. Но давай-ка, расскажу тебе историю, и из этой истории ты, может быть, что-то поймёшь.

Он сидел, барабаня рукой по колену. Его бесило, что теперь все поиски нужно начинать сначала. И вообще, может лучше сразу уйти и не тратить время попусту. Но слово "история" всегда действовало на него, как волшебная палочка, и мысль, что он услышит историю из её уст, с её выражением лица, с пляской света в её глазах...

– Ого! Ты улыбнулся, сударь мой! Меня не обманешь, эта старуха знает, что означает эта улыбка! Ты, мальчик, любишь истории, с первого взгляда поняла, точно как моя Тамар! Раз так, расскажу тебе мою историю, в подарок за твой рассказ.

***

– Так за что мы выпьем? – спросила Лея и постаралась улыбнуться. Тамар смотрела на вино, зная, что если скажет о своём желании вслух, слова испугают её.

Лея сказала за неё:

– Выпьем, чтобы тебе всё удалось, и чтобы вы вернулись с миром. Оба.

Они чокнулись рюмками, потом выпили, глядя в глаза друг другу. Вентиляторы под потолком глухо крутились, расточая прохладу, но новый хамсин начинал проникать внутрь.

– Мне не терпится, чтоб это уже началось, – сказала Тамар, – эти последние дни, – она глубоко вздохнула, и глаза её на мгновение увеличились на лице под обритой головой, – уже неделю я не сплю, не могу ни на чём сосредоточиться. Это напряжение убивает меня.

Лея протянула через стол свои сильные руки, и их пальцы переплелись.

– Тами-мами, ты ведь можешь ещё передумать, никто тебя не обвинит, и я, конечно же, никому не расскажу, что у тебя была такая сумасшедшая идея.

Тамар покачала головой, отталкивая любую мысль об уступке.

Самир подошёл и прошептал что-то Лее на ухо.

– Подавай в больших супницах, – распорядилась она,– из вина предложи шабли. А нам ты уже можешь подавать курицу с тимьяном. – Самир послал Тамар широкую улыбку и вернулся в кухню.

– Что ты им сказала? – спросила Тамар. - Что ты рассказала ребятам на кухне?

– Что мы с тобой что-то празднуем, стой, а правда, что я им сказала? Что тебе предстоит долгая поездка. Подожди – увидишь, что они тебе приготовили.

– Я буду так скучать, – вздохнула Тамар.

– Такой еды у тебя там не будет.

– Теперь смотри, – лицо Тамар снова затвердело, – тут в конверте я тебе оставляю письма. Они уже с адресом и марками, – Лея обиженно скривила губы, – неважно, Лея, это не из-за денег, я хотела, чтоб всё было готово, и тебе не надо было идти покупать.

– И потому, что хотела всё сделать сама, как обычно, – уточнила Лея и покачала головой, как бы говоря, ну что поделаешь с этой девчонкой.

Тамар сказала:

– Ладно, Лея, оставим это сейчас. Что касается писем, ты помнишь, да?

Лея закатила глаза, как ученик, которого заставляют снова повторять ненавистный материал:

– Каждый вторник и пятницу. Ты их пронумеровала?

– Тут сбоку, на круглой наклейке. Перед тем, как отправить...

– Снять наклейку, – продекламировала Лея, – скажи, кем ты меня считаешь, дурой? Базарной бабой? Да! – она утрированно рассмеялась. – Это я и есть.

Тамар проигнорировала эту неизменную самоподколку.

– Очень важно отправлять по порядку, так как я им сочинила целую историю, и шутки о разных людях, которых я встречаю, что-то довольно дурацкое, но это будет успокаивать их, сколько возможно, чтобы не мешали, – она насмешливо изогнула губы, – такая история с развитием сюжета.

– Даже не верится. И это тоже было у тебя в голове? – При слове "голова" глаза Леи скользнули по жуткому на её взгляд обнажённому черепу.

– В принципе, – продолжала Тамар, испытывая в душе благодарность к Лее за то, что промолчала, – это должно усыплять их в течение месяца, примерно столько времени мне нужно. До середины августа. Две недели из этого они и так будут за границей. Отпуск – это святое, – криво улыбнулась, – в этом году это объясняется тем, что "жизнь должна продолжаться, несмотря ни на что", – она и Лея уставились друг на друга, вместе вздохнули, вместе удивлённо пожали плечами, решительно не веря, что такое возможно, и Тамар повторила:

– Главное, чтоб не мешали мне, чтоб не начали меня искать.

– И так непохоже, что они торопятся что-то делать, – пробормотала Лея. Она рассмотрела конверты, прочитала толстыми губами адреса с именами родителей Тамар, – Тельма и Авнер... красивые имена у них, – усмехнулась, – как в каком-нибудь сериале на учебном телевидении...

– Это скорее теленовелла из моей жизни в последнее время.

Лея сказала:

– Это мне напомнило что-то, что я видела как-то на стене: "Я убью маму, если она ещё раз родит меня".

– Вроде того, – засмеялась Тамар.

Самир и Авива вместе принесли из кухни второе блюдо. Сняв с тарелки серебристую крышку, Тамар увидела, что вокруг фаршированных виноградных листьев было выложено черешнями её имя.

– Это от нас всех на кухне, с любовью, – сказала Авива, румяная от жара кастрюль, – чтоб не забывала нас там.

Они ели молча. Обе притворялись, что получают удовольствие, и у обеих не было аппетита.

– Я что подумала, – сказала, наконец, Лея и отодвинула тарелку, – знаешь мой маленький склад продуктов? Через два дома отсюда. – Тамар знала. – Я положу тебе там матрац на пол, и не говори мне нет! – Тамар молчала. – Ключ будет под вторым вазоном. Если ты решишь, что тебе надоело спать в Саду Независимости, предположим – обслуживание номеров там будет не слишком стильным, приходи ко мне на склад, поспи ночь как человек, хорошо?

Тамар перебрала в уме все возможные опасности. Кто-нибудь может увидеть её входящей в склад и выяснить, кому он принадлежит. Лея, конечно, её не выдаст, но кто-то из работников кухни может проговориться по ошибке, и так узнают, кто она и раскроют её план. Лея с горечью смотрела на морщинки, пересекшие чистый лоб Тамар. Подавила вздох, да что это с ней в последнее время.

Но матрац на складе – это всё же хорошая мысль, подумала Тамар. Даже очень хорошая. Ей только нужно будет убедиться, что никто за ней не следит, когда она входит. Ничего не случится, если поспит там одну ночь и вернёт себе человеческий облик. Она улыбнулась. Её острое, напряжённое, собранное лицо потеплело. Одно мгновение она была сама сладость, и Лея растаяла:

– Приходи, мами, поспи, там есть кран и маленькая раковина, умойся. Туалета нет.

– Я как-нибудь управлюсь.

– Ах, мне так приятно, что могу немного помочь, – расчувствовалась Лея, и уже знала, что каждое утро будет спешить на склад, посмотреть, спала ли там ночью Тамар. Будет оставлять ей маленькие ободряющие записочки.

– Только пообещай, – попросила Тамар, увидев влагу в глазах Леи, – что если увидишь меня на улице, неважно, работаю я или просто сижу и отдыхаю в каком-нибудь углу – ты не подойдёшь. Даже если ты уверена, что я одна, не подашь виду, что знаешь меня. Хорошо?

– Упрямая ты, – сказала Лея, – но раз сказала – всё. Только объясни мне, как я пройду мимо, не обняв тебя? Не принесу тебе что-то поесть? И что, если со мной в эту минуту будет Ноа? Как она сможет не прыгнуть на тебя?

– Она меня не узнает.

– Да, – тихо сказала Лея, – так она тебя не узнает.

Тамар искала утешение в её глазах:

– Это так ужасно?

– Ты... – ты такая голая, что у меня разрывается сердце, хотела сказать Лея. – Для меня ты всегда красивая, – сказала она, наконец, – моя мама говорила, красивому хоть башмак на лицо надень – ему и это пойдёт. – Тамар благодарно улыбнулась ей, положила руку на её широкое плечо и сочувственно пожала. Потому что маленький водораздел горя, который во время всего обеда был натянут между ними, отклонился в сторону Леи, чья мама, конечно же, не её имела в виду в своём высказывании.

Тамар сказала:

– Не знаю, как я удержусь, если ты пройдёшь мимо с Нойкой. Знаешь, что я подумала? Это в первый раз я расстаюсь с ней так надолго.

– Я принесла тебе её фото, – сказала Лея, – хочешь?

– Лея... Я ничего не могу туда взять, – она вцепилась в фотографию, и её лицо округлилось, помягчело и расплылось, как рисунок акварелью, который слегка потёк и вылез за границы линий. – Птичка моя... если бы я могла взять. Я бы надышаться на неё не могла, ты знаешь.

Самир убрал тарелки, упрекнул обеих, что не всё съели. Бросил обеспокоенный взгляд на лысину Тамар. Они почти не заметили его: смотрели на снимок и таяли от общего счастья.

– В яслях, – рассказывала Лея, – с ними говорили о братьях и сёстрах, и когда её спросили, есть ли у неё брат или сестра, как ты думаешь, что она сказала?

– Что это я, – улыбнулась Тамар, перекатывая внутри каплю гордости, как вино в бокале. Они ещё долго смотрели на маленькую девочку с кожей цвета слоновой кости и раскосыми глазами. Слово в слово помнила Тамар, что рассказала Лея, когда они сблизились; что в мире, в котором она жила примерно до тридцати лет, в прошлой её жизни, она почти не была женщиной.

– Ко мне там относились с уважением, – рассказывала Лея, – но относились как к парню, не как к женщине. И у меня самой тогда тоже не было женских чувств. Никаких. С самого детства я не была ни настоящей девочкой, ни настоящей девушкой, ни женщиной, ни мамой. Ничего женского не было у меня. И только теперь, в сорок пять лет, благодаря Ное.

Толстый мужчина, беловолосый и краснолицый, поднял шум за одним из столов в центральном зале. Сердился на Самира, что подал ему вино недостаточно охлаждённым, кричал, что Самир дурак и невежда. Лея моментально кинулась туда, как львица на защиту детёныша.

– А ты кто такая? – процедил мужчина. – Я требую хозяина ресторана!

Лея скрестила крепкие руки на груди:

– Это я. В чём проблема, господин?

– Ты что, смеёшься надо мной?

Тамар почувствовала, как все её внутренности застыли от обиды за Лею.

– Что такое, – сказала Лея совершенно спокойно, только губы её побелели, и длинные шрамы на щеке сильнее выделились, – может, вы и хозяина ресторана хотите выбрать из меню?

Мужчина покраснел ещё сильнее. Глаза его вылезли из орбит. Полная дама рядом с ним, украшенная позолоченными цепями, успокаивающе положила руку на его предплечье. Лея, силой, которой не было у Тамар, сразу справилась с собой, успокоилась, послала Самира на кухню поменять вино, и сказала, что новое вино будет за счёт заведения. Толстый мужчина поворчал ещё немного и умолк.

– Какая свинья,– сказала Тамар, когда Лея вернулась.

– Я его знаю, – сказала Лея, – какой-то большой чин в армии, был когда-то генералом или что-то такое. Думает весь мир у него в кармане. Всё время скандалит, покупает склоки за деньги, – она быстро налила себе, и Тамар увидела, что её рука дрожит.

– К этому не привыкнешь, – призналась Лея со вздохом.

– Не смей его слушать! – кинулась Тамар утешать, как обычно. – Только подумай, что ты сделала в жизни и через что прошла, и как выбралась оттуда, и как ездила во Францию, одна, и три года училась там в ресторане, – Лея слушала её со странной смесью страсти и отчаяния, длинные шрамы на её щеке пульсировали, как будто по ним текла кровь, – и как создала это место, и всё своими силами, и как ты растишь Нойку, нет другой такой мамы на свете – так что тебе до болтовни этого ничтожества?

– Иногда я думаю, – проговорила Лея, – что если бы только был здесь какой-нибудь мужчина, кто-нибудь, кто схватил бы эту дрянь за шиворот и вышвырнул бы к чёртовой матери. Этакий Брюс Уиллис...

– Или Ник Нолта, – засмеялась Тамар.

– Но чтоб внутри был нежным! – подняла Лея палец. – Чтоб был душка.

– Такой Хью Грант, – воскликнула Тамар, – который будет тебя любить и баловать.

– Нет, ему я не верю. Красавчик. Ты тоже держись от таких подальше. У тебя к ним слабость. Я заметила. Мне, – засмеялась Лея, и сердце Тамар расширилось от гордости, так как она снова спасла Лею от депрессии, – мне нужен Сталоне, но внутри с начинкой Харви Кайтела? Это его мы видели в "Дыме"?

– Таких не бывает, – вздохнула Тамар.

– Обязан быть, – сказала Лея, – тебе тоже нужен.

– Мне? Мне сейчас совсем не до того, – не было у неё сил на это. Каждая мысль о любви, о близости была для неё сейчас опасна. Лея смотрела на неё и думала, зачем она так с собой поступает. Почему так губит себя в таком возрасте. И вдруг чуть не подскочила на месте, Боже мой, на этой неделе ей исполнится шестнадцать! Правильно? Или я ошибаюсь? Быстро сосчитала в уме, конечно, на этой неделе, а она ничего не говорит об этом, и она будет одна на улице, как можно, как... Лея чуть не сказала что-то, но Цион пришёл из кухни с десертом, и она только бросила:

– Что это вы все сегодня выходите один за другим?

Цион засмеялся:

– Это только в честь Тамар.

Тамар блаженствовала над мороженым с мёдом и лавандой и сожалела, что не может сделать запасы в своём теле и есть из них понемножку весь ближайший месяц. Вылизала до последней ложечки, и Лея, сама того не замечая, шевелила губами вместе с ней.

– Давай посмотрим, всё ли я поняла, – сказала она, – когда ты выходишь на улицу в первый раз?

– Думаю, сейчас, после еды, – сказала Тамар, и слегка вздрогнула, – это уже начинается.

– О, господи! – Лея не сумела сдержать тяжёлый вздох. – А когда ты мне позвонишь?

– Прежде всего, я никому не звоню весь этот месяц, – сказала Тамар, и с силой переплела пальцы, – а потом, примерно через месяц, где-то в середине августа, в зависимости от ситуации там, и если всё пойдёт как надо, я позвоню и скажу тебе приехать с "Жуком"[14].

– И куда я тебя повезу?

Тамар сдержанно улыбнулась:

– Когда это произойдёт, я тебе скажу.

– Ну, ты даёшь, – покачала головой Лея и подумала, хорошо бы, чтобы всё уже закончилось, и вернулась бы та, прежняя, Тамар.

Они встали и пошли на кухню. Тамар поблагодарила всех за особенный обед, обнялась и расцеловалась с поваром и поварихой, и с помощницами, и с официантами. Лея предложила поднять бокалы за здоровье Тамар, за удачу в долгой поездке, которая её ожидает. Они выпили. Все смотрели на неё с опаской. Она не была похожа на путешественницу. Она выглядела как перед операцией.

Тамар, голова которой начала кружиться от вина, всматривалась в тесную заполненную паром кухню, в любимые лица вокруг. Думала о многих часах, проведённых здесь, руках, до локтя погружённых в груду рубленой петрушки или наполняющих виноградные листья рисом, кедровыми орешками и мясом. Два года назад, в возрасте четырнадцати лет, она решила бросить школу и стать помощницей повара у Леи. Лея согласилась, и Тамар проработала там несколько недель, пока её отец не узнал, что она не ходит в школу. Он пришёл и кричал, и угрожал, что приведёт инспекторов из министерства труда, если Тамар ещё хоть раз покажется в ресторане. Тамар почти тосковала сейчас по той унизительной сцене: видеть отца таким настойчивым и решительным, борющимся за неё. Она вернулась к ненавистной учёбе, а с Леей встречалась только дома, когда приходила понянчить Ноу, свою любимицу. Но она не отказалась от мысли о кулинарии, потому что всё равно, думала она сейчас, на вторую её карьеру уже нет больших надежд.

Лея проводила её до выхода. В переулке витал тонкий аромат жасмина. Обнявшаяся пара прошла мимо них, покачиваясь и смеясь. Они взглянули одна на другую и пожали плечами. Когда-то Лея учила её, что у каждой пары есть тайна, которую только они чувствуют. Если нет тайны – это не пара.

– Послушай, мами, – сказала Лея, – не знаю, как тебе это сказать, но всё же. Не сердись, ладно?

– Сначала послушаю, – сказала Тамар.

Лея скрестила руки на груди:

– Если хочешь, я могу избавить тебя от всей этой суеты, минутку, дай мне закончить...

Тамар подняла брови и промолчала, но она уже поняла.

– Смотри, один телефонный звонок кому-то, кто меня ещё помнит с тех пор. Это для меня не проблема. – Тамар подняла руку, останавливая её. Она знала, чего стоило Лее вырваться из её прежнего мира и избавиться от всего, что её притягивало – от наркотиков и от людей – и хорошо помнила, как Лея сказала ей однажды, что каждый контакт с тем миром может втянуть её снова.

– Нет. Спасибо, – но предложение очень растрогало её.

– Я только позвоню кому-то, – продолжала Лея, стараясь говорить с энтузиазмом, – я уверена, что тот, о ком я думаю, знает этих твоих паразитов. В течение часа он будет там с двумя десятками ребят, нападёт неожиданно и вытащит тебе его оттуда.

– Спасибо, Лея, – ей нельзя было даже думать об этом, соблазн был велик.

– Есть люди, которые только и ждут, что я у них о чём-то попрошу, – подавленно сказала Лея, глядя в пол.

Тамар обняла её, доставая ей до груди, прижалась.

– Какое огромное у тебя сердце, – сказала тихо.

– Да? – спросила Лея сдавленным голосом. – Жаль только, что сисек почти нет. – Она обняла, обвила руками маленькое худое тело. С жалостью потрогала выступающие лопатки. Они долго стояли обнявшись. Тамар думала, что это её последнее объятие перед дорогой, и Лея почувствовала это или догадалась и постаралась всеми силами, чтобы это было самое лучшее и большое объятие, материнское и даже отцовское.

– Ты только береги себя, – беззвучно проговорила Лея над головой Тамар, – там, уж я-то знаю, некому будет тебя беречь.

Не доходя до центральной улицы, Тамар остановилась. Из-за угла последнего в переулке дома окинула улицу испуганным, сомневающимся взглядом. Осматривала арену своих действий и не в силах была ступить на неё, как актриса или певица, которая за мгновение до начала премьеры смотрит со страхом через дырку в занавесе, гадая, что ждёт её сегодня перед ними.

И вдруг – одиночество, страх, жалость к себе – и вопреки всему, что так тщательно планировала в течение двух месяцев, с каким-то даже разочарованием в себе, села в автобус и как была, без волос, в лохмотьях, среди бела дня приехала и вошла во двор своего дома, молясь о том, чтобы никто из соседей не увидел, и чтобы садовница сегодня не работала, и понимала, что даже если увидят – не узнают.

Как только открыла ворота, почувствовала, что воздух вокруг неё нагревается и оживает в вихре, большой, жизнерадостный ком любви, покрытый золотистой шерстью, бросился к ней, большой, горячий и шершавый язык прошёлся по её лицу, минута удивления и лёгкого замешательства, но какое облегчение, чувство настоящего спасения: в мгновение ока собака узнала её запах, её суть.

– Пойдём, Динкуш, я не смогу пройти через это одна.

***

– Однажды, – начала Теодора голосом сказочницы, – давным-давно... – и рассмеялась, увидев удивление Асафа. Она уселась поудобнее, пососала дольку лимона, чтобы смочить горло, и тогда, не прерываясь, взволнованно жестикулируя, с блеском в глазах, рассказала ему свою историю, рассказ о ней и об острове Ликсос, и о Тамар.

...Однажды, примерно год назад, в одно из воскресений, в час её дневного отдыха Теодора вздрогнула всем телом, услышав мощный звук, взорвавшийся против её окна, который, постепенно очистившись от завываний и свиста, превратился в тёплый голос девушки, настойчиво зовущий её подойти к окну.

То есть, не её саму, а "уважаемого господина монаха, который живёт в башне".

Она поспешила встать, подошла к окну, увитому цветами бугенвилии, и увидела, что прямо за забором монастыря, во дворе школы стоит бочка. На бочке стояла маленькая девушка с буйными, спутанными чёрными волосами, которая держала в руке рупор и обращалась к ней.

– Дорогой монах, – вежливо сказала девушка и изумлённо замолчала, когда поняла, что маленькое лицо в окне – женское. – Дорогая монашка, – поправилась она, поколебавшись, – я хочу рассказать вам сказку, которую вы, наверно, знаете.

Тут Теодора вспомнила: именно эту девушку она видела неделю назад на верхушке своей прекрасной смоковницы. Она сидела верхом на одной из больших веток и записывала что-то в толстую тетрадь, незаметно поедая один плод за другим. И Теодора, давно готовая к этому, направила тогда на любительницу инжира рогатку, с помощью которой разгоняла вороватых птиц, и выстрелила в неё отшлифованной абрикосовой косточкой.

И попала. Была у неё минута гордости. Снова убедилась, что искусство попадания в цель не покинуло её с детских лет на острове, когда её с сёстрами посылали в виноградники подстерегать жадных ворон. Теодора услышала удивлённый вскрик девушки, которой косточка угодила в шею. Девушка прижала руку к больному месту, потеряла равновесие и начала падать ветка за веткой, пока не ударилась о землю. Теодора пережила тогда мгновения глубокого раскаяния. Она хотела броситься на помощь и от всего сердца извиниться, и попросить девушку и её друзей перестать, наконец, таскать её фрукты. Но, будучи пожизненно заключённой в доме, не двинулась с места и отбыла маленькое болезненное наказание, заставив себя наблюдать, как девушка, прихрамывая, поднимается с земли, бросает на неё жгучий взгляд, поворачивается к ней спиной, резко спускает штаны, и молниеносным движением, заставившим забиться сердце, показывает её свою попку.

– Давным-давно в далёкой стране была маленькая деревушка, а рядом с ней проживал один великан, – начала девушка рассказывать в рупор неделю спустя после того печального инцидента, а монашка слушала в смятении, и её сердце трепетало от странной радости, что девушка вернулась. – У великана был большой сад и в нём множество фруктовых деревьев. Там были абрикосы и груши, персики и гуайявы, инжир, вишни и лимоны.

Теодора пробежала глазами по своим деревьям. Ей нравился голос девушки. В нём не было никакой вражды. Наоборот, это было приглашение к разговору, и Теодора сразу это ощутила. Но не одно только приглашение к разговору было там: девушка говорила так, будто рассказывала сказку маленькому ребёнку, и мягкий успокаивающий голос проникал в глубины памяти монашки, разбегаясь там волнами.

– Деревенские дети любили играть в саду великана, – продолжала девушка, – лазить по деревьям, купаться в ручейке, баловаться на травке... извините, монашка, я даже не спросила, знаете ли вы иврит?

Теодора очнулась от своих сладких грёз. Взяла со стола лист бумаги, свернула его в виде рупора, и своим немного кудахчущим голосом, голосом, которым многие годы не пытались говорить громко, сообщила девушке, что она бегло говорит, пишет и читает на иврите, которому научилась в молодости от господина Эльясафа, учителя школы "Тахкмони", подрабатывавшего частными уроками. Когда закончила свою маленькую, но подробную речь, ей показалось, что она увидела первую улыбку в глазах девушки.

– Ты не видел, как она улыбается, – прошептала Теодора Асафу, – с ямочкой тут, – она коснулась его щеки, и он вздрогнул, как будто почувствовал щекой тепло той девушки, Тамар, с которой его, собственно, ничего не связывает, что ему до её ямочки. Теодора подумала про себя, покраснел, сударь мой! А вслух сказала:

– Сердце рвётся в полёт, когда она улыбается, нет, не смейся! Я никогда не преувеличиваю! Сердце рвётся из груди и бьёт крыльями!

– Но великан не хотел, чтобы дети играли в его саду, – продолжала девушка на бочке, – не хотел, чтоб наслаждались плодами его деревьев и рвали его цветы или купались в его ручейке. И он построил стену вокруг своего сада. Высокую и толстую стену, – она посмотрела монашке прямо в глаза. Взгляд её, пристальный и проницательный, слишком зрелый для её возраста, возбудил в Теодоре прилив нежной тоски.

Асаф слушал зачарованно. Неосознанно улыбался, словно видел перед собой эту картину: маленькая монашка в окне, просторный щедрый сад, а за забором – девушка на бочке. Сказать по правде, он опасался девушек, способных забираться на бочку и совершать такие поступки (Какие такие? Такие вызывающие, особенные, протестующие. Такие оригинальные). Да, он всегда видел их издалека и осторожно обходил, этих неуступчивых, решительных и уверенных в себе девушек; таких, которые думают, что весь мир принадлежит им, и всё для них только игра и забава. И уж конечно они презирают таких, как он, немного неуклюжих и нерасторопных, и немного скучных.

Но Теодора, глядя на девушку на бочке, думала совсем о другом. Она придвинула к окну резной деревянный стул, на котором не сидела уже много лет, стул наблюдения и ожидания паломников. Груда книг лежала на нём, и она одним движением руки, сбросила её на кровать. Уселась на него, слегка скованно и натянуто. Но через несколько мгновений её тело расслабилось и склонилось к окну, так что только глаза виднелись над подоконником, а подбородок покоился на подушке из ладоней.

Сад Теодоры был окружён каменной стеной со стороны, обращённой к улице, но с соседней школой его разделял только высокий и уродливый сетчатый забор. Забор не препятствовал набегам прожорливых школьников, которых сводил с ума запах фруктов в пору их созревания. Утром это были учащиеся школы, а после обеда – дети из хора, репетировавшего там. Назариан, её садовник-армянин, он же завхоз, маляр, плотник, слесарь, посыльный и разносчик её многочисленных писем – вынужден был снова и снова латать дырки в заборе и каждое утро обнаруживал новые. Сад, который в прошлом доставлял Теодоре большое удовольствие, теперь причинял ей душевные страдания, так что не раз в часы отчаяния она всерьёз думала вырубить все деревья – ни мне, ни им.

Сейчас, когда девушка говорила с ней, скорбь в её душе утихла. Она, конечно, не знала сказку, которую девушка рассказывала, но звуки чистого голоса пробуждали в ней странные мысли: мысли о её маме, которая была всегда занята и утомлена, всегда с новым младенцем, привязанным за спиной, никогда не было у неё времени побыть наедине с Теодорой. И тогда, может быть впервые в жизни, она подумала, что мама никогда не рассказывала ей сказок и не пела песен; отсюда её мысли плавно перешли на маленькую деревню на острове Ликсос, с её белеными домами, сетями рыбаков, семью мельницами, маленькими домиками с ромбовидными окошками, выстроенными специально для голубей острова, с тёмными осьминогами, развешенными для просушки на верёвках... Много лет она не видела с такой отчётливостью деревню, дворы домов и узкие переулки. Они были вымощены круглыми камнями, которые жители острова называли "обезьяньи головы". Почти пятьдесят лет она не вспоминала это прозвище. Почти пятьдесят лет запрещала себе возвращаться туда хотя бы на мгновение, загородила, окружила стенами это место, зная, что не сможет выдержать тоски и скорби, которые разобьют ей сердце.

– Возьми виноград, – глухо сказала Асафу, – это сладкий кишмиш, потому что рассказ становится горьким.

Лет за семьдесят до рождения Теодоры решил Фанориос, староста деревни, выдающийся богач, образованный и любящий путешествовать, пожертвовать огромную сумму на постройку дома для жителей его острова в святом городе Иерусалиме. Сам Фанориос совершил паломничество в Святую землю в тысяча восемьсот семьдесят первом году и оказался вместе с множеством русских крестьян в грязной казарме, построенной Россией для своих паломников. Он пережил несколько тяжёлых недель рядом с людьми, не понимавшими его языка, обычаи и привычки которых были ему противны и даже отвратительны; он был добычей произвола проводников, которые издевались над наивными паломниками и присваивали их скромные сбережения, а когда заболел, не нашёл ни одного врача, который смог бы ему помочь и понял бы его жалобы. Вернувшись, наконец, на остров, умирающий от тифа и мучимый видениями, он на смертном ложе продиктовал делопроизводителю свою последнюю волю: построить в Святом городе место, в котором смогут проживать жители острова Ликсос, совершающие паломничество в Святую землю; чтобы был у них дом, где можно приклонить усталые головы и омыть ноги после долгого пути, дом, где с ними будут говорить на их языке, и даже на особом наречии Кикладских островов. И последнее условие поставил: пусть всегда живёт в доме одна единственная монахиня, девочка из дочерей острова, на которую выпадет жребий. Всю её непорочную жизнь проведёт в доме, никогда не покинет его, даже ненадолго, и дни её будут посвящены ожиданию богомольцев и уходу за ними.

Девушка на бочке продолжала рассказывать, но Теодору уже несли тихие потоки, захлестнувшие её. Она помнила день, когда в доме внука Фанориоса собрались старейшины, чтобы бросить жребий в третий раз со дня основания дома в Иерусалиме. За многие годы после смерти Фанориоса туда были посланы две из дочерей острова: первая сошла с ума через сорок пять лет, и вместо неё была послана девочка с золотыми косами Амарилья. А сейчас нужно было срочно заменить и Амарилью, больную, по слухам, тоже не телесной болезнью. В это самое время лежала двенадцатилетняя Теодора, голая и загорелая как чернослив, на уступе скалы в своём тайном заливе. С закрытыми глазами размышляла об одном парне, который в последнее время начал приставать к ней, где бы она ни появлялась, насмехался над её треугольным лицом, всегда расцарапанными ногами, называл её трусихой и девчонкой. А вчера, когда возвращалась одна с моря, преградил ей путь, и потребовал поклониться ему, чтобы позволил ей пройти. Она набросилась на него, и они долго боролись в тишине, слышалось только их тяжёлое дыхание. Она царапалась, кусалась и плевалась, как кошка, и поклялась себе, что будет бороться с ним насмерть. Когда он почти победил её, послышался звук приближающейся телеги. Он встал и убежал оттуда, но когда она поднялась из пыли, то нашла что-то, что он оставил ей: ослик, которого он сам изваял из длинной проволоки.

И вот, лёжа на тёплом уступе скалы, думая о том, что он принесёт ей сегодня, когда она будет возвращаться с моря, и вспоминая острый и странный запах пота, который исходил от его тела, когда они боролись, она услышала издалека громкие голоса. Села и увидела маленькую фигурку, бегущую и кричащую изо всех сил на вершине горы: сначала не поняла её криков. Потом ей показалось, что слышит что-то знакомое. Она встала на колени. Маленькая фигурка, очевидно, прибежала из дома внука Фанориоса. Теодора проследила за ней и поняла, что это мальчик. Маленький полуголый мальчик, который бежал, спускаясь вдоль линии небосвода, махал руками и исступлённо выкрикивал её имя.

Через три дня её отправили в путь. Не было никакой возможности возражать или протестовать. Сейчас обида снова забурлила в ней. Отец и мать были так же несчастны, как и она, конечно, но они даже не помышляли протестовать против решения старейшин острова. Теодора вспомнила прощальный вечер, который ей устроили, белую ослицу, украшенную цветами, сладости из карамели в форме башни в Иерусалиме. И клятву, которую она должна была принести, что никогда, никогда не покинет дом для гостей, окно которого смотрит на запад, в сторону моря.

Точный текст клятвы она уже не помнила, но, как в кошмаре, снова увидела чернобородое лицо старосты деревни и толстые губы попа, который взял её руку и приложил к раскалённому листу железа на глазах у всей деревни. Она знала, что может получить свободу ценой одного лишь вскрика боли или даже слабого стона. Но когда подняла глаза, увидела на далёкой скале над утёсом горящие глаза того парня, и гордость не позволила ей закричать.

На бочке говорила незнакомая девушка. Теодора глубоко вздохнула и сквозь охватившую её дрожь снова почти ощутила запах морского плавания – первого и последнего в её жизни путешествия – до убогого порта в Яффо, увидела долгую дорогу в Иерусалим в старом автобусе, который стонал как человек, и вспомнила чувство телесного смятения, переполнившее её, когда впервые в жизни оказалась в месте, которое не было островом.

Поздно вечером, когда извозчик-бухарин оставил её с узлами у ворот монастыря, она знала, что жизнь её кончилась. Сестра Амарилья открыла ей ворота, и Теодору ужаснул вид усохшего, остекленелого лица, лица человека, погребённого заживо.

За два года, что она провела с сестрой Амарильей, в дом в Иерусалиме не прибыло ни одного паломника. Теодора созревала и хорошела, а в Амарилье, как в зеркале, черта к черте видела она то, что ждёт её, когда вырастет и состарится. Почти целыми сутками сидела Амарилья на высоком стуле у окна, выходящего на запад, в предположительном направлении Яффского порта, и ждала. За десятки лет, проведённых там в заточении, она позабыла свою семью, буквы алфавита и жителей острова, пославших её сюда. Она сократилась до одной узкой полоски, до белого, как шрам, взгляда.

Месяц спустя после того, как она скончалась и была похоронена во дворе монастыря, пришла страшная весть о землетрясении в Эгейском море, большом землетрясении пятьдесят первого года. Остров раскололся надвое, и из моря поднялась огромная волна, которая в считанные минуты смыла в пучину его обитателей.

Но нет, не об этом хочется ей сейчас думать, когда снаружи, за фруктовыми деревьями, звучит чистый дерзкий голос и ведёт её в детство, погребённое под пятьюдесятью годами и толщей воды. Она не понимала, почему с такой готовностью поддалась искушению этого голоса, который даже когда говорил, казался поющим. Она с силой прижала кулаки к глазам, словно убегая от образа девушки на бочке, и сквозь световые зайчики увидела себя, острую на язык, дерзкую и шумную Теодору, скачущую обнявшись с двумя своими лучшими подругами, а теперь – где ты, хохотунья Александра, лёгкая горная козочка, где ты, Катарина, знавшая все секреты? Жители деревни всплывали ей навстречу, стучась в её сомкнутые веки, умоляя вспомнить их: её сёстры, её старшие братья, два брата-близнеца, которые ослепли в один день, поглядев на солнце в час солнечного затмения. Их больше нет. И того глупого красивого парня тоже.

Она вытерла влажные глаза рукавом балахона, устремила взгляд на девушку, стоящую на бочке, и на свои фруктовые деревья и подумала, что она, в сущности, ведёт себя глупо и даже низко. Деревья ломились под тяжестью плодов, которые никто кроме неё не ел. Даже после ежедневных набегов школьников множество фруктов оставались гнить на ветках. Она воевала с детьми, потому что они воровали у неё, а этого она стерпеть не могла; но если, например, она позволит им рвать понемногу, возможно эта отвратительная война вмиг и закончится...

Тишина пробудила её от раздумий. Девушка закончила говорить, и очевидно ждала ответа.

Сейчас, когда громоздкий рупор не закрывал половину её лица, Теодора увидела, какая она милая. В открытом и красивом лице, в раскрытых глазах, застенчивых и вызывающих одновременно, было что-то дерзкое и прямодушное, что пронзило Теодору сквозь все наслоения возраста, времени и одиночества. Тогда она взяла свой бумажный рупор и, стараясь, чтобы её голос звучал серьёзно, сообщила, что готова пойти на переговоры с девушкой.

– Так это и началось, – тихо засмеялась Теодора, и Асаф расправил плечи, как бы просыпаясь от странного сна, – назавтра они пришли и уселись тут у меня в комнате – Тамар с ещё одной девушкой и парнем, её сердечными друзьями – и передали мне свой на редкость точный план.

А в нём – перечень садовых деревьев и список членов хора, желающих участвовать в договоре, а также расписание дежурств, то есть деревьев, с которых можно будет рвать фрукты в определённую неделю...

– И закончилась война, – засмеялась Теодора, – в один день.

***

Этот миг наступает, думает Тамар, и убежать уже невозможно. Она с усилием передвигает ноги и не находит места, где можно стоять, везде, где она останавливается, ей кажется, что асфальт горит под её подошвами. И чтобы немного себя успокоить, она вспоминает, как много таких "мигов" уже было у неё за последние месяцы; первый раз, когда отважилась обратиться к кому-то в одной из лавчонок у рынка, показала ему снимок и спросила, не знает ли он его; и первый раз, когда купила у одного из продавцов на Сионской площади – толстозадого карлика в цветной шерстяной шапке, которого легко можно было представить на театральной сцене в роли симпатичного тролля из сказочной страны – у них был настоящий торг, короткий и деловой, никто бы не догадался, что сердце стучит, как барабан, деньги и товар перешли из рук в руки, она спрятала это в свёрнутом мешочке в носок и знала, что у неё уже есть достаточное количество для первых дней операции...

Но сейчас всё-таки самый трудный миг. Вот так вдруг стоять в центре города, посреди движения на пешеходной части проспекта Бен-Иегуды, по которому ходила миллион раз, как обычный человек, свободный человек...

... Ходила с Иданом и Ади, лизали "Магнум" после репетиции хора или сидели и пили капуччино, смеялись над новым тенором, русским парнем, который без зазрения совести смеет конкурировать с Иданом в сольных партиях. "Тоже ещё горластый крестьянин с Уральских гор", – бормотал Идан в свою чашку и слегка шевелил крыльями носа, давая знак им обеим хохотать до слёз; Тамар тоже смеялась, даже громче, чем Ади, может, чтобы не слышать, что она думала о себе в эту минуту. И так продолжала смеяться в течение всего того периода, потому что не могла противиться чуду, что впервые в жизни она принадлежит к иронизирующим, к маленькой сплочённой компании, которая уже год, два месяца, неделю и один день вместе, трое молодых артистов, редкостный братский союз, члены которого верны друг другу. По крайней мере, так ей верилось.

Сейчас она должна пройти здесь совершенно одна, найти себе место на подходящем расстоянии от пожилого русского, играющего на аккордеоне, и так, посреди привычного течения улицы, остановиться, встать в определённой точке, а кто-то уже смотрит на неё чуть озабоченно и обходит с недовольным выражением, и она тут же чувствует себя маленьким листочком, который решил повернуть против течения реки. Но сейчас нельзя колебаться, нельзя думать, даже не помышлять о том, что кто-то может её узнать и спросит, что это за кошмар. И как наивно – или глупо – было верить, что, сбрив волосы и нарядившись в комбинезон, можно так уж сильно измениться. И вдобавок ко всему – если кто-то на минутку засомневается, она ли это, то, увидев Динку, сразу её узнает. Как глупо было брать с собой Динку! Ей сразу же стали ясны все допущенные оплошности, цепь ошибок и небрежностей в её плане. Как это получилось? Смотри, что ты наделала! Что ты возомнила о себе, маленькая девочка, пытающаяся изображать Джеймса Бонда. Она остановилась, съёжившись и слегка согнувшись, будто получая удары изнутри: как ты не догадалась, что именно это и произойдёт, что в самый ответственный момент вылезут все швы и дырки, с тобой ведь так всегда, правда? Всегда, при столкновении с реальностью, воздушный шарик твоих фантазий лопается прямо тебе в лицо... Люди обходили её с двух сторон, ворчали и толкались. Динка издала короткий пробуждающий лай. Тамар выпрямилась. Закусила губу. Всё, хватит себя жалеть. Для сомнений нет времени, слишком поздно, чтобы передумать. Раскройся, слушай команды. Нужно поставить большой магнитофон на каменный цоколь, включить, прибавить звук, ещё и ещё, здесь не комната, здесь улица, это Бен-Иегуда Стрит, забудь о себе, сейчас ты только инструмент, с этой минуты ты только прибор для выполнения твоей задачи, не более того, слушай звуки, любимые звуки, звуки его гитары, гитары Шая, представь, как его длинные медовые волосы падали ему на щёку, когда он тебе играл у себя в комнате, дай ему окутать тебя, растопить, и точно в нужную минуту...

Susanne takes you down

To her place near the river

You can hear the boats go by

You can spend the night beside her

And you know that she's half crazy

But that's why you want to be there…[15]

Долгими днями колебалась, с какой песни начать свою уличную карьеру. Это тоже надо было спланировать, точно так же, как спланировала и рассчитала запас питьевой воды в пещере, количество свечей и рулонов туалетной бумаги. Сначала думала спеть что-то известное на иврите, Юдит Равиц или Нурит Гальрон, что-то тёплое, ритмичное и личное, что не будет её напрягать и хорошо сочетается с улицей. А с другой стороны её так и подмывало это постоянное искушение сразу же поразить их чем-то совершенно неожиданным, второй арией Керубино из "Женитьбы Фигаро" Моцарта, например, и с первого же мгновения ясно и сильно заявить о себе и о своих намерениях на этой улице, чтобы все тут же поняли, насколько она отличается от всех остальных здесь...

Потому что в воображении её храбрость была безгранична. В воображении её голос разливался вдоль и поперёк всей улицы, заполняя каждое пространство и нишу, все люди погружались в него как в смягчающий и очищающий раствор; в воображении она пела высоко, почти до комичного, чтобы с самого начала взорвать их высоким тоном и бесстыдно отдаться лёгкому себялюбию, которое всегда затуманивает её, когда она так поёт, опьянённая наслаждением безостановочного взлёта из самой глубины себя до головокружительных высот. Наконец она выбрала всё-таки "Сюзан", потому что ей нравилась эта песня, и нравился тёплый, потерянный и грустный голос Леонарда Коэна, а больше всего потому, что думала, что ей будет легче, по крайней мере, вначале, петь на чужом языке.

Но уже через пару секунд пения что-то нарушилось: она поняла, что начала слишком слабо, слишком неуверенно. Нет харизмы, выносит приговор Идан у неё в голове и закрепощает её. Что с ней творится. Только бы всё не разрушить. Единственным в её сложном плане, что давало ей уверенность в себе, было как раз пение. А теперь оказывается, что даже это намного труднее, чем она предполагала. Что петь здесь означает разверзнуть себя и самую свою сущность глазам улицы. Она борется с собой и понемногу побеждает, и всё же это так далеко от того, о чём иногда отваживалась мечтать – что сразу, с первого звука вся улица, затаив дыхание, будет бурно покорена ею. Разве не в мельчайших подробностях воображала, как мойщик окон на втором этаже "Бергер-Кинга" прекращает свои сверкающие кругообразные движения, как продавец соков останавливает свою соковыжималку посреди горького рёва морковки...

Но погоди, не отчаивайся так скоро, вот один человек, там возле обувного магазина, остановился и смотрит на тебя. Стоит пока на достаточном расстоянии, как бы ни при чём, и всё-таки слушает тебя. Она пробует каплю храбрости. Выпрямляется, наполняет голос:

...And she feeds you tea and oranges

That came all the way from China

And just when you mean to tell her

That you have no love to give her

Then she gets you on her wavelength

And she lets the river answer…[16]

И как это бывает в потоке реки, или улицы, когда одна ветка застревает, вокруг неё сразу же скапливаются другие. Это закон, это физика движения в потоке. Рядом с мужчиной, который слушает её у обувного магазина как бы невзначай, останавливается ещё один. Уже шесть или семь человек собрались там. Вот уже восемь. Она выравнивает дыхание, сдерживает карусель, за которой вдруг устремляется её голос, и отваживается поднять глаза и мимолётно взглянуть на свою немногочисленную публику, человек десять, которые собрались вокруг...

That you've always been her lover

And you want to travel with her

And you want to travel blind[17]

"Легче, легче, не давить, дышать снизу, от пальцев ног дышать!" – слышит она внутренним слухом Алину, обожаемого деспота. – Не вздумай петь с таким сдавленным горлом, х-х-х! Х-х-х! Как будто ты эта, Цецилия Бартоли..." – Тамар улыбается про себя, скучая по своей учительнице, взбираясь ради неё по воображаемой лестнице от горла до тайной птицы в центре лба; и Алина, которая сама немного похожа на птичку, быстро отскакивает от рояля, шурша слишком короткой юбкой, одной рукой продолжает играть, а вторая – на лбу у Тамар: "Пожалуйста! Браво! Теперь слышно! Может, и на прослушивании услышат?"

Но Алина готовила её к пению в концертных залах, в праздничных концертах или мастер классах, с известными дирижёрами или гениальными оперными режиссёрами, проносящимися с визитами из-за границы; или на заключительных выступлениях хора в конце года перед приглашёнными гостями, с гордым маминым взглядом (папа приходил неохотно, и однажды она даже видела, что во время её пения он что-то читал у себя на коленях); иногда приходила пара, друзья родителей, лица которых мягчели и светились, когда она пела, девочка, которую они знали с рожденья, которая родилась с мощным криком и даже акушерка сказала, что она будет "певчихой в опере", и есть её фотография в трёхлетнем возрасте, где она держит вилку утюга и поёт...

А теперь вот – провал, а что же ещё, жаль, слишком быстро. Но ведь так ясно было, что именно это и случится с ней здесь, ведь всё же не стоит забывать, дорогие родители и друзья, что здесь стоит она, та, у которой ничего нельзя предвидеть заранее; она, которая словно обязана предать себя как раз тогда, когда она более всего в себе нуждается. Вот так, сладкая моя глупышка, тут, и правда, не на кого надеяться, даже на тебя саму, особенно на тебя.

И вместе с паникой приходит прозрение, крысёнок прозрения носится у неё в животе и кусается. Она ещё поёт, непонятно, как, но мрачные мысли быстро сгущаются в другие слова, в её знаменитые чёрные гимны. Только бы случайно не запеть их.

Не останавливаться, не останавливаться! Со страхом кричит она про себя, когда голос начинает дрожать из-за непрерывных и сильных ударов сердца. Всё тело сжимается, мышцы скованы, наверно, уже снаружи слышно, что творится у неё внутри, наверно, уже видно её испуганное до дрожи выражение лица. Через несколько секунд всё рухнет, понимает она, не только это жалкое выступление, но и всё, что ему предшествовало, всё, что и без того слабо и шатко и держится на ниточке. Молодец, идиотка, так тебе и надо, наконец-то до тебя доходит, что ты насочиняла своими ненормальными мозгами? Поняла, куда ты себя загнала, ты, безнадёжная? Можешь упаковаться и тихонько вернуться домой. Нет, нет, продолжай петь, умоляет она внутри себя, пожалуйста, пожалуйста, продолжай петь, пресмыкается она словно перед чужим человеком, словно перед похитителем, захватившим её. Если бы у неё хотя бы был какой-нибудь инструмент в руках, гитара, барабан тоже помог бы, даже платок, как у Паваротти, что-нибудь, чтобы ухватиться, спрятаться за ним всем телом. Удары сердца сливаются в непрерывную барабанную дробь, кто-то внутри неё дьявольски успешно стягивает все силы, способные расшатать её изнутри. Все злые взгляды, когда-либо глядевшие на неё, все перешёптывания, неловкости, грехи и обиды. Крысиный караван шагает в строю. Видишь, как быстро улица обнаружила твой обман. Нет: как быстро действительность разоблачила тебя, но не та, воображаемая, в которой ты обычно живёшь, потому что здесь – жизнь, дорогуша, настоящая жизнь, реальная, в которую ты снова и снова пытаешься вступить, как равноправный участник, и которая снова и снова отторгает тебя, как тело отторгает инородный орган. "Опять ты дышишь грудью, а не диафрагмой", – сухо замечает Алина, со скрипом закрывает молнию своей чёрной сумочки и собирается уходить, – "голос совершенно опадает у тебя в горле, я тебе тысячу раз говорила: не давить горлом! Я не хочу, чтоб ты была как Муссолини на балконе!". А Идан сказал бы, если бы прошёл здесь сейчас: "Don't call us, we shall call you". Перестань, он здесь не пройдёт, и ты помнишь, почему? Правильно, потому что наш Идан сейчас в Италии, только не думать об этом сейчас, пожалуйста, пожалуйста, Идан, Ади и весь хор, месяц выступлений в бурлящей стране сапога. Сегодня они поют в "Театро Де Ла Пергола", как раз сейчас, кстати, в эту минуту у них репетиция с филармоническим оркестром Флоренции. Оставь это сейчас, соберись, думай, например, что ты должна так зарабатывать на жизнь. Что без этих денег тебе сегодня вечером нечего будет есть. До вчерашнего дня они были в Венеции, в "Театро Фениче", интересно, как прошло выступление, и ходили ли они потом на "Мост скидок" и ели ли фруктовое мороженое на площади Сан Марко. Почти полгода они работали на эту поездку, все трое, тогда она ещё не представляла, как перевернётся мир. Забудь сейчас про Венецию, останься с Сюзан, отдай свой голос песне. Но что если Идан и Ади сумели так устроить, что будут спать вместе, то есть у одних людей, в смысле – в соседних комнатах?

Эта мысль душит её, и она умолкает на середине слова. Просто немеет. Гитара на кассете продолжает играть одна. Сопровождает Сюзан без Сюзан. Тамар выключает магнитофон, падает на каменный цоколь и сидит, обхватив голову руками. Люди ещё мгновение смотрят на неё. Пожимают плечами. Начинают расходиться, снова надевая на себя оболочки отчуждённости и равнодушия улицы. Только одна пожилая женщина, двигающаяся с трудом и бедно одетая, подходит к ней:

– Девочка, ты больна? Ты что-то ела сегодня? – В её глазах жалость и тревога, и Тамар усилием выдавливает из себя каплю улыбки: я в порядке, только голова чуть закружилась. Женщина роется в кошельке среди использованных автобусных билетов. Тамар не понимает, что она там ищет. Женщина достаёт несколько одношекелевых монет и кладёт возле неё на цоколь.

– Возьми, милая, купи себе от меня что-нибудь поесть, нельзя так.

Тамар смотрит на деньги. Женщина выглядит гораздо беднее её. Она чувствует себя обманщицей, мерзавкой. Она себе противна.

Но тут она вспоминает, что играет роль. Что она часть спектакля, который сама пишет, режиссирует и играет. И главное, она всем сердцем надеется, что кто-то смотрит со стороны и видит именно то, что она хочет ему показать. В этом спектакле девочка должна взять монеты с цоколя, сосчитать их, положить в рюкзак и облегчённо улыбнуться самой себе, потому что теперь ей есть, на что купить еду.

Динка кладёт голову ей на колени и смотрит ей в глаза. У неё большая материнская собачья голова. Ой, Динка, причитает Тамар про себя, нет у меня для этого смелости. Я не могу так отдавать себя перед чужими. Не морочь голову, дышит Динка ей в ладонь, прежде всего, нет такого, чего ты не можешь сделать, и, во-вторых, напомни мне, пожалуйста, кто была та единственная из параллельных классов, которая сняла кофточку в заключительной песне в конце года перед всей публикой? Но там это было по-другому, смущается Тамар, там, как тебе объяснить? Динка приподнимает брови, что придаёт её морде этакое насмешливое удивление, и Тамар вспыхивает: ты тоже не понимаешь? Там была отвага трусов, бравада робких, этих, которые собственной тени боятся. Это всегда так, ну, эти переходы, которые Шай называл "слалом", а у меня больше нет на них сил... Так сделай это и здесь, заключает Динка и решительно высвобождает свою голову из рук Тамар, покажи им, что такое бравада робких, устрой им слалом; а если над моим пением посмеются, умоляет её Тамар, и что будет, если я снова провалюсь? Кому я буду нужна?

Но они обе знают, что больше всего она боится того, что произойдёт в случае успеха; если её план осуществится и поведёт её шаг за шагом к тем, кто должен её поймать.

– Идём, – говорит Тамар, вдруг наполнившись трепещущей силой, – покажем им, кто мы такие.

***

В два часа пополудни, ровно через четыре недели после неудавшейся премьеры Тамар, Асаф вышел из монастыря. Солнце накинулось на него, и он чувствовал себя так, как будто долго пробыл в другом, очень далёком мире. Теодора проводила его до лестницы, ведущей от её комнаты вниз, и буквально подталкивала его найти Тамар и побыстрее. Оставалось ещё много вопросов, которые он хотел ей задать, но понимал, что она не откроет ему новых подробностей о Тамар, а у него уже не было терпения находиться там, в закрытой комнате.

Тело его было напряжено и переполнено токами, он не знал, почему. Динка шла рядом с ним и то и дело поглядывала на него с удивлением. Наверно, собаки чуют такие вещи, подумал он, такие нервные состояния. Он побежал. И она встрепенулась и побежала рядом. Он любил бегать, бег его успокаивал, он даже думать любил на бегу. Его учитель физкультуры не раз пробовал убедить его принять участие в соревнованиях, говорил, что у него ритм дыхания, пульс, а главное выносливость подходящие для состязаний в беге. Но Асаф не любил напряжения соревнований, не любил соперничества с другими, незнакомыми ребятами, а главное не любил делать что-либо перед зрителями. Самое смешное, что на шестидесяти метрах он всегда был среди последних (из-за того, что учитель называл "поздним зажиганием"), но на дистанциях в две тысячи, и особенно пять тысяч ему не было равных даже среди двенадцатых классов: "Как только ты заведёшься – всё, а? И так до конца, что бы там ни было!" – с восхищением сказал однажды учитель физвоспитания, и эту короткую фразу Асаф хранил в сердце, как медаль.

Теперь он начинал чувствовать, что вся эта беготня с утра превращается, наконец, в "это", в правильный, хорошо налаженный бег. В его правильный ритм. Он бежал, и мысли его прояснялись. Он понимал, что каким-то образом, ненамеренно, он угодил в небольшой водоворот, ничего по-настоящему страшного, и всё же он, очевидно, попал в область спрессованной реальности, более заряженной, наэлектризованной.

Они бежали рядом лёгким, спокойным бегом. Верёвка провисала между ними, и Асаф почти поддался соблазну убрать её совсем. Он думал, что, в сущности, они в первый раз так бегут, как парень со своей собакой. Он бросил на неё взгляд: язык высунут, глаза сверкают и хвост вытянут. Он приноровил свои шаги к её и исполнился теплотой, удовольствием от новой слаженности с ней. Ему казалось, что и она чувствует то же самое. Что она понимает, что они вроде двух друзей в походе. Он улыбнулся про себя. Было в этом что-то такое, чего он по-настоящему не испытывал уже многие годы, по чему перестал даже скучать, что-то вроде дружбы.

Но когда снова подумал о девушке, Тамар, минутный душевный покой покинул его, и его шаги сразу удлинились. Всё, что узнал о ней нового, каждый незначительный факт или второстепенная подробность почему-то казались ему большими и значительными, полными скрытого смысла (Динка удивлённо заторопилась вслед за ним); с самого утра, как только услышал о ней, почувствовал, будто новая сущность пытается втиснуться в его жизнь, ухватиться за неё любой ценой, пустить в ней корни. А Асаф, собственно говоря, не любил таких сюрпризов. Обычная повседневная жизнь и так казалась ему слишком непредсказуемой, и, кроме того, снова в панике вспомнил он и даже посмотрел на часы, он должен сейчас посвятить некоторое время своему личному делу, решить, как избавиться от давления Рои, и он действительно не собирается обегать пол-Иерусалима в погоне за неизвестной девушкой, с которой его ничего не связывает и не свяжет, что ему до неё, только благодаря странному стечению обстоятельств он о ней узнал, и если вдуматься, то с Дафи он, по крайней мере, знаком, к её недостаткам ему не нужно привыкать, а эта, новая, у которой, кстати, есть славная собака и которая любит пиццу с сыром и маслинами... Он не помнил, с чего началась эта мысль.

Вдруг Динка обогнала его и побежала быстрее. Он не понял, что случилось. Поднял голову, но не увидел, за кем она бежит. Единственный, кто бежал по улице, был он сам. Но он уже знал, что должен положиться на её чувства, и предположил, что она увидела или почуяла кого-то, кто от него скрыт. Она резко сворачивала в улицы и переулки, как будто в ней был запущен мощный мотор, ворвалась в Сад Независимости и неслась, как буря через кусты и газоны, её большие уши относило ветром назад, и Асаф летел за ней и думал о чуде собачьего нюха, и как она может чувствовать кого-то, совсем не видя его, и думал также, что он скажет этому кому-то, когда, наконец, поймает его.

– Попался, – сказал кто-то за ним, мощно вскочил ему на спину и повалил его на землю. Он был так ошеломлён, что лежал, не двигаясь и не думая. Почувствовал, что мужчина на нём заворачивает ему руку назад, почти ломая её, и только тогда закричал.

– Кричи, кричи, – сказал тот, кто сидел у него на спине, – сейчас ещё заплачешь.

– Что вам от меня надо? – с болью простонал Асаф. – Что я вам сделал?

Тот с силой прижал его голову к земле. Пыль попала ему в рот и нос. Чувствовал, что лоб его расцарапан до крови. Два сильных пальца сдавили ему щёки, вынудив раскрыть рот, и сразу же другие пальцы залезли ему в рот, быстро ища там что-то. Асаф потрясённо лежал, видя перед собой суетящихся муравьёв и окурок, всё очень увеличено.

Бумага или какое-то официальное удостоверение было подсунуто ему под нос. Он скосил глаза. Ничего не увидел. Слишком близко. В глазах его всё расплывалось ещё и от слёз. Тот, что лежал у него на спине, схватил Асафа за волосы, силой поднял ему голову и снова сунул ему под нос удостоверение. Асафу казалось, что его глаза вылезают из орбит. Как в тумане увидел снимок улыбающегося смуглого парня и эмблему полиции, и ему на минутку стало легче. Но только на минутку.

– Встать. Ты задержан.

– Я? За что? Что я сделал?

И вторая рука Асафа была завёрнута назад, и он услышал щелчок, знакомый ему только по фильмам. Наручники. На него надели наручники. Его мама умрёт.

– Что я сделал? – низкий хрип смешка за ним.

– Сейчас ты точно расскажешь, что сделал, дерьмо малое. Ну, вставай.

Асаф изо всех сил втягивал голову в плечи и молчал. Кишки его бурлили. Он боялся оскандалиться. Силы вдруг покинули его. (Так было всегда; когда кто-нибудь так грубо говорил с ним или с другим человеком, его на мгновение покидало желание жить, он сразу как бы иссякал, терял желание существовать в таком месте, где люди так разговаривают.) Динка же наоборот была полна боевого духа, стояла в отдалении и лаяла изо всех сил со страшной злостью, но не решалась приблизиться.

– Вставай уже, я сказал! – прорычал этот и снова схватил его за волосы. Асаф вынужден был встать. Корни его волос почти трещали, и сильная боль снова выбила крупные слёзы из его глаз. Мужчина быстро провёл руками по карманам Асафа, обыскал и рубашку, быстрыми касаниями проверил спину и между ногами. Оружие, наверно, ищет, подумал Асаф, или что-то другое. Он был так напуган, что не решался ничего спрашивать.

– Попрощайся с миром, – процедил этот, – давай, шевелись. Будешь возникать – изничтожу на месте, ясно? – Он вынул маленькое переговорное устройство и вызвал патрульную машину, затем толкнул Асафа в сторону выхода из сада.

Асаф шёл по улицам Иерусалима в наручниках. Он опустил голову и молил только об одном, чтобы никто из смотрящих на него не был знаком ни с ним, ни с его родителями. Если хотя бы его руки были связаны спереди, он бы поднял рубашку, чтобы закрыть лицо, как делают подозреваемые по телевизору. Динка шла за ними и время от времени разражалась гневным лаем, и каждый раз мужчина цедил в её сторону ругательство и делал пинающее движение. Асафу всё ещё трудно было поверить, что он и вправду из полиции, из-за той жестокости и ненависти, с которой он обращался с ним и Динкой.

Но он точно был полицейским агентом, и он довёл его, как колонну невольников до патруля, который уже ждал их возле магазинов на улице Эгрон. Патруль вёз его в полицейский участок на Русском Подворье, и двое полицейских, сидевших там, говорили с тем, который его поймал.

– Я его сразу узнал, – хвастался агент, – по этой суке с оранжевым ошейником. Думали меня провести.

Прибыв в участок, полицейский проводил его в боковую комнату. "Подростки – дознание", – было написано синим фломастером на двери. У комнаты были очень толстые стены, и Асаф подумал, это для того, чтобы никто не услышал мои крики, когда он будет меня пытать. Но агент оставил его с Динкой и запер за ними дверь.

Там был металлический стол, два стула и одна длинная скамья у стены. Асаф, ослабев, уселся на неё. Ему нужно было в туалет, но говорить было не с кем. Под потолком был большой вентилятор, который двигался еле-еле. Асаф заставил себя думать о мальчике, который едет верхом на верблюде по Сахаре. Мысли пытались удирать, буянить, но Асаф всей своей силой сфокусировал их на мальчике, который едет верхом на верблюде по Сахаре: в эту самую минуту, по большой пустыне Сахара, по просторам, которым нет ни конца, ни края, медленно движется огромный караван верблюдов (обычно он брал подобные идеи из телеканала " Нейшионал Джиографик"). На одном из верблюдов в конце каравана сидит маленький мальчик, качаясь в ритме верблюда, его лицо закрыто от пыльной бури, и только глаза выглядывают и изучают пустыню. Что он видит, о чём думает? Асаф раскачивался вместе с ним на верблюде, объятый безмолвием пустыни. Даже у зубного врача под шум бормашины он мог туда сбежать. И не только туда: в эту минуту на большом сером рыболовном судне в Северном море плывёт исландский юнга. Всё утро он смывал с палубы остатки дохлых рыб. Сейчас он, опираясь о железные перила, смотрит на айсберги, возвышающиеся, как горы, над судном. Нравятся ли ему эти долгие плавания? Боится ли он боцмана? Когда снова увидит свой дом? Асаф сконцентрировался на них. Он не знал, как именно это помогает ему успокоиться, но действовало это всегда. Как форум в интернете, но без прямого разговора. Как будто все эти одиночки, рассыпанные сейчас по свету, таинственным образом создают скрытую сеть и передают силу друг другу. Так и теперь. По крайней мере, перестал бурлить унизительный вулкан в кишечнике. Он немного выпрямился. Всё будет хорошо, вот увидишь. Динка поднялась с пола и движением древним, как дружба между человеком и собакой, но для них двоих совершенно новым, подошла, положила голову ему на колени и заглянула в глаза.

Он даже не мог её погладить со связанными сзади руками.

***

Тамар поднялась с каменного цоколя и стояла, спокойно и задумчиво, казалось, что она унеслась далеко отсюда, её глаза, сделавшиеся ещё больше, парили в воздухе, и тот, кто верит в сверхъестественное, мог бы сказать, что в мгновение ока промелькнула молния в её мозгу, и в ней неосознанно записалось странное и неясное знание, что через короткое время, спустя четыре недели, она потеряет свою Динку, что потом собаку найдут, исступлённо блуждающей по улицам, и что незнакомый ей парень пойдёт за ней по пятам по всему Иерусалиму.

Мгновение тумана, острая вспышка в его глубине, и потом Тамар моргнула, улыбнулась глазами Динке, и забыла. Сейчас надеялась только на то, что никто не вспомнит её последние унизительные минуты. Она прокрутила назад магнитофонную кассету и нашла сопровождение, которое искала. Проиграла себе тихонько вступительные звуки. Установила магнитофон так, чтобы звук хорошо распространялся. Потянулась.

Сейчас опять этот миг, и сейчас действительно должен свершиться выход, отделение от толпы. То есть – она силой должна вырвать себя из текущей, повседневной, нервной и безопасной анонимности улицы. Должна попросту выйти за рамки, и смотри, вокруг тебя десятки равнодушных, запахи разрезаемой шуармы и жира, капающего в огонь, крики торговцев на базаре вверху, скрипучий аккордеон русского, который, наверно, тоже когда-то, как и ты, учился в какой-нибудь музыкальной школе в Москве или Ленинграде, и, может, и у него была учительница, которая приглашала в школу его родителей и не могла выразить словами свои эмоции.

Она поднимает голову и выбирает, на чём бы ей сосредоточиться в окружающем пространстве. Это не рисунок Ренуара, висящий в репетиционном зале хора, и не люстра с золотой гравировкой, которая наверняка есть в "Театро Де Ла Пергола"; это маленькая вывеска, гласящая "Лечение варикозного расширения вен на ногах, гарантия три месяца", и это ей как раз нравится, подходит ей сейчас, и она зажмуривается и поёт в ту сторону.

Я видел прекрасную птицу.

Смотрела она на меня.

Прекрасной такой не увижу я больше

До смертного дня.

Даже не открывая глаз, она почувствовала, как улица разделилась пополам, не вдоль или поперёк, а на улицу до того, как она запела и на улицу после. Такое ясное и однозначное чувство есть у неё и полная уверенность в себе. Ей не надо видеть. Она кожей чувствует: люди медленно останавливаются на своих местах, часть из них поворачивается и неуверенно возвращается к месту, откуда слышен голос. Стоят. Слушают. Забывают себя в её голосе.

Конечно, многие не задерживаются и даже не замечают, что что-то на улице изменилось. Они уходят и возвращаются с озабоченными и мрачными лицами. В одном из магазинов завывает сигнализация. Проходит нищенка со старинной детской коляской, колёса которой скрипят. Даже мойщик окон на стремянке в окне второго этажа "Бергер Кинга" не прекратил своих круговых движений. И всё же каждую минуту ещё один человек присоединяется к стоящим вокруг неё, один ряд её уже окружает, прибавляется ещё ряд, и Тамар чувствует себя, как в двойных объятиях. Этот круг неощутимо и неосознанно двигается, как огромное существо с десятками ног. Люди поворачиваются спиной к шуму, защищают её от улицы. Они стоят в разных позах, слегка склонившись вперёд. Кто-то случайно поднимает голову и встречается глазами со стоящим рядом. Они на мгновение улыбаются, и целая беседа струится в этой мягкой улыбке. Тамар смутно различает их всех. Этот взгляд между ними знаком ей из её предыдущих выступлений в хоре, из лучших среди них; взгляд человека, вспомнившего о чём-то, что было с ним когда-то. О том, что утрачено. Который снова хочет удостоиться этого.

Я говорил с ней, и солнца дрожанье

Трогало душу мою.

Слова, что вчера сказал я,

Сегодня не повторю.

Она заканчивает почти неслышными звуками, тянущимися, как утончающаяся нить, вплетаясь в гул колеса жизни вокруг, которые сейчас, когда песня затухает, она усиливает и повторяет. Окружающие громко ей аплодируют, один или два человека глубоко вздыхают. Тамар не двигается. Её шея сильно краснеет, а глаза светятся спокойным, трезвым светом. Она стоит, опустив руки по бокам. Ей хочется прыгать от радости и облегчения, что она это сделала. Она была так близка к отступлению. Но даже сейчас она помнит, что пение – это не то, для чего она здесь. Ей грустно вспоминать, что пение – это только средство, приманка. Она смотрит вокруг сверкающими глазами, полными благодарности, но и изучающими. Она наблюдает. С первого взгляда ей кажется, что среди десятков людей, её окружающих, нет того, кто должен заглотнуть её, как наживку.

И вот оказывается, что от волнения перед выступлением, она забыла приготовить шапку для денег. И она должна, согнувшись перед всеми в своём неуклюжем комбинезоне, рыться в рюкзаке, а из него, конечно же, высыпается одежда и бельё, и Динка упорно суёт свой нос в рюкзак и обнюхивает его, и пока Тамар достаёт оттуда свой берет – ещё год назад она любила ходить в головных уборах, пока Идан не высказал о них своё мнение – почти все расходятся.

Но некоторые остаются, они подходят, кто уверенно, кто сконфуженно, и кладут монеты в мятую шапку.

Тамар раздумывает, остаться ли ей здесь и спеть ещё что-то. Она уже знает, что это возможно, и у неё хватит смелости. Ей хочется продолжить и немедленно запеть. Знакомое чувство завоевания и возвышения владело ею примерно с середины песни с силой, которой она никогда не испытывала, когда пела в закрытых залах. И кто мог знать, что её голос настолько велик?

Но она понимает, что если бы тот человек или кто-то из его посыльных был здесь, она бы почувствовала. Он бы уже стоял где-то там, в одном из внешних рядов круга, что собрался возле неё, и изучал бы её придирчивым взглядом, как изучают невинную и беспечную жертву, неспешно взвешивая, как он схватит её.

Стоя в центре золотистого солнечного потока, Тамар озябла. Быстро собрала деньги из шапки и ушла вместе с Динкой. Кто-то пробовал с ней заговорить. Один парень, не отстававший от неё, вызвал у неё надежду своей жестокой и грубой линией рта, она остановилась и внимательно прислушалась, но когда ей стало ясно, что он её клеит, отмахнулась от него и ушла.

В тот же день она пела ещё пять раз. Один раз на площадке "Машбира[18]", два раза возле центра Жерара Беккера и ещё два на Сионской площади. Раз от разу прибавляла ещё одну песню, но больше трёх не пела. Даже, несмотря на бурные аплодисменты и восторженные отзывы, отказывалась петь ещё. У неё была цель, и когда кончала петь, а то, чего ждала, не случалось, выключала магнитофон, собирала деньги в рюкзак и старалась исчезнуть. Главное было сделано. Главное, что её видели и слышали. Что теперь о ней будут говорить. Она распространила себя, как слух. Больше она пока не в силах была сделать, оставалось только надеяться, что этот слух очень быстро дойдёт до ушей человека, которого она ждала, её хищника.

***

Он зажмурил глаза, прислонился к стене, потёрся ногой о голову Динки. Вентилятор под потолком издавал непрерывный скрип, снаружи уходили и приходили люди, полицейские, преступники, обычные граждане. Асаф не знал, сколько времени его здесь продержат и когда начнут им интересоваться, и начнут ли вообще. Динка растянулась у его ног на холодном полу. Он сполз с деревянной скамьи и уселся на пол возле неё, прислонившись к стене. Оба закрыли глаза.

Голос Теодоры снова взволнованно зазвучал в его голове, и он поспешил окунуться в него, ища в нём утешение. Он всё ещё немного путался в неистовых скачках её рассказа между временами, странами и островами. Но хорошо помнил, как, закончив говорить, она сидела, согнувшись и погрузившись в себя, и выглядела, как древний перекрученный корень. У него потеплело на сердце. Если бы она была его бабушкой, он, не раздумывая, встал бы и обнял её.

– Но я жила, – сказала она, будто отвечая на скрытое движение его души, – вопреки всему, слышишь, Асаф, я свою жизнь прожила! – И увидев сомнение в его глазах, стукнула по столу и вспыхнула. – Нет, сударь мой, ты этот взгляд, пожалуйста, убери! – В гневе приподнялась со стула и раздельно произнесла: – Ещё в первую ночь, когда донеслась горькая весть с Ликсоса, как только рассвело, и я увидела, что не умерла от горя и одиночества, я решила жить!

Она была всего лишь четырнадцатилетней девочкой, но своё положение представляла ясно и главное – не жалела себя. Прошлое было стёрто, и в будущем её ничего не ждало. Она никого не знала ни здесь, ни в каком-либо другом месте; она ничего не знала о стране, в которой находилась, не говорила на местном языке. Асаф подумал, что, может быть, её вера в Бога немного помогла ей, но она сразу же объяснила ему, что горячей веры никогда в ней не было и ещё меньше – после трагедии. У неё был большой и пустой дом, щедрое месячное пособие, поступающее из греческого банка, и суровая клятва, которую она знала, что никогда не нарушит, хотя бы из уважения к тем мёртвым, что послали её сюда.

– Таково было положение, – сказала она ему сухо и сдержанно, – и мне самой надо было решить, как сложится моя судьба с этой минуты и до конца моих дней. – Она встала и прошлась по комнате, наконец остановилась позади него и положила руки на спинку стула. – И я раз и навсегда решила, ты слышишь? Что если мне не суждено выйти в мир из этого дома, я мир приведу сюда.

Так и сделала. Служитель монастыря, в те дни это был отец Назариана, стал выходить по её указанию и покупать все книги на греческом, которые ему удавалось достать. В основном это были древние священные книги, которые находились в подвалах греческих церквей и не интересовали её. В связи с этим, в день своего пятнадцатилетия, она сделала себе подарок: наняла частного учителя иврита и начала учить с ним древний и современный иврит. Она легко схватывала и жаждала знаний и через четыре месяца учёбы у учителя Эльясафа начала приобретать в книжном торговом доме Ганса Флюгера книги об Израиле, куда попала поневоле, и об Иерусалиме, в котором была заточена. Она узнала всё, чему книги могли научить её, об арабах, евреях и христианах, живших в одном с ней городе, очень близких, но невидимых. Когда ей исполнилось шестнадцать, она наняла ещё и учителя арабского, литературного и разговорного, и прочитала с ним Коран и "Тысячу и одну ночь". Из книжных торговых домов в Меа Шеарим[19] ей начали присылать деревянные ящики с томами Мишны, Талмуда и комментариев. Они не интересовали её, но иногда на дне ящика попадалась книга "Некашерно – брак", о новостях науки, или о жизни муравьёв, или о каком-нибудь известном художнике шестнадцатого века. Это она проглатывала с нетерпением. Не удовлетворённая этими объедками, она начала приобретать старые порванные экземпляры из Сионистской библиотеки доктора Хуго Бергмана; щедро платила распространителю книг Элиэзеру Вайнгартену, чтобы сразу же присылал ей каждую книгу по новым темам, которые начали её привлекать: войны Наполеона, открытия и изобретения, астрономия, жизнь первобытных людей и дневники известных путешественников.

Конечно, это было нелегко: она должна была научиться подбирать слова к такому количеству вещей, которых никогда не видела, например, что такое "телескоп", и что это за "Северный полюс". Что такое "микробы" и "опера", "аэродром" и "баскетбол"?

– Ты поверишь, что только в восемнадцать лет я узнала, что такое Нью-Йорк и кто такой Шекспир? – Её лицо удивлённо сморщилось, потом она прошептала что-то ещё, как бы про себя: – И что с тех пор, как вошла в этот дом, вот уже пятьдесят лет я в глаза не видела радугу?

В девятнадцать лет она приобрела энциклопедию для молодёжи "Михлаль". За ней последовали другие на трёх языках, в десятках томов. Теодора никогда не забывала волн опьянения, захлёстывавших её в течение счастливого полугодия, когда она читала днём и ночью, раздел за разделом, обо всём мироздании.

В тот же период её поразила сильная жажда знаний о современности, особенно о мировой политике. Каждое утро она посылала отца Назариана купить газету на иврите и газету на арабском, и читала их со словарём, скрипя зубами. Так узнала о Давиде Бен Гурионе, о правителе Египта Гамале Абд-Ель Насере, узнала, что курение способствует раку лёгких, с волнением следила, вместе со всеми гражданами мира, за процессом воспитания Раджиба, индусского мальчика, которого до девяти лет растили волки. Потихоньку, с огромным трудом, она смогла проторить дорогу в путанице фактов и новых имён, нарисовать себе картину мира, и более всего – преодолеть своё невежество, невежество девочки с крохотного Кикладского острова, маленького и удалённого в цепи островов вокруг Делоса.

– И всё-таки, – сказала она Асафу, и пальцы её покоились над бровью, как бы сжимая начинающуюся головную боль, – при всей радости и веселье, все-таки была я грустна и потеряна – потому что всё это были только слова и ещё раз слова!

Асаф уставился на неё, не понимая, и она, как всегда, когда у неё кончалось терпение, хлопнула ладонью по столу:

– Как объяснишь слепому, что значит зелёный, фиолетовый и пурпурный? Теперь понял? – Он кивнул, но всё ещё не был уверен. – Вот так и я, агори-му: кожуру лизала, а самих плодов не вкушала... Ведь что такое, например, запах младенца после купания? И что чувствует человек, когда мимо проносится скорый поезд? И как стучат вместе сердца сидящих в театре на чудесном спектакле? – Он начинал понимать: её мир был сделан только из слов, описаний, написанных образов, сухих фактов. Его рот приоткрылся в изумлённой улыбке: ведь это именно то, что, по опасениям его мамы, случится с ним, если будет всё время проводить перед компьютером.

– В те же дни я основала, здесь в комнате, почтовую республику. – И рассказала ему о переписке, которую она ведёт уже более сорока лет с учёными, философами и писателями всего мира. Сначала посылала им вопросы простые, стесняющиеся своего невежества, извиняющиеся за собственное нахальство; потихоньку её вопросы начали углубляться и расширяться, и ответы тоже становились более подробными, личными и сердечными. – И кроме моих профессоров, да будет тебе известно, я переписываюсь ещё со многими невинно-пожизненно-заключёнными, вроде меня. – И показала ему фотографию женщины-голландки, пострадавшей в тяжёлой аварии, которая всю жизнь прикована к постели и видит только несколько веток каштана и фрагмент каменной стены; и снимок бразильца, такого толстого, что уже не проходит в дверь своей комнаты, который видит в окно берег маленького озера (но не воду); и старого крестьянина с севера Ирландии, сын которого отбывает пожизненное заключение в Англии, и он тоже заключил себя по собственной воле в одной комнате, пока его сын не выйдет на свободу, и ещё, и ещё.

– Я постоянно переписываюсь с семьюдесятью двумя людьми в мире, – сказала она со скромной гордостью, – письма уходят и приходят, по крайней мере, раз в месяц я пишу каждому из них, и они отвечают, рассказывают о себе, и даже самые сокровенные тайны... – она засмеялась, глаза её хитро сверкали, – они думают, маленькая старая монашка сидит в высокой башне в Иерусалиме, кому она расскажет?

И вот, после многих лет чтения и учёбы, ей пришло в голову, что она не прочитала ни одной детской книжки в жизни. Молодой Назариан (тем временем заменивший отца, у которого отказали ноги) начал навещать соответствующие полки в магазинах. В возрасте пятидесяти пяти лет она впервые прочла "Пиноккио", "Винни Пуха" и "Ловенгулу – король Зулу". Это было не её детство, не те виды, среди которых росла, но её детство кануло в пучину моря и не могло к ней вернуться. Однажды вечером она отложила "Ветер в ивах" и удивлённо и счастливо прошептала про себя: "Вот теперь родилось моё детство".

– И кстати, знай, – засмеялась она, – что до того у меня не было ни одной морщинки! Лицо младенца было у меня, пока не начала читать эти книги!

Теперь, когда у неё было детство, ей нужно было начинать расти. Она читала такие романы, как "Давид Коперфильд", "Чёрт из седьмого класса" и "Папа с длинными ногами". Железная дверь, которая когда-то на острове захлопнулась перед ней, сейчас отворилась снова, и Теодора, старая девочка, жаждущая знаний, вошла в свои сонные залы, покрытые паутиной. Душа, тело, страсти, тоска, любовь. Всё возродилось в рассказах, в которые она погружалась. Иногда после ночи лихорадочного чтения она роняла книгу, которую читала, и чувствовала, как её душа поднимается и набухает в ней, как кипящее молоко в кастрюле.

– В тот час, – сказала она Асафу беззвучно, – я готова была взывать о каком-нибудь спасительном уколе, который проткнул бы, наконец, проклятую стесняющую оболочку слов, окружавшую меня.

– И это была Тамар? – спросил Асаф, не думая, в озарении, и сразу пожалел об этом, потому что Теодора вздрогнула, как будто кто-то неосторожно дотронулся до глубин её души.

– Что, что ты сказал? – уставилась она на него. – Тамар? Да, может быть, кто знает... Мне не приходило в голову... – но что-то в ней сразу согнулось, как будто Асаф ненамеренно задел её, как будто сказал ей определённо – ты принесла в свою комнату всё, что можно узнать из книг, из букв и слов, и вдруг ворвалась сюда эта девочка, плоть и кровь, с сильными чувствами и юностью.

– Хватит, – встряхнулась она, – мы достаточно поговорили, милый, ты, наверно, уже должен идти?

– Я что-то не понимаю: она...

– Иди и найди её и тогда всё поймёшь.

– Но объясните! – он почти стукнул по столу, как она. – Что, по-вашему, с ней случилось?

Теодора глубоко вздохнула, минутку поколебалась и потом:

– Как скажу тебе, не сказав... – она встала, встревоженная. Прошла по комнате. Раз от разу изучающе смотрела на него, как в первые минуты встречи, чтоб узнать, достоин ли он слышать и знать, будет ли он верен. – Слушай, может это просто бредни старой и глупой женщины, вздохнула она, – но во время последних посещений она уже говорила о других вещах, о нехороших вещах.

– Каких? – Вот оно, подумал Асаф.

– Что мир плох, – и спрятала руки на груди, – плох в принципе. Никому нельзя верить, даже самым близким. И всё только сила и страх, только интересы и злоба. И что она не подходит.

– Не подходит для чего?

– Для этого мира.

Асаф молчал. Вспомнил дерзкую девушку на бочке, которая, как он был уверен, была гордячка и насмешница. Но она немного похожа и на меня, подумал он в смятении, и осторожно снял её оттуда.

– А я, наоборот, рассказывала ей, какая её ожидает хорошая и красивая жизнь. Что она ещё полюбит кого-то, и он полюбит её, и у них будут славные дети, и она поездит по свету и встретит интересных людей, и будет петь на сцене, и её будут приветствовать в концертных залах...

Слова застыли у неё во рту. Она снова погрузилась в себя. Что она знает, подумал Асаф, всё, что она обещала Тамар, ей самой не знакомо. Пятьдесят лет запертая в этом доме. Что она знает.

Он вспомнил разочарование и глубокую скорбь на её лице, когда он появился здесь, и она обнаружила, что это не Тамар, и понял со всей определённостью, насколько Тамар важна для неё. Нет, не только важна: необходима. Как вода и хлеб, как вкус жизни.

– А в последнее время я уж и не знаю, что происходит. И она уже не раскрывает своё сердце, как прежде. Приходит. Работает. Сидит. Молчит. Часто вздыхает. Хранит от меня тайну. Я не знаю, что с ней происходит, Асаф... – её глаза и кончик носа вдруг покраснели, – она стала худая и потухшая. Нет больше света в красивых глазах. – Она подняла лицо, и он был потрясён, увидев тонкую линию слёз в морщинах. – Что скажешь, милый, ты найдёшь её? Найдёшь?

***

В девять вечера она купила две порции меорава[20] и колу и села поесть у входа в административное здание. Одну порцию дала Динке, сама набросилась на вторую, и обе они с наслаждением пыхтели, и, наконец, вместе вздохнули, сытые и счастливые. Облизывая пальцы, Тамар думала, что давно не получала такого удовольствия от еды, как сейчас от того, что купила на деньги, заработанные пением.

Потом снова накатили мысли. Люди, торопясь, проходили перед ней, и она старалась сжаться в маленький безымянный свёрток. Ей хотелось снова стать той Тамар, что была год назад, год с четвертью. Лежать на животе в своей кровати, окружённой тряпичными и шерстяными зверушками, которые были с ней с самого рождения, прижимать ухо к телефонной трубке, ноги болтаются и перекрещиваются за спиной – так делали девушки в фильмах, и она тоже так делала, наконец-то был кто-то, с кем она могла это делать – и это было так приятно, лежать и разговаривать с Ади о Галит Эдлиц, которую видели, целующейся с Томом, язык и всё такое, или о Лиане из хора, которой один мальчик из школы "Бойер" предложил дружбу, и она согласилась. Из "Бойера", представь себе! Просто не верится! И обе соответственно ужасаются, тем самым заверяя друг друга в общей преданности искусству, то есть Идану.

Пожилой человек, одетый с устаревшим шиком, медленно прошёл, опираясь на палку, и посмотрел на неё. Губы его удивлённо двигались, как у рыбы. Она увидела себя в его глазах: слишком молодая девушка, в слишком позднее время, в неподходящем месте.

Свернулась, как только могла. Этот день был длинным и изнуряющим, её первый день на улице, но она должна была встать и сделать ещё несколько кругов, чтобы, если кто-то уже заметил её сегодня и следил за ней издали – чтобы мог подойти к ней опять, под покровом темноты.

Подходили, и немало. С ней всё время говорили, делали замечания и давали советы. Никогда ещё она не была замарана таким количеством грубых слов и такой ранящей отчуждённостью. Она поняла, что нельзя отвечать. Ни одним словом. Только следить за рюкзаком и магнитофоном и продолжать идти. Динка тоже, конечно, помогала отпугивать пристающих. Потому что, когда из её живота, из внутренностей, доносилось ворчание, самый храбрый из юнцов моментально испарялся.

Но тот, кого ждала, кого больше всех боялась, не пришёл.

Она спустилась на "Площадь Кошек" и прошла между прилавками, освещёнными светом прожекторов, скрыто проскальзывая среди вешалок, нагруженных шароварами и индийскими блузками, она любила эту площадь, даже, несмотря на то, что Идан и Ади постановили, что это всего лишь "Пикадилли для бедных". Другой, изысканной поступью, словно бренча браслетами на ногах, прошла она между прилавками с кальянами, эфирными маслами и цветными камнями. Она примеряла бухарские тюбетейки, и толстый продавец смеялся вместе с ней над её заострённой ашкеназийской головой. Один юноша, мировой специалист (по его словам), предложил написать её имя на рисовом зёрнышке, и она сказала, что её зовут Брунгильда. Красивый парень в коротких штанах и с чалмой на голове сидел на земле, держась рукой за юную ногу девушки, и осторожно рисовал на ней хной татуировку. Тамар стояла и смотрела, немного завидуя. Неохотно оторвалась и ушла оттуда. Пару раз прошла между лавочками, вдыхая лёгкий аромат курений и облака травки, поднимавшиеся тут и там. Притворилась, будто углублённо изучает прилавок со свечами всех форм и цветов, надеясь, что лёгкий озноб в спине, который она ощущала в последние минуты, означает, что кто-то наблюдает за ней. Но когда обернулась, там никого не было.

На соседней улице Йоеля Моше Саломона было представление: девушка примерно её возраста в цветной шерстяной шапке, из-под которой выглядывали золотистые кудри, держала в руках две верёвки. К каждой верёвке были привязаны горящие лоскуты ткани, и она танцевала с ними, перекрещивая и разводя их удлинёнными округлыми движениями. Другая девушка лежала позади неё с широко раскрытыми глазами, прислонясь к стене магазина, и задавала ей поразительный ритм на тамбурине.

Девушка была поглощена движением верёвок, и Тамар не могла отойти оттуда, заворожённая её полной сосредоточенностью, которую знала и у себя. И также хотела увидеть, как это выглядит, в смысле, что они видят в тебе со стороны, когда ты вся погружена внутрь. Что в тебе доступно взглядам. У девушки были красивые синие глаза, которые пристально следили за двумя маленькими факелами, её брови поднимались и опускались с детским удивлением, и Тамар подумала, что в этом они похожи, потому что Тамар тоже "поёт бровями". Два маленьких факела пересекали ночное небо, было в них что-то трогательное, дерзкое, безнадёжное. Вдруг Тамар вспомнила, где она и для чего. Не двигаясь с места, осторожно и методично осмотрелась по сторонам. Она не знала, кого ищет. Представляла, что ищет мужчину, молодого парня. Об этом говорили слухи, которые ей удалось собрать за последние месяцы: что речь идёт о группе молодых мужчин, очень жестоких. Один из них должен подойти к ней на улице и предложить ей пойти с ним, при условии, конечно, что, прежде всего, она выдержит испытание огнём, то есть – докажет, что умеет удерживать публику; и Тамар знала, что этот экзамен она выдержала, это было её большим и единственным за сегодня достижением.

Рот девушки с верёвками самозабвенно приоткрылся, обнажая белоснежные зубы. Она начала ускорять ритм, и ритм тамбурина тоже ускорился. Взгляд Тамар осторожно переходил от человека к человеку. Там было немало молодых мужчин. Она не могла решить, смотрит ли один из них на неё как-то иначе, по-особенному. Два маленьких арса[21], стриженные под пепельницу, выскочили вдруг из публики перед огненной артисткой и прокричали что-то прямо ей в лицо, даже не слова, только грубые звериные крики. На одно мгновенье девушка отвлеклась, верёвки перекрутились и сконфуженно упали на землю. Девушка грустно сняла шапку, и её золотые кудри рассыпались. Очень медленным движением она вытерла пот и стояла потерянно, как пробуждённая ото сна. Публика издала единый стон разочарования и разошлась. Ни один из них не заплатил ей за те усилия, которые она прилагала до этой минуты. Тамар подошла и положила в шапку монету в пять шекелей, из тех, что заработала сегодня, и девушка устало улыбнулась ей.

Сионская площадь в продолжение улицы тоже была переполнена и бурлила. На площадке перед банком парни скользили на скейтбордах. Никакой возможности петь там не было, потому что приехали бреславцы, и из мощного усилителя на крыше их автомобиля гремели хасидские мелодии. Тамар села на углу возле банка, прижала к себе Динку и съёжилась, вся обратившись в зрение. Десятки парней и девушек суетились там, и какая-то неприятная суматоха исходила от них, как механический зуммер, заставляя их передвигаться по площади вдоль натянутых линий, как по постоянным невидимым рельсам. Они уходили, они возвращались, искали что-то срочно необходимое. Несколько из них коротко переговорили с бородатым парнем у железной ограды. Она увидела толстозадого карлика в яркой шерстяной шапке, окружённого компанией, почти совсем заслонившей его. Руки прикасались к карманам. Пальцы сжимались, скрывая что-то. Высокий парень в джинсовом комбинезоне, как у неё, с лямками и пряжками только без ничего под ним, подошёл к ней:

– Сестра, – сказал он, согнувшись перед ней на уровень её лица, в соске у него была серьга, – ищешь поправиться?

Она сильно помотала головой, нет, нет – у неё уже было достаточно продукта на первую неделю – и он, не подымая шума, встал и ушёл. Она сжалась, немного шокированная не тем, что он ей сказал, а тем, как он назвал её.

Она сильно зажмурила глаза, открыла, площадь всё ещё была там. В центре её танцевали бреславские хасиды. Семеро рослых мужчин с длинными волосами и развевающимися бородами, в белоснежных одеждах и больших белых кипах. Она уже знала по своим предыдущим ночам здесь, что они будут танцевать так до полуночи, в непрерывных прыжках, исступлённых и пылких. Две полногрудые девушки в коротких до пупка блузках прошли мимо неё, взявшись под руку, и остановились посмотреть на них:

– Посмотри на этих, – сказала одна из них, – и это они так без всякого экстази. На одной вере. – Динка прижималась к ней, очень страдая от шума. Повернулась спиной к площади, свернулась под мышкой у Тамар и пыталась заснуть. "Бедная", – подумала Тамар, – "не понимает, что со мной творится. Для неё это, конечно, совершенный кошмар".

К ней подошла молодая женщина. Она держала термос и одноразовый стакан и спросила, не налить ли ей чаю. Тамар не поняла. Такая неожиданная нежность. Как будто с ней говорили на иностранном языке. Женщина опустилась рядом с ней на тротуар.

– Есть ещё печенье, – сказала с улыбкой. Тамар вдруг выпрямилась от новой мысли. Сердце начало стучать. А если её хищник вообще хищница? Ей говорили, что в деле есть немало женщин. Но эта женщина действительно хотела помочь ей. Сказала, что она из группы добровольцев, которые приходят побыть с ребятами на площади. Поддержать с ними связь. Она налила ей горячего чаю, и Тамар обняла стакан двумя холодными руками и почти смутилась от поднявшейся в ней волны благодарности. Она ела печенье и отказывалась говорить. Женщина погладила Динку, поскребла её именно так, как она любит, дала и ей печенье.

– Я тебя уже видела здесь недавно, – вспомнила женщина, – недели две назад? – Тамар кивнула. – И видела, когда ты покупала у него, у этого низкого парня, и когда тайный агент гнался за тобой. Скажи, ты хотела бы встретиться с кем-то, кто уже прошёл это всё? – Тамар сжалась. Только этого ей не хватало, чтобы её спасали сейчас от улицы, когда она ещё не сумела проникнуть в неё.

– Я оставляю тебе номер нашего телефона, – сказала женщина и записала на салфетке, – если захочешь поговорить, попросить что-нибудь, встретиться у нас с родителями – мы будем там. – Тамар посмотрела на неё и на минуту забылась в зелёных добрых глазах. Она почти решилась спросить её, не видела ли она здесь на площади парня, играющего на гитаре, парня с длинными медовыми волосами, которые падают на глаза. Очень худого и высокого парня и очень несчастного. Молчала. Женщина кивнула, будто уловила что-то и не до конца поняла. Потом легко коснулась руки Тамар, улыбнулась настоящей улыбкой и ушла, и Тамар снова осталась одна, ещё более одинокая, чем раньше.

Группа ребят уселась неподалёку. Жестянки пива в руках. Одеты в тонкие майки. Как им не холодно. Плотный широкий парень подошёл к ним.

– Привет, брат.

– Как дела, брат.

– Класс. Ищу поправиться.

– Иди к бильярду, араб там.

Ударяют рукой об руку, склоняются, чтоб обняться, руки дважды хлопают по спине. Тамар смотрела и запоминала. Среди этих движений он живёт уже как минимум год. Очевидно, так он теперь говорит. Каким языком он заговорит с ней. Как отнесётся к ней, когда увидит.

И почему она не присоединяется к одной из групп. Почему она так беспомощна и прикована к самому дальнему углу площади. Согласно плану, она думала, что на этом этапе она уже как-нибудь присоединится к компании, и может через эту компанию попадёт в то место. Так легко это выглядит снаружи, присоединиться. Особенно для девушек. Пристроиться сбоку, и тогда на тебя начинают обращать внимание, заговаривают, посмеиваются, заигрывают, что-то курите вместе, и ты уже принята и идёшь с ними спать в их место, в какой-нибудь городской сад или на крышу.

А с ней это не происходит. Не сегодня. Может быть, завтра. Может, никогда. Она ещё не способна присоединиться. Подтянула колени к животу. Мысли лезли одна на другую, кусающие, жалящие в самые больные места. Может, это просто её неприятие чужих, нашёптывали ей мысли, а может, это то, что с ней всегда, проклятое неумение легко сходиться, растворять себя в других, находить с ними общий язык. "Можешь назвать это снобизмом", – вдруг горячо прошептала она в Динкину шерсть, – "на самом деле это просто душевное убожество. Что ты думаешь, я не хочу? Но так меня сделали, не умею ни с кем по-настоящему сблизиться. Факт. Как будто в моей душе не хватает этой детали для соединения, как в "Лего"[22]? Которая действительно соединяет с кем-то другим? В конце у меня всё разваливается. Возвращается к нулю. Семья, друзья, всё".

Человек с красными засахаренными яблоками прошёл в десятый раз, пытаясь предложить ей одно. Не отчаивается. Старый человек в кипе, с усталой улыбкой.

– Бери, всего три шекеля, это полезно. – Сказала спасибо и не взяла. Он на мгновение остановился и посмотрел на неё. Что он в ней видит, что в ней видят, лысую девочку в комбинезоне с рюкзаком, большим магнитофоном и собакой. Рядом с мусорными баками начало действовать казино: тощий мужчина в укороченных штанах и с кривыми ногами моряка, поставил на баки перевёрнутый картонный ящик и стал трясти кубики в одноразовом стакане:

– Кто ставит на семь больше всех? Кто утраивает на семь?

Её одиночество там сжимало её. Ты больше не имеешь отношения ни к чему, уколола себя, ни к дому, ни к хору, ни к самым близким друзьям, которые когда-либо у тебя были, ещё минута, и ты совсем исчезнешь, и никто не заметит. Нет, нет, в это лучше сейчас не углубляться. Видишь ли, Динкуш, не то, чтобы я думала, что они не должны были ехать в Италию из-за меня, не в этом дело, чем бы они могли мне помочь, если бы остались здесь? – она хихикнула, представив Идана сидящим на железной ограде на площади, корешуясь с кем-то: "Эй, брат, хай, мен" – но то, как они отнеслись с первой же минуты, когда узнали, когда она только пыталась рассказать им чуть-чуть, и как они моментально, оба сразу...

Вычеркнули меня. Это были слова, которые она задушила в своём горле. Бреславские хасиды сменили кассету. Теперь крутили музыку-транс и танцевали под неё, как дикие козлы, размахивая во все стороны руками, ногами и бородами. Музыка сотрясала тротуар, на котором она сидела. Площадь начала кружиться. Несколько парней и девушек подключились к танцу. Об этой музыке они говорили. Она попыталась вспомнить короткий курс, преподанный ей пожилым альбиносом – он казался ей как минимум сорокалетним – которого она встретила в "Субмарине" две недели назад: "Транс идёт с химикалиями, LSD подойдёт", – его рубашка, расстёгнутая до пупка, открывала красную гладкую грудь, прямо ошпаренную, – "хаус – музыка экстази, потому что публика более высокого класса, много позы, а техно..." – она уже забыла, что идёт с техно, помнила главным образом его пористую руку со странноватыми кольцами под серебро, которая упрямо лезла ей на бедро.

Маленькие дети бреславских хасидов возбуждённо носились среди танцующих. Ещё одна подошла к Тамар. Села, скрестив ноги, и молчала. Девушка в джинсах, в белом свитере, вязаном, домашнем, но её кроссовки были порваны, а зрачки слишком расширены. Тамар ждала. Может это она? Может сейчас начнётся?

– Можно? – спросила, наконец, девушка тоненьким голосом и начала гладить Динку, и Тамар с разу поняла, почуяла, что она не имеет к ним отношения. Девушка гладила Динку долго, самозабвенно, вдыхала её запах, ворковала над ней. Несколько минут общалась с ней так, без слов. Потом тяжело встала, сказала Тамар: "Спасибо". Глаза её блестели. Тамар не знала, от радости или от слёз. Прошла несколько шагов. Вернулась:

– Я на улицу вышла когда-то, чтобы вызволить мою собаку из карантина в Шуафате[23], – объяснила она Тамар совершенно детским голосом, но медленно и протяжно, – сделала сто шекелей и сразу же пошла её забирать из Шуафата, а через неделю её задавило. Прямо на моих глазах, – она отошла.

Тамар в страхе обняла Динку. Ни минуты больше не хотела там оставаться. Встала и пошла, но пошла медленно, и, дойдя до середины площади, постояла минуту, стараясь быть как можно заметнее. Может быть, сейчас это произойдёт. Кто-нибудь подойдёт к ней и скажет идти за ним. Она ничего не спросит и не будет спорить. Послушно пойдёт за ним к тому, что её ждёт. Площадь была переполнена людьми, но никто не подошёл. У железной ограды стоял, слегка согнувшись и бормоча про себя, кудрявый парень, бывший гитарист, тот, кому сломали пальцы. Она помнила его по его прошлой жизни, когда он сопровождал концерт в музыкальной академии. Теперь почти каждый вечер он приходит сюда, бродит в стороне от компаний. По слухам когда-то, года полтора назад, он был выигрышной картой того места, одарённый музыкант, приносящий им большие сборы, пока не начал умничать и сбежал. Почувствовав, что она на него смотрит, он ушёл, подняв плечи почти до ушей, и Тамар внутренне застонала, подумав, что теперь Шай, очевидно, замещает его там.

Она вышла из освещённого бурлящего круга площади. Свободно вздохнула. В одном дворе среди груд строительных досок присела и помочилась. Динка стояла на страже. Она чувствовала запах тёплого пара, поднимавшегося у неё между ногами. Огляделась и увидела доски, белеющие в лунном свете, груды мусора. Шум площади доносился даже сюда. Встала и оделась, и минуту была увлечена странностью этого места. Машина для резки железа стояла рядом с бетономешалкой, и обе выглядели, как пара огромных насекомых. Как такая трусиха, как я, делает такое, подумала она с удивлением.

Сейчас ей хотелось только лечь и спать. Исчезнуть даже для себя. Если бы можно было где-то помыться, смыть с себя этот день. У неё была минута колебаний: Лея приготовила ей место, и она знала, что там будут всякие удовольствия – какое-нибудь необычное блюдо, упакованное и ещё тёплое, дорогой шоколадный десерт, и, конечно, маленькое смешное письмо и картинка, нарисованная Нойкой.

Что-нибудь, что вернёт ей человеческий облик. Но Тамар уже утром решила, что не пойдёт туда. Всё, всё должно быть только её. Почему? Потому. Как говорит Тео: не пытайся постичь сокрытое от тебя. Она ускорила шаги, её губы двигались, споря с ней: только объясни, почему не пойти на склад к Лее? Не знаю. Чтобы не подвергать Лею опасности? Нет реакции. Или для того, чтобы ты могла ещё больше верить, что нет, нет никого на свете, на кого можно положиться, кроме тебя?

Пересекла Кинг Джордж и обошла вокруг высокое разрушающееся здание, в котором находится контора её отца. Улица была пуста. Сейчас она двигалась, как робот. Вошла, спустилась по лестнице на нижний этаж, нашла ключ, который спрятала над притолокой. Открыла железную дверь. Там её ждал тонкий матрац и лёгкое одеяло, и ещё что-то, что она принесла сюда на прошлой неделе, смеясь сама над собой, а сейчас прильнула к нему, как будто он может очистить её, коричневый мохнатый мишка с оторванным ухом, с которым спала каждую ночь с самого рождения.

***

Ключ повернулся в замке, и Асаф вскочил с пола на скамейку. Полицейский агент вошёл и успел увидеть его панический прыжок, и Асаф сразу почувствовал себя в чём-то виноватым. Вместе с агентом вошла молодая красивая женщина в форме. Она назвала Асафу своё имя, Сигаль или Сигалит, он не разобрал, и добавила, что она следователь полиции по делам молодёжи, и что она побеседует с ним вместе с агентом. Она спросила, не хочет ли он, чтобы кто-то из родственников присутствовал при допросе, и Асаф, испугавшись, почти крикнул "нет".

– Так начнём, – приветливо сказала следователь. Снова заглянула в раскрытую перед ней папку, задала Асафу несколько общих вопросов, записала ответы, детально объяснила ему его права. После каждого предложения его или её она улыбалась ему этакой щелевидной улыбкой, и Асаф подумал, написано ли в её инструкции, что она должна улыбаться. Наконец сказала: – Может, послушаем сначала, что Моти хочет тебе сказать?

Агент, на лице которого было написано явное отвращение к её сюсюкающей манере, с шумом уселся по другую сторону стола, вытянул ноги, и засунул большие пальцы за ремень:

– Ну, давай, – рявкнул он, – выкладывай. Поставщики, дилеры. Количества, типы продукта, имена. Информация мне нужна, а не траханье мозгов, понял?

Асаф посмотрел на женщину. Он ничего не понимал.

– Ответь ему, пожалуйста, – сказала следователь, закурила и приготовилась записывать его слова в дело.

– Но что я сделал? – спросил Асаф и смутился, потому что его голос прозвучал как рыдание.

– Слушай, ублю... – начал агент, но женщина кашлянула, и он быстро облизнул верхнюю губу и закрыл рот.

– Слушай меня внимательно, – сказал он через минуту, – я уже семь лет служу, и у меня – все знают, фотографическая память. Твою вонючую собаку я засёк, не год и не два назад, меньше месяца назад я её засёк, с ней была девчонка лет пятнадцати-шестнадцати. Кудри, чёрные пышные волосы, рост метр шестьдесят примерно, лицо красивое, однако. – Агент теперь обращался главным образом к следователю, несомненно пытаясь поразить её своей памятью. – Она уже была у меня в руках, во время сделки с карликом с Сионской площади, и если бы не эта суча...

Покашливание, облизывание губы, глубокий вздох.

– Теперь смотри хорошенько, – он поднял край штанины, обнажив мускулистую волосатую голень, на которой были видны следы укуса и швов.

– До кости. Я уже получил десять уколов из-за твоей гов... вонючей собаки.

Динка протестующе залаяла.

– Молчи, вонючка, – бросил агент в её сторону.

– Но что я сделал? – снова спросил Асаф. Он вдруг совсем отвлёкся: метр шестьдесят? То есть ему до плеча, примерно. И чёрные волосы, и кудри, и лицо красивое, однако.

– Что я сделал? – насмешливо передразнил его агент. – Сейчас услышим, что ты сделал: это ты, она и собака сделали. Вы вот так вместе, вот так! – и полицейский сложил вместе три пальца. – Что ты думаешь, что все идиоты? Быстро назови её имя! – Он изо всех сил ударил двумя руками по столу и Асаф испуганно подскочил.

– Я не знаю.

– Не знаешь что? – Агент встал и прошёлся по комнате вокруг него, и Асаф нервно следил за ним. – Ты просто так шёл по улице, увидел такую большую и дорогую собаку, и она так просто согласилась пойти с тобой на прогулку? – Он вдруг набросился на Асафа, схватил его за рубашку и развернул. – Говори уже, ты, зас...

– Моти! – крикнула женщина, и агент отстал, кинул на неё горький взгляд и умолк, злость клокотала в нём.

– Смотри, э..., Асаф, – сказала женщина поставленным голосом, – если ты действительно ничего не сделал, то почему убегал?

– Я не убегал. Я даже не знал, что он за мной бежит.

Агент, Моти, издал ядовитый смешок:

– Я полгорода пробежал за тобой, теперь он мне говорит "я не знал"!

– Так может, – повысила голос следователь, перекрикивая клокотанье агента, – может, расскажешь нам, как ты получил собаку от девочки? Как по-твоему, Асаф?

– Я не получал от неё. Я её вообще не знаю! – у Асафа вырвался такой сердечный вопль, что следователь изогнула губу, впервые заколебавшись.

– Но этого же не может быть, – сказала она, – скажи сам, ты кажешься мне разумным парнем. Ты думаешь, мы и вправду тебе поверим, что такая собака просто пришла к тебе и разрешила привязать её? Мне бы она разрешила? Моти она бы разрешила?

Она сделала лёгкое движение рукой в сторону Динки, и Динка злобно зарычала на неё.

– Видишь? Лучше расскажи правду.

Правда! Как он о ней не подумал. Из-за страха, давления и унижения от наручников. И больше всего – из-за чувства, знакомого ему по другим местам, что даже если он и вправду не виноват, он всё равно наказан за что-то по справедливости, неясно, за что, что-то, что он когда-то, конечно, сделал, а сейчас пришло время расплаты...

– У меня в кармане рубашки, – голоса не получилось, и он повторил, – у меня в кармане рубашки лежит бумага. Посмотрите.

Она взглянула на агента. Он кивком разрешил ей. Она поискала и нашла бумагу.

– Что это? – Она прочитала, потом снова перечитала. Протянула и агенту. – Что это?!

– Это форма 76, – сказал Асаф, набираясь силы из этих слов, – я работаю на каникулах в муниципалитете. Это собака, которую нашли, и я должен искать её хозяина. – К счастью, он сказал "хозяина", и не выдал, что знает, как её зовут, этого кудрявого хозяина.

Женщина повернулась и посмотрела на Моти. Он энергично жевал свои губы.

– Звони в муниципалитет, – велела она ему, – с этого телефона!

Асаф назвал им номер, и чтобы попросили Аврама Даноха. Полицейский грубыми движениями набрал номер. Было тихо. Асаф услышал резкий голос Даноха в трубке.

Агент сказал, что он из полиции Иерусалима, что поймал Асафа с собакой в центре города. Данох засмеялся своим горьким коротким смешком и сказал несколько слов, которые Асаф не разобрал. Моти слушал. Потом процедил "Спасибо", положил трубку и уставился в стенку злым взглядом с сомкнутым ртом.

– Ну, чего ты ждёшь, – упрекнула его следователь, – открой ему!

Агент грубо развернул Асафа. Асаф услышал звук, которого так ждал: звук открываемых наручников.

Он помассировал запястья, как делают в кино (теперь он понял, почему).

– Минутку, – сказал Моти. Он прибавил жёсткости в голосе, чтобы не видели, как он расстроен. – Ты уже нашёл кого-то, кто знает её?

– Нет, – соврал Асаф с большой лёгкостью. Неважно, что она сделала, Тамар, он её не выдаст.

– Слушай, мы действительно просим простить нас за недоразумение, – сказала следователь, не глядя на него, – может, выпьешь что-нибудь в буфете? Может, хочешь позвонить кому-то? Родителям?

– Нет. Э... да. Я хочу позвонить кому-то.

– Пожалуйста, – сказала она, улыбнувшись по-настоящему, для разнообразия, – сначала набери девятку.

Асаф набрал номер. Агент и женщина шёпотом разговаривали в стороне. Динка подошла и встала рядом с ним. Её голова касалась его ноги. Он погладил её свободной рукой.

На другом конце кто-то ответил. Трубка наполнилась шумом.

– Алло, – прокричал голос.

Асаф закричал:

– Носорог?

Агент вышел из комнаты. Следователь смотрела на стенку, будто не слушая.

– Кто это? Асаф? Это ты? – кричал Носорог, стараясь перекрыть шум машин. – Как дела, мужик?

Как раз сейчас, когда он назвал его "мужик", Асаф вдруг почувствовал, что он почти сломлен.

– Эй, Асаф, не слышно! Асаф? Ты там? – Носорог называл его Асаф, с ударением на первом слоге, что выводило из себя Рели.

– Носорог, я... я немного... что-то случилось... нужно поговорить.

– Подожди минутку. – Асаф слышал, как он кричит Рами, который у него работает, чтобы выключил на минуту точильный станок.

– Так где ты? – спросил Носорог в наступившей тишине.

– В поли... не важно. Мне нужно тебя увидеть. Придешь к "Симе"?

– Сейчас? Я уже обедал.

– Я не обедал.

– Подожди. Дай посмотреть. – Асаф слышал, как он даёт указания рабочим. Из того, что услышал, понял, что свалился он на Носорога в очень напряжённый день, день литья. Он слушал указания и улыбался. Одна голова Герцля, женщина на лебеде, три больших Будды и шесть статуэток для раздачи во время церемонии израильского "Оскара". – О-кей, – вернулся к нему Носорог, – через четверть часа я там буду. Не волнуйся. Не делай глупостей. Я иду, – и положил трубку.

И большой камень начал сдвигаться с сердца Асафа.

– Твой друг? – дружелюбно спросила следователь.

– Да... не совсем. Друг моей сестры. Не важно. – Он не собирался рассказывать ей всю эту запутанную историю. Она проводила его до выхода, и это было совсем другое дело, идти там между полицейскими и офицерами в качестве свободного ни в чём не повинного человека.

– Скажите, – спросил он её прежде, чем попрощаться, когда они уже вышли на улицу, – агент сказал, что видел девушку во время сделки. Просто ради любопытства – что за сделка?

Она прижала к себе картонную папку, которую держала в руках. Посмотрела направо и налево. Помолчала. Сейчас, когда он был свободен, он увидел, что она очень красива. Она не виновата, подумал он, она только выполняет свои обязанности.

– Я не уверена, что нам стоит об этом говорить, – сказала она наконец с извиняющейся улыбкой.

– Но мне это важно, – тихо и настойчиво сказал Асаф, – чтобы знать хотя бы, в чём он меня подозревал.

Она уставилась на носки своих чёрных туфель.

– Что-то с наркотиками, – наконец сказала она, – она покупала наркотики у кого-то в центре города. Очевидно, в немалом количестве. Но, в самом деле, я тебе ничего не говорила, ладно?

Повернулась и ушла.

Асаф прошёл мимо будки охранника и спустился по направлению к улице Яффо. Он медленно шёл и медленно думал. Всё остановилось и застыло. Вся эта беготня с утра, и рассказ Теодоры, и маленькие эмоции, и крохотные надежды, то и дело пробуждавшиеся в нём. Все его глупые иллюзии. Он чувствовал себя так, будто его ударили кулаком в живот, иногда в фотографии с ним случалось такое: он снимал человека, сидящего на скамейке, и не замечал, что позади него на большом расстоянии стоит электрический столб. И только проявляя, видел огромный столб, пробивающийся из головы человека.

И какой столб. Динка приблизилась к нему, осторожно потёрлась о бедро, казалось, что она стыдится своей связи с Тамар.

– Динка, – тихо сказал он, чтобы только она слышала, – как это вообще с ней вяжется... почему она вообще связалась с...?

От этих слов у него стало кисло в горле. Он изо всех сил пнул пустую жестянку из-под пива. В его классе было уже много курящих сигареты, и пятеро были пойманы на горячем, когда курили банги[24] в туалете. По коридорам постоянно носились слухи и о других, которых не поймали; и были ребята, которые возвращались с вечеринок транса в лесу Бен Шемен и на пляже Ницаним, и начинали говорить новыми словами, и иногда у него складывалось впечатление, что все вокруг так или иначе уже пробовали это. Может быть даже Рои, который уже два года свободно курил сигареты. Асаф всегда отталкивал от себя слухи, ничего не хотел знать, его угнетали мысли о том, что такие вещи происходят со знакомыми людьми, с детьми, которые были с ним с самого садика. И теперь с Тамар, с которой он не знаком, с которой он уже немного знаком...

– Нет, ты объясни мне так, чтобы я понял, – он шёл и кипел и говорил с Динкой громким шёпотом – а она, похоже, привыкла к таким уличным разговорам, – как может такая, как она, употреблять наркотики, да ещё в больших количествах? – Но что ты вообще о ней знаешь, ответил он себе, ты едва узнал о ней и сразу поверил, что она такая же, как ты, и сразу же, как обычно, начал сочинять маленькую историю о тебе и о ней, так или нет?

Динка шагала со склонённой головой и опавшим хвостом. Они шли у края дороги и выглядели, как двое скорбящих. Верёвка тащилась по земле между ними. Асаф разжал руку и дал ей упасть, но Динка остановилась, словно поражённая и испуганная его поступком, и Асаф немедленно нагнулся и поднял верёвку опять.

Как побитый, он тяжело шёл к рынку, к ресторану "Сима". Остатками волевого усилия он пробовал вернуть себе представление о ней, стоящей на бочке и рассказывающей "Сад великана". И чем больше старался, тем сильнее чувствовал, что она удаляется от него, что он не способен её понять, и что он не хочет иметь с ней ничего общего.

Но что-то сдавливало его сердце, когда он так думал. Может быть, из-за взгляда, который был у Динки, когда он отпустил верёвку. Может, оттого, что он чувствовал, что если сейчас выйдет из игры, в смысле, вернётся в муниципалитет, вернёт Динку и скажет Даноху, что он пытался, но его побили и даже задержали, и ему уже всё надоело, если он так поступит, он не только теряет возможность увидеть, как она выглядит, эта Тамар, но он, в сущности, предаёт её?

***

И во второй её день на улице ничего не произошло. Три раза она пела на бульваре, один раз у входа в здание концерна "Клаль" и ещё два раза на Сионской площади, которая в дневное время была совсем другой, почти шаловливой. Из толпы начали выделяться лица: уже знакомые ей хозяева магазинов; человек с фруктовыми соками, который послал ей большой стакан мангово-персикового сока и сказал, что когда она поёт, его фрукты делаются более сочными; солдатки из военной полиции, патрулировавшие там, уже улыбались ей, русский с аккордеоном подошёл и рассказал ей о себе, включая музыкальную школу, и упрашивал, чтобы она всегда ждала, пока он кончит играть и только тогда начинала петь, она у него все доходы отбирает.

После дюжины выступлений она уже знала не только, как петь, но и что. "I am sixteen, going on seventeen" из "Звуков музыки" всегда казалась ей слащавой и приторной, но оказалось, что здесь её любят, много аплодируют и щедро платят. И так же старая и хорошая "Улетая в реактивном самолёте", Питера Пола и Мери. Вот она и пела их снова и снова, разнообразя для себя "Маленьким принцем из второй роты" или чем-то тёплым и меланхоличным Шалома Ханоха. В то же время, когда однажды попробовала спеть на площади перед старым Кнессетом арию Барбарины из "Женитьбы Фигаро", блеск и славу её прослушиваний, люди не дослушав, уходили, люди смеялись ей в лицо, несколько ребят, стоя позади неё, передразнивали её. Она всё равно допела, видя как один за другим люди отделяются от группы, как виноградины от грозди, и каждый ушедший вызывал в ней маленький щипок обиды – как будто она недостаточно хороша для него. Тогда у неё произошёл короткий острый спор с самой собой (собственно говоря, с Иданом), должна ли она остаться верна себе любой ценой или приспособиться ко вкусу публики – "поддаться сброду", поправил Идан – и она решила, что ради её определённой цели, ей позволено уступить, проявить гибкость (он барабанит по столу тонкими бледными пальцами, задумчиво смотрит поверх неё и ничего не говорит) и даже получить от этого удовольствие, что ж такого.

Ночью она снова спала в убежище. В этот раз почти соблазнилась Леиным складом, который начал рисоваться ей, полным превосходной еды, потоков воды для мытья и шёлковых простыней и пижам. Но она знала, что существует опасность, маленькая, но всё же больше, чем вчера, хищник уже преследует её, он или один из его посыльных, очень может быть, что они видели, как она пела утром, и доложили боссу, и он велел им возвращаться и проверить, кто она такая, с кем она ходит, с кем разговаривает, не из полиции ли она, случайно.

Из-за этого маленького опасения она и во вторую ночь вернулась в вонючее убежище с тараканами, которые бегали там всю ночь. Она лежала без сна и думала. Переезжала из города в город по карте Италии. Считала по пальцам дни и знала, что завтра её день. Она слышала шорох маленьких ног по стенам и полу вокруг себя и всеми силами боролась с волнами самосострадания, накатившими на неё. Есть в жизни ситуации, с горечью вспомнила она, когда каждый сам за себя. До самого утра ей не удалось сомкнуть глаз.

***

– Предаёшь её? – прорычал Носорог с полным ртом. – Что значит, предаёшь её? Ты с ней даже не знаком!

– Я уже немного знаком...

Асаф уткнулся в тарелку с фаршированными овощами, чтобы Носорог не увидел, как вдруг изменился цвет его эпидермиса.

– Невероятно, – сказал Носорог, – родители оставляют тебя на десять минут, и ты уже начинаешь иметь дело с девочками?

– Я не начинаю!

Люди за соседним столом на минутку перестали спорить о политике и посмотрели на них.

– Я не начинаю! – снова прошептал Асаф со злостью.

Носорог, откинувшись назад, с новым восхищением углублённо изучал Асафа.

– Асаф, – сказал он, – ты скоро начнёшь бриться.

– Чего вдруг, – сказал Асаф, торопливо проведя по щеке и ощутив пушок, – ещё рано.

– Ну а с тем вопросом, что будем делать? – спросил Носорог и начал снимать шашлык с шампура. Асаф смотрел на него и думал о теории Рели, что во время каждой еды нужно есть не больше, чем шесть "полных ртов", потому что после шести таких желудок сыт, и каждый следующий глоток – это уже обжорство. А Носорог, и в самом деле, для второго обеда ест достаточно неслабо.

– Я буду продолжать ходить с собакой, – сказал Асаф, – и, может быть, мы наконец найдём её.

– Девушка, употребляющая наркотики, Асафи. – У Носорога тяжёлый голос. Каждое слово он кладёт, как мешок с цементом.

– Я знаю. Но...

– Не просто девушка, которая изредка забивает косячок...

– Да, но...

– Девушка, покупающая у дилера в городе. Таблетки, ты сказал?

– Не знаю, откуда мне знать? Я в этом не понимаю.

– И что ты, по-твоему, сделаешь, когда найдёшь её? Скажешь ей бросить, и она тут же бросит?

– Я не думал так далеко! – слукавил Асаф. – Я только хочу отдать ей собаку. Это ведь часть моей работы? – Он постарался сделать официальное лицо и не смог. Динка лежала возле них, язык высунут, глаза с готовностью перебегают от одного к другому.

– Слушай, – Носорог склонился вперёд и говорил, подчёркивая свои слова четвертью питы в руке, – у меня в мастерской работают двое, которые бросили это. Ты знаешь, что означает "бросили это"? Это после как минимум трёх раз, что они бросали и снова начинали, бросали и снова начинали. И каждый раз с ухудшением и всеми делами, и каждый раз период отвыкания, и полиция, и заведения, и до сих пор, до этой самой минуты я не на все сто уверен, что у них есть иммунитет. – Четверть питы поднималась и опускалась перед глазами Асафа. Он сильно потёр виски. Ему было жарко. Носорог прав. Нужно кончать со всей этой историей. Но девочка на бочке. Как можно отказаться от неё.

– Послушай меня, Асаф, забудь о ней, перестань о ней мечтать. Ты не представляешь, что бывает, пока наркоман по-настоящему отвыкнет. – Носорог отложил питу и вилку и потёр одна о другую свои тяжёлые руки. – Я всеми этими историями с наркотиками сыт с детства, у нас в квартале половина употребляла постоянно. Что такое ломка, ты знаешь?

– Что-то слышал. Не совсем. – Всё, что говорил Носорог, угнетало Асафа, и всё его вдруг проявившееся красноречие было необычно. Обычно он говорит очень мало. Носорог ослабил ремень, чтобы дать место еде, а также глубокому вздоху:

– Ломка – это то, что происходит в первые дни отвыкания, ты меня слушаешь? Я говорю о первых четырёх-пяти днях, когда тело начинает кричать от боли, потому что не получает свою дозу. – Он наклонился вперёд и говорил с Асафом тихо, прищурив глаза. – Это, как если бы тебе месяц не давали есть и пить. Это просто разрывает человека изнутри. Ты не видел, как человек становится серым, потеет, его руки и ноги скрючиваются...

Всё время, пока Носорог говорил, Асаф отрицательно мотал головой, будто пытаясь отогнать от себя слова.

– Ну, что скажешь, – наконец спросил Носорог, – покончили с этим?

Асаф выпил колу большими глотками. Поставил стакан. На Носорога он не смотрел. Он никоим образом не мог заставить себя произнести эти слова.

Носорог смотрел на него изумлённо. Его широкая грудь вытолкнула сжатый в ней воздух.

– Понял, – сказал он со вздохом, – тут у нас осложнение. – Он откусил что-то и отложил. Между его пальцами вилка выглядела, как детская вилочка. Мама Асафа, специалист по пальцам, говорит, что у Носорога самые мужественные пальцы, какие она видела.

– А ты сам, – решился Асаф, – никогда не употреблял наркотики?

– Никогда в жизни. – Носорог откинулся назад, и стул застонал. – Вот так близок был, и ничего. У меня было другое пристрастие, ты же знаешь.

И рассказал Асафу, в который уж раз, но было в этом что-то знакомое и успокаивающее, как в детстве, лет в шесть, он ходил по субботам с отцом в синагогу и сразу убегал оттуда, бежал к дереву возле ИМКА[25] и сидел на нём с девяти утра и до начала игры в половине третьего.

– Я смотрел игру, возвращался домой, мама меня лупила, и я начинал ждать следующей субботы. – Асаф представил его маленького, пылающего от волнения между ветками дерева, и улыбнулся.

– Понимаешь? – засмеялся Носорог. – Сейчас я думаю, может быть, даже игра меня и не интересовала, но я любил ожидание. Сидеть там пять часов и думать, что это начинается, что вот-вот сейчас это произойдёт – это было для меня главным, это был наркотик. И как только игра кончалась – полное опустошение до следующей недели. Но как мы к этому пришли?

Асаф улыбнулся:

– Пришли.

– Ладно, хватит, – сказал Носорог, и Асаф почувствовал, что он только меняет тактику,– что я на тебя набросился. С тебя было достаточно этого мерзавца с наручниками.

Ещё несколько минут они ели в полном молчании, Носорог много съел и выпил немного воды. Снова ел и снова пил. Асаф уничтожил всё, что было в его тарелке. Постепенно они успокоились. Потом посмотрели друг на друга, сытые и умиротворенные, и улыбнулись. Как правило, все дела между ними лучше улаживались молча.

– Так что рассказывают старики? – спросил Носорог.

Асаф сказал, что вчера они не звонили, но сегодня уж наверняка.

– Интересно, как твоя мама справилась...

– ...с дверью туалета в самолёте, – закончил Асаф, и оба засмеялись. Она тренировалась дома на ручке, открывающей посудомоечную машину, Носорог сказал ей, что там почти такой же принцип, и её глубокое беспокойство по поводу двери превратилось в семейный анекдот.

– Так ты ещё не говорил с ними, – переспросил Носорог, ища что-то глубоко в глазах Асафа.

– Нет, точно нет.

– Ага.

Носорогу не нравилась идея с этой поездкой. Он подозревал, что ему не рассказывают всей правды.

– А что Рели? – спросил он, как бы невзначай.

– Думаю, в порядке. – Асаф пожалел, что уже закончил есть, что не было у него полной тарелки, чтобы уткнуться в неё.

– Она возвращается с ними, нет?

– Если бы. Не знаю. Может.

Носорог буквально исследовал сейчас его лицо, искал намёк, но Асафу нечего было показать ему. Он сам очень подозревал, что в этой поездке есть какая-то тайна, которую скрывают от него из-за его тесной связи с Носорогом. Слишком легко они не взяли его с собой, подкупив его обещанием "Кеннона".

– Потому что я, – Носорог прикурил и с жадностью затянулся, – я всё время чувствую...

– Нет, нет, – поспешно сказал Асаф, – увидишь, всё будет хорошо. – Он помнил долгий период отвыкания Носорога от курения, потому что этого потребовала Рели, и знал, что сейчас курение – это ещё один плохой признак. – Не волнуйся. Они поедут и поговорят с ней, и она к нам вернётся.

"К нам" означало и к Носорогу, главным образом к Носорогу.

– Она себе там кого-то нашла, – сказал Носорог глубоким басом и выдохнул вверх, – какого-нибудь американского интеллигентика она нашла. Она останется там, я тебе говорю. Такие вещи я костями чую.

– Нет, – сказал Асаф.

– Напрасно я себя обманываю. – Носорог с жестокостью раздавил сигарету, хотя выкурил только четверть. По количеству его разговоров за этим обедом, Асаф понял, что у Носорога не обычное настроение. Ему было неловко видеть Носорога при всей его величине и силе таким незащищённым и растерянным, и до Асафа вдруг дошло, что Носорог сейчас не владеет собой. – Смотри, сколько лет я продолжаю поддерживать в себе эти иллюзии, – сказал Носорог медленно-медленно, как будто получая удовольствие от причиняемой себе боли, – видишь, что такое любовь.

Оба испуганно замолчали. Асаф почувствовал, как брошенное Носорогом слово обожгло его изнутри, может быть, потому, что никогда, ни разу оно не было произнесено в их беседах.

И вдруг оно появилось там, это слово, трепеща, как живое существо, как птенец, выпавший из-за пазухи Носорога, и кто-то должен был поднять его.

– Эта девушка, – не думая, пробормотал Асаф, – эта, с собакой, у неё есть одна подруга, монашка, которая уже пятьдесят лет... – и замолчал, почувствовав, что это как-то бесчувственно с его стороны говорить о своих делах, когда Носорог так страдает. – Увидишь, она вернётся, – сказал он со странной слабостью, а что ещё мог он сказать, кроме того, чтобы снова и снова повторять эти слова, как молитву или клятву, – где она найдёт такого, как ты? И родители тоже так говорят, ты же знаешь.

– Да, если бы это зависело только от твоих родителей... – он медленно кивнул головой. Потом потянулся всем своим большим телом. Посмотрел вверх, по сторонам, вздохнул. – Смотри, твоя собака спит, – сказал он.

Динка и правда заснула. В течение всего обеда Асаф подбрасывал ей куски шашлыка и чипсы. Обычно сюда не пускают с собаками, сказал официант Хези Носорогу, но для господина Цахи... Асаф с Носорогом продолжали сидеть и болтать о всяких вещах и слегка удалились от того, что было между ними вначале. Носорог рассказывал о новой статуе, которую отливал сегодня, этого скульптора, известного, но ненормального, который рассорился со всеми литейными мастерскими в стране, и с Носорогом он тоже всегда конфликтует, иногда до драки, и с каждой статуей та же история, но когда по прошествии года он приходит в мастерскую и говорит с кривой улыбкой, что у него есть новая работа – Носорог не в силах ему отказать.

– Так это с художниками, – смеялся Носорог, – ты не можешь спорить с их мозгами, они и сами не могут. Нет над ними Бога. Приказы получают только изнутри. Какой смысл спорить? – Его смех быстро угас, может быть, он вспомнил, что ювелирное дело – это тоже искусство.

Люди за соседним столом встали.

– По-турецки, господин Цахи? – спросил официант Носорога, и Носорог заказал для них обоих.

– Нет, – сказал Носорог, когда принесли маленькие чашечки, – ты ещё не умеешь. Вот так пей... – и втянул кофе со свистом. Его губы, толстые и почти фиолетовые, сложились, как для поцелуя. Асаф попробовал так, и втянул только воздух. Носорог улыбнулся. Асаф смотрел на него. От этой улыбки любая женщина в мире растает, заявляет мама и негодует, что только эта бестолочь Рели к ней равнодушна, каменное у неё сердце.

– Так что с этим делом? – сказал Носорог и указал на собаку. – Ты не собираешься от неё отказаться, а?

– Я похожу ещё немного сегодня, до вечера, и посмотрим.

– И до завтра? – улыбнулся Носорог. – И пока не найдёшь её, да?

Асаф пожал плечами. Носорог долго смотрел на него, втянув щёки. Во время войны в заливе Носорог купил пазл "Швейцарские Альпы" из десяти тысяч кусков и принёс Рели и родителям, чтобы немного снять напряжение в вечерние часы в перерывах между "гадюками"[26]. Первой сдалась Рели, в первый же вечер. Через два дня после неё отсеялась мама Асафа, которая сказала, что даже ракеты Саддама лучше, чем эта швейцарская пытка. Папа продолжал ещё неделю, Носорог продержался месяц из принципа, и прекратил только тогда, когда ему показалось, что у него развивается лёгкий дальтонизм, особенно к различным оттенкам синего цвета. Асаф, которому тогда ещё восьми лет не было, закончил пазл через неделю после окончания войны.

– Теперь слушай. – Носорог минуту подумал, перебирая пальцами армейскую цепочку у себя на шее. Края его майки позеленели от окислившейся бронзовой пыли. – Мне не нравится, что ты так ходишь. И твои родители из меня душу вынут, если с тебя ноготок упадёт, я прав?

– Прав. – Асаф знал, что и Носорог себе не простит, если что-то такое случится.

– До сих пор тебе везло, и тебя поймал только полицейский-садист. В следующий раз это может быть кто-то другой.

– Но я должен её искать, – упрямо повторил Асаф, а про себя подумал: "Найти её".

– Смотри, что сделаем. – Из запятнанного комбинезона Носорог достал красный маркер, которым он помечает статуи. – Я запишу тебе свой мобильник, и номера дома и на работе.

– Я их знаю.

– Чтобы были все вместе. Слушай меня внимательно и не говори потом, что не слышал: если будет малейшая проблема, не знаю что – кто-то пристаёт к тебе, кто-то только идёт в полуметре за тобой, или просто чья-то физиономия тебе не понравилась, ты сейчас же идёшь к ближайшему автомату. Обещаешь?

Асаф сделал лицо "Что я, ребёнок?", но внутри не очень возражал.

– Телефонная карточка у тебя есть?

– Родители оставили пять. Семь.

– С собой, я имею в виду, есть одна?

– Дома.

– Возьми. Не экономь на мне. Теперь, кто платит за обед?

– Делаем как всегда?

Они освободили себе место на столе. Поставили локти друг против друга. Асаф был натренирован, каждый день делал – в два захода – сто двадцать отжиманий от пола и сто сорок раз качал пресс. Сейчас в течение нескольких минут он хрипел и стонал, и у него всё ещё не было никаких шансов победить Носорога.

– Но это становится всё трудней и трудней, – по-рыцарски сказал Носорог и уплатил официанту.

Они собрались уходить. Динка шла между ними, и Асафу в душе было приятно видеть их так втроём, он и он, и между ними собака. На улице Носорог опустился на одно колено, прямо на грязный тротуар, и посмотрел ей в глаза. Она смотрела на него мгновение и отвела глаза, как будто для неё это было слишком близко. Слишком волнующе.

– Если не найдёшь девушку, приводи собаку ко мне. Она умная. У неё будут друзья у меня во дворе.

– Но бланк. Штраф...

– За мной. Ты что, хочешь, чтобы ветеринар муниципалитета вколол ей что-нибудь?

Динка высунула язык и лизнула его в лицо.

– Эй, эй, – засмеялся Носорог, – мы едва знакомы.

Он сел на мотоцикл.

– Куда ты пойдёшь отсюда? – спросил он, и шлем на мгновение расплющил ему лицо.

– Куда она меня поведёт.

Носорог посмотрел на него и рассмеялся утробным смехом.

– Что тебе сказать, Асафи. Услышать от тебя такое... Этой собаке действительно удалось то, что не удавалось твоим родителям и Рели. "Куда она меня поведёт"... Чтоб я помер! – Он завёл мотоцикл с рёвом, от которого задрожала улица, поехал, выставив одну ногу в сторону, махая одной рукой, и пропал.

Они вдруг остались вдвоём, оба.

– Что теперь, Динка?

Она смотрела на Носорога, пока он не исчез. Понюхала воздух. Может быть, ждала, что бензиновые пары рассеются. Потом повернулась. Стояла на напряжённых ногах, подняв голову и вытянув нос. Её уши подались вперёд. В направлении чего-то, что было за домами, окружавшими базарную улицу. Асаф уже начал понимать эти знаки.

– Вваф, – сказала она и побежала.

***

И на третий день, уже устало волоча ноги после бессонной ночи в убежище, она снова вышла на улицу до того, как откроются конторы в здании, где она пряталась. В кафе "Дель Арт" купила себе и Динке завтрак, и обе поели в пустом дворе. У Тамар щемило сердце за Динку, которая выглядела такой жалкой, её красивая шерсть не блестела, золотистые волны в ней исчезли. Бедная Динкуш, я втянула тебя в это, даже не спрашивая, посмотри на себя, ты доверяешь мне, не глядя, если бы я сама точно знала, что я делаю и куда иду.

Но, встав перед публикой, она, как всегда, сразу оживилась.

Она пела на улице Лунца, и публика, собравшаяся вокруг, не давала ей уйти и просила ещё и ещё. Её глаза блестели: от выступления к выступлению в ней креп знакомый порыв – она не верила, что он пробудится в ней и здесь – захватить их, притянуть их к себе уже с первых звуков. Сразу, конечно, услышала Идана и Ади, кричащих: но ведь произведение должно раскрыться постепенно, созреть, не бывает моментального искусства! Она подумала, что они оба не знают, о чём говорят, потому что здесь нет золотых люстр и бархатных стен, никто не будет ждать, пока она "созреет": улица полна соблазнов, которые притягивают прохожих не меньше, чем она; каждые десять метров стоит кто-то со скрипкой или флейтой или жонглирует факелами, и все жаждут, по меньшей мере, как она, быть услышанными, проявить себя и понравиться; и кроме них были ещё сотни хозяев магазинов, лоточников, продавцов фалафеля и шуармы, торговцев на базаре, официантов в кафе, продавцов лотерейных билетов и уличных нищих, и каждый из них кричал без остановки немым и отчаянным шёпотом: "Ко мне, идите ко мне! Только ко мне!"

И в хоре, конечно, тоже была борьба, и зависть, и соперничество за хорошие части, и каждый раз, когда дирижёр давала кому-то соло, были трое других, которые объявляли, что уходят. Но сейчас это казалось ей детской игрой по сравнению с улицей, и вчера, например, увидев, что вокруг двух ирландских девушек с серебряными флейтами собралось больше народу, чем вокруг неё, она почувствовала щипок зависти гораздо более сильный, чем тот, который ощутила, когда Аталия из хора поступила в "Манхеттен Скул оф Мюзик" в Нью-Йорке.

И сегодня, благодарно кланяясь перед взглядами просветлённых людей, перед восторженно аплодирующими руками, она поняла, что хочет играть по здешним правилам, бороться за свою публику, соблазнять её, быть дерзкой, ошеломляющей, уличной. Она почувствовала, что это даже возбуждает, ощущать насколько улица – это арена постоянной борьбы, войны за существование, которая происходит здесь каждое мгновение, скрываясь под весёлым внешним видом, пёстрым и гражданским, и она знала, что для того, чтобы выжить здесь, она обязана освободиться от своей деликатной утончённости и действовать, как партизанка в уличном бою. Поэтому она сделала пять больших шагов от Лунца и остановилась прямо в центре бульвара, подмигнув в душе Алине, которая всегда жаловалась, что нет в ней ни капли амбициозности, так необходимой каждому артисту, что она избалована, отказывается от борьбы за своё место, уклоняется от соревнований в любом их проявлении, а вот взгляни-ка на меня сейчас, в самом центре вселенной, ты бы поверила, что это я?

Она спела самым чистым и богатым голосом, которого достигла с тех пор, как вышла на улицу, "God bless the child" Билли Холидея, но когда собиралась начать вторую песню, русский аккордеонист вдруг заиграл во всю мочь мелодию "Хеппи бёрсдей то ю", к нему присоединились ирландки с флейтами на спуске улицы, и слепой скрипач из переулка Лунца, который играет псевдо-цыганскую музыку, и к её изумлению – даже трое суроволицых мужчин из Парагвая с их экзотическими сверкающими музыкальными инструментами. Все они подошли, окружили её и играли ей, а она стояла посередине с бьющимся сердцем, безрассудно нарушая все свои правила осторожности, счастливо улыбаясь публике вокруг себя, всем этим чужим лицам, которые вдруг засияли искренней симпатией, поняв поклоны русского в её сторону; она почти совсем отогнала вредные мысли, вроде той, как она праздновала свой предыдущий день рождения с Иданом и Ади на верхушке башни на горе Скопус, как пробрались туда в полночь и не спали, пока не увидели рассвет...

Когда закончился маленький концерт, она больше не пела, извинившись, попрощалась с публикой, подошла к русскому, и услышала то, что и ожидала услышать. Что вчера приходила женщина, высокая такая жлобиха со много рана на весь лицо. Даёт пятьдесят шекелей, чтобы мы сыграть тебе сегодня эту песню. Ну, каждому в руку пятьдесят шекелей, так ничего не спрашивают. Он посмотрел на неё встревожено: что случилось, Тамарочка, я не играл отлично?

Вы отлично играли, Леонид, на все сто.

Она шла оттуда и думала, что мир всё-таки хорош, или хотя бы может стать лучше, пока существуют в нём такие люди, как Лея; размышляла об описании, данном ей Леонидом, и удивлялась, что она сама уже почти не видит этих шрамов, которые Лея называет "вытачки"; и ещё думала, что, по крайней мере, от одного мучения она сегодня избавлена – сидеть у телефона и ждать, что кто-то позвонит, чтобы её поздравить.

Размышляя так, она обнаружила, что пришла на площадку "Машбира". Она не любила там выступать, не любила даже просто находиться там – из-за движения, лоточников, столов подписки и шума автобусов. Покрутилась и хотела вернуться вниз на бульвар, но всё-таки задержалась, что-то её остановило, и она не знала, что. В последние минуты она была нервной и раздражённой. Из-за дня рождения, очевидно, и из-за какого-то внутреннего брожения, нового и непонятного. Она уходила, и её тянуло обратно. В ней вдруг начала закипать злость на Лею, которая устроила ей этот праздник посреди улицы, на глазах у всех. А что, если потом, когда дело осложниться, кто-то начнёт докапываться, кто была эта женщина со шрамами, которая уплатила Леониду и другим? Она шла без цели с нарастающим раздражением. Зачем ей нужен был вдруг этот день рождения посреди её гораздо-более-важных дел.

Очень неохотно она решила спеть одну песню, не больше, и уходить. И как раз там это и случилось, когда она была совсем к этому не готова: она, которая так надеялась и ждала этой минуты, находилась в постоянной готовности и многократно пыталась угадать, как это будет и кто будет посланцем её преследователя, до неё совершенно не дошло, что это действительно случилось.

Она кончила петь и собрала монеты. Люди разошлись, и она осталась с уже знакомым чувством, странной смесью гордости за своё удачное выступление, за то, что снова сумела покорить их, и в то же время пошлости, заползающей в неё, когда все смотрят, а она торчит посреди улицы и знает, что выдала что-то очень личное чужим.

Двое стариков, мужчина и женщина, сидевшие на каменной скамье в сторонке в течение всего выступления, встали и подошли к ней медленными шагами. Они крепко держали друг друга под руки, и мужчина опирался на женщину. Они были маленькие, укутанные в слишком тяжёлые для этого тёплого дня одежды. Женщина смущённо улыбнулась Тамар почти беззубой улыбкой и спросила:

– Можно? – Тамар не знала, что можно, но сказала да. Трогало сердце то, как они стояли, ласково прижавшись друг к другу.

– Ты так поёшь, ой! Ой! – прижала женщина руки к щекам. – Как, как в опере! Как кантор! – говорила она, и её грудь вздымалась. Она прикоснулась к руке Тамар и взволнованно погладила, и Тамар, которая обычно не любила, когда её трогали чужие, почувствовала, как вся её душа устремляется к этому мягкому прикосновению.

– А он, – старуха указала глазами на мужа, – мой муж, Иосиф, у него уже глаза почти не видят, и на уши он почти не слышит, я – его глаза и уши, но тебя он услышал, правда, ты её слышал, Иосиф? – и она толкнула его плечом. – Правда, ты слышал, как она пела?

Мужчина посмотрел в направлении Тамар и улыбнулся пустой улыбкой, его жёлтые усы разделились пополам.

– Извини меня, что я спрашиваю, – сладко сказала женщина, и её мягкое полное лицо неожиданно приблизилось к лицу Тамар, – но твои родители, они знают, что ты так, одна на улице?

Тамар всё ещё ничего не поняла, не заподозрила. Сказала, что она ушла из дому, "потому что там было трудновато", и улыбнулась, слегка извиняясь, что она вынуждена поставить такую добрую женщину перед тяжёлыми фактами жизни, "но со мной всё в порядке, не волнуйтесь". Но старуха всё равно пристально на неё посмотрела и своей отёчной рукой ухватила Тамар за запястье, сжав его с неожиданной силой, и на мгновение перед Тамар промелькнула картина – ведьма проверяет, достаточно ли упитанна Гретль – промелькнула и сразу пропала, перед пухлым и приветливым лицом.

– Нехорошо, – пробормотала женщина и быстро огляделась вокруг, – нехорошо, что девочка одна. Тут есть разные люди, и никто не охраняет тебя здесь? А если кто-то захочет украсть у тебя деньги? Или, Боже упаси, что-то другое?

– Я умею устраиваться, бабушка, – засмеялась Тамар и хотела уже уходить, забота, которой её окружили, немного её тяготила, играя на всех её болезненных струнах.

– И нет каких-нибудь друзей или братьев, которые сторожат тебя? – прошелестела старуха. – А где ты спишь ночью? Нельзя так!

Тут впервые в Тамар что-то проснулось, трепет в животе, который шептал ей не рассказывать слишком много. Она не поверила трепету; старики выглядели так невинно и дружелюбно, и всё же теперь она засмеялась по-другому, немного вынужденно, и повторила, что о ней, правда, не стоит беспокоиться, и собралась уходить. Но старуха прямо вцепилась в неё (Тамар оторопела, когда скрюченные пальцы сомкнулись с жестокой силой) и спросила, хорошо ли Тамар питается, ты выглядишь такой худенькой, моя сладкая, кожа и кости, и Тамар, уже более насторожённо из-за "моей сладкой", сказала, что она управляется, спасибо, старуха помолчала ещё минутку, Тамар видела, как её губы месят какой-то последний вопрос, и тут это прозвучало, остро и резко:

– Скажи, мейделе, может, ты хочешь кого-то, чтобы охранял тебя, когда ты здесь?

Она уже была на полшага от них, они уже начали ей досаждать. Близко-близко сомкнулись вокруг неё и окружили, но последний вопрос был другого сорта, он пришёл совсем из другого места. Тамар остановилась, посмотрела на обоих с огромным изумлением, но в голове у нее, наконец, начала вытягиваться мысль, что вот оно, это они, и как это ни маловероятно, очень может быть, что это люди, которых она ждала, его посланники.

Но этого не может быть! Она встряхнулась, улыбнулась собственной глупости, взгляни на них, два несчастных беженца. Но они задали правильный вопрос. Нет, это невозможно, посмотри на них, бабушка и дедушка, полные доброжелательности и заботы, какая может быть связь между ними и тем жестоким человеком.

– Подождите, что это значит, – спросила она с большими, чем обычно, глазами, – я не понимаю. – Она знала, что сейчас должна быть умной и очень бдительной. Не слишком возбуждённой и не слишком испуганной. И только это сердце, даже снаружи видно, как оно бьётся у неё в комбинезоне.

– Мы, Иосиф и я, знаем такое очень хорошее место, как дом такой, где ты можешь жить, там есть хорошая еда, и друзья тебе там будут, и очень весело всё время, правда, Иосиф?

– Что? – спросил Иосиф, который будто засыпал каждый раз за своими тёмными очками, и только толчок плечом в спину будил его.

– Что у нас есть хорошая еда.

– Ну да, есть самая лучшая еда. Потому что Геня варит, – объяснил он и указал головой на жену, – так что еда хорошая, и пить, и спать, всё хорошо!

Тамар не спешила. Что-то в ней всё ещё отказывалось верить. Или боялось верить. И кто-то в её взгляде всё ещё умолял их доказать ей, что она ошиблась. Потому что, если это оно, если он и правда их послал, то всё должно сейчас начаться, и у неё не будет никакой власти над тем, что произойдёт, и она вдруг поняла, что она не отважится это сделать.

– Так что скажешь, миленькая? – спросила женщина. Тамар видела, что её губы жадно дрожат.

– Я не знаю, – выдавила Тамар, – где это? Это далеко?

– Это не за границей, – прокашлялась старуха, и её руки задвигались перед Тамар, наверно, от волнения, – это тут, сразу, полминуты. Но мы возьмём такси, или кто-то подвезёт нас. Только скажи да или нет. Все остальное – это уже мы устроим.

– Но я... я вас не знаю. – Тамар почти выкрикнула свой страх.

– Что надо знать? Я бабушка, а он дедушка. Старички! И есть один сын, Песах, который там руководит, и он очень хороший, поверь мне, миленькая, он золотой ребёнок! – Тамар в отчаянии смотрела на них. Это оно. Это имя, которое Шай назвал, когда звонил ей оттуда. Песах. Человек, который его бил, который почти забил его до смерти. Старуха продолжала: – И у него есть место точно для таких детей, как ты.

– Место? – притворилась Тамар. – Есть ещё дети?

– Но конечно! Что ты думала, будешь там одна? Там есть дети, которые артисты первый класс! Есть такие, что делают гимнастику, как цирк, есть музыканты со скрипкой и гитарой, и один, который делает представление без разговора, как этот, из телевизора, Розен, и один, который кушает огонь, и девочка, которая ходит только на руках, о-го! – её голова возбуждённо качалась. – Будут тебе там друзья, так весело будет тебе целый день!

Тамар пожала плечами.

– Это звучит интересно, – соврали её губы, но голоса не было.

– Так идём? – рот старухи дрожал, её лицо вмиг покраснело от возбуждения, и Тамар не могла на неё смотреть, она казалась ей жирным пауком, который быстро плетёт вокруг неё свою паутину, как вокруг муравья.

Старуха взяла её под руку, и они вместе спустились на бульвар. Шли очень медленно из-за слепого Иосифа. Старуха говорила, не переставая, будто пыталась утопить Тамар в словах, чтобы она не поняла, что на самом деле происходит. Подошвы Тамар горели. Ещё так легко было оторвать свою руку от старухиной и просто уйти от неё. Уйти навсегда, и никогда больше она не должна будет ощущать эту дряблую прохладную кожу, и не запутается в паутине, которую плетёт вокруг неё эта женщина.

И никогда не попадёт в тот дом, куда месяцами ищет дорогу. Тамар с болью посмотрела вокруг, как будто никогда больше не пройдёт по этой улице и не увидит эти магазины, и этих людей, и эту повседневность. Канючащим голосом подумала про себя: "С днём рождения меня, и спасибо за удачный подарок".

– Собака обязательно? – недовольно прокудахтала старуха, обнаружив вдруг, что большая собака, плетущаяся за ними, принадлежит Тамар.

– Да, она идет со мной! – вскрикнула Тамар, в глубине сердца надеясь, что ей скажут, что с собаками нельзя, и у неё будет хороший повод освободиться.

– Это женщина, собака? Самка? – скривилась старуха. – И что будет, она забеременеет и родит, и у нас там будет радость и веселье?

– Она уже... Она уже пожилая, не может щениться, – прошептала Тамар, в душе жалея Динку, которая должна в её возрасте терпеть такое унижение.

– Так какая тебе разница, – уговаривала женщина, – оставь её здесь. Зачем она тебе нужна, кормить её, а она будет болеть и принесёт грязь...

– Собака идёт со мной! – отрезала Тамар, мгновение они со старухой смотрели друг на друга, и Тамар увидела то, что до сих пор пряталось под жалостливыми улыбками и материнскими складками жира – острый взгляд, серый, как сталь, знававший битвы – но старуха первая опустила глаза:

– Не надо так кричать. Что я такого сказала? Что за нахальство такое, кричать на нас, а мы ещё делаем тебе одолжение...

И Тамар знала, знала, знала, что это оно.

Несколько минут прошли в молчании. Возле "Кошек" за ними медленно поехала синяя машина, грязная и побитая со всех сторон. Тамар её сначала не заметила. Потом удивилась, почему "Субару" так привязалась к ним. И тут её горло перехватило от ужаса. Машина остановилась возле них. Старуха торопливо посмотрела направо и налево.

Водитель, молодой чернявый парень, чей лоб посередине был прочерчен глубокой морщиной, вышел из машины. Коротко бросил на Тамар горящий взгляд, полный презрения. Открыл старухе переднюю дверь, как будто был водителем, по меньшей мере, "Ролс-Ройса". Старуха подождала, пока её муж втиснется на заднее сиденье, потом впихнула внутрь Тамар.

– Прямо к Песаху, – приказала она, водитель отпустил ручной тормоз, и машина рванулась вперёд. Тамар оглянулась и посмотрела на улицу, которая сужалась за ней, будто закрываясь на молнию.

2. "Как безумная птица"

***

У крупного человека в чёрной сетчатой майке в углу рта была зубочистка, и он говорил по двум телефонам одновременно. В один из них, стоящий на столе, он кричал:

– Я сто ррраз тебе объяснял, всегда проверяй утром в мешке в машине сзади, взял ли он ножи! – А в другой, мобильный, говорил: – Откуда я тебе возьму сейчас зззтеклянный ящик, откуда? – Подняв голову, он увидел Тамар и, не отводя от неё взгляда, медленно передвинул зубочистку из левого угла рта в правый.

Тамар стояла смирно, крепко сжимая руками швы на штанинах комбинезона. Так много сомнительных, тёмных людей встретила она за последние недели и каждый раз, испугавшись, успокаивала себя мыслью, что они только введение к нему, и что стоит приберечь страх для решающего момента. Сейчас, стоя против него, она удивлялась, что он выглядит почти безобидно, этакий громадный медвежонок, толстый и потный. И все равно не могла справиться с дрожью в ногах.

На одном из пальцев его руки был толстый чёрный перстень, Тамар не могла отвести взгляда от мизинца с длинным, как у орла, ногтем и думала, не с этого ли телефона, что на столе, был сделан звонок, из-за которого она попала сюда, и не из этой ли комнаты слышались удары кулаков и ужасные вопли.

Старик со старухой, его отец и мать, устремились к нему и, пока он говорил, представили Тамар, улыбаясь ему по обе стороны от неё с намёком и обещанием, как будто она была дорогим подарком, который они для него купили. Даже сидя он был выше их обоих и заполнял собой всю комнату, вызывая у Тамар странное чувство, что она смешна в своей миниатюрности. На золотой цепи, висящей на его широкой груди, были имена "Меир" и "Яков" – очевидно, имена его детей – и что-то похожее на длинный звериный клык. В один телефон он сказал:

– Чтоб ты не смел спускать с него глаз, когда он бросает, он мне уже порезал кого-то позавчера в Акко. – А в другой телефон прорычал: – А в обычный деревянный ящик или какую-нибудь картонную коробку из супермаркета она не может залезать, эта ненормальная?

Динка лежала у её ног, обеспокоенная. То и дело вставала и меняла позу и, наконец, что было для неё необычно во время долгого ожидания, встала. Тамар осторожно осмотрелась: справа от неё был большой металлический шкаф. На окне была решётка. На стене косо висел порванный плакат: "Поймал кайф – проворонил жизнь". Мужчина закончил один разговор, сказав:

– Только я тебя ещё раз предупреждаю: всё время проверяй, чтобы позади него не было никого, кто может нечаянно получить ножом по голове.

У него была красная лысина спереди и длинная коса сзади, и тяжёлые тёмные мешки под глазами. Он положил трубку, и под кожей его рук задвигались мускулы, похожие на буханки хлеба. Во второй телефон он сказал:

– Так пойдите в зоомагазин, там в каньоне[27] наверняка есть, купите ей аквариум, пусть попррробует залезть в аквариум, только чччек не забудь принести!

Выдохнув длинную струю воздуха, будто говоря "Всё на мне", посмотрел на Тамар и спросил, что она умеет делать.

Тамар проглотила слюну. Она умеет петь.

– Громче, не слышно!

Она умеет петь. Она три года поёт в хоре. У неё есть соло. По крайней мере, было, поправилась про себя, до поездки в Италию.

– Мне сказали, что ты поёшь на Бен-Иегуда, это так?

Она кивнула. На стене позади него были приклеены две поцарапанные фотографии. Он там был лет на двадцать моложе, почти голый, красный и блестящий, и боролся с другим мужчиной, очевидно, на каких-то соревнованиях.

– И в чём же дело? Сбежала из дому?

– Да.

– Ладно, ладно, не рассказывай. Не хочу знать. Сколько лет?

– Шестнадцать, – сегодня.

– Сюда пришла добровольно, так?

– Да.

– Тебя никто не заставлял приходить, так?

– Да.

Из переполненного ящика стола он вытащил листы бумаги и толстые блокноты. Рылся в них, пока не нашёл лист с бледно напечатанным текстом. Копия с копии. Она прочитала: я, нижеподписавшийся, заявляю, что пришёл в общежитие артистов г-на Песаха Бейт-Алеви по собственному желанию без принуждения. Торжественно обещаю уважать законы заведения и подчиняться руководству.

– Распишись здесь, – указал он ей толстым красным пальцем, – имя и фамилию.

Минута колебаний. Тамар Коэн.

Песах Бейт-Алеви прочитал, скривившись:

– Тут все вдруг становятся Коэнами, – сказал он, – давай-ка паспорт.

– У меня нет.

– Так другой документ, что-нибудь.

– У меня ничего нет. Я убегала в спешке и не взяла.

Его огромная голова в сомнении склонилась набок. Через минуту решил уступить:

– О-кей. Пока что пусть будет так. Теперь, я могу обеспечить здесь место для ночлега, комнату и кровать, еду два раза в день, обычную утром и горячую вечером. Деньги, которые ты зарабатываешь пением, ты отдаёшь в общежитие за жильё и еду. От меня ты получаешь тридцать шекелей в день на сигареты, питьё и мелкие расходы. Только я тебя по-хорошему предупреждаю, даже не думай меня провести. Спросишь, почему?

Тамар спросила почему.

Он отклонил голову назад и улыбнулся ей поверх зубочистки.

– Ты девушка нежная, так что лучше не вдаваться в подробности. Конечный итог такой – Песаха не обманывают. Мы поняли друг друга? – В один миг Тамар увидела то, о чём говорил Шай, как быстро, почти незаметно один человек в нём сменился другим. – Не то, чтобы не пытались, – он на миллиметр расширил улыбку и вперил холодный взгляд в самые глубины её души, – всегда найдётся умник, который думает, что он будет первым, кому удастся, – на мгновение она увидела кудрявого парня со сломанными пальцами у железной ограды на площади, медленно, опустошённо плетущегося, – но тот, кто, скажем, попытался, больше не пытается. Больше ничего не пытается. – Его глаза, в панике подумала Тамар, что-то не так с этими глазами, они у него ни к чему не прикреплены. Она не знала, что делать, чтобы прекратить эту постыдную дрожь в ногах.

– Одеяло и матрац возьмёшь в последней комнате, в конце кор-р-ридора, где электрические щитки, и поищешь себе комнату. Тут много пустых. Вечером в девять есть ужин в столовой, второй этаж. В двенадцать тушится свет. Кстати, что за собака?

– Она моя.

– Значит всё время только с тобой. Рядом. Мне не надо, чтоб она кого-то тут покусала. Она привита?

– Да.

– А еда для неё?

– Я о ней позабочусь.

– Хорошо. Тебе ррразъяснили, что ты делаешь?

– Нет.

– Ладно, потом. Не всё сразу. – Он снова начал набирать номер и остановился. – Минутку, ещё кое-что: ты употребляешь?

Она не поняла, потом поняла.

– Нет. – Только бы не искал в рюкзаке, подумала. Там у неё была эта "пятёрка" в полиэтилене.

– Не вздумай употреблять здесь. Один раз поймаю – отведу прямо в полицию.

Его мать, стоявшая рядом с ним, энергично закивала.

– Я не употребляю. – Но он смутил её, это точно. Она думала, что тут все употребляют. Так сказал ей Шай по телефону, когда рассказывал об этом месте и умолял прийти и спасти его.

– У нас здесь, – Песах неожиданно повысил голос, – только чистое искусство, вся остальная грязь – не у нас, ясно? – Тамар вдруг показалось, что он говорит не ей, а кому-то, кто может прятаться в комнате или за окном и подслушивать.

– Постой, постой, – он снова положил трубку и пригляделся к ней, – ты всегда так?

– Как так?

– Так, что не слышно.

Тамар смущённо стояла, опустив руки.

– Как же ты вообще поёшь, если говорить не можешь?

– Я пою, я пою. – Она повысила голос, стараясь оживиться.

– Ну-ка спой, посмотрим. – Он вытянул свои большие ноги.

– Здесь? Сейчас?

– Конечно, здесь. Посмотрим на тебя, что у меня время есть по концертам ходить?

На мгновение она остолбенела, обиженная: прослушивание? Здесь? Но сразу же вспомнила, что она здесь делает, и подавила маленький бунт. Закрыла глаза, сконцентрировалась в себе.

– Давай, прелесть моя, что, привести группу поддержки? Я с тобой весь день терять не намерен.

И тогда она ему запела. Сразу. "Не зови меня милашкой" Корины Алаль. Нельзя ей было выбирать эту песню, но она не думала ни мгновения, до того, как песня вырвалась из неё, как вскрик в неуправляемом порыве. Может быть, потому, что он так издевательски назвал её "прелесть". Она бы никогда не решилась петь такую песню без сопровождения, прямо как голая перед ним. И всё же, именно из-за вспыхнувшей в ней злости, она пела прекрасно с первого же мгновения, и полная тишина между предложениями сопровождала её не хуже целого оркестра; она пела темпераментно, правильно двигаясь и хорошо дыша, и понимала с полным отчаянием, что совершает свою первую грубую ошибку с ним, хотела прекратить, но знала, что если прекратит, потеряет шанс остаться здесь; нельзя ей было петь песню, в которой есть такое прямое и вызывающее обращение, потому что, когда она пела: "Не зови меня милашкой, это вызывает сыпь, это делает меня шоколадной рыбой", её глаза скрестились с его глазами, будто объявляя ему войну, и когда в песне она рассказывала о той, которая поняла, что ей нечего выбрать, кроме мудрости маленьких цветов, то словно открыла ему, что она не только маленькая хрупкая девочка, которую он видит перед собой; что у неё есть двойное дно. Какого чёрта она не выбрала другую песню, чтобы продемонстрировать себя, почему не начала с какой-нибудь: "Ранний вечер в кипарисах", тихой и трогательной? Или с покорной и преданной "Моё простое пальто"? Почему надо было вызвать у него с первой же минуты особое внимание к себе? Снова это проклятие, потрясённо думала она тем временем, снова бравада робких. И торопливая отвага трусов. Потому что, когда он зачеркнул её своей "прелестью", будто она пустое место, она обязана была показать ему ту разительную перемену, которая происходит с ней, когда она загорается от песни, вдруг вырывающейся из неё, как факел, ту певицу в ней, которую ничем не испугать...

И из-за этой певицы, очевидно, она уже через минуту перестала даже сердиться на себя, отдалась внутреннему галопу песни, её горькой силе, она танцевала, извивалась и пылала с закрытыми глазами, с силой выбрасывая ладони в стороны, её колени выбивали дикую дробь, почти не двигаясь с места; она обращалась к самому глубокому месту в себе, самому удалённому от этого толстого красного человека, который развалился на стуле с зубочисткой во рту, а потом с удивлённым выражением и лёгкой улыбкой откинулся назад и, потянувшись, заложил руки за голову...

Закончив, она моментально снова угасла. Погасила себя. Не могла стоять перед ним, светясь изнутри, без своей защиты. Уверенная, что всё, что хотела скрыть, вышло наружу. В комнате ещё несколько секунд стояло эхо от завихряющихся потоков её энергии.

– Неплохо... – сказал Песах Бейт-Алеви, вытащил из зубов зубочистку и пососал её, изучающе глядя на Тамар со смесью подозрения и забавной почтительности. Потом посмотрел на мать, которая в течение всего короткого представления улыбалась и поддакивала беззубым ртом, – что скажешь, мамочка, она ничего, малышка, а? – Его отец сидел сонный на скамейке позади неё. Тамар постаралась не прислушиваться к разговору. Она надеялась, что тут есть какое-нибудь нормальное место, где она сможет немедленно принять душ. Он просто мелкий жулик, храбро повторяла она про себя то, что Шай рассказал ей по телефону из этой самой комнаты. Всего лишь мелкий жулик, который нашёл себе маленькую оригинальную нишу в преступном мире, но мою жизнь – простонал Шай – он разрушил по-крупному.

– Короче, – заключил Песах, – завтра утром посмотрим, куда тебя поставить.

– Простите, я не поняла.

– Не беспокойся. Иди сейчас, устраивайся, отдыхай. До сих пор у тебя была лафа, завтра начинается тяжёлая работа, тебе скажут, где ты, в каком городе.

– Я не в Иерусалиме? – испугалась она. О таком варианте она не подумала.

– Ты будешь там, где тебе скажут. Ясно?

Снова его пустые глаза. Глаза мертвеца. Она молчала.

– Давай, милашка, время вышло. – И он убрал её из своего взгляда, из своих мыслей, и снова стал набирать номер на двух телефонах.

***

Она вышла из комнаты Песаха и Динка за ней. Она всё ещё не знала, где находится, что это за место. Пол в коридоре был выложен разбитыми плитками, кривыми и осевшими, в некоторых местах обнажилась земля, и росли трава и бурьян. Можно было видеть, как с той минуты, что люди покинули это место, природа снова вернулась к своей деятельности, и Тамар подумала, что и с её семьёй произошло нечто подобное. Коридор всё тянулся и тянулся. На стенах были таблички: "Амбулатория". "Приёмный покой". "Хирургия". "Детский стационар". Она заглянула в полуоткрытую дверь и увидела железную кровать и на ней матрац и груду свёрнутых одеял. Может, кто-то там спит, а может, и нет. На полу были следы от ржавых ножек множества кроватей. С потолка спускались трубки и электрические провода. "Кислород", было написано на одной табличке, рядом с ней висел порванный плакат Мадонны. Она нашла комнату в конце коридора. Ей пришлось бороться с дверью, чтобы преодолеть давление матрацев, наваленных за ней. Внутри был пыльный и спёртый воздух. Она вытащила из кучи один матрац, полосатый и очень тяжёлый, в больших пятнах. Попробовала вернуть его и взять другой, но вынутое оттуда уже нельзя было засунуть обратно. На матрацах лежали одеяла. Она влезла на гору матрацев. Вытащила два одеяла, стараясь не нюхать их. Каждое её движение сопровождалось облаками пыли и запахом мочи. Простыней не было. Ей придётся прикасаться к этим одеялам, спать под ними. Их запах пристанет к её коже. Неважно, с отчаянием напомнила она себе, главное вытащить его отсюда; для этого она должна проникнуть сюда. Проникнуть по-настоящему, полностью.

Она тащила матрац обратно вдоль коридора. Он весил почти столько же, сколько и она, давил ей на спину, заставляя сгибаться пополам, и тащился за ней, как шлейф бедности. Она подумала, что в этом есть одно преимущество: она не столкнётся с Шаем лицом к лицу, прежде чем будет полностью готова к этому. Динка носилась вокруг неё, пытаясь забраться под матрац, и всякий раз была отброшена от него и скулила. Время от времени Тамар останавливалась, открывала одну из дверей и заглядывала внутрь из-под своего горба. В каждой комнате были одна-две кровати, и было видно, что кто-то живёт там. В одной комнате она увидела прислонённую к стене гитару, и сердце подпрыгнуло у неё в груди. Может быть, это его комната. Там никого не было, и на одной из стен углём было написано: "Если мир меня не понимает, мир не мир". Она подумала, что это ему как раз подходит. Но валявшиеся там джинсы показались ей коротковаты для его длиннющих ног. Она закрыла дверь. Открыла следующую. Пустые пивные банки и десятки окурков. На стене висели два перекрещенных зелёных шарфа "Маккаби Хайфа". Кто-то сидел там, голой спиной к ней. Белая худая спина юноши, погружённого в "Гейм-Бой" и не заметившего, что она открыла и закрыла дверь.

Это так сильно тебя втягивает, говорил ей Шай в том телефонном разговоре, есть в этом такая сила, что ты просто хочешь втянуться, рассыпаться на самые мелкие части, разбиться вдребезги. Тебе будто до смерти хочется увидеть, как низко можно упасть, такой порыв овладевает тобой, и у тебя нет ни желаний, ничего, всё так быстро рушится, Ватсон... Когда он назвал её этим тайным прозвищем, её глаза зажмурились в неописуемом наслаждении, и всё, что он говорил минуту назад, как бы стёрлось: многие месяцы он не называл её так, и она даже не знала, как сильно ей этого не хватало. В следующее мгновение она услышала первую пощёчину, а потом – удары кулаком и рыдания.

Она закрыла дверь. И, когда собиралась идти дальше, согнувшись под матрацем, увидела перед опущенными глазами пару больших, босых и смуглых девичьих ног с толстыми и длинными большими пальцами и фиолетово блестящими ногтями. Высокий смеющийся голос сказал:

- Ты что, тебя же там совсем задавило, давай поднимем вместе.

Она не видела её лица. Только почувствовала, что кто-то зашёл сзади, согнулся и взвалил на себя матрац вместе с ней, и ей вдруг стало легче.

- Куда идём? – спросила Тамар.

- Второй этаж.

Тамар молчала. Её ноги нащупывали ступеньки. Поднялась на одну, вторую, матрац плыл на её спине. Они с девушкой начали шататься вперёд и назад под тяжестью груза, спустились обратно в коридор и минуту стояли, не двигаясь. Снова начали подниматься и зашатались, и Тамар услышала сзади смех:

- Что это мне напоминает? Как года два назад на представлении в школе мы ставили "Дон Кихота", и я и ещё две девочки были лошадью, и ходили, согнувшись, точно, как сейчас, каждая головою в зад другой, и вдруг простыня упала, и все нас увидели. – Это воспоминание усилило заразительный заливистый смех, матрац сдвинулся и пополз назад, и мгновение спустя обе упали и матрац на них. Они выползли и улеглись на него плечом к плечу, не глядя друг на друга, и задыхались от хохота. И Тамар тоже. Всем сердцем вливаясь в смех чужой девушки.

- Шели, - сказала девушка, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и потёрлась плечом о плечо Тамар.

- Тамар.

- Привет, Тамар.

- А это Динка.

- Привет, Динка.

Тамар видела рядом с собой большое смеющееся лицо со следами оспинок от ветрянки, мочалкой зелёных блестящих волос, зубами с большими промежутками и очень милой улыбкой.

- Давай попробуем ещё раз. – В каждом ухе Шели было по четыре серебряных серёжки, серебряная точка сверкала и в носу. Большая серьга торчала у неё над глазом, и когда она поднялась, обнажилась татуировка стрельца на её талии. Она протянула Тамар сильную руку и подняла её. Тут выяснилось, что она выше Тамар на полторы головы.

- Ну что ж, это я, - пожала она плечами, будто извиняясь за свой рост, - целиком, без пропусков и сокращений. Вперёд на каторжные работы! – и обе снова заползли под матрац и вместе подняли его.

Минут десять, наверно, тащили они его по лестнице. Так смеялись, и падали, и поднимались, и стонали, и плакали, что, когда добрались до второго этажа, были вымотаны и слегка растворились друг в друге.

Шели открыла дверь. Эта комната была меньше других. Здесь тоже плитки пола были разбиты и местами отсутствовали, и с потолка спускались резиновые трубки и электрические провода, но возле окна была одна аккуратная кровать, и одеяла на ней были тщательно сложены. На стене была натянута мексиканская цветная ткань, а на кровати лежала книга "Птица души"; под окном стояло что-то вроде этажерки, полка, положенная на красные кирпичи, и на ней несколько цветных камней, толстая красная свеча и книги, прислонённые одна к другой. Глаза Тамар жадно прикипели к ним.

- Нравятся ли тебе комнаты? – с улыбкой спросила Шели.

- Честно? Комнаты не нравятся мне, - ответила Тамар цитатой и увидела радостный проблеск в глазах напротив.

- Итак, ты не поселишься с нами.

- Поселюсь, поселюсь, с удовольствием! – улыбнулась Тамар. – Потому что соседи по нраву мне, – и получила от Шели улыбку, широкую, как объятие.

- Добро пожаловать в ад, - сказала Шели, - чувствуй себя, как дома. Сколько времени ты уже не?

- Не что?

- Не дома.

Она минуту поколебалась. Шели была так щедра к ней, что Тамар почти поддалась искушению сказать ей правду.

- Эй, эй, тут не полиция, - засмеялась Шели, - ты совсем не обязана ничего рассказывать. – Но Тамар видела, что блеск в весёлых глазах слегка померк.

А ей как раз очень хотелось рассказать. Она вдруг почувствовала, что эта гнетущая тайна душит её, но выбора у неё не было:

- Шели, не обижайся. Мне нужно время.

- Take your time, baby, мы здесь надолго. По-моему, на всю жизнь.

Тамар, которая начала расстилать одеяло на своём матраце, остановилась:

- Почему, на всю жизнь?

Шели легла на свою кровать, закурила и положила ноги на маленькую железную лестницу у края кровати.

- Почему? Почему? – Шели вытянула губы к потолку, изрытому трещинами вдоль и поперёк. – Радиослушательница Тамар из Иерусалима спрашивает "почему"? А, в самом деле, почему? Почему моя мама в возрасте сорока пяти лет решила выйти замуж за этого отвратительного типа? И почему мой настоящий папа умер, когда мне было семь? Красиво это? И почему клопы любят жить в матрацах? – сказала она и стукнула себя по загорелому бедру.

- Нет, правда? – сказала Тамар и приблизилась к её кровати. – Почему... почему ты сказала, что это на всю жизнь?

- Боишься, да? – тихо сказала Шели с жалостью. – Ничего, все так сначала. Я тоже. Думают, что пришли сюда на недельку-другую. Как в лагерь, блин. Лагерь для творческой молодёжи. Все хорошие детки, которые слегка убежали от фартука мамочки. Потом остаются. И остаются, и остаются, и даже, если убегают – в конце возвращаются. Оно затягивает, это дело, трудно объяснить тому, кто только пришёл. Это как кошмар, из которого невозможно вырваться.

Тамар отошла и села на свою кровать.

- Не завидую тебе, - сказала Шели и села, раскинув ноги, - ты ещё в той стадии, когда больно. Когда скучают. Когда вдруг какой-то запах в воздухе заставляет вспомнить яичницу-глазунью, которую готовила мама, с тонко порезанным салатом сбоку, верно?

Тамар склонила голову. Для неё это был не салат. Когда в последний раз её мама стояла на кухне? Когда в последний раз она произносила фразу, которую Тамар не могла заранее предугадать, и которая не звучала до этого в какой-нибудь телевизионной семейной драме? Когда она вообще была там, была по-настоящему, без её оболочки жалости к себе, не сетуя каждым выражением и жестом на свою судьбу, которая привела её в эту семью, когда прямо настаивала на своём мнении перед Тамар, перед отцом Тамар, и когда, чёрт возьми, действительно была мамой для "всех этих Тамарок", как она называла их с милым искусственным вздохом, да, да, всех этих Тамарок, стремящихся друг к другу и вечно ссорящихся? Но вдруг, без всякой подготовки, её пробрала неожиданная тоска по папе и на одну минуту, совершенно против её воли - у неё ещё есть к нему длинный счёт – она снова оказалась на их ночных прогулках, только она и он, быстро шагая в молчании, час, полтора, много времени требовалось ему, чтобы, наконец, решиться немного счистить ради неё свою ребяческую кожуру гордости, свою непрямоту, и прекратить, наконец, дразнить её и прерывать каждое её предложение саркастическими замечаниями, и лишь тогда она на мгновение ока встречалась с человеком, которого он хоронил в себе глубоко-глубоко, жестоко и методично; и вдруг вспомнила, как однажды, год назад, не больше, он рукой остановил её прежде, чем войти в дом, и поспешно сказал: "Говорить с тобой, всё равно, что говорить с мужчиной", и она знала, что в его устах это самый большой комплимент, и удержалась от вопроса, почему, собственно, у него нет ни одного друга, мужчины, чтобы изливать ему душу.

- Я это уже, слава Богу, прошла, - сказала Шели очень издалека, - я их вычеркнула совершенно. Обоих. По мне так пускай хоть умрут. Я теперь сама себе мама и папа. А что, я целое родительское собрание! – Снова откинула голову назад и запустила в воздух колокольчики своего смеха, но они прозвучали слишком громко. Она нервно порылась в одном из своих рюкзаков и вынула новую пачку Мальборо.

- Тебе сигарета не мешает?

- Нет. А тебе собака не мешает?

- Почему мешает? Динка её зовут? Пусть будет Динка. Это не как кот Алисы в стране чудес?

Тамар улыбнулась:

- Ты второй человек в мире, который догадался. – Первым был, конечно, Идан.

- Не смотри на меня так, - сказала Шели, - я, если бы сдавала в этом году на аттестат, наверняка бы расширила литературу. – Она вытянула губы в сторону собаки: - Иди сюда Динка, - Динка встала и подошла к ней, как будто годами знала её, - иди к маме, и к маминой маме, и к маминому папе...- она закурила, выдохнула дым в сторону углом рта. – Какие у неё глаза... – прошептала она, - она всё понимает. – И вдруг зарылась лицом в собачью шерсть, и долгие минуты в комнате не было никакого движения, только плечи Шели слегка дрожали. Динка стояла. Красивая и благородная, она смотрела вперёд. Тамар перевела взгляд на окно. Косые потоки света проникали сквозь порванные сетки. Тысячи пылинок непрерывно поднимались в них. Шели развернулась на кровати, уселась спиной к комнате.

- Это заразно, - сказала, наконец, надтреснутым голосом, - когда приходит кто-то новый, ещё пахнущий домом, это вдруг нападает и на тебя, нарушает всю твою систему.

Тамар сидела на своей кровати и теребила большие пальцы ног. Потом резким движением вытянулась на ней во весь рост, ощущая ямы и ухабы матраца, и уколы грубого одеяла.

- Поздравляю, - сказала Шели, - это самый трудный здесь шаг. Как войти в море, когда вода доходит тебе, сама знаешь, докуда.

- Скажи, - спросила Тамар, - почему в комнатах почти никого нет?

- Потому что все на представлениях.

- Где?

- По всей стране. Вечером, поздно, они начнут возвращаться. Некоторых не бывает по два дня, но потом возвращаются сюда. А в пятницу вечером все всегда здесь. – Она выпустила колечко дыма и, улыбнувшись, бросила сквозь него: - Как каждая большая и дружная семья.

- Ага, - Тамар переварила новую информацию. – А как ребята здесь?

- Разные. Есть стоящие, действительно, что надо, особенно музыканты, а есть так себе. Большинство просто психи. Не говорят с тобой и не замечают, что ты есть. Большую часть времени под кайфом, а когда нет, - она повела рукой с сигаретой, - лучше держаться от них подальше. Дай им – съедят тебя живьём.

- Под кайфом? Но Песах сказал мне...

- Что наркотики здесь запрещены. Как же! – она издала продолжительный грубый звук. – Он бережёт свою задницу.

- Правда?

- "Правда"? Какая же ты детка, в самом деле. – Шели минуту смотрела на неё изучающим взглядом. – Тебе не стоит здесь находиться, ты знаешь? Здесь тебе не... – она искала слово, и Тамар рассерженно продолжила про себя: "не как в твоих книгах". Но Шели не хотела её обидеть, сверкнула улыбкой и быстро обошла опасное место, - а кто тогда продаёт ребятам продукт по постоянной цене, кто? И кто заботится, чтобы здесь всегда были банги и марочки? Не он? Не его бульдоги?

- Кто это – его бульдоги? – спросила Тамар, обессилев.

- Те, кто нас возит, кто сторожит нас на представлениях. Ты ещё познакомишься с ними слишком близко. А он ничего не знает, сечёшь? Он чист. Его голова занята искусством, и оградить нас от улицы, и дать бедным сироткам горячую еду каждый день, Януш Корчак, блин. Но нет дня, чтобы они не пытались мне продать, и тебе попытаются. – Шели немного повернула шею и посмотрела на Тамар. – Хорошо, может не сразу, сперва проверят, кто ты и что. Скажи – ты принимаешь?

- Нет. – Один раз во время той поездки в Арад она курила и всё. И когда ей иногда предлагали, не соглашалась, ей даже трудно было объяснить почему. Что-то связанное с отношениями между внутренними чувствами и посторонними веществами.

- Твоё счастье. Я тоже нет. У меня есть характер. Я не прикасаюсь. Раз в неделю травка, только, чтобы проветрить душу. И иногда, когда совсем хреново, немного кристаллов, и всё. Но героин? Миллион долларов предложат мне – не дотронусь. Двухметровой палкой не дотронусь. Фиг вам! И так вся жизнь в дерьме, так пусть я хотя бы буду в полном сознании, чтобы видеть каждую ступень по пути вниз.

Тамар хотела спросить про Шая. Видела ли его Шели здесь, знает ли она, в каком он сейчас состоянии. Жив ли он вообще. Большим усилием заставила себя молчать; потому что, несмотря на то, что Шели была симпатична, Тамар мучила мысль, что, может быть, Песах послал её выведать, кто она. Это было нелогично, это было мерзко подозревать Шели, но за последние месяцы она выдрессировала себя подозревать почти каждого, чтобы ни разу не ошибиться; и что было хуже всего, Тамар знала, что Шели хорошо чувствует ту тонкую плёнку, которую она сейчас натягивает на себя.

- Но я чего-то не понимаю, - сказала она после долгого молчания, - зачем он организовал всё это, Песах. Что он с этого имеет?

- Искусство, - засмеялась Шели и выдохнула столб презрения в потолок, - устроил себе частное агентство со своими артистами. Он организует, он назначает выступления, он развозит, держит в руке всю страну, мобильники, биг босс. Биг импрессарио де ля шматес. Он действительно это любит. И не забывай, что он целый день стрижёт купоны.

- Что это значит?

- Деньги. – Шели пощупала воображаемые купюры и пустила воображаемую слюну. – Мани... Динарос... Гелт. – У неё был талант смешить каждым своим движением, и Тамар, несмотря на скорбное настроение, смеялась без перерыва.

- Но это не... здесь, наверно, что-то ещё, а? Иначе, для чего всё это, - Тамар указала рукой на комнату, на заброшенную больницу, - не может быть, что всё это он делает только из-за нескольких шекелей, которые мы зарабатываем на улице? – Даже, если Песах предпочитает быть всего лишь "мелким удачливым жуликом", всё равно не хватает ещё одной детали в головоломке, окружающей её. Она не могла сказать себе, что. Что-то связанное с работой и прибылью. Какое-то противоречие между размерами затраченных усилий, которые она ощущает вокруг – вся эта организация, и этот огромный дом, и развозка по разным городам – и между количеством денег, которое этот Песах мог бы получить из шапок, положенных на тротуар.

Шели минуту помолчала, изгибая губы вокруг сигареты:

- Сейчас, когда ты говоришь... – Она хмыкнула, и Тамар, к удивлению, не была уверена, что она говорит правду.

- Что, ты никогда об этом не думала?

- Я знаю? Думала, не думала, какая разница. Может быть, вначале. Наверняка. Вначале много думают. Мозги работают сверхурочно. Потом, я тебе говорила – втягиваются. – Она подтянула колени к животу и съёжилась. – Ты встаёшь утром, тебя везут на выступление. На два выступления, на десять выступлений. В один день ты переезжаешь из Тель-Авива в Холон, в Ашкелон, в Нес-Циону, в Ришон. Ты стараешься не слышать парней, сидящих впереди, его сторожевых псов. Только послушав их, тебе хочется позвонить Дарвину и сказать, господин, вы в корне ошибались, человек не развился из обезьяны, обезьяна дегенерировала из человека. – Она в совершенстве изобразила обезьяну, которая чешет грудь, вылавливает блоху, осматривает её и раскусывает её между раздвинутыми губами. - Один-два раза в день тебе покупают что-нибудь в пите. Ты ешь на улице, в каком-нибудь заброшенном дворе, в машине между выступлениями. Ты спишь. Тебя будят, ты выступаешь. Не знаешь, это Бат-Ям или Нетания. Везде одно и то же дерьмо. Все улицы и площади похожи. Все зрители похожи, всех мальчиков зовут Дин, а девочек Ифат, кроме русских, у которых это Евгений и Машенька. А все остальные просто скупердяи без имён. Позавчера один паразит кладёт мне в шапку купюру в двадцать шекелей и наклоняется взять сдачу пятнадцать, представь себе. По счастью, я не пнула его ногой в зад. Так через несколько таких дней ты уже не знаешь, утро это или вечер, пришла ты или уходишь. Ты заканчиваешь работу, аплодисменты, очень хорошо, собираешь деньги, идёшь к месту встречи, тебя ждёт машина, или она как раз ждёт в другом городе кого-то другого и ты должна целый час жариться на солнце, - пока она говорила, её лицо сморщивалось, наполнялось ненавистью и становилось взрослее её возраста, - наконец машина приезжает, твой лимузин, ламбургини, субару несчастный, ты влезаешь и сжимаешься, как только можешь, и сидишь так ещё час, чтобы придурок, который тебя везёт, не доставал тебя разговорами о теории относительности. В конце дня ты уже не помнишь, где была, что делала, и как тебя зовут, и когда ночью тебя привозят, у тебя едва хватает сил съесть пюре, которое мамочка Песаха сожгла, и ты ползёшь наверх спать. Видишь? – сверкнула она широкой улыбкой. – То, о чём я говорила: сверкающая жизнь звёзд, блистательный мир богемы! – моргнула три раза и отвесила лёгкий поклон, заканчивая выступление.

Тамар долго молчала. Чувствовала, как твердеют её мышцы, будто готовясь принять удары грядущих дней.

- А почему ты сегодня здесь? – спросила она.

- Сегодня у меня была инспекторша по надзору за несовершеннолетними, - засмеялась Шели, - какая-то фифа с дипломом, которая уверена, что она величайшее творение Бога со времён тостера. Но, по крайней мере, раз в месяц у меня есть выходной, чтобы выслушивать "но скажи мне, Шели, почему ты отказываешься помочь нам помочь тебе?"

- Почему инспекторша? Что ты сделала?

- Что я сделала? Чего я не сделала? – Она, поколебавшись, засмеялась. – У-ух, как видно, что ты новенькая... Здесь таких вопросов не задают. Здесь ты ждёшь, что тебе сами скажут. Не говорят – не спрашивают. В любом случае – ты спросила, я отвечаю: я никого не убила, кроме нескольких пачек "Мальборо", которые я перевела в свою законную собственность, не заплатив. Ты упала с кровати?

- Нет. Ты украла сигареты?

- Кошелёк у меня спёрли в первый же день, как ушла из дому. Уже на автобусной станции в Холоне. Я осталась без ничего, а для меня больше чем еда и питьё –сигареты, без них я тут же умираю с голодухи. Откуда мне знать, что у них там камеры, и сыщики, и все дела?

Динка залаяла. Упала тень. Песах стоял в дверях, заполняя собой весь проём. Тамар содрогнулась, подумав, что он слушает их уже несколько минут. Он склонил голову, чтобы пройти под притолокой. Его глаза враждебно рассматривали двух девушек, сидящих на своих кроватях друг против друга, обняв руками колени.

- Клуб мне тут устроили? – проворчал он.

- А что, нельзя? – возмутилась Шели.

Он понюхал воздух:

- Ты, придержи свой язык. И, смотри, не сожги матрац.

- Что такое? Клопы тебе тоже для чего-то нужны? Стой! Может, сделаешь блошиный цирк, как Чарли Чаплин? – и она замечательно изобразила блоху, прыгающую с руки на руку.

- Ты... – Песах прислонился к стене и потёрся об неё спиной почти незаметным движением, которое почему-то заставило живот Тамар сжаться, - жизнь тебя ничему не учит, а? – он снова говорил очень медленно, будто произнося каждое слово по буквам. – Однажды, дорогая госпожа Шели, однажды ты переступишь мою линию вот так, - он показал расстояние между двумя пальцами, - и вдруг окажешься в очень неприятном для тебя положении. Очень, очень неприятном.

Сейчас она явно увидела, как это происходит: как, без какой-либо заметной перемены в нём, толстый медвежонок превращается в дикого медведя с длинными когтями. Его кожа, подумала она в смятении, как будто кожа мгновенно высыхает у него на лице.

- Так почему ты этого не делаешь уже сейчас? – задохнулась Шели и повернулась к нему затылком, что привело Тамар в восхищение.

- Поверь мне, что это очень близко, уже очень, очень близко. В один прекрасный день ты мне подействуешь на нервы, и посмотрим, какая ты героиня. Посмотрим на тебя, как тогда. Когда ты пришла ночью вся побитая и в крови и плакала, чтоб мы приняли тебя обратно. Помнишь или забыла?

Шели сосредоточилась на сигарете. Потом проследила за кольцами дыма, выпущенными ею в потолок.

- Так что лучше сиди тихо и не порть мне новенькую. Зззпускайтесь-ка лучше обе на кухню помогать с ужином.

- С пюре, - поправила его Шели. Он взглянул на неё убийственным взглядом и вышел.

- Как ты его не боялась, - сказала Тамар.

- Что он мне сделает? Я ему необходима. Он от меня не откажется.

- Почему?

- Знаешь, сколько я ему приношу каждый день? Пятьсот шекелей точно.

- Пятьсот? – ужаснулась Тамар. Только за пение?

- Я не пою, - засмеялась Шели, - я подражаю. Такая пародия на певиц. Рита, Юдит Равиц, в таком роде.

- Так почему ты не работаешь сама? – спросила Тамар. – Почему ты должна отдавать ему деньги?

- Потому что одной на улице не сахар. Два-три дня ещё ладно. Тебя только изучают издали. Проверяют, может ты подставная или что. Потом начинается настоящее дерьмо. Верь мне, я пробовала. Слышала, что он рассказывал. Вернулась на четырёх.

Тамар обдумывала услышанное. Через минуту попросила:

- Покажи Риту.

- Для тебя? Персональное представление как бы? – сказала Шели. – Ноу проблем, - встала на кровати и набрала полные лёгкие воздуха. Тамар начала улыбаться.

Она изобразила Риту, Мадонну и, наконец, Ципи Шавит с "Все ушли на Джамбо". Петь она не умела. Идан содрогнулся бы от неё, но у неё был радостный, бурлящий талант и здоровая, не извиняющаяся грубость, и Тамар смеялась до слёз и думала, что с Иданом и Ади смех всегда был совершенно другой, от головы.

Потом Шели устала и мгновенно исчезла. Просто вытянулась на кровати во всю длину, сказала "Спокойной ночи", укрылась с головой и через секунду захрапела.

Тамар сидела на краю своей кровати, слегка удивлённая таким быстрым расставанием. Потом кивнула Динке и прошептала ей: "Пошли". Решила, что пойдёт помогать на кухне, и потому, что побаивалась Песаха, и потому, что думала, что, чем больше будет ходить по этому дому, тем больше поймёт. Поймёт себя перед тем, что её ждёт.

***

На следующее утро её разбудили в шесть. Худой парень с толстыми бакенбардами грубо встряхнул её:

- Вставай. Через полчаса выходим.

Ей казалось, что она не спала всю ночь. До трёх часов утра ещё, то и дело, смотрела на часы. Хотела услышать, как открываются наружные ворота. Думала, может, он приедет поздно. Может, у него было выступление в дальнем городе. Она устало надевала свою одежду. Вдруг остановилась. Посмотрела в раздумье на свой рюкзак. Проверила место, на которое положила его вчера. Увидела небольшое изменение. Осторожно порылась в нём. Монеты, которую спрятала вчера между двумя носками, не было на месте. Она поискала и нашла её на дне рюкзака и поняла, что кто-то ночью брал рюкзак, когда она заснула, и искал в нём намёки. Какое счастье, что она спрятала в трусы "пятёрку" в полиэтилене, какое счастье, что не забыла оставить в камере хранения браслет со своим именем.

Шели ещё спала, пытаясь свернуться, как только можно, наверно, ей снится, что она маленькая, хрупкая. Тамар посмотрела на неё, вспомнила, как Шели приняла её вчера, с какой естественностью взяла её в свою комнату, говорила с ней и развлекала её, не придавая значения ни подозрительности Тамар, ни, главным образом, её обычной сдержанности при встречах с чужими людьми. Люди, которым со мной легко, думала она, завязывая шнурки, - я очень ценю в них это качество.

Она спустилась с Динкой на первый этаж. Там уже крутились некоторые из тех, кого она видела за ужином. Коридор был полон суеты. Песах расхаживал между людьми, как полководец перед битвой. В руке он держал большой красный блокнот и перелистывал его снова и снова.

- Ты, - указал он на парня, который её разбудил, сухощавого, с бакенбардами и причёской Элвиса, - этого с палками ты везёшь в Нетанию. Полчаса на бульваре, иди к старому почтамту, знаешь? Там, где когда-то был кинотеатр "Шарон"? Хорошо, потом - пулей в Кфар Сабу на площадь возле каньона, он заканчивает там, и вы одним духом в Герцлии, возле – как его – "Гражданский дом" называется? Где трава, рядом с центральной улицей? Вот там. И смотри у меня: вы должны быть там не позже половины первого, понял? Теперь: ты с ним остаёшься там двадцать пять минут, ни минуты больше, сколько ещё надо? Сколько времени можно ходить на ходулях? Оттуда ты стрелой везёшь его на площадь "Ордея" в Рамат-Гане. Сколько у тебя уже? Четыре? Мало. Погоди-ка.

И он набрал номер на мобильнике:

- Хеми, слушай, Хеми. До которого часа ты со своей девчонкой в Герцлии в "Гражданском доме"? Сколько? Почему, сколько ей нужно времени, чтобы вытащить платки из носа? Понял. Слушай, меня это не устраивает. Волшебство, не волшебство, вы уходите оттуда ровно в двенадцать, ни секундой позже, почему? Потому что в половине я направляю туда кого-то другого, и мне нужно хотя бы полчаса между тем и этим. Почему? Ты ещё не знаешь почему? Ну, допёр? Браво. Так не спорь! Поехал!

И так он ходил и организовывал, и отправлял парней и девушек, и водителей, которые с ними, и напоминал каждому, что ему нужно взять, и бежал за шпагоглотателем, который как обычно забыл рюкзак с ножами, и указывал девушке, надувающей воздушные шарики разных форм, чтобы поставила рядом магнитофон, пусть играет, потому что публику нужно тем временем развлекать, и хлопал по плечу бледного парня со скрипкой, и говорил ему, чтобы старался улыбаться один раз в час, клиенты не любят траурных физиономий. Коридор постепенно пустел, так что в конце Тамар осталась почти одна и уже боялась, что ей придётся провести ещё один день в этом мрачном месте.

- Теперь ты, тебя пошлём в Хайфу. Ну, Мико, сегодня у тебя особенная пассажирка. Сначала отвезёшь её в центр Ха-Кармель, найди ей хорошее место, это её первый раз за пределами города. И она высший класс, - Песах подмигнул ему, - так что поделикатней с ней, ясно? Потом отвезёшь её в Неве-Шеан в этот, как его, Центр Зив, - он говорил, но Тамар уже не слушала, у неё был такой внутренний способ, перестать слушать, когда окружающее начинало раздражать. Её маму это выводило из себя, куда ты пропадаешь, когда ты так, как так, когда ты делаешь мраморное лицо, когда твои глаза становятся, как не знаю что, как под плёнкой, как у попугаев.

- И если время позволяет, добавьте ещё раз по дороге назад в Зихроне, тоже на бульваре, - услышала она Песаха издалека, - сколько времени примерно твоё выступление, милашка? Эй, проснись! Куда ты ушла!

Тамар сказала, что примерно полчаса.

- Четверть тебе недостаточно? Хорошо. Сегодня дашь полчаса, я хочу, чтоб ты себя нормально чувствовала. Завтра посмотрим. Всё. Четыре выступления. Для начала этого достаточно.

Мико был тот парень, который привёз её вчера сюда, с мамой и папой Песаха. Он пошёл к "субару", не сказав ей ни слова, и она пошла за ним. Не знала, куда она должна сесть, рядом с ним или позади. Уселась сзади, зная, что таким образом даёт ему почувствовать себя таксистом, но ей было всё равно. Динка высунула голову в окно и с наслаждением вдыхала прохладный воздух.

Тамар была рада выехать из Иерусалима, быть в дороге, в движении. Было у неё даже некоторое ощущение значительности. Как будто она известная артистка, которую везут в особой машине на выступление. Она мысленно махала толпам поклонников, собиравшимся вдоль её пути, и бросала тепличные орхидеи из своего букета.

Ехали молча. Тамар ждала, когда же он начнёт объяснять ей то, что она должна знать. Он не издавал ни звука. Непрерывно стучал по кнопочкам своего мобильного телефона. Режущие слух обрывки мелодий сменяли одна другую. Почти час он так перебирал десятки типов звонков, предлагаемых телефонным аппаратом, и голова Тамар готова была лопнуть. Пару раз она пыталась его о чём-то спросить, но он не обращал на неё внимания. Когда Тамар было шесть лет, она жила возле железной дороги, тогда она делила мир пополам – на тех, кто машет в ответ маленькой девочке, стоящей у рельсов, и на тех, кто не машет. Иногда он смотрел на неё в зеркало. Глаза его были черны и прямо пылали. Она вызывала у него отвращение и не понимала, почему, но с какого-то момента это стало ей безразлично.

- Теперь слушай, - резко сказал он, - это делается так. Я ставлю "субару" на соседней с центром улице. Ты прохаживаешься минут десять и начинаешь выступать. Если увидишь меня среди публики, то не подаёшь виду, что мы знакомы. Важней всего, если кто-то тебя спросит, ты обо мне ничего не знаешь. Ты приехала в Хайфу вчера вечером на автобусе. Спала на автобусной станции. Ни с кем не разговаривала. Ясно?

Тамар кивнула, не глядя на него.

- Кончаешь петь – ты ведь поёшь?

- Да.

- Кончаешь, берёшь деньги, гуляешь ещё минут пять-десять, не больше, и только по маленьким улицам, никогда не по центральной, поняла?

- Да.

- Десять минут прошли, идёшь к машине и вперёд. Есть?

- Есть.

- Ещё раз: если будет полицейский или кто-то подозрительный – ты к машине не приближаешься. Если увидишь меня – проходишь, как будто меня нет. Воздух. Только если всё чисто на тысячу процентов, садишься в машину. Всё.

Они приехали на маленькую тихую улицу, спускающуюся к морю. Тамар видела низкие дома и аллею кипарисов и сосен, затеняющих улицу. Мико припарковал машину и даже выставил парковочный талон, она поняла, что и это он делает для того, чтобы предотвратить любые трения с полицией.

- Теперь: здесь Кипарисовая улица, запомни название. На углу супермаркет и тренажёрный зал. Не забудь. Вперёд. Пошла.

Вот так, без напутственного пожелания, без ничего, она вышла на улицу.

***

Начав петь, захрипела и вынуждена была прерваться на несколько минут. Испугалась, ну вот, она снова всё испортит. Когда её горло очистилось, подумала, что нехорошо, что она привыкает петь, не разогрев предварительно голос. В дальнейшем это может повредить. Но слова "в дальнейшем" показались ей пустыми и к ней не относящимися, потому что она – только в ближайшем она теперь существует. Она начала с начала, спела "Твой венец" и "Храни себя" и осталась недовольна своим пением там. Она не чувствовала связи со словами и, как ни старалась, в её выступлении не было подъёма. Это её слегка беспокоило. Боялась, что Мико расскажет Песаху, и тот сразу же её уволит. Её взбесила мысль, что она может зависеть от профессиональной оценки Мико! Она точно знала, в чём причина неудачного выступления: когда пела в Иерусалиме, улица почти всегда вдохновляла её, и, даже не забывая ни на минуту о своей цели, она пела там свободно и радостно; а сейчас, имея за собой систему Песаха, она чувствовала себя, как канарейка в клетке.

В заключение спела на ладино "Лос билбиликус", известную публике как "Цветущая лилия", и простое тепло, заключённое в мелодии, её немного оживило, и люди вокруг начали ей улыбаться, что-то знакомое снова заструилось в ней, и она спела им сверх программы "Марионетки" Леи Гольдберг, которую выучила с кассеты своей любимой Ахиноам Нини, и её голос прыгал и плясал: "В одеянии банальном/ На балконе карнавальном/ Где фонарь забыл оставить/ Света жёлтое перо/ Встретились совсем случайно/ Он говорил, она молчала/ Она Пьеретта, Он Пьеро..."

Она улыбнулась глазами молодому босоногому парню, который стоял там, вбирая в себя её голос, и он, словно потрясённый её улыбкой, потянулся к ней. "Может это не Пьеретта", - пела она ему, округлив глаза, - "Вдруг какой-то кукловод/ Куколку, марионетку/ За верёвочки ведёт..." Ей восторженно аплодировали, просили петь ещё, но ей не хотелось бисировать. Она хотела продолжить поездку и понять, что происходит вокруг неё на самом деле, в каком спектакле она участвует, и какая у неё роль.

Когда она закончила, парень подошёл к ней, почти мальчик, тонкий и нежный, в галабие, с мелкими бусинками в волосах и огромными глазами. Сказал, что он обязан немедленно взять её с собой в Галилею: там есть одна пещера с божественным резонансом, которая будто предназначена для её голоса, и ему просто необходимо услышать её там. Когда он произнёс "пещера", она на миг увидела свою, с матрацем, складным стулом и гитарой, прислонённой к стене, кто знает, удастся ли ей когда-нибудь добраться туда. Кто знает, удастся ли ей привести туда с собой Шая. Она улыбнулась ему своей вежливой улыбкой и отрицательно покачала головой. Он не отставал, приезжай только посмотреть – его рука неожиданно оказалась на её предплечье, лаская его – Бог создал тебя только ради твоего голоса, ну, что скажешь, цветок, ты только споёшь мне там одну песню... Тамар с силой стряхнула его руку со своей. Её серо-голубые глаза сделались стальными: оставь меня, сказала! Он взглянул на неё, что-то там увидел, отступил и ушёл.

Ещё несколько минут она гуляла по боковым улицам, чувствуя себя, как арестант при переходе из одной тюрьмы в другую. Люди вокруг неё шли и разговаривали, ехали машины, повседневность была так близка, только руку протянуть; она видела всё, как сквозь стеклянную перегородку. Потом в машине Мико не смотрел на неё. Она протянула ему пакет с деньгами. Он взвесил его в руке:

- Это всё?

- Это то, что дали, - сказала она, сердясь на себя. Что я перед ним извиняюсь.

- Если ты берёшь себе, тебе конец, ты знаешь. У нас есть способы проверить.

- Я ничего не взяла, - тихо сказала она, и смотрела ему прямо в глаза, пока он не отвёл взгляд.

Он завёл машину. Снова ехали молча. Тамар пыталась понять, что здесь происходит. Во время выступления она пару раз видела, как он проходил между людьми, которые её слушали. Она не понимала, от кого он должен её охранять, и откуда такой страх перед полицией. И почему утром Песах объяснял кому-то по телефону, что ему нужен промежуток в полчаса между выступлениями? Она сосредоточилась: когда парень из пещеры цеплялся к ней, Мико не пришёл на помощь. Так в чём заключается его роль на её выступлениях? Тут не было никакой логики. Привезли её в Хайфу, предупредили, припугнули, она пела, ничего особенного не произошло, а теперь её везут на другое представление. Для чего всё это.

Тогда она позвала на помощь своего папу. Пускай поможет хоть в том, в чём он разбирается. Стоимость против затрат. Выгода. Прибыльность. Его мантры. Его маленькая броня. Она подумала о пятистах шекелях, которые Шели зарабатывает каждый день. Допустим, что в среднем каждый из артистов зарабатывает – начала она вычислять. Запуталась. Цифры всегда сбивали её с толку. Её живот бунтовал против этих её расчётов, их расчётов. Но она не уступала себе. Зажмурила глаза и рассчитала. Помножила на число парней и девушек, которых видела утром в коридоре. Её глаза открылись: получилось примерно десять тысяч шекелей в день. Огромные деньги. Но чего-то всё же не хватало.

Выступление в центре Зив тоже прошло хорошо. Здесь она пела ещё хуже, совершенно погружённая в не дающие покоя загадки, и, тем не менее, восторг публики был сильнее. Она не могла это объяснить. Раз так, раз этак. Это всегда немного угнетало – эти овации только доказывали ей, насколько велик разрыв между тем, что она чувствует, и тем, как это выглядит в чужих глазах. Эта специфическая угнетённость после выступления была ей хорошо знакома, когда она чувствовала, что даже изливаемая на неё любовь только подчёркивает её одиночество и усиливает ощущение, которое всегда подавляет её больше всего – что её не понимают.

Как сказал Шай два года назад после какой-то халтуры: "Иногда обиднее, что тебя любят не за то, что надо, чем когда заслуженно ненавидят". Как обычно люди подходили и взволнованно пожимали ей руку, расспрашивали о ней, беспокоились за неё, и ей было приятно, что о ней так беспокоятся.

И там как раз был полицейский. Далеко, в стороне. Но он был занят с одним роскошно одетым господином, который взволнованно говорил, размахивая руками, и, очевидно, рассказывал о чём-то ужасном, что с ним произошло. Полицейский слушал, что-то записывал и совсем не смотрел на неё.

- В этот раз было немного лучше, - вырвалось у неё, когда отдавала Мико деньги, и сама устыдилась, что так стремится ему угодить.

Всю дорогу потом она терзала себя за сказанную ему фразу: в этот раз было немного лучше. Что лучше, что? Что ей больше заплатили? Как раз предыдущее выступление было немного лучше; так что? Если ей там не много заплатили, это уже считается хуже? И если ты получаешь меньше, чем Шели, то ты меньше стоишь? Подлиза такая.

Впервые с тех пор, как вышла на улицу, почувствовала, что она действительно себя продаёт. Поклялась, что никогда, никогда не будет больше извиняться, если мало заработает. Ни перед Мико или Песахом, или им подобными, вообще – ни перед кем на свете. Она выпрямилась на сиденье машины и выставила подбородок. Этот жест напомнил ей Теодору, что придало ей силы, и она поклялась: её роль, её предназначение – петь. Всё остальное – их забота.

***

На хайфской набережной Бат-Галим она пела "Сладко умереть в море" по-португальски. Она почти не работала над ней раньше и, тем не менее, когда увидела вблизи море, песня сразу зазвучала в ней, и она текла вместе с ней и пела совершенно освобождённая, опытная и зрелая певица, преподносящая песню, а потом, резко изменив направление, со знакомым наслаждением слалома, взорвалась песней "Бени, Бени, гадкий мальчишка", выбрасывая руки, как языки пламени, она танцевала и металась, как никогда не отваживалась на вечеринках, и была Рики Галь на сцене, с дикостью и буйной жаждой жизни, с ореолом светлых волос, клубящимся в облаках сиреневого дыма... Парень и девушка, ненамного старше её, может быть, пара солдат в отпуске, начали увлечённо танцевать рядом с ней. Она пела для них, заводила их, танцевала с ними; наконец-то усвоила то, чему Алине годами не удавалось научить её – не избегать возбуждаемого ею волнения, не глазеть в пустое пространство за ними, как будто она никак не причастна к тому, что она в них вызывает; и в самом деле, с тех пор, как вышла на улицу, она смелела от выступления к выступлению. Не боялась смотреть прямо в глаза, улыбаться, посылать лучи от себя к ним; и не раз уже случалось ей петь, не стесняясь, целую песню для одного человека, который стоял против неё и понравился ей, и мог, как ей казалось, понять эту песню; сосредоточенно смотрела на него, слегка заигрывая, и иногда чувствовала, что смущает его своим взрослым и пронизывающим взглядом.

Ещё её волновала мысль, ощущение, что каждый из них пытается угадать, кто она, кто она на самом деле. Что с ней творится. И это тоже совершенно отличалось от выступлений в хоре, среди хороших девочек в одинаковой одежде. Потому что на улицах во время выступлений она телом чувствовала, до гусиной кожи, как люди на неё смотрят, изучают и роются в ней, фантазируя и сочиняя ей истории: она сирота, над которой издеваются, и она вынуждена таким образом зарабатывать себе на пропитание; она звезда рок группы из провинциального городка в Англии, полюбившая израильского парня, который бросил её в беде, и теперь ей нужны деньги на обратный билет; она новая находка семинара для молодёжи в парижской опере, которая анонимно путешествует по отдалённым странам, чтобы закалить себя; она больная раком девочка, которая решила провести последний оставшийся ей год в бурной жизни улицы. Она проститутка, которая в дневное время поёт этим чистым голосом...

Было что-то захватывающее в выступлении там, на берегу моря, в возбуждающих её фантазиях, в дерзости её голоса. Она вдруг заметила, что впервые в жизни вспотела от пения, и так это ей понравилось, что, даже когда Мико уже раз и другой показал ей, что пора кончать, решила спеть ещё одну песню, избегая его убийственного взгляда, и спела "Глупышка, дурочка моя" Эти Анкри, обнимая себя и качаясь в такт волнам и в такт нежной и грустной мелодии, скрывающей в себе осиные жала слов, многое говоривших её сердцу, глупышка, дурочка моя / к чему ж ты, глупая, пришла / глупышка, дурочка моя / и даже убежать нельзя...

И Тамар кружилась сама с собой, забывшись в горьком наслаждении, все струны тонкие души / мечты разбитые твои / растила ты в полях чужих / тебя лишь мучают они...

Потом, когда все разошлись, она увидела пожилую неповоротливую женщину, которая испуганно металась вокруг места, где она пела, ища что-то на земле, в кустах, под скамейками:

- Здесь, здесь я стоять, - пробормотала женщина, подняв глаза и увидев Тамар. - Может, упал? Может, забрали? Но как? Скажи, что это? Что это? Я только одну минутку была здесь послушать песню, вдруг вижу – нет, нет!

- Чего нет? – спросила Тамар, и её сердце начало опускаться.

- Мой кошелёк со все деньги и документы. – У неё было полное, красное лицо, исчерченное кровеносными сосудами вокруг большого носа, на голове высилась башня из сверкающих светлых крашенных волос. – Сегодня я получить триста шекелей от босс на свадьбу моей дочки. Триста! А он никогда не даёт такие деньги! И тут по дороге я слышать тебя, только минуту стоял, ой, я идиотка! Теперь – нет, нет ничего! – от горя и потрясения у неё сел голос.

Тамар немедленно протянула ей все шекели, которые были в её шапке.

- Возьмите.

- Нет, не надо! Нельзя! – она отступила, с жалостью коснувшись тонкой руки Тамар: - Нельзя... тебе надо кушать... маленькая... цыплёнок, ты даёшь мне? Нет, не хорошо...

Тамар сунула ей в руку деньги и убежала. Как ураган, носилась она по берегу. Сев в машину, сразу сказала:

- Нет денег. Ничего нет. Было около семидесяти шекелей, я отдала той женщине.

Его глаза загорелись чёрным огнём:

- Какой женщине?

- Той, русской, которую вы обокрали.

Воцарилось молчание. Потом Мико стал медленно поворачиваться назад, пока она не увидела перед собой его лицо. Всё как бы замедлилось; кругом вдруг стало очень тихо. Она видела глубокую морщину на его молодом лбу, его короткие курчавые волосы и тонкие губы.

И тогда он её ударил. Пощёчина, и ещё одна. Она отлетела вправо, потом влево. Динка поднялась с пола и начала угрожающе рычать. Тамар положила руку на голову собаке. Успокоить, успокоиться. Мир вертелся вокруг неё, рушился и с трудом срастался. Она услышала, что они уже едут. Вид за окном начал двигаться. Она видела спину Мико, мускулистую и напряжённую, изо всех сил сжимала губы и напрягала мышцы живота, но слёзы потекли по её щекам. Она не вытирала их, будто не замечала. Глупышка, дурочка моя, теперь черства душа твоя, напевала она снова и снова, превращая слова в один непрерывный звук, который звенел внутри неё, как сигнал тревоги, а потом вопль. Снаружи ничего не было слышно, она погрузилась в себя, отметая всё вокруг, всё, что невыносимо взвалилось на неё. Она убежала. Никто не заметил. Скрылась и перенеслась в большую комнату с роялем и Алиной. Сейчас это было для неё необходимым убежищем. Маленькая Алина с очками, сползающими на кончик длинного носа, и брызжущей поверх них искрой взгляда. Алина, стучащая кулаком по своей крохотной ладошке, деспот, приказывающий Тамар направлять звук к кончику большого пальца, к ноготку, накрашенному красным лаком: "Ла-а!" – поёт Тамар про себя, максимально сосредоточившись, - "Ло-о!" – поёт против неё Алина. - "Мой ноготь ещё совсем те-бя не чув-ству-ет!" "Ла-а..." "Больше резо-нанса..." И это помогает, это массирует пустоты в её голове и вливает в неё звуки, как горячую кровь, успокаивает и напоминает ей, чему она на самом деле принадлежит, и где она легко объединяется сама с собой.

Минуту спустя она ощутила, как его глаза колют её сквозь зеркало:

- Последний раз ты произносишь это слово. Поняла? Последний раз ты даже думаешь его. Ты должна Песаху семьдесят шекелей, и это уладишь с ним сама. Но если ещё хоть раз скажешь такое – тебе конец. Мама родная тебя не узнает после того, как я с тобой рассчитаюсь.

***

Потом они ехали в полном молчании. Её голова болела от пощёчин, вся её душа кричала, а щёки горели от ударов и от стыда. Лет десять никто не бил её по щекам. Когда она была маленькая, и мама иногда, раздражаясь, хлестала её, папа торопился встать между ними. И однажды, когда мама вышла из себя (Тамар уже не помнила, что она такого натворила, что привело к такой вспышке) и гонялась за ней по дому, она услышала, как папа кричит из своего кабинета: "Не по лицу, Тельма!" – и сквозь ужас бегства почувствовала горячий прилив благодарности за то, что пытался защитить её.

Сейчас она подумала, может, он просто боялся, что на ней будут видны следы.

Он всегда большего всего боялся, что кто-то увидит.

Она заставила себя не думать о том, что только что произошло. Знала, что, если будет думать, заплачет. Мобилизовала себя на действие, загрузила свой мозг лихорадочными расчётами: если Мико на каждом её выступлении ворует два или три кошелька; если каждый день у неё четыре или пять выступлений, и будут дни с десятью выступлениями; если в общежитии двадцать или тридцать парней и девушек, а, может, и все пятьдесят; если в каждом кошельке сто или двести шекелей. А иногда, может, и тысяча – у неё закружилась голова. Мелкий удачливый жулик. А, может, не такой уж и мелкий. В своих грубых подсчётах она дошла до десятков тысяч шекелей в день. Это показалось ей нелогичным, но и повторный расчёт привёл к тем же суммам. У неё вспотели ладони. Попробовала перевести на более понятный язык. Сказала себе, что Песах Бейт-Алеви получает за полчаса то, что она не заработала за год работы у Теодоры.

В Зихрон-Яков они приехали в пять часов вечера. Тамар была взвинчена и разбита. С трудом выбралась из машины. Не верила, что сможет стоять перед чужими людьми и петь, не плача.

Но она вышла. Это выступление, и она обязана появиться. Это совсем не было связано ни с Мико, ни с Песахом, ни с грязью, в которую они пытались её втянуть. У тебя выступление, так выступай. Ты будешь выступать в любом состоянии. И, если ты не можешь найти для этого силы в себе, найди их в Алине, она не простит тебе, если отступишь: "Даже артист, который дома ругается с женой, что, у него есть сейчас настроение быть Гамлетом? И все-таки он делает Гамлета!"

Она притащилась на бульвар, покрутилась там несколько минут, посмотрела на витрины, увидела в них своё отражение: худая лысая девочка с огромными глазами и ртом, который сегодня похож на перевёрнутый серп.

Она ходила между людьми, между маленькими и большими семьями. Задул лёгкий вечерний ветер. Дети шалили, бегали друг за другом, родители лениво покрикивали на них. Тамар украдкой окуналась в эту крохотную благодать. До чего ж ты, глупая, дошла. Теперь черства душа твоя. В кафе, выплеснувшемся на тротуар, сидели молодой симпатичный отец и мальчик лет пяти-шести. Мальчик попросил отца дать ему почитать "Едиот[28]", лежавшую на столе, но не сумел перевернуть газетную страницу, и большие листы путались и прилипали к его лицу, а он покатывался со смеху, и отец терпеливо объяснял ему, как это делается, снова и снова показывая правильные движения.

Между ними тянулась нить любви, и Тамар почти шагнула вперёд, чтобы попросить отца разрешить ей навсегда стать няней его мальчика. Она даже знала песни из "Звуков музыки"! Её лихорадила тоска по Нойке, по её заразительной жизнерадостности, по персикам её щёк, по их совместным шалостям, по тому, как выглядит кухня после того, как они пекут торт-сюрприз для Леи, и как они вместе выступают на Леиной кровати, включают музыку на полную громкость, корчат физиономии двух тёртых рокерок из женской тюрьмы в Огайо, а Нойке-то всего три года! Как будет здорово, когда ей исполнится семь, и семнадцать, Тамар сможет быть её лучшей подругой, сестрой, наставницей, самой близкой душой. Она тут же записала в голове срочный вопрос к Теодоре, один из тех вопросов, о которых только с Тео можно говорить: если человек, неважно кто, решает скрыть под бронёй, закупорить себя, свою душу, на какое-то определённое время, чтобы выполнить трудное задание, неважно что, сможет ли он после завершения своего задания снова стать самим собой, таким, каким был до того?

С опозданием на заплетающихся ногах пришла она на место, которое себе наметила. На тротуаре напротив "Дома Аронсона" рядом с огромным глиняным горшком с высаженным в нём виноградом. Она нашла удобное место для Динки, стараясь, чтобы они видели друг друга. Потом встала в центре воображаемого круга, который начертила вокруг себя, склонила голову и начала настраиваться на выступление. Ей было трудно почти, как в первый раз миллион лет назад на бульваре в Иерусалиме.

И вдруг, неожиданно даже для самой себя, она открыла рот и запела. Запела громко, даже громче, чем обычно. Голос звучал совершенно отдельно от неё, отдельно от всего, что с ней случилось. Он остался таким звонким и чистым, что ей почти не верилось, что такое может быть. Она даже почувствовала лёгкое удивление, что он может быть так отделён от всего того, что она сама испытывает. Две первые песни она пела в полном тумане, сосредоточившись главным образом на усилии приблизиться к нему, к голосу, снова сделать его своим. Странное чувство. Впервые в жизни она испытывала что-то вроде неприязни к своему голосу, который будто бы хотел остаться чистым, когда она пачкается. Почти не раздумывая, она изменила намеченную программу и запела Курта Уайля – Алина зовёт их "песни мизантропов" – пела о Дженни, эксплуатируемой горничной, угнетённой шлюхе, которая мечтает о корабле с восемью сияющими парусами, пятьюдесятью пятью пушками и десятками пиратов, который пристанет к берегу её города напротив мерзкой гостиницы, в которой она работает, и сметёт ураганным огнём город, гостиницу и всех тех, кто над ней издевался. Она не впервые пела это, но сейчас песня пробрала её до самых корней, и она сразу почувствовала, что поёт из нового места в себе, из самого нутра, от земли. Она пела с Мариан Пейтфул, которая научила её петь "Дженни", Мариан Пейтфул, которой восхищался Шай, особенно ему нравилось её пение в период после наркотиков; в его комнате они вдвоём слушали её дымный, обугленный голос, и Шай сказал, что только та, которая по-настоящему сгорела при жизни, может так петь. Тамар тогда с болью подумала, что она, по-видимому, никогда так не споёт, потому что ничего такого не может случиться в её жизни.

Её руки начали двигаться, лицо снова стало выразительным, то лицо, которое получало пощёчины. Голос тёк в её теле, как кровь, оживляя своим течением руки, живот, ноги. Немного тяжеловатую грудь. Горячие круги обвивали её тело, и она двигала ими в соблазне, в лёгком опьянении. Она пела себе, для себя, это уже почти не относилось к окружающим её людям, и они это почувствовали и, наверно, поэтому тоже хотели заглянуть в то, что творилось внутри неё; но она не обращала на них внимания, они сейчас окружали её совершенно случайно. Она пела, позволяя голосу катиться вглубь себя, в самые тёмные ходы, из этих мест она никогда не отваживалась петь, с такой уродливой хрипотой, выжженная и пересохшая. Теперь и она вместе с ним проникала в них, замаранная, наполненная сдавленными рыданиями, одиночеством и ядом, пока не почувствовала, что он поднимается оттуда, тянется и освобождается из неё, поднимая её за собой, мало-помалу, её теперешнюю, и то, что она утратила за последний год, и то, что растёт в ней, мало-помалу, наперекор всему.

Сквозь туман она видела, как новые и новые люди собираются вокруг неё. Никогда не было у неё такой многочисленной публики. Она пела уже больше, чем полчаса, и не могла уйти – не от них, а от нового места, которое нашла.

В заключение она спела своё соло, которое у неё отняли, её любимое соло из "Стабат Матер" Перголези. Именно этим решила закончить, чистыми звуками, прозрачными, как хрусталь. В этот раз никто не смеялся, и пение снова было тем единственным, что полностью вмещало её всю. Тысяча уроков не дала бы ей этого ощутимого знания: голос был её местом в мире. Домом, из которого она выходит и в который возвращается, в котором она может быть вся целиком и надеяться, что её будут любить за то, что она собой представляет, и вопреки тому, что она собой представляет. Если бы я должна была выбирать, быть счастливой или хорошо петь – писала она однажды в дневнике, когда ей было четырнадцать лет – у меня нет никакого сомнения, что бы я выбрала.

Одно чудесное мгновение, внутренний покой и умиротворённость, а потом она начала приходить в себя и вспоминать, где находится. Увидела курчавую голову Мико, медленно движущуюся между рядами, и тут же изо всех сил сомкнула ресницы, она пела, зная, что её голос сейчас заставляет кого-то из публики забыться на минуту, и понимала, что это значит, слова "соучастие в преступлении" журчали в ней, а она продолжала петь.

Закончив, чуть не упала от головокружения и взволнованности. Расправила на земле шапку. Согнувшись на минуту в сторонке, прижалась всем телом к Динке, набираясь от неё сил. Люди сгрудились вокруг неё. Кричали ей: "Браво!" Вся шапка покрылась шекелями, и, впервые за всю её карьеру, там даже зеленела двадцатка. Она собрала всё в рюкзак, но они просили петь ещё. Вместе ритмично кричали ей: "Ещё! Ещё"

У неё уже не было сил, слишком много чувств струилось в ней, и они видели, и всё равно не уступали. Знали, что сейчас получат её последнюю вещь, самую-самую. Она была красная и растерянная, и вся блестела, будто сбрызнутая росой. Они аплодировали, и она смеялась. Она была сейчас перед публикой в другом месте. В месте возбуждённом, восторженном, и опасном для неё; потому что когда она выступает с хором, она хорошо защищена со всех сторон от разложения и позора, которые иногда бывают в эту минуту. А в некоторых залах ещё и занавес опускается, скрывая от публики опьянение, которое наступает потом. Здесь занавеса не было. Она стояла среди них, и они бессовестно насыщались чем-то, что было в ней, что она могла ощущать только, когда они так высасывали её. И была в этом такая возбуждающая и питающая сила, что она испугалась, что уже отдала слишком много, и что-то ушло безвозвратно.

И поэтому она спела им на бис маленькую и скромную песню, французскую детскую песенку о пастухе и пастушке, о пастухе, который нашёл в долине маленького козлёнка и возвращает его пастушке с маленьким условием: поцелуй в щёку. Эта песня очистила её, заставила прийти в себя. Она увидела Мико, удалявшегося оттуда лёгким шагом с оттопыренными карманами брюк. Её глаза следили за публикой. Откуда на этот раз придёт крик о помощи. Укол вины в сердце. Как она выдержит это и не признается тут же и немедленно перед всеми. Но у неё есть задание. У неё есть роль. Эти слова она повторяла про себя, когда пела наивную песенку, и только благодаря им сумела быть невинной, милой и пленительной; и только благодаря своему богатому опыту смогла удержаться и не запеть то, что кто-то громко кричал в ней, как ты можешь, ты, со всеми твоими принципами, с твоей требовательностью ко всему миру...

- Неплохо, - хмыкнул Мико, когда она протянула ему пакет так, будто была больна заразной болезнью, - всё же чему-то научилась, только в следующий раз покороче.

Он молча считал. Только губы его двигались.

- Ничего себе, - сказал он ей через зеркало, - ты сегодня сделала сто сорок шекелей. Приходи каждый день.

Она с отвращением отвернулась от него. Боялась, что её вырвет. На сиденье рядом с ним валялся коричневый бумажник, раскрытый. На один миг она увидела там маленькую фотографию – это был снимок того смешливого мальчика из кафе.

***

Она уже начала сомневаться, что когда-нибудь встретит там Шая. Через неделю после прихода в заброшенную больницу она уже точно понимала, о чём говорила Шели в первый день: она втянулась. Бывало, что она часами даже не думала, почему находится там, ради кого. И о своей прошлой жизни она тоже почти не думала: как канатоходец, которому нельзя смотреть вниз, в пропасть под ногами, она отметала любую мысль о родителях, о людях, которых любила, о хоре, даже об Идане. За эту неделю она проехала тысячи километров по всей стране. Она насчитала девять разных водителей, возивших её, была в Беер-Шеве, и в Цфате, и в Афуле, и в Араде, и в Назарете. Научилась есть во время езды, не испытывая обычных для неё приступов тошноты, и спать каждую удобную минуту, свернувшись, как груда тряпья, на заднем сиденье. Она научилась петь пять, и шесть, и семь раз в день, не срывая голос, и, главное, научилась молчать.

Она, с её болтливостью. Этому её начал учить Мико, отвесив ей две пощёчины. Потом она усвоила, что и ребятам не всё можно говорить, и, как предупреждала Шели, лучше не задавать вопросов; каждый из находящихся там, в общежитии, был так или иначе ранен. Каждый из них избежал какой-нибудь трагедии. И под грубостью и крикливостью этой большой компании тщательно хранились правила поведения, в которых было немало сострадания и благородства. Каждый вопрос о доме, из которого ты пришёл, сбежал или был выгнан, вызывал новые волны боли и бередил раны, которые, может быть, уже начали затягиваться. И каждый вопрос о том, что с тобой будет, куда ты отсюда пойдёшь, что ждёт тебя в жизни – вызывал отчаяние и страх. Она очень быстро ощутила, что прошлое, а также и будущее, здесь "вне пределов досягаемости": общежитие Песаха существовало в измерении постоянного, продолжительного настоящего.

Это ей как раз подходило, она тоже боялась, что каждое лишнее слово её выдаст. Может быть, поэтому её дружба с Шели стала слегка сдержанной. Иногда рано утром или поздно вечером – прежде, чем Шели, как она говорила, "расплющивалась, как помидора, на кровати" – они обменивались несколькими словами, впечатлениями от прошедшего дня, чувствуя, что обеим очень хочется сказать больше, поговорить по-настоящему, и сами себя останавливали, понимая: они так же, как и все, кто сюда пришёл, испытали на себе предательство со стороны самых близких им людей, и они тоже усвоили урок: бывают ситуации, когда ни на кого нельзя по-настоящему надеяться. Как сказал кто-то? Каждый сам за себя.

В такие минуты они обменивались выразительными взглядами, полными боли: и ты, и я – одинокие партизанки, пытающиеся выжить на вражеской территории и боящиеся открыть свою тайну чужому. И каждый человек – чужой. Даже такой милый, как ты, Тамар, как ты, Шели. Прошу прощенья. Даже я. Очень жаль. Может, когда-нибудь. Хорошо бы. В другой жизни, в другом воплощении...

Не все были одиноки, как она. Она заметила, что там были друзья, пары; были даже три "семейные комнаты", были группы маленькие и побольше. Возле столовой была комната, служившая подобием клуба, в которой парни и девушки играли в пинг-понг и нарды, а Песах пожертвовал улучшенный кофейный автомат и пообещал вскоре привезти компьютер, такой, на котором можно даже писать музыку. Она слышала, что по ночам иногда устраиваются вечеринки в комнатах, и знала, что люди вместе курят и вместе играют; со своей обычной позиции стороннего наблюдателя она видела, с какой радостью они встречаются друг с другом вечером в столовой. Сближение, объятие, руки, обнимающие спину, похлопывание, ещё одно, эй, брат, как дела, классно. И на мгновения, в её одиночестве там, даже это могло вызвать в ней зависть.

Но то, для чего она пришла сюда, оставалось далёким и недостижимым, как и в первый день.

Когда ещё жила дома и только планировала это дело, она была уверена, что будет действовать здесь, не переставая - думать, разгадывать, увязывать факты. Но как только она поселилась в общежитии, её мозг стал медленным, тяжёлым и невидящим. Таким невидящим, что иногда её охватывал страх, что она останется здесь навсегда, втянутая в магический круг выступлений и сна, и постепенно совсем забудет, для чего пришла сюда.

Она должна была силой пробуждать себя от этого отчаянного, завораживающего колдовства. Постепенно и старательно собирала она фрагменты мозаики: там были артисты, двадцать парней и девушек, или тридцать, или пятьдесят. Невозможно было узнать. Они приходили и уходили, пропадали надолго и неожиданно появлялись снова. Иногда она чувствовала себя там, как на шумном вокзале или как в лагере беженцев. Она не знала, попали ли все остальные в общежитие тем же путём, что и она. Из того, что уловила, она поняла, что они слышали так же, как и она, разговоры об этом месте и очень хотели, чтобы "охотники за талантами" Песаха обнаружили их; к её удивлению выяснилось, что в разных местах, во всех концах страны, ходят слухи об этом единственном в своём роде общежитии, и что у него есть какой-то романтический ореол необычности и артистизма. Люди из Тверии, из Эйлата, из Гуш Эциона, из Кфар Гильади, даже из Тайбы и Назарета, все слышали, что есть такое место, что если тебя в него примут, ты будешь выступать на улицах сотни раз по всей стране, набираться опыта и уверенности, и выйдешь более искушённым мастером сцены, чем после четырёх лет в каком-нибудь прилизанном театральном училище. Никто из них никогда не говорил вслух о Мико и его друзьях и об их работе; артисты жили вместе с преступниками, проводили с ними долгие часы каждый день, ели и ездили с ними, выступали рядом с ними и как будто ничего не видели, не слышали и не говорили о том, что там в действительности происходило. Тамар чувствовала, как это происходит и с ней тоже, как она приучает себя быть "тремя обезьянами". Однажды ночью, возвращаясь с выступления в Нес-Ционе, она лежала голодная, свернувшись на заднем сиденье, и думала, что начинает понимать, как люди десятилетиями привыкают жить под властью диктатуры и угнетения, отключаясь от происходящего вокруг, потому что, если поймут своё действительное положение и честно скажут себе, чему они содействуют, им придётся умереть со стыда.

Будучи не в силах вынести действия Мико и его друзей, она видела только артистов. Там были мимы, фокусники, скрипачи и флейтисты. Была одна виолончелистка – девушка с печальным лицом, в очках и тонкой красной шляпке с загнутыми полями, которую никогда не снимала; Тамар удивлялась, как можно убежать из дому с виолончелью. Был русский парень, который ездил на высоком одноколёсном велосипеде, Тамар вспомнила, что он выступал рядом с ней на бульваре до того, как она попала сюда. Были два брата из Назарета, которые поражали своими трюками на ходулях, и парень-эфиоп, который замечательно рисовал на асфальте чёрных ангелов и золотых единорогов. Парень из Америки, утративший веру ешиботник, рисовал углём стилизованные жестокие карикатуры людей на улицах, и в общежитии тоже рисовал всех без перерыва, и все уже привыкли к нервным движениям его карандаша; рыжий религиозный парень из Гуш-Эциона, растерянный, с мутным взглядом умел глотать огонь и плевать огнём; были две девушки из Беер-Шевы, похожие, как сёстры, или даже близнецы. Они читали мысли, по крайней мере, так они говорили, и Тамар старалась держаться от них подальше. Было не менее десятка жонглёров, которые подбрасывали и ловили шары, палки, кегли, яблоки, факелы и ножи; один высокий парень с лживыми глазами придумал своё особенное искусство. Он подражал прохожим на улице - имитировал движения и походку: шёл за ними почти вплотную, когда они пересекали круг его представления, и, незаметно для них, копировал их под хохот зрителей; однажды вечером за ужином Тамар заметила напротив себя девушку, которую видела однажды на "Площади Кошек", ту, что жонглировала двумя горящими верёвками. Ещё была "резиновая девушка" с недобрым лицом из киббуца на севере, которая однажды в пятницу после ужина поразила её тем, что уложила своё длинное тело в ящик из-под кока-колы. Очень молодой парень, почти мальчик, немного похожий на Эфи из "Где Эфи?", владел искусством мыльных пузырей всех форм и размеров; один бледнолицый иерусалимец с чёрными жирными волосами называл себя "поэтом улицы"; в считанные секунды рифмовал слова по заказу для того, кто платил. Были ещё певцы и певицы такие, как она, с одной из них она перекинулась парой слов во время поездки в Ашкелон и обнаружила, что они даже поют одни и те же песни (те, что на иврите). Были исполнители "рэпа", игравшие на пустых жестянках из-под краски, и один, который играл на пиле, и другой, который исполнял целые произведения на бокалах для вина, с помощью трения пальцами о края бокала. Было не меньше пяти гитаристов, как Шай, но из того, что она слышала иногда, проходя мимо комнат, никто из них не играл так, как он. Бывало, что кто-то упоминал его имя, с уважением, но и с оттенком печали, как бы говоря о человеке, которого уже нет.

Но самого Шая она там не видела.

***

Проснувшись однажды ночью, она услышала голоса и крики. Минуту лежала, не понимая. Думала, что она у себя дома. Пыталась привязать тени к знакомым вещам. Крики усилились. Она забеспокоилась. Посмотрела на часы: половина третьего. Вдруг вспомнила, где она. Вскочила на ноги. Подбежала к окну. Внизу стояла машина, и трое мужчин пытались вытащить из неё кого-то, кто не хотел выходить. Он цеплялся руками за дверь. Они тянули его и били по рукам. Один из них был Мико, и ещё она узнала Шишко, похожего на Элвиса. Она прижалась лбом к окну, пытаясь разглядеть каждую деталь, но мужчины окружили машину и заслоняли собой происходящее. Они тихо ругались и то и дело наносили кулаками удары внутрь через окно, очевидно стараясь оглушить того, кто в машине. Тамар тихо вскрикнула и, сама того не замечая, закусила кулак до крови. Потом из здания выбежал Песах. Бросил обеспокоенный взгляд вверх, на окна. Вернулся в здание и погасил лампу над входом. Теперь стало труднее различать, что там творится. Песах подошёл к машине, остановился на мгновение возле открытой двери, уперся лбом в крышу, и Тамар надеялась, что он разговаривает с тем, внутри, пробуя убедить его выйти по-хорошему. Но тут, медленно, почти лениво, его локоть отошёл назад, и большая рука нанесла внутрь один удар. Сразу наступила тишина. Тамар дрожала, стоя у окна. Один из мужчин вытащил из машины что-то, напоминающее свёрнутый ковёр. Легко взвалил его на спину и вошёл с ним внутрь. На одно мгновение, когда он стоял у входа в здание, Тамар увидела кисти рук того, кто лежал у него на спине. Она знала только одного человека с такими длинными пальцами.

***

Время шло. Кто знает, куда уже добрался мальчик, едущий верхом на верблюде по пустыне Сахара, о котором думал Асаф. Сам Асаф в те дни в конце июля уже начал работать в муниципалитете. По восемь часов в день одиноко сидел он в пустой комнате рядом с отделом водоснабжения, отвечал на телефонные звонки, сообщал те немногие сведения, которые знал, развлекался, составляя свою сборную звёзд для ФИФА 99, и не знал, что через несколько дней в его жизнь войдёт большая собака, которая потерялась, вслед за ней ворвётся девушка, тоже немного потерявшаяся, и что с той минуты он уже не будет думать, чем занимается в это время юнга на корабле, плывущем в северном море, а будет непрерывно спрашивать себя, где Тамар.

В один из тех вечеров, когда Асаф ещё слонялся с Дафи Каплан, устало смеясь над грубыми шутками Рои и считая минуты до конца вечера, Тамар вернулась в общежитие, когда там уже ужинали. Она приехала из Бат-Яма или Нетании, точно не помнила. Поспешила в комнату переодеться. Как обычно, оставила там Динку: если вдруг встретит за ужином Шая, лучше, чтобы Динки там не было, чтобы не прыгнула на него у всех на глазах.

Умылась над ржавой раковиной в комнате. Посмотрелась в треугольный осколок зеркала, оставшийся на стене. Её волосы немного отрасли. На голове начали пробиваться маленькие, очень чёрные колючки. Она подумала, что ей даже идёт, и пару минут была занята необычными для неё размышлениями о своей внешности, мечтами о приятной ванне, о нежных кремах, об Алине, всеми силами пытавшейся превратить её в красавицу. Она вошла в столовую, всё ещё неосторожно улыбаясь, и была застигнута врасплох.

Потому что, как только вошла, увидела его и вздрогнула. Такой худой и осунувшийся. Как его собственная бледная копия. Она прошла мимо него, двигаясь скованно, уставившись глазами в пол, с побелевшим лицом. Шай смотрел на неё невидящим взглядом. Может, задумался, может, был под действием наркотиков, одно было ясно: он её не узнал, и это было неожиданное и тяжелейшее потрясение: даже он не спас её от отчуждённости. Сидел, погружённый в себя, слегка раскачиваясь, будто молился. Она увидела, что он одет в её любимую синюю жилетку, теперь уже грязную и порванную. Он ковырял вилкой пюре. Тамар с огромным усилием съела остывшую порцию, размазанную по её тарелке (мамочка всегда сердилась на опаздывающих). Ей казалось, что вся комната вдруг замолчала, и что все смотрят на неё и на него.

Шели вбежала, взволнованная, ещё более высокая в своих новых жёлтых туфлях "Др. Мартин", зелёные волосы сверкают, и мгновенно всех зажгла. Она подбежала к Тамар с радостью, всегда с той же, первой радостью:

- Дай мне сесть рядом, ну, подвинься, один шаг на север, я должна рассказать тебе что-то потрясное, - и начала рассказывать, но сразу увидела отстранённые глаза Тамар, отстала от неё, болезненно поёжившись, но проблемо, минуту посидела тихо и, так же радостно, начала болтать с парнем справа от неё: сегодня во время выступления в Ашдоде к ней подошёл какой-то важный импресарио с местного телеканала и предложил ей подписать контракт на три года, с возможностью гастролей в Нью-Йорке... Но, когда рассказывала, ей стало странно, что может быть интересного для американцев в пародиях на Иги Ваксман и Сарит Хадад, и её лицо слегка погрустнело. Тамар старательно прожевала пищу. Потом осторожно подняла голову. Взглянула на него. Он смотрел на неё, потому что она была новенькая. Постепенно его зрачки расширились, и черты лица начали искажаться.

Она моментально опустила голову. Нельзя, чтобы кто-то заметил, что между ними существует связь. Что они знакомы по прежней жизни. Попробовала холодный омлет и отодвинула его на край тарелки. Шели рядом с ней негодовала на собственную глупость. Цедила, что она дура из дур, если могла поверить этому подонку. Фиг он возьмёт её в Америку. Визитку он ей показал с золотыми выпуклыми буквами, задурил её болтовнёй, а она всё проглотила. Целый час она провела с ним в какой-то вонючей гостинице. Теперь, чтобы наказать себя, она опять сбежит отсюда. Пойдёт в Лифту[29]. Подохнет там, как собака, как ей и положено. Парень рядом с ней пытался её успокоить. Вокруг было очень шумно. Над другими столами порхали ломти хлеба. Люди веселились в этот вечер, как никогда, может, потому, что там не было ни Песаха, ни его бульдогов. За столом у двери парни громко и фальшиво запели "Почему зебра ходит в пижаме", остальные подхватили, аккомпанируя вилками и ложками по столам. Мамочка верещала, угрожая, что всё расскажет Песаху, и один высокий парень, имитатор телодвижений, вскочил и начал танцевать с ней, сгибаясь и прижимаясь щекой к её щеке, пока не заставил её улыбнуться. Тамар прикоснулась к своему лбу. Потом провела пальцем по левой щеке. Дважды моргнула. Прикоснулась к правой щеке. Потом, будто случайно, подняла вверх палец. Прикоснулась к мочке правого уха. Дважды обмахнула подбородок. Сделала ещё пять-шесть таких движений плавно и медленно, хотя сердце и стучало, как бешенное. Шай не отрывал от неё глаз. Его губы двигались, будто он читал вслух. Он и правда читал. Это было первое чудо, на которое она надеялась: чтобы он вспомнил. Чтобы, несмотря на то, что прошло много времени, несмотря на всё, что с ним случилось, и на наркотики, он всё ещё помнил их тайный язык пальцев.

- Я пришла вытащить тебя, - сказали пальцы.

Он опустил голову. Она увидела, как поредели его красивые волнистые волосы. Как исхудали суставы рук.

Потом он выпрямился на стуле. Минуту смотрел вверх, в потолок. Она видела, что он пытается вспомнить. Он неуверенно дотронулся до правой щеки. Коснулся подбородка, кончика носа. Один раз ошибся и сделал знак отмены, растянув губы. И снова писал ей буква за буквой:

- Нас обоих убьют.

Справа от неё парень, играющий на пиле, возбуждённо говорил Шели:

- Лифта? С русскими? Ты спятила? Они самые прожжённые.

- Почему, что у них есть такого, чего нет здесь? – спросила Шели и вдруг засмеялась. Её поведение сегодня было странным, вызывающим и переменчивым, но у Тамар не было на это времени.

- У них есть винт, - объяснил высокий лохматый парень с немного обезьяньей верхней губой, - эта штука влезает тебе прямо в мозг, трррр, как винт. – Шели с сомнением покачала головой. Задрожали её зелёные волосы, озаряющие любое пространство, где бы она ни находилась. – Нет, ты послушай: это фосфор с сиропом от кашля и перекисью водорода. Самая большая гадость из всех наркотиков, героин против него – трава, так забирает, и стоит всего ничего.

- Я к таким в жизни не прикоснусь, - сказала Шели, тоненько хихикая, - я максимум нюхаю.

Посреди напряжённой беседы с Шаем Тамар вспомнила, как Шели говорила в тот день, когда они встретились, что она к героину не прикасается, только травка.

Она написала пальцами:

- У меня есть план.

Он начал ей отвечать. Одна девушка обратила внимание на его странные движения и тронула за плечо подругу, чтобы посмотрела. Тамар согнулась над тарелкой и запихала в рот холодный омлет; Шай выглядел так, будто играл пальцами воображаемую мелодию.

Он сказал:

- Я употребляю.

Тамар ответила сразу, почти не поднимая головы от тарелки:

- Сказ хоч брос. – Ты сказал, что хочешь бросить. Их фразы были короткими и конкретными, и она сразу увидела, что, несмотря на всё, что с ним случилось, он может понять её даже по половинкам слов; это тоже было хорошим знаком. Как в детстве, когда им иногда запрещали разговаривать друг с другом во время еды, когда пробовали как-то ограничить их бесконечное погружение в свой собственный мир, закрытый для чужих. В те дни они ограничивались одними началами слов: я хо спа; или: ка сегод против еда.

Прошло целых две минуты, пока Шай ответил:

- Не могу сам.

- Вместе.

Он подпёр голову руками, и казалось, что его голова весит тонну. Тамар вспомнила песню, которую пела в хоре, на слова Эмили Дикенсон, она называлась "I felt a funeral in my brain".

Его пальцы вдруг так задрожали, что Тамар испугалась, что все увидят. Он написал:

- Ты одна не смо.

Она ответила: - Я смо.

А он: - Беги отсю.

А Тамар:- Толь с тобой.

Вдруг у него вырвался стон. Громкий, глубокий стон. Он резко встал и, пытаясь ухватиться за стол, опрокинул стакан.

Все замолчали. Он хотел поставить стакан на место, но его пальцы не могли его удержать. Стакан прямо прыгал, будто был смазан скользким маслом, и казалось, что он старается убежать от его руки. Ему пришлось схватить его двумя руками, чтобы поставить. Это длилось от силы три минуты, но тянулось бесконечно. Все глаза были направлены на него. Очень высокий и тонкий, он качался, как стебель на ветру. На его лице выступил пот. Все прекратили есть и говорить и смотрели на него. Он отступил назад, опрокинув стул, отчаянно и покорно взмахнул рукой и выбежал из комнаты.

Тамар набросилась на пюре, омлет, хлеб. На всё. Только чтобы не поднимать головы и не видеть их глаз.

Кто-то тихо сказал:

- Если парень сейчас не выкарабкается из этого, на всю жизнь ему крышка, – наступило тягостное молчание. Может, из-за того, что было упомянуто будущее, будущее, о котором запрещено говорить, будущее, которого нет.

Одна из девушек, наверно, недавно прибывшая, спросила, кто этот парень, который вышел, и ей ответили, что он треснутый. Ходячая трещина, сказал один парень; но кто он, кем он был, спросила девушка, и Тамар окаменела. Кто такой Шай. Кем он был. Они уже оплакивают его. Ей было больно видеть, с какой лёгкость такой человек, как Шай, становится пищей для их сплетен. Попробуй, опиши Шая, уложи им в два предложения всю эту удивительную путаницу и все противоречия, заключённые в нём.

- Он что, никогда не разговаривает? – спросила новенькая с нахальством новичков, и несколько голосов ей ответили, Тамар почувствовала, как им нравится говорить о нём, какой притягательной загадкой он им кажется; да, вначале думали, что он немой. Но играет, как чёрт. Только без допинга он не может, но когда он примет и играет – деньги так и бегут. Ты что, даже на телевидении им интересовались, сам Дуду Топаз случайно услышал его на улице и пригласил в свою передачу, но Песах не разрешил, сказал, что он не созрел для такой большой популярности...

- Это Джими Хендрикс Песаха, - сказал один из музыкантов, и Тамар услышала в его голосе знакомую зависть, пыль зависти всегда была в голосе говоривших о Шае, - и Джим Морисон[30] тоже. Море таланта, но конченый до ужаса. пусту. а. ос и раскачивались друг перед другомтичным и милым -этого напримерМоре

Она больше не могла есть. Даже для того, чтобы скрыть своё состояние. Сидела застывшая и надеялась, что никто на неё не смотрит. Её потрясение было вызвано не столько состоянием Шая, сколько его решительным отказом принять её помощь. Именно то, о чём Лея её предупреждала: он будет не готов и даже не способен помочь ей, поддержать её. "Но он просил меня прийти! – сердито заявила Тамар, когда сидела с Леей. - Он сам позвонил и умолял, чтобы кто-нибудь пришёл его спасти!" И Лея ещё раз объяснила ей, что он до смерти будет бояться изменить что-либо в своей разрушенной жизни, и до смерти будет бояться лишиться уверенности, которую даёт ему здесь регулярное снабжение продуктом. В голове у Тамар заклубилась угроза: вот этого-то она и не предусмотрела. Как она вытащит его без его участия и, возможно, против его воли? Что-то у неё в животе опускалось и опускалось без конца. Вот тебе, девочка моя дорогая, в лилиях пасущая[31], в облаках витающая, вот тебе, наконец, слабое место твоего мегаломанского плана.

Она месяцами планировала каждую деталь. Скрупулёзно повторяла и пыталась заранее угадать все возможные этапы и те проблемы, которые возникнут на её пути сюда, до встречи с ним; и с той же бескомпромиссной педантичностью планировала, как она одна будет за ним ухаживать после того, как вытащит его отсюда, точно рассчитывала, сколько коробок свечей и спичек понадобится ей в пещере, не забыла принести открывалки, мазь от комаров и бинты, и только об одной малости она не подумала: как она вытащит его отсюда, если у него не будет сил и мужества выбраться.

Она была потрясена собственной слепотой. Как это случилось? Как она не послушала предупреждений и словно нарочно обрекла себя на неудачу?! Она встала и положила тарелку в раковину. Во дворе уже сидели на земле несколько парней и девушек. Она увидела зелёную гриву Шели, лежащую на плече высокого крупного парня. Другой парень с индейским лицом и длинной косой схватил гитару и запел. Она открыла окно, чтобы подышать воздухом, и песня обволокла её. Она не могла противиться её печальному и мрачному ритму: экстази дешёвый / белый для толпы / синий LSD / денежки плати / да здравствует анархия / тоске не место тут / мы чувства пробуждаем / а нас менты метут...

И парни и девушки вокруг него громко выкрикивали в такт мелодии: "Разве – можно – делать – так – разве – можно – делать - так".

А парень: больше нет чудес / мы ничего не ждём / умирая здесь / мы всё перевернём... И опять пел с начала с монотонным ритмом, а она стояла и раскачивалась, ненавидя слова и крадя силу у музыки. Терзала себя повторяющимся припевом: разве можно делать так? Разве можно забыть продумать самую важную часть плана?

Так обидно было снова обнаружить, насколько мощны в ней силы, мешающие ей победить, её крысиный караван, эта пятая колонна. Она не знала, что ей теперь делать. Бросить всё? Вернуться домой с поджатым хвостом? Ещё одна чёрная крыса бежала вприпрыжку, скакала по всем постоянным и известным пунктам, почёсываясь задом о дорожные знаки и визгливо хохоча над ней: ты ничего в жизни не сможешь добиться! Мечтательница! Фантазёрка! Что-нибудь всегда испортится при воплощении, при столкновении твоего воображения с реальной жизнью... И вот уже собрался весь крысиный ансамбль, дикий писклявый хор: и именно поэтому ты не сделаешь серьёзной карьеры певицы, ты всегда будешь проваливать сама себя в минуты испытаний! Самое большее – будешь получать второстепенные роли, сначала Барбарины, а когда состаришься - Марцелины, а посредине, может, какой-нибудь Фроскиты[32]. Всю жизнь будешь слоняться одинокая и несчастная между любительскими хорами домов культуры. Максимум будешь руководить хором. И кстати: ты никогда не сможешь по-настоящему влюбиться, в этом нет никакого сомнения, из-за той самой детали "Лего", которой недостаёт твоей душе, и детей у тебя не будет, это ясно, ты уж мне поверь...

И вот, именно эта мысль помогла ей собраться. Тамар резко прекратила крысиный хоровод, мобилизовала остатки сил и дала ему решительный отпор. Попыталась трезво понять свой промах, честно и беспристрастно размышляла, не ожесточаясь на себя, и через минуту нашла простой ответ, что если бы она подумала тогда, дома, что Шай не пойдёт ей навстречу, то, наверно, и не стала бы ничего предпринимать.

Так что, в сущности, хорошо, что она об этом не подумала. То есть, её мозг помог ей тем, что скрыл от неё это препятствие... Странно. Она выпрямилась и глубоко вздохнула: удивительно, как ей удалось преодолеть этот приступ желчи; вырваться из её челюстей. Это было что-то новое. Её охватило незнакомое чувство покоя. Почти уверенности в себе. Сейчас оно, конечно, исчезнет, но она сбережёт его в себе, запомнит то место в теле, где оно возникло, и попробует туда вернуться, сама извлечёт его во время следующего приступа.

А пока ей нельзя забывать, что она здесь совсем одна, без союзника, и ей нужно думать за двоих, то есть – создать ситуацию, в которой Шай убежит с ней. Она обязана поставить его перед свершившимся фактом. Эти мысли её немного освежили. Она почувствовала, что после долгих дней забытья, она снова возвращается к жизни. Подумала, где сейчас Шай. В какой комнате. В каком туалете без света он, согнувшись, готовит себе дозу на ночь.

Шели посмотрела на неё со двора с широкой улыбкой, слишком широкой, позвала её немного побалдеть. Глаза Шели были расширены, и что-то в её природной радости было острым и стеклянным. Тамар почувствовала, что сегодня она никого не может видеть, не может ни с кем говорить. Ей надо побыть одной. Смутно подумала, что она, как подруга, должна забрать Шели с собой в комнату. Присмотреть за ней, чтоб не распускалась так и не позорилась. Но у неё уже ни на что не было сил. Криво улыбнувшись, она сделала Шели знак "иду спать". Дотащилась до кровати и, как была в одежде, не помывшись после всего этого дня, даже не погладив Динку, свалилась.

Что здесь происходит, обессилено думала она, как всё началось, как это всё вдруг превратилось в мою реальность, в мою жизнь. В какую-то минуту ты делаешь малюсенький шажок, только на волосок от знакомой дороги, потом ты обязана поставить и вторую ногу, и вот уже ты на неизвестном пути. Каждый шаг более или менее логичен, рождается из предыдущего шага, и вдруг ты просыпаешься в кошмаре.

Прошёл час, другой. Она не могла заснуть. В её мозгу бушевали волны. Ты здесь рядом, кружилась в ней мысль, как при высокой температуре, я тебя вытащу. Она мысленно говорила с ним и умоляла, чтобы он прочёл её мысли, не знаю, как, но увидишь, я тебя вытащу, хочешь ты этого или нет, я вытащу и уберегу тебя, очищу тебя, и ты снова станешь тем, кем был, моим братом.

3. "Я, как слепой, за тобою иду"

***

После обеда с Носорогом Динка повела его в незнакомый район позади рынка. Они шли между маленькими белеными двориками. Асаф заглянул за деревянные ворота и увидел огромную герань, полыхающую красными цветами в старом жестяном корыте, он решил когда-нибудь, когда всё закончится, вернуться сюда: его опытный глаз оценил движение пятен света и тени, наметил кадры, обратился к чёрному коту, лежащему между осколками оранжевого стекла, которые торчали, как чешуя дракона, на верхушке стены. Во дворах вдоль стен были старые кресла и кое-где матрацы, на подоконниках стояли большие банки с солеными огурцами. Асаф и Динка прошли мимо синагоги, в которой молились люди в рабочей одежде, мелодия предвечерней молитвы была ему знакома, это была мелодия его отца и деда. Миновали уродливую бетонную глыбу – общественное убежище, покрытое цветными детскими рисунками – ещё одну синагогу, очень узкий переулок, над которым во всю его ширину, как свадебный балдахин, склонялась плакучая ива...

Тут Динка остановилась, понюхала воздух, посмотрела на небо, как смотрит человек, когда хочет узнать, который час, а часов у него нет.

И вдруг решилась. Уселась возле скамейки под ивой. Положила голову на лапы, глаза её были устремлены вперёд. Она кого-то ждала.

Асаф сел на скамейку. Ждал. Кого, чего, он не знал, но уже начал привыкать к этому состоянию. Кто-то придет, кто-то появится. Будет что-нибудь новое. Он ещё что-то узнает о Тамар.

Он только не знал, о какой из двух Тамар – Теодоры или полицейского? А может, есть и другая Тамар, третья?

Минуты тянулись долго, прошло четверть часа. Полчаса, и ничего не происходило. Солнце начало опускаться, всё ещё источая последний жар летних дней, но в узком переулке уже гулял ветер. Асаф вдруг почувствовал, как он устал. С утра был на ногах, и большую часть времени – бегом. Но причиной усталости был не только бег. Физические усилия никогда не выматывают его так. Было что-то ещё, вроде постоянного возбуждения, такого внутреннего горения, как будто у него повышена температура. Но он не чувствовал себя больным. Напротив.

- Динка, - тихо сказал он, не двигая губами, по переулку шли люди, и он не хотел, чтобы подумали, что он разговаривает сам с собой, - ты знаешь, который час? Скоро шесть. И ты знаешь, что это значит? – Динка подняла ухо. – Это значит, что два часа назад Данох запер свой кабинет, и ветеринар тоже ушёл домой. И я не смогу вернуть тебя туда сегодня. А это значит, что тебе придётся спать у меня. – Эта идея его обрадовала. – Есть только одна проблема, у моей мамы аллергия на собачью шерсть, но, к счастью, они за границей, мои родители, ты уж поосторожней там с шерстью...

Собака гавкнула и встала. Молодой человек, очень худой и немного сутулый, вышел из тени плакучей ивы. Асаф выпрямился. Парень тонким голосом сказал:

- Динка! – и подбежал к ней, приволакивая одну ногу. Было что-то странное в повороте его лица, будто он откидывал голову назад или видел только одним глазом. В руке он держал тяжёлый полиэтиленовый пакет с надписью "Маца Иегуды". Увидев Асафа, остановился, и оба отпрянули друг от друга.

Парень, очевидно потому, что ожидал увидеть Тамар, а обнаружил Асафа. Асаф, потому что увидел его лицо. Всю левую сторону его лица покрывал огромный красно-фиолетовый ожог. Всю щеку, подбородок и левую часть лба. Губы тоже, по крайней мере, до середины, выглядели ненатурально, тонкие, слегка натянутые и более светлые, чем вторая половина. Как будто их прооперировали, сформировав заново.

- Извините, - пробормотал парень и начал быстро отступать, - я был уверен, что это собака, которую я знаю. - И удалился, прихрамывая, спиной к Асафу, блестя чёрной ермолкой.

- Подождите! – Асаф побежал за ним, и Динка тоже, парень ускорил свои шаги, не оборачиваясь, но Динка обогнала его, вскочила на него и радостно залаяла, восторженно виляя хвостом. У него не было выбора, она была так взволнована, что ему пришлось остановиться, склониться к ней и обнять руками её большую голову, а она облизала ему всё лицо, и он засмеялся своим странным тонким и дребезжащим голосом.

- А где Тамар? – тихо спросил он то ли её, то ли Асафа, и Асаф сзади сказал, что тоже её ищет, и тогда парень встал и вернулся к нему, снова встал перед ним, так же скособочившись, и спросил, что это значит.

Асаф рассказал. Не всё, разумеется, только малую часть, про муниципалитет, Даноха и собачник. Парень стоял и слушал. Пока Асаф говорил, он ещё немного повернулся, почти незаметно, крохотными движениями, пока совсем не встал в профиль, неповреждённой стороной к Асафу. Стоял так, как будто в рассеянности глядел на ветви ивы перед ним, чтобы прийти к какому-то выводу, наблюдая природу.

- Это тяжёлый удар для неё, потерять собаку, - взволнованно сказал он наконец, - что она будет делать без собаки. Как сможет без неё обойтись?

- Да, - осторожно сказал Асаф, - она, наверно, к ней очень привязана.

- Очень привязана? – хохотнул парень, как будто Асаф сказал какую-то особенную глупость. – Что значит, очень привязана? Она метра не может пройти без собаки!

Асаф спросил почти равнодушным голосом, не знает ли он, где её можно найти.

- Я? Откуда? Она... она не рассказывает, только слушает. – Он ударил ногой по бордюру дорожки. – Она, как бы тебе объяснить, ты с ней говоришь, а она слушает. Что тут можно поделать? Ну, ты и изливаешь душу. Чудная она. – У него голос, подумал Асаф, тоненький, как у маленького ребёнка, какой-то плаксивый. – Ты рассказываешь ей то, что в жизни никому не рассказывал. Потому что она действительно хочет тебя слушать, ты понял? Ей твоя жизнь интересна.

Асаф спросил, где он её встретил.

- Здесь. Где я могу встретить? – указал он рукой на скамейку. – Она проходила с собакой, а я сидел здесь, так, примерно в это время. Я всегда выхожу из дому вечером. Так лучше всего, - сказал он, поспешно глотая слова, - не выношу жары.

Асаф промолчал.

- И некоторое время назад, месяца три, наверно, я прихожу сюда и вижу, она сидит. Заняла, значит, моё место. Но не нарочно. Она ещё обо мне не знала. Я уже повернулся уходить, а она меня зовёт, делает мне... – он запнулся, - спрашивает меня что-то, она кого-то искала... – он снова запнулся, - неважно. Что-то её личное. В общем, разговорились. И с тех пор недели не проходило, чтобы она не пришла, иногда даже два раза. Сидим, разговариваем, едим что-нибудь, что мама приготовит, - он указал на большой пакет в его руке, - тут и для Динки есть. Я всю неделю собираю. Дать ей?

Асаф подумал, что Динка не будет есть после ресторана, но не хотел его обижать. Парень вынул из пакета пакетик поменьше и красивую домашнюю миску и высыпал в неё смесь картошки и костей. Динка посмотрела на еду, посмотрела на Асафа. Асаф поощрительно ей подмигнул, и она нагнула голову и начала есть. Асаф был убеждён, что она поняла его намёк.

- Скажи, ты хочешь кофе?

Это будет уже третий за день, а он не привык пить кофе, но надеялся, что за кофе последует разговор. Парень достал термос и наполнил два одноразовых стакана. На скамейке между ними он расстелил цветастую скатёрку и поставил на неё блюдце с солёным печеньем и вафлями и тарелку со сливами и нектаринами.

- Это я уже так привык, что она приходит, - улыбнулся он, извиняясь.

- На прошлой неделе она была?

- Нет. И две недели назад, и три, и месяц тоже нет. Вот почему я беспокоюсь. Потому что она не из тех, кто просто исчезает или бросает тебя, ничего не сказав. Понимаешь? Я всё время ломаю голову, что с ней могло случиться.

- И у тебя нет её адреса и ничего?

- Насмешил. Даже фамилии нет. Я даже спрашивал её пару раз, но она, с её принципами неприкосновенности личности и всё такое, ладно, это неприятно, они очень чувствительны к этому.

Асаф не понял:

- Кто это "они"?

- Они, такие, как она. В её состоянии. – Наркотики, подумал Асаф, и сердце его упало, он представил её в одном из тех "состояний", которые описал Носорог. Он откусил кусочек солёного печенья, пытаясь утешиться.

- Потеха, - с удовольствием засмеялся парень, - она тоже всегда начинает с печенья. – Было в нём что-то совершенно открытое, он был как ребёнок, который ещё не научился соблюдать дистанцию, принятую между чужими. Поколебавшись, он протянул Асафу худую слабую руку:

- Мацлиях[33].

- Что?

- Это моё имя, Мацлиях. Бери ещё. Это мама готовит.

"Мама" он произнёс тепло и любовно. Положение было необычным, но Асафу было приятно с ним там, на скамейке под ивой. Он взял ещё печенье. Он не особо увлекался солёным печеньем, но мысль, что Тамар его любит, что Тамар ела точно такое же...

Динка опорожнила миску и растянулась, длинная и тяжёлая.

Вдруг до Асафа дошло:

- Ты что, каждый день приходишь сюда с печеньем и кофе и ждёшь её?

Парень посмотрел в сторону. Пожал плечами.

- Не каждый день. Почему каждый день. Думаешь, я каждый день стану приходить? – Он долго молчал. Потом сказал, как бы между прочим: - Может и каждый. Я знаю? Только, если она придёт, я буду готов.

- И ты целый месяц ждёшь?

- Что это, трудно? Я сейчас, случайно, без работы, так что обычно я свободен. Что мне стоит спуститься сюда вечером, немного подождать? Провести время.

Кто-то прошёл мимо них по дорожке. Мацлиях заметил его гораздо раньше, чем Асаф или Динка. Резко повернулся боком и откинулся назад, так что почти оказался спиной к дорожке. Человек прошёл, не взглянув на них, старик, погружённый в себя.

Асаф дождался, пока его шаги удалились.

- Вы разговаривали, ты и Тамар?

- Разговаривали ли мы? Ты серьёзно? – Мацлиях с гордостью развёл руки в стороны, будто показывая широкое море. – Поверишь? Ни с кем в мире нельзя так говорить. Потому что люди сразу же косо смотрят на тебя, так или нет? Сразу же думают, он такой, он не такой. Думают, что внешний вид, да? Но взять, например, меня. Мне в жизни внешний вид не важен, в жи-з-ни! Ты согласен со мной, что главное, это то, что у человека внутри? Правда? Поэтому я тебе говорю – у меня нет друзей, и мне не нужны друзья.

И быстро запихнул ещё два печенья в рот между изуродованными губами.

- Потому что лично мне, - сказал он, чуть погодя, - мне важны знания, да? Чем больше знаний. Для этого я учусь. Не веришь?

Асаф сказал, что верит.

- Нет, ты так посмотрел... Слушай, что меня больше всего интересует, это звёзды.

- Какие звёзды, артисты? – неуверенно спросил Асаф.

- Какие артисты, о чём ты только думаешь? – Мацлиях рассмеялся тихим и долгим смехом, прикрывая рукой половину рта. – На небе! Скажи правду – ты когда-нибудь думал о звёздах? Я имею в виду, серьёзно думал когда-нибудь?

Асаф признался, что нет. Мацлиях хлопнул двумя руками по коленям, будто снова, в тысячный раз, получил ещё одно доказательство вопиющего невежества людей:

- Да ты хоть знаешь, что существует ещё миллион солнц? А галактики? Тебе известно, что во вселенной есть ещё миллион! Не одна несчастная планета, вроде нашей Земли, и не солнечная система, вроде нашей – галактики, я тебе говорю!

Он говорил очень увлечённо, даже его вторая, здоровая, щека покраснела. Прошли трое парней, возбуждённые какой-то игрой. Мацлиях быстро отвернулся. Откинул голову, будто погрузившись в раздумье.

- Эй, Мацлиях, - сказали они, - как дела?

- Отлично, - он не изменил своей позы мыслителя.

- Как там звёзды? Что с Млечным Путём?

- Отлично, - угрюмо сказал Мацлиях.

- Сосчитай их хорошенько, - посоветовал один из парней и подбросил мяч к самой ноге Мацлияха, - чтобы не украли. – И вдруг приблизился к Асафу: - Знаешь, почему Мацлиях никогда не ездит на чемпионат по теннису в Уимблдон? – Асаф молчал, думая, что пахнет дракой.

- Он боится, что придётся смотреть в обе стороны! – выкрикнул парень, смеясь, и, следуя его примеру, засмеялись двое других. Парень протянул руку, схватил с тарелки нектарин, откусил большой кусок, и все трое, смеясь, удалились.

- Я выписываю все журналы по этим вопросам! – быстро сказал Мацлиях Асафу, как будто их беседа вовсе и не прерывалась. Он слегка приосанился, возвращая себе пострадавшее достоинство. – И на английском тоже! Не веришь? Я два года учил английский в открытом университете. Заочно. Тысяча пятьсот шекелей. Мама оплатила это мне в подарок, чтобы даже не надо было выходить из дому. Только на экзамены надо приходить туда, но я не пошёл. Зачем мне их экзамены и их оценки? Но ты зайди ко мне в комнату, посмотришь, все номера "Науки" и "Галилео" стоят по порядку, уже две с половиной полки! А на будущий год, Бог даст, мама сказала, что купит мне компьютер, и тогда я подключусь к интернету, а там – вся информация. Ты вообще из дому не выходишь, получаешь всё полностью. Здорово, а?

Асаф молча кивнул. Подумал, что если бы не Тамар, он прошёл бы мимо него, посмотрев в это лицо, может быть, с брезгливостью, и слегка пожалел бы его. И всё.

- А с Тамар ты об этом говорил? – спросил он наконец. – Про галактики и всё такое?

- А как же! – улыбка расплылась по всему его лицу, захватив фиолетовое пятно. – Она... Ты что! Ещё и ещё раз хотела услышать и про квазары, и про дыры во времени, и про пульсары, и про расширение вселенной, и про то, и про то, и ты чувствуешь, в чём суть? Девушка – она ни одной звезды в жизни не видела, так? Так может именно поэтому? Что ты скажешь? Может из-за её психологии ей так хочется знать? Как считаешь, логично? – Асафу показалось, что он что-то упустил в разговоре. Мацлиях не останавливался: - Сидит здесь полчаса, час, не отстаёт от меня. Когда я после неё прихожу домой, сразу иду спать, так устаю. Ладно, - он вынуждённо усмехнулся, обнажив на мгновение неровные зубы, - может это я так, не привык много говорить, маму, по правде сказать, не очень интересуют научные вопросы.

Асаф отставал на несколько предложений. Была в его словах какая-то тайна. Или просто путаница.

- Теперь так, - сказал Мацлиях и немного наклонился к Асафу, - когда я был маленьким, со мной случилась небольшая авария, так, несерьёзно, - он снова заговорил быстро, но как-то равнодушно, будто рассказывал о ком-то далёком и чужом. – Мама что-то варила, суп, нечаянно опрокинула на меня кипящую кастрюлю, бывает, она не виновата, и я тогда год был в больнице, то-сё, операции и все дела. Но с тех самых пор я узнал, что такое человек. Клянусь тебе, я стал как психолог, и всё сам! Без книг, без ничего. Поэтому я могу понять её изнутри и даже могу ей помочь, она и не заметит, что я ей помогаю, понял?

Асаф отрицательно покачал головой.

- Потому что у них есть собственное достоинство, с ними нужно говорить, как ни в чём не бывало. Как будто ты каждый день сидишь на улице с кем-то и объясняешь ему научные проблемы, понял?

Асаф осторожно спросил, с кем это "с ними". Он уже знал ответ, но ему нужно было снова услышать точное определение и снова почувствовать болезненный толчок в глубине живота.

- Ну, эти, люди с этой проблемой. Так ты должен беречь их достоинство. Между нами, что у них есть, кроме достоинства?

- И ты видел её э..., в тяжёлом состоянии?

- Нет, - засмеялся Мацлиях, - у неё это обычно. Она ведь такая с рождения. Она не знает другого состояния.

- О чём ты говоришь? – Асаф наконец-то опомнился и насторожился. – Какая она с рождения?

- Слепая.

Асаф подпрыгнул на скамейке. Просто подпрыгнул и встал:

- Она слепая? Тамар?

- Тебе не сказали? Посмотри на собаку. Собака-поводырь.

Асаф посмотрел: точно. Она той самой породы, лабрадор, поводырь слепых. Или почти как лабрадор. Не совсем такая, собственно говоря. Он уже открыл рот что-то сказать, но ему показалось, что Динка уставилась на него особенно глубоким взглядом. Она не сводила с него глаз, будто пытаясь ему что-то передать, предостеречь его. Асаф подумал, что сходит с ума: слепая? И Теодора ему ничего об этом не сказала? И человек из пиццерии сказал, что она ездит на велосипеде, а как же она удрала от полицейского?

Мацлиях удовлетворённо улыбнулся

- Я тебя удивил, правда?

Издалека послышался женский голос:

- Мацлиях! Скоро семь, иди домой!

- Это мама, - сказал Мацлиях, встал и начал собирать оставшееся печенье. Остатки кофе он вытряхнул из стаканов на землю и всё упаковал. Стаканы, тарелки, салфетку. Динкину миску. Асаф не двигался. Стоял, поражённый.

- Ну, давай. Пошли домой. – Мацлиях поднял пакет на плечо. – Хочешь прийти завтра тоже? Я буду здесь. Поговорим ещё, почему бы нет.

Асаф уставился на него.

- Через час, час с четвертью, - сказал Мацлиях и показал пальцем вверх, - посмотри на небо. Величайшее представление во вселенной!

Асаф спросил, какие звёзды можно различить с первого взгляда. Хотел выиграть время. Он чувствовал, что начинает что-то понимать. Мацлиях поднял руку и показал, где появится Венера, где Полярная звезда, Большая Медведица. Асаф не слушал. Что-то большое, даже чудесное, начинало открываться ему. Что-то, связанное с Тамар, с её отвагой делать иногда действительно сумасшедшие вещи и как бы устанавливать частные законы, только её собственные. Мацлиях объяснял, а Асаф скосил глаза вниз и столкнулся с заговорщицким взглядом Динки. Он снова послушно посмотрел на небо, думая о щедрости Тамар и по отношению к Теодоре, и с Мацлияхом; не денежная щедрость, трудно точно объяснить, щедрость другого рода.

- О чём я мечтаю? – сказал Мацлиях где-то там, рядом с ним. – Что когда-нибудь, Бог даст, будут полёты в космос. Что ракеты будут вылетать, как автобусы с центральной станции. – Он приложил руку ко рту и объявил: - Ракета на Меркурий вылетает через десять минут! Ракета на Венеру вылетает сейчас!

- Ты полетишь? – спросил Асаф.

- Может, да, может, нет. Смотря по обстоятельствам.

- По каким?

- Как мне захочется в тот день. – Он снова погладил Динку. – Ну, всё, я пошёл. Если найдёшь её, скажи ей – Мацлиях всё время собирает для тебя сведения, скажешь? Не забудешь? Мацлиях, это имя.

***

Когда он пришёл домой, жизнь набросилась на него, в смысле – всё то, от чего он на один день ускользнул. На автоответчике было пять сообщений от Рои, одно от Даноха, одно от Носорога и одно от родителей, которые рассказали, что уже приземлились, и что всё в порядке. Асаф наконец-то сходил в туалет и прочитал половину номера "Имя игры", не до конца понимая смысл слов перед глазами. Потом принял душ и позвонил Даноху домой, рассказал, что целый день гонялся за этой собакой ("Это она?" - Удивился Данох. - "Сука?"), попросил разрешения продолжать поиски ещё один день, и разрешение было дано. Потом позвонил Носорогу, успокоил его, что он жив, признался, что не многого пока достиг на поприще сыска, но – этого он почему-то не мог рассказать Носорогу – он чувствовал, что приближается к Тамар, настигает её.

Но тут, во время разговора с Носорогом, он ужаснулся, вспомнив что-то, что сказал Мацлиях, важнейшую информацию, о которой Асаф собирался спросить его позднее, когда они поближе познакомятся, но из-за всего, что случилось в их беседе, это вылетело у него из головы.

- Асаф, ты ещё там?

- Да. Нет. Я вспомнил кое-что, что забыл. – Она кого-то ищет, сказал Мацлиях, и, видно испугавшись, что выдал какой-то её секрет, добавил, что это "что-то её личное". Кого она ищет? Как же я его не спросил? Как мог упустить такое?

- От стариков что-нибудь слышно? – хмыкнул Носорог.

- Не совсем, - рассеянно сказал Асаф и попрощался, радуясь, что успел поговорить с Носорогом до разговора с родителями.

Динка была сыта. Он устроил для неё место и улёгся рядом с ней на ковёр, почёсывая её шерсть и пытаясь придумать, кого Тамар ищет, и оба так и уснули на час или два в полном изнеможении. Когда проснулись, в доме уже было совсем темно, и в воздухе таял отзвук телефонного звонка. Асаф приготовил себе порцию маджадры[34] из концентрата, добавил несколько сосисок с кетчупом и пол-арбуза. Ему почему-то не хотелось есть из оставленных мамой кастрюль, полных до краёв, он любил сам заботиться о себе. Взял тарелку в гостиную, вопреки домашним законам, и включил спортивный канал, посмотрел повтор игры лиги двухмесячной давности, давая круговерти этого дня устояться. Трижды звонил телефон, он знал, что это Рои, и не отвечал, пока не стало действительно поздно для прогулок, и только тогда ответил.

- Асаф, дубина ты эдакая, где тебя носит?

Асаф слышал в трубке шум. Музыка, смех. Он сказал, что застрял на работе. Рои громко расхохотался и сразу же приказал Асафу пошевеливаться и мигом идти в "Час кофе", потому что Дафи ждёт его вся на нервах.

- Я не приду, - сказал Асаф.

- Ты что? – Рои не поверил собственным ушам. – Слушай ты, ничтожество: три часа я и Мейталь слоняемся по городу с твоей Дафи, которая, сегодня, кстати, выдала грандиозное шоу, ходячий порнофильм, чёрное боди, заклёпки и все дела, так что не вкручивай мне сейчас, что ты устал на работе! Ты же там ни черта не делаешь.

- Рои, - тихо сказал Асаф, со спокойствием, удивившим его самого, - я не приду. Извинись за меня перед Дафи. Она не виновата. Мне сейчас не до этого.

Наступило молчание. Он слышал, как крутятся шарики в голове у Рои. Он знал, как они действуют. Рои казался выпившим, но всё ещё соображал, и понимал, что Асаф никогда ещё не говорил с ним в таком тоне.

- Слушай меня, - сказал Рои шёпотом, в котором клокотал яд, и Асаф подумал, что так уже кто-то говорил с ним сегодня, он не помнил, кто, помнил только, что этот кто-то хотел причинить ему зло. Ну конечно: тайный агент. – Если ровно через пятнадцать минут ты здесь не появишься, тебе конец. Понял, мразь? Тебе ясно, что я сказал? Не придешь – ты для меня умер.

Асаф не ответил. Сердце его стучало. Они дружили двенадцать лет. Рои был его первым настоящим другом. Мама Асафа говорит, что в первый год в саду, ещё до Рои, Асаф был так одинок, что, когда однажды у него завелись вши, она обрадовалась, это означало, что он хотя бы был в контакте с другим ребёнком.

- Ты будешь один, - шептал Рои с ненавистью, поразившей Асафа, где только она пряталась все эти годы, - никто в классе, в школе, никто на свете не помочится в твою сторону и знаешь почему? Ты и правда хочешь это услышать? – Асаф сжался навстречу удару. - Потому что я больше не буду твоим другом.

Не больно.

- Знаешь, Рои, - сказал Асаф. Ему казалось, что он говорит сейчас почти, как Носорог, тихо, веско и категорично. – Всё дело в том, что ты уже давно мне не друг. – Он положил трубку. Хватит, подумал он без всяких эмоций, кончено.

Он пошёл и сел рядом с Динкой. Она посмотрела на него выразительными глазами. Он лёг на ковёр, положил на неё голову и почувствовал, как она дышит. Он думал, что теперь будет, действительно ли он почувствует такое изменение в школе. Ему казалось, что нет. Что все последние годы он, в сущности, был один. Всегда с Рои и остальными, делал всё с ними, ходил на вечеринки и смеялся шуткам, часами играл в баскетбол, ходил гулять в пятницу вечером, целыми вечерами сидел с ними в прокуренных кафе, в душных комнатах. Чем они занимались в эти десятки бесконечных вечеров, пропустили несколько банок пива, ухаживали за девочками, выкурили много сигарет и выпили немного водки, и он иногда вставлял несколько фраз в их разговоры об учителях, и о родителях, и о девочках, и, когда курили кальян, делал несколько затяжек и говорил, что ему нравится, а, когда танцевали, он всегда торчал у стены с кем-то из ребят, болтал с ним, пока тот не отваживался пригласить какую-то девочку и больше уже не возвращался. А на каникулах то же самое, только ещё хуже, бесконечные хождения по городу от одного кафе к другому, от одного паба к другому, и он, а что он, большую часть времени он делал огромное усилие, чтобы скрыть от них свои чувства, делал тот минимум, который от него требовался, чтобы сохранить доброе имя, и всегда после такого безмозглого и пустого вечера он чувствовал себя пуфом, набитым шариками из пенопласта. Странно, ведь он, в сущности, был одинок, но почти никогда не думал о себе так. Одинокими были другие ребята, Нир Хермец, например, у которого не было в классе ни одного друга, или гордячка Сиван Эльдор; Асаф всегда жалел их, что они так не вписываются, но каким был он сам? Что у него было?

Ему пришло в голову, что он почти никогда не говорил с Рои о фотографии. А ведь Рои знал, что Асаф каждую вторую субботу, вот уже три года, выезжает с кружком на съёмки, ездит с ними в Иудейскую пустыню, в Негев и на север, и участвует в выставках (несмотря на то, что он моложе всех там, по крайней мере, лет на десять). А Рои ни разу не спросил и не поинтересовался, и, разумеется, не был ни на одной выставке. И что ещё странно, Асаф даже и не думал рассказать ему, например, об удовольствии, которое он получает от хорошего снимка, от трёх-четырёхчасового ожидания на овсяном поле, пока тень не упадёт точно на какую-нибудь старую автобусную остановку возле пляжа Михморет, с потрескавшимся бетоном и пробивающимися из неё кустами каперсов. Как-то не находилось места для этих вещей в разговорах с Рои, и уж конечно не вчетвером. И тут он подумал о Тамар, подумал, что хотел бы ей это рассказать, описать, как сильно изменила фотография его жизнь, как открыла ему глаза на вещи, и на людей, и на красоту, заключённую во вроде бы скучных мелочах. Просто посидеть с ней однажды в каком-нибудь красивом месте, не в кафе, и поговорить с ней. По-настоящему поговорить.

Но Асаф, не питая особых иллюзий, понимал, что ураган, который он раздувает в своей жизни, сразу же утихнет, как только он встретит её, когда вынужден будет предстать перед обычным испытанием разговорами, острословием, колкостями, остроумием, оригинальностью и лёгкостью. И ещё он понимал – уже много лет он понимает это с абсолютной трезвостью – что есть только одна ситуация в мире, во вселенной, которая даёт ему шанс, что кто-то в него влюбится, и это - если она, случайно, пробежит рядом с ним всю пятитысячную дистанцию; может ему действительно нужно изменить тактику, думал он, и согласиться на уговоры его учителя выступить в соревнованиях и, может быть, там он найдёт свою избранницу, среди бегуний на длинные дистанции.

Эти мысли вызвали в нём беспокойство. Он встал, выпил три стакана воды и рассеянно просмотрел почту. Вдруг он вскинулся: зелёный конверт министерства просвещения, экзаменационный отдел. Его ждали здесь несколько месяцев, и именно сейчас он прибыл, когда родители за границей! Дрожащими пальцами разорвал, открывая: "Уважаемый/ая студент/ка, рады сообщить вам, что вы успешно сдали экзамен на аттестат зрелости по английскому языку..."

Он вскрикнул от радости одновременно с телефонным звонком, на мгновение испугался, что это снова Рои, но это был папа, радостно кричавший ему из Аризоны, через материки и океаны:

- Асафи, дружище, как дела?

- Папа! Я как раз о вас думал! Как там? Как вы долетели? Мама справилась с дверью в...?

Они говорили вместе, как обычно, кричали и смеялись. Каждая секунда стоит целое состояние, подумал Асаф, и рассердился, что не может наслаждаться разговором без всяких ограничений, такая минута наверняка стоит половины рабочего дня его отца, скажем – установка двух потолочных вентиляторов и ремонт трёх тостеров, как минимум. Не важно, к чёрту деньги, ему хотелось обнять их, обонять, раствориться в них. Тем более что это, конечно, за счёт Рели, а у Рели появилось вдруг много денег, так? Эта мысль освободила его, и он смеялся всю дорогу до Аризоны, а папа рассказывал чудеса о полёте и дороге, а Асаф сказал, что дома всё, как обычно, не волнуйтесь, я хорошо питаюсь, слежу за домом, он вдруг почувствовал, будто вернулся на несколько лет назад, когда он приходил в субботу утром к ним на кровать поваляться.

- Папа, послушай, сегодня прибыли результаты из министерства просвещения...

- Стой, Асафи, не говори мне ничего! Скажи это прямо маме!

И звук положенной трубки, и удаляющиеся шаги, похоже, что там очень большой дом; и тишина, и молчание моря посередине, и Асаф пытается угадать, какие телефонные разговоры текут сейчас по параллельным линиям, может быть, кто-то на Аляске просит руки кого-то из Турции? Может, Фил Джексон из "Лейкерса" сообщает в эту минуту Папи Турджеману из "Апоэля", что он приглашает его играть в его команде в новом сезоне? И вдруг – мама, со всем её обильным телом и душой и переливчатым смехом:

- Асафон, медвежонок, я уже так соскучилась! Как я выдержу две недели?

- Мама, ты сдала экзамен!

Тишина, и за ней взрыв криков и хохота:

- Пришло письмо? Официальное письмо? Ты проверил печать? Они пишут, что я сдала? Шимон, ты слышишь? Я это сделала! У меня есть аттестат! Ай хэв зэ аттестейшн!

И пока они там в Аризоне пляшут и обнимаются, растрачивая ползарплаты, к телефону пробирается маленькая Муки:

- Асафи? – осторожно говорит она, проверяя, что колоссальное расстояние, которое она проехала, ничего в нём не изменило. – В какой ты стране?

И он объясняет, что он остался на месте, это она уехала, а она рассказывает о полёте, как у неё болели ушки, и какой пазл ей дала стюардесса, и что есть в Америке, там есть белка. Она рассказывает о ней с подробностями, стада белок можно было бы привезти в Израиль на деньги за такой разговор, но, собственно, Рели платит, а, может, и не Рели одна, сейчас услышим, и Асаф расслабляется и слушает Муки, рассказывающую про "гватемальцев", которых ей купили, это маленькие тряпичные куклы, которых дети в стране Гватемала кладут на ночь под подушку, и каждой такой кукле они рассказывают одну свою неприятность, а на утро неприятность исчезает; Асаф, который с радостью передал бы свои проблемы таким чудесным гватемальцам, мягко просит Муки снова передать телефон маме, потому что есть один важный вопрос, о котором ещё не говорили.

- Что тебе сказать, Асафон. Он деликатный. Он обаятельный. И даже, похоже, что его мама наполовину из наших. Это то, что Рели нужно. У него здесь огромный дом, ты должен увидеть, с настоящим бассейном и джакузи, есть одна ненормальная мексиканка, которая ему варит, Рели научила её готовить наш чолнт[35], он занимает очень большую должность в какой-то компьютерной фирме...

Асаф сгибается. Садится. Вцепляется пальцами в Динкину шерсть. Как он расскажет Носорогу. Как Носорог это выдержит. Его все предали. Впрочем, Носорог всё время подозревал, что они за этим поехали, познакомиться с новым парнем Рели.

- Асафи? Ты где?

- Здесь.

- Асафон, медвежонок, я знаю, о чём ты сейчас думаешь, и что ты чувствуешь, и чего бы ты хотел. Но этого, видимо, уже не может быть. Ты слушаешь?

- Да.

- Мне не надо тебе рассказывать, как мы любим Цахи, он всегда, всегда будет нам, как сын, как настоящий сын. Но Рели так решила и всё. Это её жизнь и её желание, и мы должны это принять.

Асафу хотелось закричать, заорать на Рели, встряхнуть её и напомнить ей, как Носорог о ней заботился в её тяжёлый период, когда ещё не была такой красавицей, и слепо любил её с начала старшей школы[36], и в армии, и целых два года после, со всеми её выходками, и с простором, который ей нужен, и как постепенно он стал как старший брат в их семье, помогал папе, когда он был перегружен работой, и маме во всём, что нужно, от покупок до побелки дома, и это то, что, в конце концов, вывело из себя Рели, она чувствовала, что он женится на её родителях больше, чем на ней; Асаф подумал с горечью, что родители – не то, чтобы эксплуатировали Носорога, но попользовались его помощью в тысяче и одном деле, а Носорог всё делал с любовью и желанием, Асаф вспомнил, что Носорог даже отказался от партнёрства в конторе оценщиков своего отца и решил открыть литейную мастерскую для скульптур, главным образом, потому что Рели вначале восторгалась этой мужской физической работой, которая ещё и тесно связана с искусством, и вообще – как можно зачеркнуть такие десять лет, и кроме всего, сейчас, когда Рели приняла окончательное решение, Асаф теряет её, но это ладно, но и Носорога тоже, потому что Носорог оборвёт все свои связи с их семьёй, конечно, чтобы не вспоминать о ней сто раз в день, оборвёт. И Асафа тоже вычеркнет из своей жизни.

Он не помнил, как закончился разговор. Уж наверно, не так радостно, как начался. После этого он сразу отключил телефон, боясь, что Носорог снова позвонит проверить, говорил ли он уже с ними. Он не знал, что ему сказать, как смягчить эту новость, он не очень умел врать. Сейчас он был просто комком нервов. Встал. Сел. Пробежался по комнатам. Динка удивлённо наблюдала за ним.

В подобных ситуациях, в таких нервных состояниях, мама подходит к нему или бегает за ним по комнатам, ловя его полными руками, заглядывает глубоко в глаза и спрашивает, что они сейчас видят, его красивые глаза. И, когда он отводит взгляд, она говорит: "Ага, даже так?" - и тут же велит ему: "Зайди-ка ко мне в канцелярию", - и силой тянет его в свою маленькую комнатку, закрывает дверь и не отстаёт от него, пока он не расскажет, что именно его давит; но в этой неразберихе она сама играла, очевидно, довольно сомнительную роль, всё было так сложно, запутано и мучительно, он должен был что-то сделать, что-то, что изменит всё с самого начала, исправит, приведёт в равновесие – хотя бы немного – всё то, что испортилось и нарушилось в мире, что-то, что в подобной ситуации, наверно, сделала бы Тамар, этакую Тамарину идею.

И вдруг его осенило, он моментально понял, он обнаружил, он придумал: залез на антресоли, взял оттуда ведро белил, оставшееся от последнего ремонта, и большой малярный валик. Из стенного шкафа достал стремянку и взвалил её на плечо. Свистнул Динке и вышел с ней из дому, быстро, ни на кого не глядя, дошёл до своей школы и сквозь лазейку рядом с умывальником проник во двор.

В прошедшем году у них был учитель, некто Хаим Азриэли. Человек пожилой, одинокий и мягкий, которому они житья не давали. Руководил этим Рои, а Асаф был как все. Никогда не делал ничего особо подлого, но участвовал в общем зубоскальстве. А ведь этот учитель ему как раз нравился, обнаружив, что Асаф интересуется греческой мифологией, он принёс ему книгу рассказов о богах, которую Асаф знал, и сказал, что это подарок.

В последний день занятий они сделали большую надпись на внешней стене школы, направленную против этого учителя. Они пришли накануне выпускного вечера, группа из десяти ребят; Асаф служил лестницей, а Рои влез на него и писал, стоя на нём, чёрной краской. С тех пор, всякий раз, когда Асаф проходил там на каникулах, он видел эту надпись, и каждый, кто проходил по улице, видел её, и, очевидно, видел её и Хаим Азриэли, живущий через две улицы оттуда.

Асаф размешал краску, слегка разбавил, влез на лестницу. Двор был пуст и освещался одним прожектором. Динка сидела на задних лапах, её голова поворачивалась вслед за кистью и за надписью, слово за словом скрывавшейся под блестящей белой полосой: "Хаим Азриэли, вычисти зубы".

***

На следующее утро, свежий и обновлённый после ночного сна, он с лёгким сердцем отправился в путь на велосипеде.

Среди ночи он вдруг ощутил в кровати рядом с собой большое, тёплое и не слишком чистое тело. Не открывая глаз, будто так было всегда, он прижал её к себе, и узнал, как она любит спать, согнув спину полумесяцем на его животе, мягко дыша носом ему в раскрытую ладонь и, то и дело, вздрагивая, словно видя во сне охоту. Утром они оба открыли глаза и улыбнулись друг другу.

- Вы так спите дома? – спросил он её, не ожидая ответа. Он встал с радостью, в ванной свистел, тщательно причесался и сделал то, чего не делал уже несколько месяцев (именно потому, что мама непрерывно его донимала) – смазал прыщи огромным количеством "Oxy".

Велосипед – старый "Ралли", полученный в наследство от Носорога – он ещё накануне вынул из кладовой. Уже несколько месяцев он на нём не ездил. Пришлось накачать колёса, смазать цепь и стереть толстый слой пыли с фонаря и отражателя. В это раннее, ещё свежее, утро, Асаф был счастлив, он ехал на велосипеде, свистел Динке и пел ей, про себя, во весь голос. Она скакала рядом, опережая его и возвращаясь, и посылала ему взгляды, полные любви. Длинную верёвку он отрезал ещё вчера, и теперь оба наслаждались новым движением: она удаляется, даже исчезает на мгновение за стоящей машиной, и возвращается к нему, добровольно.

Он, естественно, позволил ей вести, поняв уже, что так лучше всего. Жал на педали и свистел, видя, как привычно она бежит рядом с велосипедом, и мысленно уже видел её бегущей между двумя велосипедами по какой-нибудь отдалённой тропинке на широком зелёном лугу, смотрящей на двух велосипедистов одинаковым жаждущим взглядом.

И всё же ему казалось, что в это утро она бежит без цели. Пробует здесь, возвращается туда... Нет, он не возражал против того, чтобы блуждать за ней по зевающим, просыпающимся улицам, между ящиками с молоком и перевязанными пачками газет на тротуаре, между потоками воды, которой владельцы магазинов мыли тротуары; проехать мимо собачьей няни, которая вела пять собак на пяти поводках, и все они лаяли от зависти к Динке...

Постепенно она уводила его в сторону выезда из Иерусалима. Асаф думал, не поведёт ли она его в Тель-Авив или ещё куда. Она забавно бежала рядом с ним лёгким галопом, поочерёдно перескакивая то на две передние, то на две задние лапы, движением лошадки-качалки в Луна-парке, но, в отличие от тех лошадок, вдруг изменила направление. Асаф увидел, как это с ней происходит: её нос уловил одну информативную тычинку из тысяч запахов и воспоминаний, наполняющих воздушное пространство. Один из них передавал ей, очевидно, более сильный сигнал, чем остальные. Она остановилась, вернулась на место, где ощутила его, постояла, втягивая воздух и исследуя его внутри себя, в тёмной ячейке своего носа, и вдруг со всех ног бросилась бежать по новому пути.

Это место было ему незнакомо, и, как обычно, он совершенно не представлял, почему она привела его сюда. Иногда, проезжая здесь в автобусе по пути в Тель-Авив, он видел долину, тянущуюся вдоль дороги, и даже не думал, что там что-то есть. Или кто-то. Он спустился туда по крутой тропинке, держа велосипед рукой и пристроив маленький длинный рюкзак на плечо, потому что, кто знает, когда и где ему придётся поесть в следующий раз?

Динка была менее уверена в себе здесь. Она убегала и возвращалась, бегала большими кругами, которые казались ему случайными и сомнительными. Останавливалась на мгновение, растерянно обнюхивала все четыре стороны света и не могла решить, куда идти. Один раз радостно бросилась в сторону песчаного холма, покрытого кустами и всяким хламом, но, достигнув вершины холма, удивлённо остановилась, посмотрела направо, налево и медленно вернулась к Асафу, виляя опущенным хвостом.

В одном месте тропинку преграждала груда камней. Асаф спрятал велосипед за кустом, прикрыв его большим картонным ящиком, который нашёл тут же. Он взобрался на груду камней, пересёк лужок, густо заросший такими высокими кустами фенхеля, что Асаф и сам почти исчез в них, а Динка была только бегущей линией, разделяющей кусты. Потом лужок закончился, и он оказался перед развалинами домов.

Они были выстроены из больших тяжёлых камней, и из их стен обильно росли дикие кусты. Асаф шёл в тишине. Было слышно только щебетанье птиц. Из-под ног выпрыгивали кузнечики. Он поднимался и спускался по маленьким затейливым лестничным пролётам, связывающим дома между собой, и заглядывал внутрь домов. Это была, скорее всего, заброшенная арабская деревня, жители которой убежали во время войны за независимость (по словам Носорога), или были жестоко изгнаны (Рели). Комнаты в домах были пустыми, прохладными и затенёнными, и в них – горы мусора и кала. В потолке каждой комнаты было пробито отверстие, и ещё одно большое отверстие – в полу. Асаф заглянул и увидел внизу ещё одну комнату, может быть, резервуар для воды.

Он шёл по деревне призраков, будто на цыпочках, с лёгким почтением. Когда-то здесь были люди, думал он. Здесь, по этой тропинке, они ходили и разговаривали, их дети бегали и играли, и они не представляли себе, что мир так обрушится на них. Асаф всегда избегал углубляться в такие мысли, может быть, потому что всегда, когда дело касалось политики, в его голове начинался концерт бесконечных споров между Носорогом и Рели; и здесь они тоже моментально появились, энергично споря. Рели цедила сквозь зубы, что каждая такая заброшенная деревня – это открытая рана в сердце израильского общества, а Носорог терпеливо отвечал ей, что, если бы было наоборот, то так выглядел бы её дом, так что лучше? И, словно выражая обычный банальный вывод его мамы в завершение спора, над головой Асафа пролетел пёстрый и очень жирный голубь. Он опустился на перила балкона, висящего в воздухе в верхней части одинокой стены, за которой не было дома, и, когда его ноги коснулись перил, Асаф напрягся: казалось, что под его весом балкон должен рухнуть вместе со всей стеной.

"Фотоаппарат, - конечно, подумал он, - как я не подумал взять его сегодня с собой!"

Рядом с одной из развалин он увидел пару кроссовок, подвешенных за шнурки на каменный выступ. Поднялся по лестнице, заглянул внутрь и увидел двух спящих ребят.

Он тут же вышел. Постоял снаружи, поражённый: что они здесь делают? Как можно жить в такой грязи?

Он спустился на две ступеньки и поднялся на одну. Ему было немного страшно и неудобно подсматривать за их жизнью. Он снова остановился в дверях и увидел: двое очень худых ребят. Один закутан в грязное одеяло с белыми пятнами извести, другой почти голый. Спят на жёлтых поролоновых матрацах, обгорелых и покрытых сажей по краям. Валялись пустые бутылки из-под водки "Стопка", и везде были мухи. Десятки. Воздух был наполнен жужжанием. Посреди комнаты, поверх большого отверстия, кто-то положил перевёрнутую железную кровать, очевидно, чтобы не упасть в яму с водой внизу.

Ребята спали с двух сторон от отверстия, прижавшись к стенкам, на первый взгляд они показались ему моложе него как минимум на три года. Он подумал: не может быть, чтобы дети так жили.

Он опять собрался уходить. Не мог этого выдержать. И, кроме того – чем он может им помочь? Повернувшись, он наступил на лежащую там жестяную миску и перевернул её. Перепрыгнул через миску и уронил железную вешалку с окна. Эта цепь мелких оплошностей подняла большой шум. Мальчик, который спал ближе к двери, медленно открыл глаза. Он увидел Асафа и снова зажмурился. Потом с большим усилием опять открыл глаза, сунул руку под матрац и вынул нож.

- Что ты хочешь.

Голос был детский. Он говорил медленно, слабо, с русским акцентом. В конце его вопроса не было вопросительного знака. Он даже не поднялся.

- Я ничего не хочу.

Молчание. Мальчик лежал на спине. Его обнажённая грудь была белой и гладкой. Он смотрел на Асафа без выражения, без страха, без надежды.

- Может, есть еда, - спросил он.

Асаф качнул головой "нет", но вдруг вспомнил, вынул из рюкзака два бутерброда, которые приготовил утром. Подошёл. Мальчик не вставал. Только протянул ему руку. Во второй руке по-прежнему был нож.

Асаф отступил назад. Мальчик медленно сел, каждое движение давалось ему с огромным трудом. Его руки слегка дрожали. Он запихнул бутерброд в рот почти целиком. Только тогда почувствовал, что бутерброд завёрнут в бумагу, вынул его, отодрал, что было можно, и снова запихнул, закрыл глаза и долго жевал, постанывая. Из-под одеяла выглядывали его ступни. Пальцы были черны. На цементном полу рядом с матрацем лежала книга на русском языке в цветной обложке. Вдоль стен громоздились кучи газет, туалетной бумаги и пакетов от "Бамбы[37]". Множество пустых пакетов от "Бамбы" и шприц.

Мальчик уничтожил бутерброд и вытер губы обёрточной бумагой непостижимым в тамошнем запустении воспитанным движением.

- Спасибо.

Он посмотрел на второй бутерброд в руке Асафа. Его губы делали жевательные движения.

- Это положи ему, - сказал он Асафу и указал на спящего мальчика.

Асаф осторожно обошёл край ямы и положил бутерброд рядом со спящим. Наклонившись, он увидел, что за матрацем возле головы мальчика лежит чёрный пистолет. Он видел его одно мгновение и не был уверен, настоящий он или игрушечный. Спящий мальчик даже не открыл глаз.

Он вернулся к двери и остановился.

- Я Асаф.

- Сергей. - Молчание. Тяжёлый стон, как у древнего старика. – Сергей Маленький. Есть ещё Сергей Большой. Спит там. Может, есть ещё еда.

Асаф сказал, что нет. Потом подумал, что может жвачка сгодится. Отдал ему всю пачку. И две шоколадки "Киф-кеф". Их мальчик тоже попросил поделить между ним и его другом.

Возле матраца Сергея Большого лежала фольга от сигарет, тщательно расправленная и разглаженная, а рядом с ней – две соломинки и несколько кусков туалетной бумаги, обожжённых по краям. Асаф смотрел на них, не отрываясь: год назад в школьном туалете поймали несколько учеников из одиннадцатого, которые нюхали героин. Так сказали ребята, и Асаф тоже передавал эти слухи дальше, но для него это были просто пустые слова. Потом кто-то из одиннадцатого объяснил во дворе это дело с фольгой и туалетной бумагой, которую поджигают под ней, и как продукт, нагреваясь, скатывается в шарики на фольге и тогда можно гонять его вдоль огня и вдыхать.

На всех стенах вокруг огромными, дрожащими буквами были написаны длинные строчки по-русски. Каждая строчка другим цветом. Асаф спросил, что там написано.

- Это? Рассказ. Пишет один, который жил тут когда-то. Уже умер.

Динка, которая всё это время крутилась снаружи, искала там что-то, поднялась по лестнице. Сергей услышал её шаги и схватился за нож. Увидев её, улыбнулся:

- Собака, - сказал он, и голос его впервые потеплел, - в России у меня тоже такая была. – Потом снова лёг, глядя на Динку раскрытыми глазами. Асаф не знал, как поддержать затухающий разговор.

- Что это за книга? – указал он рукой на книгу, валявшуюся возле матраца.

- Это? Так, драконы, ДНД.

- Правда? – обрадовался Асаф. – Что, и на русском есть?

- На русском есть всё, - сказал мальчик и тяжело вздохнул, - там, откуда я приехал, у меня была группа ДНД, - глаза его закрылись.

- Постой, - сказал Асаф.

Кто ты, как сюда попал, как дошёл до такого состояния, что ты ел за последнюю неделю кроме "Бамбы", может, ты болен, у тебя больной вид, где твои родители, знают ли они вообще, где ты, почему они не прилагают все усилия, чтобы тебя найти, что с тобой будет завтра, где ты будешь через месяц, если будешь.

- Я ищу одну девушку, - сказал он вместо всего этого. У него всё ещё теплилась надежда, что Динка знала, почему привела его сюда. – Маленькая, с длинными чёрными волосами. Она ходила с этой собакой.

Сергей медленно открыл глаза. Посмотрел на Асафа, как будто уже забыл его. Поднялся на локтях и заморгал против светлого квадрата, в котором сидела Динка. Асафу показалось, что его глаза вдруг заострились.

И снова лёг, его плечи не выдержали веса головы. Он закрыл глаза. Не шевелился. Мухи сидели в уголках его рта и подбирали крошки бутерброда. Асаф разочарованно подождал ещё несколько минут. За затейливым окном он видел голубое небо, склон горы и несколько сосен. Затем повернулся, чтобы уйти.

Голос мальчика остановил его у двери:

- Она приходила сюда, - сказал он, не открывая глаз, и у Асафа задёргалась кожа на затылке. – Может месяц назад? Может два месяца? Не знаю. Она ищет кого-то. Может мальчика? Парня? Приходила с фотографией. Спрашивает, или знаем. Может это её друг? Не знаю.

Асаф молча слушал. У него пересохло во рту. Глубоко в сердце зазвенела боль.

- Здесь был один, Паганини его зовут, - мальчик говорил, будто сквозь сон, - он играл на скрипке. Играл, играл, пока у него в руках не взорвалась газовая горелка, и кончил играть. – Он надолго замолчал. Асаф боялся, что он заснул и больше ничего не скажет. Но мальчик снова заговорил, не открывая глаз: - И он, этот Паганини, видел её парень играть на гитаре на улице.

- А Паганини знаком с этим э... её парнем?

- Нет... не знакомы. Откуда? Но её парень очень хорошо играет, очень хорошо. Это сам Паганини сказал.

Асаф знал, что ему пока ещё нельзя думать о том, что он тут слышит, только запоминать. Забыть пока совсем об этом её парне, который так хорошо играет на гитаре.

Мальчик немного оживился. Опять попытался приподняться, и на мгновение ему это удалось:

- А когда он играть, этот парень, то там есть ещё много музыкантов. Вместе дают концерты, как артисты, прямо на улице. Как группа. И все маленькие, дети. Но это тоже немного мафия. Не знаю. Балаган... – Он перестал сопротивляться своей слабости и снова лёг, продолжая бормотать. – Я помнить её... – его голос терялся в сонных вздохах, - она маленькая... ничего не боится, одна пришла сюда, кричит, вставайте, вставайте, смотрите его фото...

Он слегка захрапел. Асаф ещё немного подождал. Осторожно, почти на цыпочках, вышел из развалин. Он всё ещё не разрешал себе думать или что-нибудь чувствовать. У неё есть друг, это нормально. Она его ищет. Наверно, бегает по всему городу и ищет его. Всё в порядке. Это совсем меня не касается. Я должен только вернуть ей собаку. Идём, Динка, пошли.

Но плечи его вдруг опустились, и весь его энтузиазм угас.

***

Нужно позвонить Носорогу, думал он, нехотя шагая за Динкой. Дело становилось слишком сложным. И он что-то говорил о мафии, Сергей. Какая мафия, откуда взялась мафия, я больше не могу заниматься этим один. Мне вообще не надо было в это влезать.

Дойдя до луга с высокими кустами фенхеля, Динка остановилась. Он снова увидел, как это происходит: как будто прозрачная бабочка запаха, летавшая в воздухе, опустилась вдруг на кончик её носа и опять взлетела, указывая ей путь в новом направлении.

Она резко повернула вправо, побежала, остановилась, посмотрела на Асафа с ожиданием, сильно замахала хвостом. Даже если бы она вдруг подняла плакат "Иди за мной", это не было бы яснее.

Извилистая дорога перешла в ровную тропинку из хорошо отёсанных камней. С двух сторон от неё росли гранатовые и лимонные деревья, смоковницы и большие кактусы, образующие живую изгородь. Вдоль тропинки струился маленький ручеёк, и это было красиво, и почти не верилось, что такая красота может существовать здесь, и что в нескольких метрах отсюда лежат двое ребят в груде мусора.

За кустами блеснул маленький бассейн, раскрытый, как добрый сине-зелёный глаз в солнечном свете. По его поверхности пробегала рябь, и вода была чиста и переливалась через края, стекая в ручей, мимо которого Асаф только что прошёл.

Динка посмотрела на него и радостно гавкнула. Посмотрела на него, на бассейн, на него и опять гавкнула.

Динка, сказал он, у меня сейчас нет сил угадывать. Тебе придётся объяснить.

Он шагнул на край бассейна, на гладкие камни, окружавшие его. Может быть, тут есть что-то, связанное с Тамар, подумал он. И вдруг испугался – может, Тамар там.

Осторожно заглянул. Страх рисовал ему ужасные вещи в глубине воды, на дне. Но там ничего не было, и никого.

Тогда он стал искать в кустах. Отодвигал ветки, смотрел везде. Нашёл два старых шприца, обрывки газеты, полотенце, гнилые арбузные корки. А Динка всё время бегает вокруг него, становится перед ним на задние лапы, путается под ногами, два раза чуть не столкнула его в бассейн, лает с непривычным восторгом и будто бы пытается вытащить его из навалившейся депрессии.

Он опустился перед ней на колени, и так они стояли нос к носу, она лает, а он протягивает руки, хватает её за голову и заглядывает в глаза с притворным отчаянием и кричит сквозь её лай, что, что, ну что же?

Она встряхнулась и высвободила голову из его рук, встала на край бассейна, посмотрела на Асафа, будто говоря, ну, если ты не понимаешь намёков – и прыгнула в воду.

Был сильный всплеск, он весь покрылся холодными брызгами. Динка погрузилась и сразу же вынырнула, её умная голова закружилась по воде, а под ней – тёмное, мокрое тело. Она плавала в маленьком бассейне сильными и торопливыми движениями, как плавают собаки, с обеспокоенным и сосредоточенным взглядом, будто это для них тяжёлая работа.

Так вот, чего ты хотела? Чтоб я тоже присоединился? Но что, если кто-то придет и меня увидит, подумал он и ответил, ну кто сюда придет, оба Сергея спят и вообще еле двигаются, а здесь так красиво, и, честно говоря, мне не помешает немного освежить голову. Он моментально разделся до трусов и прыгнул.

Холод пробрал его до костей, он с криком выпрыгнул из воды до пояса, вдохнул воздух со всей окружающей долины и нырнул, достав руками гладкие камни дна, и снова всплыл погреться на солнце.

Динка плавала вокруг него маленькими кругами, и он чувствует, что она жалеет, что не может лучше выразить радость. Её хвост снова и снова рассекал воду, дробя её на холодные капли, и Асаф - мама которого говорит, что он обладает чудеснейшим свойством восстановления сил и обновления, и он не очень-то понимает, что она имеет в виду – напал на Динку и окунул её, а она высвободилась и боднула его, и они гонялись друг за другом от края до края и по диагонали, Асаф вытащил круглый камень из бортика и бросил в воду, Динка нырнула и принесла его в зубах, отдуваясь в потоках воздуха и воды, и оба обнялись, как два брата, которые не виделись тридцать лет.

- И она приходит сюда? – спросил Асаф, прижавшись лицом к её морде, с волосами, упавшими на лоб. – Это место, куда она приходит побыть одна? И вы обе плаваете здесь? Или только когда она приходила спросить этих здесь, двух Сергеев, она зашла в воду? Эй, где камень?

Она была собака, а он парень. У них был не слишком богатый общий язык, но в глубине сердца он почувствовал, что она дарит ему это купание, и, может быть, это её, собачий, способ поблагодарить его за то, что он не отступает и продолжает искать её Тамар.

Потом он зажмурился, лёг на спину, и солнечные лучи просвечивали сквозь его веки. Есть кто-то, думал он в приятной дрёме, одна на свете. Интересно, что она подумает обо мне при встрече.

Есть кто-то, думал он, и веки его отяжелели, та, которая плавала когда-то в этом бассейне, в этой воде. Вода прикасалась к ней точно так же, как сейчас прикасается ко мне.

Он лежал на воде, растворяясь в солнечном сне. Он знал, что что-то его беспокоит, что-то новое, что он недавно узнал, несколько минут назад, но, как всегда, ему удалось отложить эту мысль, для этого ещё будет время, это не убежит. Он снова попытался представить, как выглядит Тамар. Соединил то, что слышал о ней от Теодоры и от полицейского. Он услышал, что Динка, пыхтя, выбирается из воды, и через минуту она снова обрызгала его, отряхиваясь.

Холод брызг напомнил ему. Она искала парня. Тень промелькнула в его глазах, заслоняя солнце. Что ты думал, горько ворчал голос у него внутри, что она будет тебя ждать? Такая, как она, ни на минуту не останется одна. Конечно, она всегда окружена людьми. И не просто друг у неё, а какой-то гитарист. Асаф сразу увидел его перед глазами, от головы до струн, красавчик с улыбкой киноартиста, похожий на Рои, остроумный и надменный, умеющий смешить девочек и всех сводящий с ума своей гитарой.

О-кей, сказал он себе с закрытыми глазами и постарался не поддаваться щипкам ревности, которая моментально проникла в его сердце, о-кей, у неё есть друг, ну и что? Какое мне дело до её друга. Я же ищу её, чтобы отдать ей Динку. Друг или нет, меня это не интересует.

Он глубоко нырнул и оставался под водой, сколько мог, пытаясь остудить яд в крови, и не понимая, что с ним происходит: почему ему так больно думать, что у неё есть друг, потом подумал с горечью, что так, наверно, всегда бывает, он ищет её, а она ищет кого-то другого. Носорогу нужна Рели, а Рели нужен американец. Почему нельзя легонько толкнуть мир сбоку, как толкают ящик с винтами и гвоздями, и всё сразу становится на место? Когда ему стало не хватать воздуха, и эта новая боль сморщилась от холода, он вынырнул на поверхность и позволил солнцу его утешить.

Солнце грело ему живот. Гладило по груди. Мысли снова начали разбегаться мягкими кругами. Может быть, я буду искать её недели, месяцы, или даже годы. Через двадцать лет, допустим, я её найду и постучу в её дверь в каком-нибудь шикарном районе вилл, и привратник откроет и скажет, ты кто такой? А я скажу, что у меня есть что-то для Тамар. Ты? Он скажет, что у тебя общего с Тамар? Тамар не принимает всех подряд, каждая минута её жизни посвящена глубоким раздумьям о добре и зле и о свободном выборе, и, кроме того, у неё сейчас плохое настроение, потому что она только что разошлась со своим первым мужем, этим известным гитаристом...

***

- Ты посмотри, какое тело!

- Скажи правду, тебя на него тянет?

- С каких это пор сюда приходят гомики?

Асаф открыл глаза и увидел троих подростков, стоящих вокруг бассейна.

- Доброе утро, милашка, как спалось?

- Ты видела во сне, что мы с тобой делали вчера ночью?

Он наконец-то зашевелился, пытаясь встать. Вода доходила ему до шеи. Было холодно. Он попытался подплыть к бортику, но один из подростков довольно медленной походкой, прихрамывая даже, подошёл туда, и, когда Асаф положил руки на камень, чтобы вылезти, наступил ему ботинком на пальцы. Асаф поплыл на другую сторону, но и там уже кто-то стоял, подняв ботинок. Он начал плавать от края к краю, от края к краю. Знал, что шансов у него нет, что они не дадут ему выйти, но уже не мог рассуждать здраво. А тем временем бедная Динка стояла в отдалении и бешено лаяла, схваченная за ошейник парнем, который казался самым большим из троих, он прижимал её к ноге так, что она не могла ни головы повернуть, ни дышать, ни двигаться.

Они играли им так ещё несколько минут в полном молчании. Каждый раз один из них подходил к месту, где Асаф хотел выйти. Наконец, когда он уже почти отчаялся, они отошли и дали ему выбраться. Он вылез и встал, почти голый, дрожащий от холода, и они его окружили. Это было очень плохо. Хуже, чем когда-либо. Он не знал, что с ним сделают. И что сделают с Динкой.

Длинный парень приблизился. Он держал Динку так близко, что она прямо волочилась за ним, подвывая.

- Так что, сестрёнка? – улыбнулся он Асафу. – Думала тебе джакузи тут будет в нашем частном бассейне?

Асаф опустил голову. Сделал самую глупую физиономию, какую мог.

- Скажи-ка, сестрёнка, - поинтересовался тот громким и слишком значительным голосом, - может, ты ещё и пописала в наш частный бассейн, а?

Асаф сильно мотнул головой. Пробормотал, что не знал, что бассейн частный.

Парень удивлённо присвистнул:

- Ты что, не видела табличку: "Смертная казнь психам, заходящим без разрешения"?

Асаф мотнул, теперь уже всем телом. Он действительно не видел никакой таблички.

- Да что ты говоришь! – изумился длинный. – Никакой таблички? Ави, сделай мне одолжение, помоги сестрёнке увидеть.

Тот, кого звали Ави, сунул жёсткий палец Асафу под подбородок и сильно нажал так, что он вынужден был поднять голову.

- Теперь посмотри, душенька, теперь ты видишь? В золотой рамочке? С портретом Синди Крофорд? С блёстками на купальнике?

Он не видел. Сказал, что видит.

- Сбросим её, Герцль? – предложил Ави, малый в бейсболке задом наперёд.

- Может, снять с неё трусы? – предложил третий, хромой парень с выпуклыми родинками по всему лицу.

- Что, Кфир, ты её так хочешь?

Двое младших засмеялись. Асаф не шевелился. Это конец, подумал он. Они меня изнасилуют.

- Нет, - сказал высокий, самый старший из них, Герцль, - у меня есть план получше для таких психов, как она. Дайте её одежду, но сперва посмотрите, нет ли в каком-нибудь кармане чего-то, что символически возместит нам плавание в частном бассейне, включая подозрение на мочеиспускание?

Хромой поднял одежду. Быстро обшарил брюки и нашёл триста шекелей, которых должно было хватить Асафу на обеды в буфете муниципалитета до конца родительской поездки; которые он ревностно экономил на телеобъектив 300мм для нового "Кеннона".

Одежда была с силой брошена в него. Пряжкой ремня ему разбило губу. Он почувствовал горячую ниточку крови на подбородке. Не вытирая рта, надел брюки. Ему с трудом удалось просунуть ноги. Они стояли и смотрели на него. Это молчание его беспокоило. Это была минута затишья, способная перерасти во всё, что угодно, и Асаф понимал, что самое трудное только начинается. Он так запутался в рукавах рубашки, что отказался от попыток её надеть и стоял полуголый с рубашкой в руке. Он проглотил слюну, не зная, как это сделать, как заставить себя заговорить.

- Эй, сестрёнка, - сказал большой удивлённо и ещё сильнее прижал Динку к бедру, - ты почему ещё здесь, в поле нашего зрения?

- Собака, - сказал Асаф, не глядя на него.

- Что такое?!

- Мне нужна собака, - он не решался поднять голову. Его голос не проходил через голосовые связки, а звучал из другого места, примерно в области локтя.

Двое младших замолчали и поражённо уставились на Асафа. Потом посмотрели на длинного и насмешливо растянули рты, не зная, что думать.

Он издал долгий-долгий тихий свист.

- Собака, говоришь? Я думал это кобель. Но сука для нас ещё лучше. – Он провёл пальцем по оранжевому ошейнику. – Ты уже и документ на неё получила, можешь попрощаться с затратами.

- Мне нужна собака, - повторил Асаф. Он прямо высекал слова из застывшей глыбы, заполнявшей полость его живота. Динка смотрела на него. Её опущенный хвост начал неуверенно раскачиваться.

Двое ребят уловили искру в глазах Герцля и захохотали. Они выли от смеха и били себя руками по бёдрам. Герцль поднял руку, не руку – палец, и они замолчали.

- Скажи-ка, падла, - сказал он, с неподдельным изумлением, - тебе твою мерзкую рожу не жалко? Не боишься, что мы позволим Кфиру сделать с ней что-то непристойное, а у него ещё и срок условно?

- Так давай... давай драться, - пробормотал Асаф, думая, что он спятил, и не понимая, как у него вырвалась эта ничем не подкреплённая фраза.

Длинный сделал шаг вперёд и приставил руку к уху:

- Не понял, - сказал он и улыбнулся тонкой улыбочкой.

- Ты и я, - прошептал Асаф, и губы его побелели. Он почувствовал их белизну. И всё его тело побелело. – Давай драться. Кто победит, получит её.

Те двое снова заржали и обнялись, вскрикивая и хлопая друг друга по спинам. Они прыгали вокруг него с воплями и напоминали двух детёнышей пантеры или волчат, которых отец учит терзать живую добычу.

Герцль передал Динку Ави и приблизился. Он был выше Асафа на голову и шире на одно плечо, как минимум. Асаф выпустил из руки рубашку. Герцль, стоя против него, приглашающе протянул руку.

Ноги не слушались Асафа, но он начал обходить парня по кругу, двигаясь заморожено и рывками. Герцль поворачивался за ним. Асаф видел перед собой длинные руки со скользящими по ним мускулами. Он надеялся, что это закончится быстро, чтобы это ни было, только бы побыстрее, и чтобы было не очень больно и не слишком унизительно. Его смущало, что он до пояса голый. Он смутно помнил, что в минуты опасности организм выделяет адреналин, который должен укрепить мышцы и ускорить реакции, и с грустью думал, что у него, как видно, это вещество отсутствует. Он наоборот становился всё более и более заторможенным, у него даже было чувство, что он сам себя усыпляет, наверно для того, чтобы не чувствовать боли, которая последует, и, главным образом, унижения.

Парень выбросил руку, словно дразня Асафа, пробуждая его к жизни, и Асаф отступил назад и чуть не упал. Двое других завопили от удовольствия. Они всё время кружили вокруг них, прыгали и носились совсем рядом. Один из них дал Асафу подзатыльник. Большой сразу остановился, сделал это своё движение пальцем, как какой-нибудь киношный предводитель мафии, и сказал, что, если кто-то из них вмешается, то он, Герцль, лично его уничтожит. От этой странной порядочности парня Асаф, несмотря на усыпляющий страх, почувствовал, как у него душа уходит в пятки.

Но в эту минуту парень двинулся вперёд, не очень резко, скорее наоборот, с какой-то профессиональной деловитостью, его согнутая в локте рука захватила шею Асафа с такой страшной силой, что Асаф, который и сам слабаком не был, даже не представлял, что такая бывает. Он стал медленно сгибать Асафа. Асаф ощутил жар чужого тела, который поднимался, как из печки, и запах дыма из подмышек, позвоночник Асафа заскрипел, жизнь медленно выдавливалась из его тела, глаза перестали видеть.

И вдруг парень отпустил его. Асаф стоял, оцепенев от боли, голова его кружилась от удушья, он почувствовал, что тот поворачивает его к себе лицом, мягко, как медсестра в поликлинике, которая показывает, как держать руку для укола, он прямо подготавливал Асафа к чему-то, что сейчас произойдёт, думал Асаф и не в силах был ничего изменить, ни отодвинуться, ни убежать, и тогда тот коротко и ясно двинул ему коленом по яйцам. А когда Асаф согнулся с громким стоном, он снова наткнулся на то же колено, разбившее ему нос.

***

Прошло неизвестно, сколько времени, и странный чертёж, дрожавший перед его глазами, который вначале казался детскими каракулями на голубой бумаге, потихоньку сложился в ветки куста, под которым он лежал.

- Какое умер, чего умер, - издалека услышал он голос, - только рожа разбита.

- Не рожа, придурок. Это нос. Смотри, сколько крови.

Асаф поднял руку, одну из рук, лежавших возле него, которая весила тонну. Он медленно разлепил пальцы, это тоже заняло немало времени, и дотронулся до носа. Нос был очень мокрый, полный незнакомых бугорков. Он нащупал ноздри и всё остальное. Рту тоже досталось, верхняя челюсть болела и гудела. Один зуб вверху сбоку слегка шатался.

Но почему-то, без всякой логики, он почувствовал облегчение.

Возможно, потому, что всю жизнь боялся драки с таким арсом. С кем-то, над кем нет Бога, как говорил Носорог по другому поводу. И от страха он начал бояться всех арсов, даже тех, которые были намного меньше и слабее его. Как будто заранее смирился с тем, что нет у него против них никаких шансов, и что он всегда будет унижен. Хотя Асаф не раз дрался с ребятами из своего класса, он знал, что они такие же, как он, и что всегда будет какой-то последний закон, которого они не нарушат в драке; но арсы – он обходил их далёкой дорогой на улице, не приближался к ним в клубах по пятницам и не отвечал, когда оскорбляли его или его друзей. Он научился ходить мимо них прозрачной, не обижающейся походкой, и однажды в автобусе встал и вышел, когда один из них велел ему встать и выйти. Он даже не возражал. Встал и вышел. И не было дня в его жизни, чтобы не помнил жара того унижения.

А сейчас всё было уже позади, и, сбитый с ног и помятый, он всё же как бы немного освободился от этого. Он не знал точно, что, но что-то произошло, и он только что преодолел большое препятствие, отравлявшее ему жизнь.

- Ну, чего испугались, в натуре, - сказал длинный, - пошли. – Они собрались уходить. Асаф встал. То есть, подтянул верхнюю часть туловища и почти сел. Бешеный мотоциклист гонял внутри его головы, как по отвесной стене.

- Мне нужна собака, - сказал кто-то рядом медленным и низким голосом, кажется, на иврите, и похоже, это был сам Асаф.

- Что я слышу? – остановился длинный. Медленно повернулся. Асаф попробовал сфокусировать взгляд. Может, там уже было двое длинных? Длинные повернулись к нему, медленно сливаясь в одного. Асаф напрягся и увидел, что Динкин ошейник снова крепко зажат в большом кулаке. Её голова была фактически привязана к его ноге.

- Давай – снова – драться – за – собаку, - сказал тот, кто говорил от имени Асафа, полностью противореча его мнению.

Лёгкая улыбка стала шире:

- Вы слышите эту малышку? – он посмотрел на своих друзей, и они льстиво ему улыбнулись. – Малышка хочет матч-реванш.

Асаф встал. Было удивительно, что у него больше не было страха. Он совершенно не понимал, что с ним происходит. Какое-то упрямство завладело им изнутри. Будто теперь, преодолев страх, он способен ещё и ещё раз увидеть, как это, когда такой вот приходит и расплющивает тебя. До конца.

Герцль приблизился. Снова начался танец, Асаф и он ходили по кругу. Асаф слышал скрип собственного дыхания, как его слышишь, когда ныряешь под воду. В его голове проносились обрывки мыслей. Что-то о чудесах и как жаль, что он не может воспользоваться ими сейчас. Есть очень полезное чудо, которое называется "Доставка"; нужно нажать на чудо и на цель, и тогда чудо выпустит волшебный луч, который принесёт тебе предмет. Или Динку, в данном случае. И ещё есть чудо "Shrink", которое уменьшает твоего противника наполовину, но где они, когда они нужны.

И вдруг – быстрое движение перед ним, которого он не увидел, а только почувствовал удар кулаком в грудь между рёбер, даже не слишком сильный, такой снисходительный разминочный удар приятелей при встрече, но в его состоянии этого было достаточно; он тяжело качнулся назад и упал. Это было так просто, упасть. Нужно было только покориться силе инерции, закону тяготения и закону природы, гласящему, что такой, как этот, всегда победит такого, как он. Тот не нападал. Ждал, пока Асаф встанет. Потом, когда Асаф, наконец, сумел собраться и встать, он запутался в кусте и снова упал. Колени просто подогнулись под ним, он совершенно не мог ими управлять. Он лежал, тяжело дыша. Это становилось смешным. Он лежал на спине. Ждал удара. Пинка. Чего-то, что совершенно выведет его из игры. Над его носом жужжала муха. Потоки боли от удара в пах непрерывно растекались у него по спине. Высокий парень подошёл и дал ему руку, помогая подняться. Они минуту смотрели друг другу прямо в глаза. Асаф впервые по-настоящему его увидел. Не сквозь страх. Он был старше Асафа года на три, не меньше. У него было продолговатое мрачное лицо, красиво очерченное, даже точёное, и очень тонкий рот.

- Как дела, сестрёнка, - сказал он, - ты что, не пила какао сегодня? У мамы закончился гербер?

Асаф попробовал ударить его ногой. Жалкая попытка. Он видел себя со стороны. Видел, как медленно он двигается. Как много энергии уходит у него на то, чтобы приподнять колено. Но Герцль легко схватил его за ногу у щиколотки и без особого усилия высоко подбросил Асафа. Асаф упал на спину. От удара о землю он выдохнул весь воздух. Кости стукнулись друг о друга. Герцль прыгнул и перевернул его лицом вниз, улёгся на него и начал заламывать ему руку назад. Асаф не мог дышать. Он хрипел, глотая землю, кричал, может быть, даже плакал.

Герцль на удивление тихо сказал ему в ухо:

- Если сейчас же не заткнёшься – попрощаешься с рукой. – Асаф что-то прохрипел. – Не слышно, – сказал Герцль сжатыми губами.

- Мне, - безголосо прошептал Асаф, - нужна собака.

Тот приподнял руку Асафа ещё на сантиметр назад. Асафу казалось, что он слышит "Понг! Понг!", как когда связки и сухожилия и всё, что там есть, начинается рваться.

- Молчи, я сказал, - голос над ним вдруг перешёл в хриплый стон, - даю тебе последний шанс, - Герцль дышал ему в ухо, и Асаф в первый раз ощутил, что и ему это стоит усилий.

- Можешь меня убить, мне всё равно, - его голос казался ему низким и медленным, как на испорченной кассете, - но – мне – нужна – эта – собака. Я – не – могу – без – собаки...

Ответа не последовало. Вдруг стало очень легко. Асаф почти взлетел. Он чувствовал, что ничто сейчас не мешает ему подняться в воздух.

В установившейся тишине он услышал странный смех, будто кто-то сказал где-то там в космосе: "Не могу поверить".

Давление на руку исчезло. Асаф подумал, что всё, что он выломал ему руку, и через секунду боль достигнет мозга. Но парня уже не было на нём, и рука Асафа лежала у него за спиной. Он снова начал её чувствовать, она возвращалась к нему сквозь волну кусачих мурашек. Он слышал разговор. И что-то вроде криков спорящих. Он подумал, что кто-то, как в кино, пришёл и спас его в последнюю минуту, а он и не заметил. Боль из всех частей тела посылала потоки, волны, и все они сталкивались в основании его черепа. Он зажмурил глаза и покорно ждал. Ему казалось, что он всё время слышит, как кто-то рядом с ним продолжает тупо повторять, что ему нужна какая-то собака.

- Потому что я так сказал! – услышал он Герцля, рубящего слова где-то вдалеке. – Потому что мне так хочется, понял ты, дебил?

- Но что я теперь могу с ней сделать? – скулил другой голос, очевидно, Ави. – Если я отпущу, она укусит.

- Не укусит, - сказал Герцль очень тихо, констатируя факт, - она пойдёт к нему. – Асаф приподнялся на локтях. Динка была рядом, над ним, он увидел её язык, приближающийся к нему и с нежностью облизывающий ему лицо. Он снова лёг и не двигался, покоряясь её прикосновениям. Вдалеке, на склоне горы он видел трёх парней, удалявшихся, поднимаясь по пересохшему руслу. Они уже забыли о нём. Двое младших что-то делали, наверно, играли, поднимали большие камни, почти глыбы, клали их один на другой и с гоготом уворачивались. Старший, тот, кто его избил, шёл впереди, прямой, отдалившийся, задумчивый.

Асаф ухватился за Динку, оперся об неё и поднялся. Он склонился над бассейном и медленно умыл лицо. Видя своё отражение в воде, он очень надеялся, что, пока родители приедут, у него вырастет густая борода. Динка отразилась в воде рядом с ним, потёрлась об него и подала голос, такой взволнованный, какого он от неё до сих пор ещё не слыхал. Утешающий голос. Он с трудом сел на край бассейна, и она села рядом. Он попробовал не обращать внимания на ритмично пульсирующую боль. Не сумел. Но через несколько минут вместе с ударами боли к нему вернулось что-то, что сказал Герцль. Что-то, связанное с благодарностью. Герцль благодарил его за что-то. Что это было? Он опять сполоснул лицо водой, застонав от возобновившейся боли. Вдруг его рука, гулявшая по Динкиной спине, остановилась. Вот оно: Герцль сказал, попрощайся с её документом. Но Данох в муниципалитете сказал, что её нашли без всяких опознавательных знаков. Асаф начал возвращаться из тумана боли. Его мысли прокладывали путь, как в задымлённой комнате. Он пошарил в её шерсти, нащупал ошейник и прикоснулся к металлической пластинке. Со вчерашнего дня, с тех пор, как встретился с Динкой, он не раз касался этой пластинки, и как-то не подумал, что это может быть её документ, и если бы не этот Герцль...

Он высвободил пластинку из влажной шерсти и повернул её к свету. Динка терпеливо стояла, отвернув голову в сторону и давая ему прочитать. Он прищурил один глаз и попытался сфокусировать взгляд.

"Эгед. Камера хранения 12988".

Недоумённо посмотрел на Динку:

- И ты всё это время молчала?

***

За одним из столбов на центральной автостанции стоял, спрятавшись, Асаф и наблюдал за очередью. Трое молодых парней суетились за широким прилавком, перекрикиваясь и шутя друг с другом и со стоящими в очереди, и проворно выдавали свёртки каждому, кто приходил с таким же, как у него, жетоном. Один из них в фуражке контролёра беспокоил его: он был самым серьёзным и аккуратным из троих и всякий раз прежде, чем вернуть кому-то сданный на хранение свёрток, просил показать удостоверение личности. То есть – он брал удостоверение и тщательно сличал его с именем, которое было записано в блокноте, покрытом засохшими брызгами томатного сока. Двое других были менее педантичны: они брали жетон, подходили к громадным полкам в конце комнаты, вытаскивали оттуда требуемый свёрток и отдавали его хозяину жетона, ничего не спрашивая.

Асаф встал в очередь. Перед ним было семь человек. Очередь двигалась быстро, и он знал, что с его счастьем он так или иначе попадёт прямо в руки обладателя фуражки, и не представлял, что будет делать, когда тот попросит его показать удостоверение и обнаружит, что оно не совпадает с записанным в блокноте именем. Он стоял, стараясь не думать о том, что произошло с ним у бассейна. Он знал, что если только позволит себе об этом думать - о полученных побоях, об украденных деньгах, о мечтах о телеобъективе, которые откладываются на долгие месяцы – то просто сойдёт с ума от отчаяния и злости. Он напряг все свои скорбящие мышцы. Сделался твёрдым. Решительно отверг ближайшее прошлое и ближайшее будущее. Сейчас он при исполнении. У него есть задание. А тем временем трое работников за прилавком громко разговаривали о предстоящем в субботу дерби. Парень в фуражке болел за "Апоэль", и двое других, болевшие за "Бейтар", громко над ним смеялись, говоря, что и в эту субботу, как и в течение всего милениума, у "Апоэля" нет шансов.

- Почему нет шансов?! – отвечал он им снова и снова, с нарастающим возмущением. – Всё зависит только от того, поправится ли Данино до субботы, кто следующий? Кто следующий?

- И ещё зависит от того, сможет ли Данино сдержать Абукасиса, - смеялся второй парень, - и ещё, если Данино не получит красную карточку, - подключился третий к торжественному выражению презрения, которое они ему устроили. – Короче: забудь об этом!

В очереди перед Асафом оставались ещё двое. Он вышел из очереди и подошёл к газетному киоску. У него оставались в кармане несколько монет, жалкие остатки того, что там было. Он купил "Едиот", первые страницы выбросил в урну, стал в стороне и прочитал в разделе спорта заметку о предстоящей игре. С его распухшей физиономией ему было удобно на несколько минут спрятаться за газетой. Он прочитал до конца один раз, потом второй. Пожалел, что сотрудники камеры хранения не болеют за баскетбольный "Апоэль", потому что как раз в этом он разбирался лучше. Зашёл в общественный туалет, долго отмачивал лицо в холодной воде и слегка вернул ему знакомый облик.

Когда вернулся в очередь, перед ним стояли шесть человек. Он потёр на счастье жетон так, что он разогрелся. Был уверен, что все видят, как он нервничает. В его любимом "Огне дракона" было четыре основных персонажа. Маг, Воин, Рыцарь, Вор. Воином он уже был сегодня утром. Теперь станет вором. Когда подошла его очередь, человек в фуражке протянул ему руку:

- Давай, не задерживай!

- Ясно, - обрадовался Асаф, - в два тренировка!

Рука остановилась над его жетоном, с подозрением изучая его побитое лицо:

- А ты за кого?

- За красных. А ты?

- Братан. – Он приблизился к Асафу и подмигнул. – Но что будет, если мы получим в субботу, как на прошлом дерби? Что мы с этими сделаем? Куда сбежим? – и кивнул головой на двух других. – А если Данино не будет играть?

- В среду у него окончательное обследование, - сообщил Асаф со знанием дела, - а вдруг есть шанс? Что скажешь? Нет, ты скажи, - постарался он сделать своё самое увлечённое лицо.

- Трудно сказать, - тот почесал лоб, как будто Данино лежит перед ним на столе и ожидает приговора, - если это разрыв связки, наши дела плохи. – Он взял жетон и пошёл к полкам. Пять, десять, пятнадцать шагов. Асаф барабанил пальцами по прилавку. Парень всё искал, отодвигал сумки и чемоданы и не находил. Асаф лихорадочно скрёб голову Динки. Маг, Воин, Рыцарь, Вор. Вор надеется на свою скорость и увёртливость и на разумность своих действий. Выберите Вора, если хотите защитить своего героя от беды хитростью и сообразительностью.

- Когда ты это сдавал? – крикнул он с другого конца зала.

- Э... это моя сестра оставляла. Некоторое время назад.

Это был плохой ответ. Но лучшего у него не было.

- Нашёлся, - он вытащил большой, тяжёлый рюкзак серого цвета, с трудом протащив его между двумя чемоданами. – Он тут уже с месяц лежит, вы о нём забыли, что ли? Покажи удостоверение.

Асаф сладко улыбнулся ему и скосил глаза, высматривая, куда бежать. Рюкзак лежал на прилавке в десяти сантиметрах от него. Тамар в пределах досягаемости. Он выдернул свою последнюю карту:

- Возможно, в "Бейтаре" Шандор тоже не будет играть.

- Что?! Что ты сказал? – глаза парня засветились надеждой, насыщенной человеколюбием. – У Шандора травма?

- Ты не слышал?

- Что? Не может быть! Ну что, съели? – крикнул он двум другим и в порыве радости сунул Асафу в руки рюкзак. – Шандор сегодня не играет!

- Шандор? – засмеялся один из них. – С чего ты взял? Он вчера был на тренировке, я своими глазами видел!

- Растянул мышцу, - важно сказал Асаф и сделал шаг назад, прижимая к сердцу драгоценный рюкзак, - после тренировки. Читайте в газете. - Болельщик "Апоэля" широко улыбнулся и занялся следующим клиентом. Истины ради, Асаф не был уверен, Шандор это или другой, Якоби, получил травму после тренировки, уже в раздевалке, но кто-то действительно растянул там мышцу, да и почему не порадовать человека.

Он поспешил уйти оттуда с Динкой, обнимая рюкзак двумя руками и стараясь не привлекать внимание причиняющей боль походкой и этим своим лицом. За последний час он начал бояться – то есть, не то, чтобы бояться, опасаться – что кто-то за ним следит. У него не было явной причины так думать и всё же, может быть, из-за того, что сказал ему в развалинах Сергей, и, потому что до него наконец-то стало доходить, что Тамар по шею увязла в чём-то по-настоящему опасном, он начал то и дело ощущать покалывание в затылке, как будто кто-то внимательно на него смотрит, иногда он слышал шаги позади себя, а, когда поворачивался, там никого не было.

На площади перед Дворцом Конгрессов его ждал велосипед, белый от пыли с тропинок Лифты. Он открыл замок и начал медленно нажимать на педали, страдая от каждого движения. Рюкзак был на нём, и он, чтобы отвлечься от своих страданий, представлял, что несёт на спине Тамар, потерявшую сознание и доверившуюся ему. Динка бежала сзади, впереди, со всех сторон, взволнованно принюхиваясь к сигналам, посылаемым ей рюкзаком. Доехав до сада Сакера, он слез с велосипеда, огляделся, блуждая взглядом по зелени. Там никого не было. Но он всё-таки подождал. Наблюдал за красавцем-удодом, летающим над травой, а сам тем временем медленно и основательно изучал окрестности (всё это время Динка изумлённо смотрела на него, склонив голову набок, будто удивляясь, кто научил его так делать). Потом, почти незаметным шагом, он отступил в кусты, бросил велосипед и углубился дальше в заросли.

Сел на землю. Положил перед собой рюкзак. Решил не торопиться. Он хотел выжать это мгновение до капли, потому что это была всё-таки как бы первая встреча. Первым делом прочёл записку, привязанную к рюкзаку, с датой сдачи в камеру хранения. Он сосчитал: прошло чуть меньше месяца. Очевидно, она сдала рюкзак, а потом исчезла. Но почему она не оставила рюкзак дома? Может, она боялась, что вещи, лежащие в нём, попадут к её родителям? Он вспомнил, как скривила нос Теодора, сказав что-то о родителях Тамар. Но что именно она сказала? Он зажмурился, направил внутрь острый луч памяти и уже через мгновение черпал слово за словом: "... ей нужны деньги, а у родителей она, разумеется, не берёт". Он ещё минуту поразмышлял, мысленно перебирая всё, что слышал о ней, от всех, кто что-нибудь о ней сказал; искал намёки, которые могли бы объяснить, почему она не может попросить помощи у родителей, и не находил. Оставил это в разделе открытых вопросов.

Потом он попробовал угадать, где он был в тот день, когда она сдала рюкзак. Его забавляла мысль о том, что было время, когда он ничего о ней не знал. Как, например, долгие годы, в которые его мама и папа жили в одном городе и ничего друг о друге не знали, и, может быть, даже случайно встречались на улице, в кино и не представляли себе, что когда-нибудь у них будет трое общих детей.

Но, в самом деле, что он делал тогда, в день, когда она сдавала рюкзак? Он снова проверил дату. Это было ещё в начале летних каникул. Что такого мог он тогда делать. Его жизнь сейчас казалась ему такой пустой по сравнению с двумя последними днями, наэлектризованными Тамар.

И не просто пустой: ему казалось, что до того, как она вошла в его жизнь, он действовал почти механически, как автомат, не размышляя и не чувствуя по-настоящему. А теперь, со вчерашнего дня, всё, что с ним происходит, каждый человек, которого он встречает, каждая мысль – всё привязано к какому-то единому центру, глубокому и полному жизни.

Он открыл рюкзак. Всё делал очень медленно. Расстёгивание пряжек волновало его, потому что их застёгивала она. Он думал, что ещё мгновение, и он встретится с чем-то из её жизни. Это было слишком много. Всего было слишком много. Он положил перед собой раскрытый рюкзак.

У Динки не было терпения. Она, пыхтя и сопя, кружила вокруг рюкзака, топтала и рыла землю и непрерывно лезла носом в рюкзак. Он засунул руку. Ощутил прикосновение слежавшейся, отсыревшей одежды. Вдруг до него дошло, что он делает, и он смущённо остановился. Да что это, ведь он же вторгается в её частную жизнь.

Быстро, не давая себе времени на сомнения, он вытащил длинные джинсы "Ливайс". Цветную индийскую блузку, сильно измятую. Лёгкие сандалии. Тщательно разложил всё на земле и загипнотизировано смотрел. Эта одежда касалась её. Была на её теле. Впитала её запах. Если бы не стеснялся Динки, он бы понюхал её, как это делала сама Динка, тоскующе подвывая.

А впрочем, почему бы и нет.

Он сразу увидел, что она и вправду маленькая. Метр шестьдесят, сказал полицейский. Да, как он и думал: она ростом примерно ему по плечо. Он выпрямился и расправил грудь. Поджал под себя ноги. Смотрел, и не мог насмотреться. Внезапно – как говорит его мама? – он почувствовал, что радость наполнила его до кончиков ушей.

Он пошарил рукой среди оставшейся в рюкзаке одежды. Нащупал бумажный пакет. Вынул его. Отложил в сторону. Ещё порылся в рюкзаке. Нашёл тоненький серебряный браслет. Провёл по нему пальцем. Если бы он получше разбирался в сыске или в девушках, он бы попробовал поискать на браслете другие знаки, кроме обрамлявшего его цветочного орнамента. И именно он, с ювелирным опытом Рели, обязан был исследовать его более тщательно. Но, кто знает, может быть, именно из-за Рели он сразу же положил браслет обратно в рюкзак и упустил возможность узнать полное имя Тамар, выгравированное на нём.

Потом, спустя много недель, пытаясь восстановить свой странный поход по её следам, из тех бесконечных повторов, когда человек думает "если бы я сделал так – получилось бы так", он сделал вывод, что ему повезло, что не обнаружил в ту минуту её фамилию на браслете. Потому что, если бы обнаружил, то нашёл бы адрес её родителей в телефонной книге и поехал бы туда. Её родители забрали бы у него Динку и уплатили бы штраф, и на этом всё и закончилось бы.

Но в ту минуту он думал только об одном: перед ним в закрытом бумажном пакете лежало что-то. Он не решался открыть, так как чувствовал, или догадывался, или надеялся, что там что-то важное, что она должна была так упаковать. Он пощупал. Подумал, что там книги. Может быть, её альбомы с фотографиями? Динка скулила: нет времени. Он открыл и заглянул внутрь, и у него вырвался лёгкий стон. Тетради. Пять. Часть из них толстые, часть – тонкие. Он сложил их в стороне, одну на другой, маленькой компактной стопкой. Протянул руку, как не свою. Взял одну. Полистал, пробегая глазами по листам и не решаясь прочитать. Страницы, покрытые убористым, неразборчивым почерком.

"Дневник", было написано на обложке первой тетради среди весёлых наклеек Бемби и рисунков разбитых сердец и птичек. Буквы были детские, внизу были три красные линии: "Не читать! Личное! Пожалуйста!!!"

- Как ты думаешь, - пробормотал Асаф, - бывают ситуации, когда можно читать чужой дневник?

Динка посмотрела в другую сторону и облизнулась.

- Я знаю. Но, может быть, здесь написано, где она? У тебя есть идея получше?

Она снова облизнулась. Сидела прямая и задумчивая.

Асаф открыл. На первой странице увидел двойную красную рамку. И в ней – настоящий вопль: "Папа и мама, пожалуйста, пожалуйста, даже, если найдёте эту тетрадь, не читайте!!!"

А внизу большими буквами: "Я знаю, что вы уже несколько раз читали мои тетради. У меня есть знаки. Но я вас просто умоляю, эту тетрадь не трогайте, не открывайте, пожалуйста! Я прошу вас, хоть один раз проявите уважение к моей личной жизни! Тамар".

Закрыл. Просьба была такой трогательной и молящей, что он не решался отказать. И ещё его потрясло, что её родители способны заглянуть в её дневник. У нас дома, с гордостью подумал он, я мог бы оставить такой дневник (если бы я его вёл) открытым на столе, и родителям даже в голову не пришло бы в него заглянуть.

У его мамы был дневник, в который она почти каждый день что-то записывала. Иногда он её спрашивал – в последнее время всё реже и реже – что она там пишет, о чём можно так много писать, что такого происходит в её жизни? И она говорила, что записывает свои мысли и мечты, и свои беды и радости. Когда он был поменьше, то постоянно спрашивал её, можно ли и ему почитать. Она улыбалась, прижимая тетрадь к груди, и говорила, что дневник – это личная вещь, только её. Что, удивлялся он, ты даже папе не даёшь читать? Представь себе, даже папе. Асаф вспомнил теперь, как годами занимала его тайна дневника: что у неё там есть такого, что она не разрешает им читать? А, может, она и о нём пишет? Он, конечно, спросил её, пишет ли она о нём. Она рассмеялась своим широким раскатистым смехом, с откинутой назад головой и дрожащей копной кудряшек и сказала, что всё, что она о нём пишет, она с радостью говорит ему тоже. Так зачем же это писать, крикнул он сердито. Чтобы поверить в это, сказала она, в это счастье.

А, когда его мама говорила "это счастье", она всегда имела в виду то, что у неё родились он, Рели и Муки. Потому что мама оставалась не замужем до позднего возраста (так она, по крайней мере, считала), и, когда встретила его папу, уже была уверена, что никогда не выйдет замуж, и вдруг, из-за короткого замыкания и неполадок с предохранителем, она встретила этого милого, круглого и весёлого электрика, который мигом согласился прийти, почти ночью, и всё исправил, а во время ремонта она чувствовала, что должна его развлекать, и, стоя рядом с ним, спросила его о чём-то и была очень удивлена, что он начал рассказывать ей о своей маме, то есть – прямо сразу начал и признался, что ему необходимо уйти из маминого дома и снять себе квартиру, но мама просто цепляется за него и не отпускает, он говорил, не глядя на неё, и казался ей застенчивым, не имеющим опыта с женщинами, и потому её так поразила его откровенность (которая очень удивила и его самого), потому что, как только она задала ему правильный вопрос, вопрос от сердца, из него вырвался поток слов, мыслей и сомнений, который, очевидно, годами сдерживался внутри. Она стояла у открытого электрошкафа рядом с ним, немного выше и шире него, держала свечку и чувствовала – и тут даётся знак Асафу и Рели, а в последний год и Муки, кричать хором: как он выбил все её пробки.

Потом, с течением лет, Асаф перестал размышлять о её дневнике. Приучил себя не думать о нём. Привык видеть, как мама, обычно по вечерам, уходит в маленькую комнату, свою "канцелярию", садится на старый диван в широких шароварах и громадной свободной блузе, опираясь на высокие подушки, "как важная восточная госпожа", по её словам, но, грызя ручку, как школьница, и пишет.

И теперь это почему-то опять забурлило в нём, как в прошлые годы: может быть, она уже несколько недель и месяцев назад писала там о том, что Рели под большим секретом рассказывала ей из Америки? Может быть, её дневник знал о новом друге Рели ещё тогда, когда я и Носорог о нём даже и не подозревали?

Он снова открыл тетрадь. Динка искоса бросила на него быстрый взгляд. Ему послышалось её лёгкое угрожающее рычание. Закрыл.

- Я не её родители, - объяснил он ей и себе, - и не знаком с ней. Ей будет действительно всё равно, если я прочитаю, поняла?

Молчание. Динка смотрит на небо.

- Я же, в сущности, для неё стараюсь, чтобы привести тебя к ней, так? – Молчание. Но уже слегка смягчившееся. Да, это казалось логичным. Можно продолжать в том же направлении. – Поэтому я вынужден использовать всё, каждую подсказку, каждую информацию, чтобы узнать, где она!

Динка издала короткий лай, немного порыла когтями землю, как всегда, когда была растеряна. Он продолжал наступать:

- Послушай, она даже не узнает, что я читал. Я найду её, отдам ей тебя и всё, - его прямо восхищало, насколько он убедителен, - и больше никогда в жизни ей не придётся со мной встретиться, мы будем, как чужие, навсегда!

Она вдруг перестала рыть землю. Повернулась всем туловищем и встала перед ним. Её коричневые глаза изучающе смотрели в глубь его глаз. Асаф не двигался. Такого взгляда он никогда не видел у собаки. Взгляд говорил ему с этакой собачьей усмешкой: "Ну, в самом деле". И Асаф моргнул первым.

- Я читаю! – сообщил он и демонстративно повернулся спиной. Сперва быстро пролистал, привыкая к тому, что он здесь делает. Ему чудился лёгкий запах крема для рук, возможно, перешедшего с её руки, прижатой к листам. Потом быстро пробежал глазами несколько строк. Не читая, только так, чтобы он и её буквы привыкли друг к другу. Он видел детский почерк, маленькие рисунки карандашом на полях. Улитки и лабиринты.

И вдруг, в одно мгновение, он погрузился в него: ...но откуда Мор и Лиат и все знают, что они будут делать, кем работать и с кем поженятся, а она всё время погружена в свои глупости и фантазии, ни капли не представляя себе, как сделать, чтобы её будущее наконец-то началось! Она боится, что женщина во сне была права, и что у такой лентяйки и мечтательницы, как она, вся жизнь будет ошибкой, жизнь-ошибка!!!

Он положил тетрадь на колени. Ничего не понял. О ком она здесь говорит? Но написанное – сами слова, ритм мыслей и восклицание в конце – вызвали в нём странное волнение. Он ещё полистал. Много коротких кусочков. Описание сумасшедшего, которого видела на улице. Котёнка-сироты, усыновлённого Динкой. Страница с одной единственной строчкой: как вообще можно жить, зная, что случилось во время Холокоста. Вдруг он увидел иностранные буквы. Пригляделся получше, и понял, что это иврит, написанный зеркальным почерком. У него не было достаточно времени на расшифровку; но, перевернув лист, он подумал, что у неё, наверно, была особая причина зашифровать то, что она там написала. С упорством и усилием он медленно прочитал: иногда она думает, что, наверно, есть такой мир – чтение этой страницы займёт у него несколько часов. Он подошёл к велосипеду. С помощью маленькой отвёртки, которая всегда была приклеена сзади к его ботинку ("Отвёртка – это как носовой платок, - учил его отец, - никогда не знаешь, где пригодится"), он отвинтил зеркало. Вернулся к дневнику и бегло прочитал: что, наверно, есть такой мир, где люди уходят утром на работу или в школу, а вечером каждый возвращается в другой дом, и там, в другом доме, каждый как бы играет свою роль, роль "Отец", или "Мать", или "Ребёнок", "Бабушка" и т. д. И весь вечер они там разговаривают, смеются, едят, ссорятся, смотрят вместе телевизор, и каждый ведёт себя точно по своей роли. Потом идут спать, а утром встают и снова идут на работу и в школу, и вечером возвращаются, но тоже в другой дом, и там – всё с начала. Отец – он отец другой семьи, Дочка – дочка в другой семье, и, так как за день они забывают, что было вчера вечером, им всегда кажется, что они у себя дома, в правильном доме. И так всю жизнь.

Он медленно отложил тетрадь. Эта фантазия взволновала его, лишила покоя. Он, конечно, сразу же подумал о своём доме. Что, если это правда? Что, если он каждый вечер идёт в другой дом, встречает других людей, совершенно чужих, и зовёт их мамой и папой? Нет. Он сразу же отмахнулся, у нас такого не может быть. Запах своей мамы он различит среди тысячи других мам. И прикосновение папиной руки к своей щеке, и его неизменные, действующие на нервы шуточки, не говоря уже о Муки, которую он узнает с закрытыми глазами среди тысячи шестилетних девочек.

Открыл другую тетрадь, более позднюю. Полистал. Закрыл. Её странная фантазия не оставляла его. А может, она всё-таки немного права? Если она совсем ошибается, то откуда у него это ощущение в сердце, похожее на ожог, где-то далеко-далеко?

Он перевернул лист: Но она некрасивая. Некрасивая. Неважно, что все говорят, почему они её обманывают. Лиат как-то сказала ей, года два назад: "Сегодня ты почти красивая". Для неё это был самый большой комплимент, потому что "почти" доказывало, что это правда. Но, когда она думает об этом сейчас, ей хочется кричать из-за того, что внешняя красота определит её судьбу!!! (Но она и вправду красивая, запротестовал Асаф, вспомнив, как описала её Теодора, и даже тайный агент был вынужден признать это; Асаф немного пожалел её и, вместе с тем, почувствовал странное облегчение, именно потому, что, может быть, она не такая уж ослепительная красавица.) ...После школы она пошла в кафе "Итра". Там была одна пожилая женщина, лет сорока, примерно. С прямыми короткими волосами до шеи, в чёрных очках, толстых и не модных, и с совершенно ужасной кожей. Сидела и мешала ложечкой кофе, наверно, полчаса мешала и не пила. Но она не мечтала, потому что у неё был нервный взгляд. Потом она вынула книгу, о которой я подумала, что она на английском, и ещё полчаса, не меньше, читала, но когда я, проходя мимо, заглянула, то увидела, что книга на иврите! И что она читает её задом наперёд! Я записываю в памяти, что всё полно тайн. Я уже не так наивна, как в детстве, и знаю, что у каждого человека свои тайные игры. И ещё одна мысль с сегодняшнего урока физкультуры: что была какая-то мутация, что вся одежда на свете исчезла, испарилась и всё, нет одежды! И все должны были бы ходить голыми везде, в рестораны, в школу, на концерты. Бррррр! Кстати о женщине в кафе, она выглядела, как журналистка или судья. Она понимает, что такой будет она сама лет через двадцать пять, как умная и печальная судья, рядом с которой никто не садится.

Асаф сидел смущённый. Одно дело открыть чей-то дневник, чтобы найти подсказки, которые приведут к нему. И совсем другое дело так заглядывать в душу. Но это заглядывание уже делало своё дело. Что-то было там, в словах, в грусти, в одиночестве, от чего Асаф не мог отделаться. Он открыл другую тетрадь, потолще. Будь у него несколько спокойных дней, он бы сел и всё прочитал. От начала и до конца, проникая в её жизнь. Но Динка снова забеспокоилась, и он сам, из-за того, что нашёл в дневнике, испытывал нетерпение и ещё больше стремился наконец-то добраться до неё. Поэтому, поспешно пролистав, он перешёл к другой тетради, увидел изменившийся почерк, более взрослый, уже не было нарисованных улиток на полях. Он замешкался перед ещё одним листом, исписанным зеркальным почерком: 3.3.98 И. и А. всё время над всем смеются. Они обладают той лёгкостью, которой нет у неё. Раньше и у неё она была. Когда была маленькая, она почти уверена, что была. И. и А. тоже не всегда были такими весёлыми. Но они как бы умеют играть и "роль весельчаков" тоже. Может, у них это действительно по-другому, потому что у них нет того, что есть у неё. Сегодня мысли особенно черны. Везде крысы. Что случилось? Ничего. Нужна причина? Вчера была у Тео, и они разговаривали о фильме "Небо над Берлином". Какой божественный фильм! Если она вырастет, она будет снимать сюрреалистические картины, в которых всё возможно. Эта идея, что ангелы могут ходить среди людей и слышать их мысли. Ужасно здорово. (И просто ужасно). Был большой спор, есть ли жизнь после смерти, или нет. Т. не верит в Бога и всё равно убеждена, что есть, и что её жизнь в "юдоли плача" не имеет смысла, если нет какой-то гарантии жизни после этого. Я сидела тихо и послушно, пока она не кончила говорить, а потом сказала, что у меня всё наоборот! То есть, что мне необходимо знать, что жизнь только здесь, и не дай Бог, чтобы было переселение душ!!! Только представить, что придётся пройти через это всё ещё раз!

Он захлопнул тетрадь, как будто заглянул в открытую рану. Его больше не сбивали с толку внезапные переходы между "я" и "она". Эта Тамар, она такая – он искал, но не находил слово. Такая умная, конечно. И грустная, очень, и без всяких иллюзий. Берётся голыми руками за электричество. Её грусть не была обычной грустью, такой, которая знакома и ему тоже, из-за поражения "Апоэля", допустим, или плохой отметки. Это была грусть совсем другого рода, как у стариков, которые уже всё знают о жизни. У Асафа тоже иногда бывали проблески такой грусти, но он не умел описать её словами и предпочитал даже не пытаться, потому что, если формулируешь что-то словами, это остаётся навсегда, как приговор тебе; но если бы Тамар была здесь, он говорил бы с ней без страха и попробовал бы, наконец, назвать это по имени, то, что подстерегает за тонким занавесом жизни, обыденности и семьи и даже за самым крепким маминым объятием. Он не любил эти мысли; они окутывали его иногда, когда сидел один в своей комнате или ночью, перед тем, как заснуть. Эта мысль охватывала его внезапно, случалось, что он падал, будто опускаясь прямо в разинутую пасть.

А Тамар – он чувствовал, что она говорит о тех же самых вещах. И что она единственный человек в мире, который так ясно и разумно сказал ему что-то об этих увёртливых и пугающих вещах. Он сидел, раскачиваясь и ударяя кулаками по коленям, раз за разом закрывая тетрадь и открывая снова, будто закрывая и открывая плотину, регулирующую поток, разливающийся в тетрадях и в нём, и, хотя ничего вокруг, в мире за зарослями кустов, не изменилось, Асаф был до ужаса потерян, паря в космическом пространстве, как одинокая человеческая крошка, отчаянно желая знать, что ещё одна человеческая крошка парит где-то там, в пустых просторах, и зовут её Тамар.

И ещё он знал, ни на мгновение себя не обманывая, что разница между ними в том, что она, как видно, не боится этих мыслей или, по крайней мере, не бежит от них, тогда как он всегда только заглянет и убегает, вспомнит и забывает. Она говорила о своих чёрных мыслях, о крысиной шайке, как о старых знакомых. Иногда даже с улыбкой и ему казалось, что ей чуть ли не доставляет странное удовольствие их вторжение. Когда он увидел страницу, на которой она сто раз, как в наказание, написала слово "странная", ему захотелось перечеркнуть её крест-накрест и написать сверху "редкая". Если я приведу ей Динку, думал он с жаром, как же она обрадуется! И ему хотелось сделать для неё что-то большее, чем это, намного большее.

Он встал. Сел. Закрыл, открыл. Всё тело его кололо и горело. Динка следила за ним взглядом, ему казалось, что она ищет глазами его глаза: теперь ты понимаешь, о чём я всё время говорила? Вдруг ему захотелось встать и идти. Он должен был бежать. Разрядить бурление в крови. У него вдруг появилось много слов, они кипели у него в голове. Потому что она была ещё какая-то, Тамар – не просто умная, не просто грустная, не просто редкая. Она была волнующая. Вот то слово, которое он искал и вдруг нашёл, то, что его мама любила говорить, посмотрев хороший фильм: "Ах! Это было так волнующе!" И само это слова в устах его мамы волновало его ещё тогда, когда он не совсем его понимал; и в том, что писала Тамар, он точно ощутил это волнение, будто кто-то сильно перемешивает всё, что у него в сердце, в голове, во внутренностях.

Динка залаяла. Время не ждёт, время не ждёт! Он продолжал перескакивать с тетради на тетрадь, сердце его опускалось от понимания, что не успеет прочитать всё. Добрался до Тамар-пятнадцатилетней: здесь всё вдруг пробудилось. Исчезла угнетающая грусть. Он вдруг увидел радостную девочку. Весёлую даже. Как здорово, обрадовался он и тут же слегка остыл: похоже, из-за её дружбы с Иданом и Ади. Их имена заполняли листы, особенно имя парня: Идан сказал так и сделал так, Идан сообщил, что... Асаф догадался, что, наверно, Идан и есть тот парень, гитарист, которого она ищет. Она казалась совершенно влюблённой в него. Он продолжал читать и, читая, ощутил между строк, что Идан не предан ей по-настоящему, что он немного играет ею, а, может, и той второй, Ади, что, если он и любит кого-то, то только себя, и его удивило, как Тамар этого не чувствует, почему она не читает то, что сама здесь пишет! Скажи мне, Динка, как она, с её умом и требовательностью, может восхищаться этим Иданом?!

Взглянув на дату в конце последней тетради, он обнаружил, что дневник заканчивается ровно год назад. Быстро проверил даты в других тетрадях. Сложил по порядку, и понял, что, если была ещё одна тетрадь – за последний год, которая может прояснить, зачем Тамар отправилась в этот путь – то её здесь нет.

Минуту сидел, разочарованный. Растерянный от множества противоречивых чувств. Но времени предаваться отчаянию у него не было. Нужно было бежать дальше. Странно: не произошло ничего, что могло бы вызвать эту новую спешку. И всё же в последние минуты он чувствовал, как где-то там истекает время в больших песочных часах, и что всё катится с большей скоростью и приближается к своей вершине.

Он сложил всё обратно в рюкзак. Одежду, сандалии, тетради. Он не знал, куда теперь идти. Может, на Бен-Иегуда, искать гитариста, о котором говорил Сергей? У него не было никакого желания с ним встречаться. У него не было сил даже на что-то более лёгкое: просто идти по шумной улице, или видеть чужих людей, или говорить словами, которыми пользуются все. Он чувствовал, что за то короткое время, что он прятался в кустах, произошло что-то новое, праздничное. Не только с ним, но и вообще в мире. Не может всё продолжаться так, как было час назад. Ему вдруг очень срочно понадобилось её увидеть, чтобы рассказать об этом. А может, даже и рассказывать не понадобится, может, она уже всё поняла в эту самую минуту, где бы она сейчас ни находилась, даже не зная, кто он, не зная о нём ничего, она уже всё чувствует.

4. "Почему звезда одна идёт на риск"

***

Она не знала, когда снова увидит Шая. В день после их первой встречи он не пришёл на ужин. Тамар не знала, находится ли он в Иерусалиме или остался ночевать в отдалённом городе, или, может, нарочно избегает встречи с ней. Она сидела и ела своё ежедневное пюре, а её взгляд непрерывно устремлялся к двери. На следующий день Шай пришёл, сел и не поднимал головы до конца ужина, не отвечал на её пронзительные взгляды и слова, которые она кричала ему пальцами. Доел и ушёл, а назавтра его опять не было.

Зато Песах Бейт-Алеви пришёл, сел с ними ужинать и пребывал в хорошем настроении. Шорты лопались у него на бёдрах, Тамар подумала, что он, наверно, никогда не меняет и не стирает свою сетчатую майку. Он шутил и сыпал историями и воспоминаниями о своей армейской службе – он был интендантом какого-то военного ансамбля – похвалялся рассказами о соревнованиях по борьбе, в которых участвовал в юности, а Тамар думала, что если она будет ждать, пока Шай решится пойти ей навстречу, и не предпримет что-нибудь немедленно, то просто сойдёт с ума.

Она украдкой посмотрела в грубое лицо Песаха и была поражена резким противоречием, которое обнаружила в нём. Его мясистые губы выражали порочность, даже скотство, в изобилии мяса на его лице, в мёртвых глазах был непробиваемый деспотизм, и, вместе с тем, в этом лице была неуклюжая симпатия и неприкрытое стремление считаться "хорошим парнем" и быть всеми любимым и почитаемым. Он встал, похлопал по карманам своих шортов и сказал, что забыл свою пачку в машине, и кто угостит его сигаретой? И моментально со всех сторон посыпались предложения, эта их угодливость вызвала у Тамар отвращение, но тут она вспомнила, как он хлопал руками по карманам, и её сердце забилось: карманы пусты, а в майке-сетке нет карманов. Сейчас или никогда.

Она подождала, пока какой-то счастливый избранник зажёг ему сигарету, и он жадно всосал в себя первый дым. Тогда она встала, громко сообщила Шели, что идёт в туалет, и чтоб её тарелку не убирали. Вышла из столовой и побежала со всех ног.

Коридор был пуст. На стенах раскачивались тени от одиноко висящей на проводе лампочки. Тамар нажала на ручку. Была уверена, что дверь заперта. Вся эта затея была сплошной авантюрой и не имела шансов. Дверь открылась.

В кабинете Песаха было темно, и она пробиралась на ощупь. Обошла стул, наткнулась на другой, нашла стол. Туда немного просачивался лунный свет. Она открыла верхний ящик. Папки и бумаги заполняли его в большом беспорядке, но Тамар искала красный блокнот. До этого самого вечера она не видела Песаха без него. Быстро шарила, стараясь сохранить определённый порядок в этой неразберихе. Блокнота там не было. Что ты думала. Он, наверно, держит его в потайном поясе, где-то под шортами. Открыла второй ящик. Там были старые кляссеры и блокноты, пачки парковочных талонов из разных городов.

За дверью в коридоре послышались голоса. Там кто-то шёл. Может, двое. Шли быстро. Тамар согнулась и попыталась спрятаться за ящиком. Боже, подумала она, хотя я в тебя и не верю, хотя Тео и будет смеяться надо мной, что в минуту страха я сломалась и позвала тебя, прошу тебя, сделай так, чтобы они сюда не зашли.

- Увидишь, я, в конце концов, уговорю его продать, - она узнала Шишко, - такой клёвый маг я обязан иметь у себя в машине.

- Дашь две тысячи – продаст, - сказал другой голос, незнакомый, - как миленький, продаст, что скажешь, нет? Наверняка продаст!

Они прошли мимо двери и удалились по коридору.

Она подождала ещё немного, совершенно выжатая от ужаса. В нижнем ящике был замок. А что же. Поэтому он и не берёт блокнот с собой. Ему достаточно ключа. Тамар потянула ящик без всякой надежды. Потом с минуту смотрела, не веря своим глазам: первый раз в жизни, думала она, мне так повезло.

Блокнот был там, красный и толстый с исцарапанной обложкой, засаленной пальцами Песаха.

Сначала она ничего не понимала. Листы были заполнены столбцами и строками, сокращениями, именами и цифрами. Она повернула листы к окну, пытаясь уловить ещё немного света. Её взгляд бегал по строчкам, углы рта опускались: это было похоже на код, и она понимала, что у неё нет времени на его расшифровку. Закрыла блокнот. Зажмурилась. Собралась. Открыв глаза, обнаружила, что строки – это названия городов, а столбцы – даты выступлений. Столбцы и строки пересекались, образуя клетки. Кровь стучала у неё в висках, в шее, даже за глазами. Она поискала столбец с сегодняшним числом. Нашла. Дошла до строки "Тель-Авив". В клетке, где они пересекались, обнаружила своё имя. Таким образом, она расшифровала сокращения: П.Д. означало Площадь Дизенгофа, где она выступала утром. А С.Д. было Центром Сюзан Далаль. Блокнот дрожал в её руке. Она постаралась забыть обо всём, что находится за дверью. Обо всех, кто может войти в эту комнату. Только теперь она смогла по-настоящему понять смелость Шая, когда он отважился отсюда позвонить. Или глубину его отчаяния. Это было в десять часов вечера, родителей не было дома, и она чуть не упала в обморок, услышав его голос впервые за такой долгий срок. Он говорил сдавленным голосом, возбуждённо. Рассказывал про какую-то аварию, в которую он попал, трудно было понять его речь. Умолял, чтобы пришли его забрать, спасти, только не впутывая полицию, если приведут полицию, ему конец. Она тогда сидела на кухне, это было накануне контрольной по тригонометрии, и она не сразу поняла, что он говорит. Его голос был другим, совершенно изменились мелодия и ритм. Он был чужой. Он сказал, что это ужасное место, вроде тюрьмы, что все остальные здесь наполовину свободны, только у него пожизненное заключение, и, не переводя дыхания, попросил, чтобы она извинилась за него перед папой, и сказал, что драка была вызвана минутным помешательством, а босс здесь, сказал он, такой, что я полгода не мог решить, дьявол он или ангел, что-то смешанное, совершенно ненормальное...

И, пока он говорил, она услышала скрип двери позади него. Она дома на кухне услышала, а Шай здесь не слышал. Он сказал ещё несколько слов, потом замолчал, начал глубоко и часто дышать и забормотал "Нет, нет... нет...", после этого она услышала другой голос, нечеловеческий, будто рычание хищника в прыжке, что-то, поднимающееся из самых внутренностей, и тогда начались удары, один за другим, как мешок с песком об стену. Раз и ещё раз, и крик, и завывание, в первое мгновение показавшееся ей звериным.

Отсюда, из этой комнаты.

Только не думать об этом. Пролистала дальше. Проверить следующие дни. Искала строки, где было написано "Иерусалим". Потом в этих строках искала своё имя и его. Не находила, не находила. Сверху донёсся звон вилок и ложек. Там начали убирать. У неё есть ещё минута-полторы. Её палец бежал по дням. Остановился на ближайшем воскресенье. Только её имя было в строке Иерусалима. Шай был в Тверии. Палец пронёсся по всей строке. Упёрся в следующую пятницу. Её глаза расширились: его имя и её, одно возле другого. Шай будет выступать в месте, обозначенном П.М., а она направляется в С.П., оба выступления между десятью и одиннадцатью часами утра. Она закрыла блокнот и положила в ящик, минуту стояла, дрожа всем телом: через девять дней. Неделя и два дня. Он будет на площадке "Машбира", она – на Сионской площади. Расстояние в несколько сотен метров. Как ей устроить их встречу. Ей это в жизни не удастся. Она вытащит его отсюда через девять дней.

Сейчас уходи, кричали все её чувства. Не меньше пяти минут прошло с тех пор, как она вышла из столовой, и её тарелка осталась на столе, Песах может послать кого-то её искать. Но она ещё не всё сделала. Подбежала к двери, приоткрыла и выглянула. Коридор был пуст. Голая лампочка раскачивалась, рассыпая мутные жёлтые тени. Тамар тихо закрыла дверь и вернулась в комнату, к столу, к телефону. Её пальцы так дрожали, что она не смогла правильно набрать номер. Набрала ещё раз. Где-то зазвонил телефон. Только бы она была дома, умоляла Тамар изо всех сил, только бы она была дома.

Лея взяла трубку. Её голос был решительным и бодрым, как будто она стояла и ждала звонка.

- Лея... – прошептала Тамар.

- Тами, мами! Где ты, девочка, как ты? Приехать?

- Лея, не сейчас. Слушай: в следующий четверг от десяти до одиннадцати, жди с машиной...

- Подожди, не так быстро. Я должна записать...

- Нет, некогда. Запомни: в следующий четверг.

- От десяти до одиннадцати. Куда мне приехать?

- Куда? Постой... – жёлтый Леин "Жук" возник перед её глазами. Она пыталась мысленно увидеть маленькие улочки в центре города. Она не знала, по какой из них разрешён проезд транспорта, на какой одностороннее движение, и какое место будет ближе всего к Шаю, чтобы ему не пришлось слишком далеко бежать.

- Тамар? Ты где?

- Я думаю. Одну минутку.

- Можно тебе что-то сказать, пока ты думаешь?

- Я так рада слышать тебя, Лея, - задохнулась она.

- А я здесь ногти грызу. Уже почти три недели тебя не видно и не слышно! Нойка меня мучает, где мами, где мами, только скажи, родная моя, тебе удалось? Ты попала туда?

- Лея, я должна кончать. – В коридоре послышались шаги. Она бросила трубку и свернулась в маленький испуганный комок позади стола. Подождала ещё несколько ударов сердца. Полная тишина. Наверно, эти звуки ей только показались от страха. По крайней мере, сумела передать сообщение Лее. Теперь нужно выбраться отсюда.

Подкравшись на цыпочках к двери, она испытала непреодолимый порыв позвонить ещё кому-то. Это было глупо, совершенно ненужный слалом между логикой и безрассудством; но желание поговорить ещё с кем-то из прошлой жизни загорелось в ней. Она уже была у двери, держалась за ручку, и остановилась, разрываясь. Нужно уходить отсюда. Кому позвонить? Родителям? Пока нельзя. Разговор с ними сломает её. Идан и Ади сейчас в Турине, а даже, если бы и вернулись, о чём можно с ними говорить. Кто остался. Алина и Тео. Алина или Тео? Как лунатик, она направилась к телефону. Лея, Алина и Тео. Три её подруги. Три её мамы. "Тео – мама ума, - написала она как-то в дневнике, - Лея – сердца, а Алина – голоса". Бессознательно подняла трубку. В её ушах дико выла сирена, но она не могла противиться своему желанию. Разговор с Леей моментально пробудил в ней всё, что она заталкивала и хоронила глубоко внутри себя в течение этих недель, и Тамар была захвачена и омыта воспоминаниями о другой своей жизни, об обыденности, свободе и простоте, и как можно делать всё, не думая семь раз о том, не проверяют ли тебя, не следят ли, и как можно говорить всё, что приходит в голову. Как во сне, будто одурманенная, которая отчаянно нуждается в тепле, в любви, она набрала ещё один номер.

Послышался гудок. Тамар представила чёрный старинный телефонный аппарат с круглым наборным диском и быстрый мягкий перестук матерчатых сандалий:

- Да, алло? – спросил резкий голос с глубоким древним акцентом. – Алло, кто это? Одну минутку, это Тамар? Моя Тамар?

***

Рука. Красная, тяжёлая, с чёрным квадратным перстнем, скреплённым полосой золота, опустилась на телефон и прервала разговор.

- Этого я от тебя не ожидал, - сказал Песах и зажёг лампу, залив комнату светом, - от тебя меньше всего. Личные разговоры по телефону общежития? И кому же звонили колокола? Кому-то, кого мы знаем? Маме-папе? Или вообще кому-нибудь другому? Сядь! – рявкнул он, с силой толкнул её на свой стул и начал расхаживать взад и вперёд позади неё. У неё окаменел затылок. Так проколоться. Точно, как Шай, она прокололась. И в той же комнате.

- Теперь есть две возможности. Или ты скажешь по-хорошему, с кем говорила, или мы тебя заставим. Что выбираешь? – он навалился всей тяжестью на стол перед ней. Исходящая от него жестокость обдавала её мощными горячими волнами, его бицепсы бегали под кожей, как щенки в брюхе. Тамар проглотила слюну.

- Я говорила со своей бабушкой, - прошептала она.

- Бабушка, а? В таком случае есть ещё две возможности, - медленно сказал он, и её поразило, как в одно мгновение ушёл внутрь обильный жир с его лица, и выступили кости в виде призрачного чертежа обнажённого черепа, - или я попрошу у тебя номер, который ты набирала, и ты дашь мне его по-хорошему...

Тамар молчала.

- Тогда вторая возможность: я делаю повторный набор.

Она смотрела на него без выражения. Только бы не показать ему, что я боюсь. Не доставить ему этого удовольствия.

Пошёл повторный набор. Песах прижал к уху трубку. Была тишина. И один гудок. Потом сквозь его щеку Тамар услышала резкое "алло" Теодоры, которое сейчас казалось обеспокоенным и испуганным. Песах молчал и внимательно слушал. Теодора опять крикнула:

- Алло? Алло!! Кто это? Тамар? Тами? Это ты? – он положил трубку.

Его рот слегка искривился в сомнении.

- Хорошо, - сказал он, наконец, с искажённым от отвращения лицом, - это похоже на бабушку. – Плечи Тамар облегчённо опустились. Как такая дурацкая ошибка может превратиться в спасательный круг. Чёрт возьми, тут же подумала она, я забыла сказать Лее название улицы! Она впилась ногтями в ладонь: день и час успела сказать, а улицу нет! Какое ужасное упущение... Песах задумчиво расшагивал вокруг неё по комнате. Потом снова склонился перед ней всей своей величиной, твёрдостью, жестокостью:

- Вставай. На этот раз ты выкрутилась. Чую, что здесь нечисто, но тебе повезло. А теперь раскрой пошире уши. – Она сидела, не шевелясь, и думала, как с первой же минуты здесь сама всё усложнила, когда запела ему "Не зови меня милашкой", и потом, когда назвала Мико вором, и когда отдала деньги русской, она опять и опять действовала, подчиняясь своим импульсам, в полном противоречии с её интересами и целью. – Ещё хоть раз только пощекочешь самый мой краешек – тебе конец. Пусть ты даже поёшь, как Хава Альберштейн и Йорам Гаон[38] вместе взятые, ты вылетишь отсюда так, что больше никогда в жизни не сможешь петь, слово даю, и послушай меня внимательно, милашка, - он назвал её "милашкой", а как же иначе, - мне пока ещё не совсем ясно, что ты тут делаешь, ты меня поняла? Почему я всё время чую какой-то душок от тебя. У меня на тебя чутьё, а я в этих делах ещё ни разу не ошибся. – Она чувствовала, как минута за минутой тает в ней это таинственное вещество, которое должно связывать воедино все органы и черты лица. – Так что заруби себе на носу, ещё не родился тот человек, который проведёт Песаха Бейт-Алеви, мы поняли друг друга?

Тамар кивнула.

- А теперь исчезни с глаз моих.

И она исчезла.

***

Когда она закончила последнюю песню, люди захлопали, закричали "браво" и начали расходиться. Некоторые из них подошли к ней, хвалили её и даже благодарили, спрашивали о той или иной песне, которую она пела. Непривычно для себя она отвечала подробно, многословно. Боковым зрением она видела, как Мико подошёл к ближайшему киоску с шуармой. Быстро оглядела стоящих вокруг неё. Кто самый подходящий, кому она сможет довериться. Были там две молодые женщины, туристки из какой-то северной страны, которые говорили с ней по-английски с раскатистым R. Они не в счёт. Был высокий худой мужчина с бородкой и немного китайским лицом, который склонялся к ней и говорил о чистоте её голоса: "Эта прозрачность, - сказал он, - когда ты начала петь, я был на другом конце улицы и подумал, что слышу флейту". Но что-то в нём казалось ей фальшивым, или, может, она испугалась его, потому что он напомнил ей о той фальши, которая есть сейчас в ней самой; ещё была тоненькая женщина с прозрачной кожей, которая, заламывая в сдержанном волнении руки, сказала, что хочет рассказать ей что-то чудесное, но терпеливо подождёт своей очереди; и был полный пожилой мужчина, который держал в руке коричневый потрёпанный ранец. Он выглядел надёжным и скромным служащим. У него были хорошие глаза за стёклами очков, большие и круглые, маленькие опущенные усы, вышедший из моды широкий галстук и вылезшая из брюк рубашка. Она видела, что он колеблется, но на колебания не было времени. Она обратилась к нему, улыбаясь самой светлой своей улыбкой. И он сразу осветился, вспыхнул ей навстречу и сказал, что он, конечно, "полный профан в теории пения", но, слушая её голос, почувствовал что-то, что не чувствовал уже много лет, его глаза слегка увлажнились и он двумя руками взял её за руку; и тогда быстро, пока он тоже не сказал что-то о её прозрачности, она протянула ему и вторую руку, и её глаза вдруг глубоко пустили корни в его глазах, взывая о помощи. Она увидела, как изумлённо расширились его глаза и нахмурились брови, когда он ощутил бумажку, втиснутую ему в руку. За его спиной на расстоянии десяти метров Мико поднял питу надо ртом и наискосок слизнул желтоватый соус, вылившийся оттуда. Он с утра почти не сводил с неё глаз, она поняла, что Песах проинструктировал его особым образом после вчерашнего инцидента. Приземистый мужчина уловил, наконец, её отчаяние и пришёл в себя. Он зажал в руке листок бумаги и оцепенело улыбнулся. "До свидания", - сказала она ему со значением, и её руки почти оттолкнули его оттуда.

Похоже, он что-то понял. Быстро удалился. Тамар в страхе следила за ним. Тоненькая прозрачная женщина, которая терпеливо ждала, набросилась на неё, пение Тамар напомнило ей что-то:

- Ты обязана это услышать, ты всё поймёшь: была когда-то великая певица, её звали Роза Райза, которая сбежала из Бялистока, как еврейская девочка Роза Брохштейн, не смейся, многие считали её самой великой певицей в мире после Карузо; Пуччини и Тосканини хотели заполучить её... - Тамар слушала сквозь неё. Смотрела сквозь неё. Кивала ей, как на верёвочке, которую поднимают и опускают. Позади неё она видела, как энергично шагает маленький мужчина. Он прошёл почти рядом с Мико, и они друг друга не почувствовали. Круглая лысина покраснела от напряжения и, наверно, от волнения. Она молилась о том, что сделала правильный выбор. Что поставила на подходящего человека. Кто-то возле неё засмеялся. Хрупкая женщина, трепеща от удовольствия, продолжала свой анекдот:

- ...однажды этой Розе Райзе довелось ехать на поезде в Мексике как раз тогда, когда Панчо Вилья[39] со своими разбойниками напали на вагон и начали стрелять. Она сказала им, что она певица, и они ей не поверили, но когда она внутри вагона во время ограбления открыла рот и запела "Эль гитарико", они не только отпустили её, но и дали ей перед этим немного мексиканской текилы... – Тамар рассеянно улыбнулась, поблагодарила её, подобрала деньги и магнитофон, позвала Динку и пошла к условленному месту встречи с Мико. Краем глаза она видела, что человек с коричневым ранцем дошёл уже до конца улицы. Ей понравилось, что он не остановился сразу же, чтобы прочесть записку, и что ни разу не оглянулся. У неё в кармане были ещё две такие записки, приготовленные вчера. Она думала передать их трём разным людям, но из всех людей, которым она сегодня пела, только он внушил ей доверие; у неё было чувство, что это тот, кто ей нужен.

Моше Хонигман, в прошлом стенографист в суде, а сегодня пенсионер, бездетный, вдовствующий уже сорок лет. Помимо слегка однообразной карьеры у него было несколько скромных увлечений: он коллекционировал старые карты, книги о путешествиях в Страну Израиля и пластинки духовых оркестров. Играл в шахматы по переписке с любителями со всего мира и усвоил обычай – каждый год учить новый язык на уровне лёгкой уличной беседы. Было похоже, что этого одинокого, впечатлительного и постоянно взволнованного человека старость застигла в середине детства. Вдобавок ко всем своим увлечениям он был неизменным любителем детективов, которые можно купить за пять шекелей в маленьких магазинчиках подержанной книги и с их помощью забыть на два часа в день о несбыточных стремлениях.

Он поспешно шагал по одной из ответвляющихся от бульвара улиц. Его старое сердце дико стучало, но он не позволял себе задержаться и передохнуть. Он всё еще видел перед собой умоляющие глаза девочки и понимал, что она в большой беде. Пока он шёл, мысли разворачивались перед ним последовательно и методично: он понял, что кто-то за ней следит, и что, очевидно, из-за него она вынуждена была скрывать своё странное обращение к нему. Когда он волновался, ноги Хонигмана начинали слабеть в коленях, и он заставил себя идти медленнее. С каждым шагом его мысли становились всё яснее. Пятьдесят лет постоянного соприкосновения с преступностью – кроме проглоченных им книг в его распоряжении были годы работы в суде в качестве стенографиста – удивительно естественно управляли сейчас его действиями. Он то и дело останавливался у витрины, поправлял одинокие волоски, ещё державшиеся на его темени, и внимательно смотрел, не отразится ли позади него какая-нибудь наблюдающая личность.

Весь захваченный делом, с которым он столкнулся, кружил Хонигман по улице, смешивая в голове мысли, сплетая ужасающие сюжеты, апогеем которых было мгновение, когда девочка обратилась к нему. Между историями и размышлениями он благословлял свою счастливую судьбу, благодаря которой он выглядел таким обычным, таким заурядным, таким внушающим доверие. Поэтому он постарался выглядеть ещё более обычно и заурядно, вызвав на лице застывшее и жуткое подобие улыбки, которая, по его мнению, делала его похожим на доброго близорукого дедушку.

Прокрутившись так целый час и вызвав подозрение у большинства прохожих на улице, он вошёл в кафе "Гранат", заказал себе тост с сыром и сменил очки на очки для чтения. Достал из сумки "Маарив"[40], расправил его во всю ширину, спрятался за ним почти целиком и лишь тогда наконец-то развернул записку.

"Дорогие господин или госпожа, - было написано там, - меня зовут Тамар, и мне очень, очень нужна ваша помощь. Понимаю, что это выглядит странно, но вы должны мне поверить, что речь идёт о жизни и смерти. Пожалуйста, помогите мне. Не ждите ни минуты. Не откладывайте это на завтра. Сейчас, сейчас позвоните, пожалуйста, по номеру 625-59-78. Если не ответят, попробуйте позже. Пожалуйста, не потеряйте эту записку!!! Позовите к телефону женщину по имени Лея. Я прошу Вас рассказать ей, как к Вам попала эта записка и, самое главное, пожалуйста, пожалуйста, скажите ей так: Тамар просила передать: в назначенное время, в назначенный день, на улице Шамая, напротив стоянки такси. Пожалуйста, прошу Вас, уничтожьте записку".

Над "Мааривом" медленно поднималось круглое удивлённое лицо. Так он был прав, чёрт побери! Малышка и вправду в большой беде! Перечитал несколько раз. Попробовал догадаться, откуда вырван листок, на котором написана записка. Держа его против света, пытался найти там ещё какой-нибудь знак.

- Ваш тост, господин, - сказал официант. Хонигман шокировано посмотрел на него. Тост? Сейчас? В такое критическое время? Схватил свой ранец, бросил купюру и быстро выбежал из кафе. На углу улицы нашёл телефон-автомат и набрал номер.

- Да! – утвердительно произнёс сильный и сухой женский голос. В трубке был слышен шум кастрюль, льющейся воды, работающих людей.

- Госпожа Лея? – дрожа спросил Хонигман.

- Да. Кто это.

Он торопливо заговорил глухим голосом, тяжело дыша:

- Это Хонигман Моше. Сейчас у меня, к сожалению, нет возможности представиться по всей форме, но я должен рассказать Вам одну необычную историю. Историю о, - он снова взглянул на записку, - о Тамар. Не уделите ли Вы мне минуту Вашего времени?

Пять минут спустя, испытывая головокружение от событий, случившихся в последние минуты, Хонигман влетел обратно в кафе, заставил официанта вернуть ему его тост, который ещё не успел остыть, и откинулся на стуле с недоумённым и счастливым выражением. Примерно через минуту он начал нервничать, что Лея до сих пор не пришла. Он встал, выглянул в дверь, вернулся, громко вздохнул. Снова и снова смотрел на часы (у него были часы, выпущенные в Израиле во времена британского мандата[41]; вместо цифр на нём были имена двенадцати колен Израилевых. Сейчас они показывали время Звулун и двадцать минут, Хонигман не знал, как он проведёт время до без десяти Нафтали). Он непрерывно заглядывал в записку, гладил её глазами, как будто это был выигрышный лотерейный билет, ещё и ещё раз перечитывал последние слова:

"Заранее благодарю Вас за огромную помощь. Если бы я могла оказать Вам ответную услугу или, хотя бы, оплатить телефонный разговор. Надеюсь, что очень скоро у Вас случится что-то хорошее, что вознаградит Вас за Вашу доброту. С благодарностью и уважением, Тамар".

***

Всего шесть дней осталось до побега, а она ещё не представляла, как устроить, чтобы они с Шаем встретились на полпути между местами их выступлений. Она была так напугана, что не могла думать ни во время долгих поездок, ни в кровати. Это было нелогично и безответственно, но она просто не могла прорваться сквозь завесу тумана, которая опускалась на неё, когда её мысли приближались к опасной зоне.

В пятницу после ужина ребята расставили стулья вдоль стен в столовой. Песах и двое из его помощников присоединились к ним. Жена Песаха тоже пришла. Маленькая, тихая женщина, которая смотрела на Песаха с обожанием и, когда улыбалась, держала губы сомкнутыми. И Шай пришёл, приплёлся за Песахом и сел там, где Песах ему указал. Образовался большой спокойный круг. Легко потекла беседа. Девушка по имени Ортель, фокусница, сказала, что эти деревянные стулья точно как те в школе, которые ломали ей спину, и вдруг пошли разговоры об учителях, о занятиях, о ежегодных экскурсиях. На несколько минут показалось, что это такой лагерь отдыха. Или, как сказала когда-то Шели - лагерь для творческой молодёжи.

Шай сидел, съёжившись. Упрямо избегая её взгляда. Восемнадцатилетний старик. Она сидела напротив него и по привычке, ставшей натурой, начала пропитываться его жалкостью. В течение нескольких мгновений она увяла, и её тело согнулось в ту же поверженную позу. Они были похожи в эту минуту, как две одинаковые карточки в игре на запоминание. Если бы кто-нибудь заметил это, у него возникли бы подозрения. Тамар думала о пятничных вечерах дома до того, как на них свалилась трагедия с Шаем. Вспоминала многократно повторяющиеся мамины попытки организовать хотя бы раз в неделю спокойный ужин без споров и ссор. Раз в неделю побыть семьёй. Мама даже пробовала в течение нескольких недель зажигать свечи, благословлять, хотела завести "ритуал", чтобы каждый член семьи рассказал о каком-нибудь волнующем событии, которое случилось с ним за неделю... Внезапно, впервые с тех пор, как она покинула дом, Тамар почувствовала, что скучает по маме, по её благим намерениям, которые все остальные в семье постоянно и даже жестоко подавляли, по её глупым стараниям, вызывающим жалость... Мама, которая так не подходит этой колючей и язвительной семье; которую жизнь с нами сделала угрюмой и склочной, а это, может, совсем и не в её характере... Нет, правда, думала Тамар, озарённая новой догадкой, бедная мама, всю свою жизнь она живёт на враждебной территории – боится, что будут смеяться над тем, что она говорит с таким серьёзным и безмерно глубоким выражением, без всякой надежды на успех силится расколоть папин панцирь сарказма, и гениальность Шая, и мой отказ быть её подругой, сестрой и домашней зверушкой... На какое-то мгновение она забыла, где находится. На неё накатила волна жалости и сожаления, сожаления о большом и непоправимом разрушении этой семьи, этих четырех одиноких людей, четыре человека на свете, каждый сам за себя. В ней вдруг возникла мощная потребность откровенно поговорить с кем-нибудь об этом, с кем-нибудь извне, не из семьи, разделить с ним немного эту ношу, которая разрывает ей сердце.

Шай вздохнул, она услышала его лёгкий вздох сквозь шум в комнате, и у неё тоже вырвался вздох. Они сидели и смотрели друг на друга. Кто знает, что сейчас делают родители, подумала она. Одни дома. По разные стороны огромного обеденного стола. Несколько дней назад они вернулись из отпуска. "В этом году мы тем более не откажемся от отпуска! – категорично заявил папа, с этим его жестоким и вымученным "назло". – Жизнь продолжается. Точка". Отрезал, и его правая бровь затрепетала, как хвост ящерицы, подчёркивая выражение замкнутости на его лице. А потом, конечно, начали приходить письма, которые она оставила у Леи. "Не ищите меня", - было написано в каждом из них после самых незначительных и успокаивающих историй, которые она сочинила. А в конце всегда: "У меня, правда, всё хорошо. Не беспокойтесь. Дайте мне свободу, не больше. Тридцать дней. Когда вернусь, всё объясню. Увидите, всё будет хорошо, верьте мне, пожалуйста, я вам обещаю".

- Приготовься, - прошептала ей Шели, пробудив её от грёз, - всегда, когда Адиночка здесь, бывает торжественная речь, приготовь носовые платки.

- Дорогие ребята и девушки, - начал Песах и поднял бокал с вином для освящения Субботы, - ещё одна неделя прошла, и мы рады, что мы здесь вместе, как большая и дружная семья, и встречаем священную Царицу-Субботу.

- А-минь! – прошептала Шели, и Тамар толкнула её бедром, чтобы перестала смеяться.

- И в эту неделю тоже каждый из нас работал, старался и прилагал усилия, и справедливо заслужил свой субботний отдых. – Тамар посмотрела на Песаха, и он опять показался ей другим: исполненным воспитательного, почти государственного, величия. – Старожилы здесь знают девиз, в который я всегда верю, что искусство – это не больше двадцати процентов таланта и восемьдесят процентов тяжёлого труда.

- И ещё пятьдесят процентов прибыли, - прошептала Шели, и кто-то справа прыснул от смеха. Песах сверкнул туда чёрным, порицающим глазом.

- И я ещё раз хочу вам сказать, как я горд и счастлив быть вашим воспитателем. Я знаю, что среди нас есть товарищи, у которых бывают трудные времена, а у нас, как известно, не лезут друг другу в душу и уважают чужие тайны. И, несмотря на всё это, позвольте мне, как вашему наставнику и руководителю, сказать вам, что каждый из вас – супер-профессионал и делает своё дело самым лучшим образом, и мы всегда помним замечательное правило, что представление должно продолжаться, даже если человек встал с левой ноги или глубоко расстроен, главное, чтобы публика этого не заметила.

- Сейчас будет Рубинштейн и всё, - процедила ей Шели углом рта.

- И как сказал один великий артист Артур Рубинштейн...

- Да прославится имя его, - продолжила Шели, и несколько голосов шёпотом ответили "аминь".

- ...в конечном итоге искусство – вот главный источник человеческого счастья! – Процитировал Песах. – И вы, дорогие ребята и девушки, знаете, что для меня каждый из вас - потенциальный Рубинштейн, и моя жена Адина свидетель, что я каждый вечер и каждое утро говорю ей, - его безликая жена энергично закивала, не дожидаясь того, что он скажет, - что, возможно, в один прекрасный день окажется, что один из живущих в нашем общежитии – Рубинштейн третьего тысячелетия! – Несколько ребят зааплодировали, Песах движением руки остановил их. – Но я уверен, что и тогда он будет помнить, что здоровые и важные принципы того, как давать представление, как удерживать публику, как любой ценой сохранить профессионализм, любой ценой! Все эти основы он получил здесь у нас, в нашем скромном, семейном творческом коллективе, шабат шалом и лехаим!

- И во славу государства Израиль, - процедила Шели и облегчённо вздохнула.

Песах выпил до дна свой "Кондитон[42]", его кадык поднимался и опускался. Несколько парней бурно зааплодировали и закричали: "Лехаим".

- Сколько патетики, - прошептала ей Шели, - я не могу на него смотреть. На прошлой неделе я заходила к нему домой взять халы на пятницу. Так он с такой гордостью берёт и показывает мне свою личную комнату. Что я тебе скажу, Тами, комната подростка семидесятых годов: огромный плакат Джими Хендрикса на полстены, ещё у него там такой череп, наверняка пластмассовый, с красными фонарями в глазах, и длинная колючка в гильзе снаряда, искусство, блин, и все его фотографии и кубки по борьбе, и какая-то гитара времён Тихо, наверно украл из своего армейского ансамбля...

- А сейчас, - сказал Песах, вытерев потное лицо выглаженным носовым платком, - давайте немного повеселимся. Новенькая, Тамар...

Она застыла, как заяц, попавший в луч прожектора. Что он от неё хочет. С тех пор, как несколько дней назад он поймал её в кабинете, он, не переставая, провожал её подозрительными взглядами.

- Спой что-нибудь, ребята здесь ещё тебя не слышали.

Она съёжилась. Покраснела. Пожала плечами. Ей было ясно, что это ловушка: хитрый способ разоблачить её скрытую цель. Несколько парней начали скандировать: "Та-мар! Та-мар!", - делая ударение на первом слоге, и захлопали растопыренными ладонями. Резиновая девушка с недобрым лицом злобно процедила:

- Оставьте её, эту гордячку, ей не подобает петь для нас.

Тамар окаменела. Не сумела ей ответить. Она знала, что её здесь не любят, думают, что она задаётся, обособляется от них, и всё равно её потрясло выражение ненависти на лице девушки. Шели моментально выступила на её защиту:

- Эй, что тебе от неё нужно, ты, резина?! – крикнула она, и голос её был неожиданно низким и грубым. – Ты что, уже забыла, какая ты сама была, когда только пришла сюда? Будто ты не сидела два месяца, как бестолочь, и боялась открыть свой вонючий рот?

Резиновая девушка вздрогнула и замолчала, только испуганно моргнула несколько раз. Тамар посмотрела на Шели с благодарностью, но почему-то грубость Шели ещё больше подавила её.

Песах с улыбкой поднял большую руку, успокаивая всех, вытянул ноги, обнял жену, которая почти расплющилась под тяжестью его руки, и сказал:

- Ну, в чём дело, тут все свои, спой что-нибудь, чтобы мы с тобой немного познакомились. - И его маленькие хищные глазки медленно и лукаво оглядели её, как будто они уже что-то о ней знают.

- Хорошо, - сказала она и встала, стараясь не смотреть ему в глаза.

- Хотим "Цветок в моём саду"! – закричал какой-то голос, и остальные засмеялись. – Давай что-нибудь Эяля Голана, - закричал другой.

- Я хочу спеть "Starry, starry night[43]", - тихо сказала Тамар, - это песня о Винсенте Ван Гоге.

- Наказание, - прошептал парень, порвавший с религией, и несколько парней захихикали.

- Тссс, - сказал Песах, излучая сердечность, - дайте девочке спеть.

***

Это было тяжело, почти невыносимо. Магнитофона с сопровождением (Шая) при ней не было, и она чувствовала себя совершенно обнажённой под взглядами Песаха; а вокруг смеялись и хихикали, и Тамар видела, что некоторые закрывали лица руками, и их плечи дрожали от смеха (так было всегда, когда она начинала, когда переходила на свой певческий голос, очень отличавшийся от того, которым она разговаривала). Но через пару секунд она, как всегда, справилась с собой, совершенно успокоилась, очистилась. Она пела для одного единственного человека, находившегося там, который уже очень давно не слышал, как она поёт. Который помнил её любительское, неуверенное пение ещё не определившимся голосом.

На продолжении всей песни она ни разу на него не посмотрела, но ей не нужно было его видеть, чтобы знать, что он там, и что он слушает её каждой клеточкой своего измученного тела. Она пела о Ван Гоге, о том, что этот мир не подходит для такого, как он, но не менее того, она рассказывала Шаю богатыми красками своего голоса, его нежными прикосновениями о том, что произошло с ней за это время; её взросление, которое он пропустил, и то, что она узнала со времени его исчезновения о других и о себе. Слой за слоем она снимала с себя шершавую кожу разочарований и прозрений и добралась до того места, где уже нечего было снять, до своего обнажённого ядра и оттуда спела ему последние ноты.

Всё это время он не смотрел на неё. Сидел, положив голову на руку, с закрытыми глазами и лицом, побагровевшим от боли, кажущейся невыносимой.

Когда она закончила петь, воцарилась тишина. Её голос ещё мгновение витал в комнате, трепеща, как живое существо. Песах посмотрел вокруг, хотел упрекнуть компанию за отсутствие аплодисментов, но даже он что-то понял и промолчал.

- Вау! Спой ещё что-нибудь, - попросила Шели мягким голосом.

Послышались и другие голоса.

Шай встал. Она испугалась и отчаялась. Он уходит. Почему он уходит. Песах бросил на него взгляд и повёл бровью в сторону Мико, который поспешил за ним следом. Шай шёл, устало волоча ноги. Прошёл мимо неё и даже не взглянул.

У неё пропало желание петь. Но если она прекратит сейчас, Песах может связать это с уходом Шая. Ей казалось, что в эту минуту он следит особенно проницательным взглядом за её реакцией. Она выпрямилась во весь свой маленький рост. Как он раньше сказал? Даже если человек глубоко расстроен – представление должно продолжаться.

И она спела "Где-то в сердце распустился цветок". Теперь уже никто не смеялся. Ребята сидели, выпрямившись, и смотрели на неё. Песах задумчиво жевал свою зубочистку и тоже не сводил с неё глаз. "Друзья заботятся о нём, - пела она, - о лепестках со стебельком", - её боль текла и разливалась в каждом слове, потому что друзья недостаточно заботились о цветке, даже не подали ему руку. Только помахали с опасливой приветливостью и улетели в Италию. "Друзья и свет ему дают, - пела она, - и заслоняют жарким днём; вот и не вянет он..." – оплакивала она себя, свою утраченную жизнерадостность и была так погружена в себя, что не заметила, как вся комната постепенно стала принадлежать ей: с людей на мгновение слетела будничная пыль, сошла грубость улиц, на которых они стоят день за днём, глупые и невежественные замечания прохожих, равнодушие и непонимание и также унижение, которое было в механической обыденности: "Три песни и вперёд, поехали", или "Три факела и в машину". Что-то в её сосредоточенности и устремлённости внутрь себя напомнило им то, о чём они почти забыли здесь: что, несмотря на временные жалкие условия их теперешней жизни, они всё-таки артисты. Это знание возвращалось и струилось к ним сейчас от всей Тамариной сущности и давало какое-то новое и утешительное объяснение трудностям их жизни, гнездящемуся в каждом из них страху, что их жизнь может оказаться ужасной непоправимой ошибкой; она озарила новым светом и побег из дома, и одиночество, и их постоянное изгойство в любом месте, и максимализм их натуры, который привёл сюда каждого из них; неожиданно пение Тамар поставило всё на свои места.

Закончив петь, она открыла глаза и увидела, что Шай вернулся. Он смотрел на неё, прислонившись к дверному косяку. И он принёс свою гитару.

***

Что ей теперь делать. Сесть или продолжать петь и дать Шаю сыграть? Она чувствовала, как новое волнение поглощает парней и девушек вокруг неё. Шели прошептала кому-то, что Шай ни разу не играл на этих вечерах:

- Он себя на нас никогда не расходует.

А Песах сказал то, что она надеялась, но и боялась от него услышать:

- Может, споёте как-нибудь вместе?

Это была возможность, которую нельзя упустить. Но это также был момент, когда всё может выйти наружу. Она обратилась к Шаю, молясь о том, чтобы голос её не выдал:

- Что... что петь?

Вот, она говорила с ним на глазах у всех.

Он сел. Поднял над гитарой усталую голову:

- Что захочешь. Я поддержу.

Всё, что я запою, ты поддержишь? Всё, что я сделаю, ты поддержишь? У тебя хватит сил?

- "Imagine[44]" Джона Ленона знаешь? – сказала она и увидела в его глазах улыбку. Лёгкая зыбь в забытых серых озёрах.

Он провёл по струнам, настроил их. Склонил голову с лёгкой мечтательной улыбкой, блуждающей в углу его рта. Как будто он слышит звуки так, как никто кроме него не слышит.

Она на минутку забылась. Он бросил на неё короткий взгляд и начал играть. Тамар откашлялась. Извините. Она ещё не готова. Её захлестнуло чувство, что она здесь с ним, вместе, и она просто стояла и смотрела на него: он, со всем, что она о нём знала. Мальчик, который родился без кожи, с его обаянием, блеском и потрясающим чувством юмора, с его ощущением удушья в любом месте, в любых возможных рамках, иногда он сам был такой рамкой, из которой необходимо вырваться, неистово и безжалостно; с его плавящей мягкостью к ней и внезапной жестокой агрессивностью ко всем, и к ней тоже. И невыносимая заносчивость, которую он нарастил на себе за последние годы, как чешую защитного панциря; и его непрерывная натянутость, и постоянная дрожь душевных струн, которую она иногда ощущала, как исходящий от него зуммер.

Он поднял на неё удивлённые глаза. Где ты. Что с тобой происходит. Она всё ещё мечтала: мечтала под подозрительным взглядом Песаха. Шай на мгновение освободился от своей слабости и пришёл на помощь к ней, его младшей сестрёнке. Позвал её на секретной частоте, его глаза просигналили ласковое прозвище, которое принадлежало только ей и ему, и её сердце прыгнуло к нему сквозь комбинезон.

Он опять сыграл вступление, открыл ей дверь, позвал за собой. Она начала тихо, почти без голоса, тонкую ниточку звука, вплетая себя в его мелодию. Как будто её голос всего лишь ещё одна струна в его гитаре, в его пальцах. Ей нужно было остерегаться, чтобы не заметили, как изменяется её лицо. Но она не хотела остерегаться, а, в сущности, и не могла. Он играл, а она ему пела, и внутри у неё одна за другой таяли ледяные глыбы, раскалываясь и падая в замёрзшее море между ними, всё, что случилось с ней и с ним, мир, который обрушился на них обоих. То, что ещё может с ними случиться, если только они отважатся, если поверят, что это возможно.

Когда растаяли звуки, все молчали, затаив дыхание, а потом взорвались бурными аплодисментами. Она на секунду зажмурилась. Шай поднял голову и недоумённо посмотрел вокруг, будто забыв, что там есть ещё кто-то кроме них. Коротко и застенчиво улыбнулся. На его щеке появилась ямочка. Он и Тамар старались не смотреть друг на друга.

Песах, слегка сбитый с толку, подозревающий что-то, что ему не понятно, и, тем не менее, очарованный увиденным, засмеялся:

- А теперь правду: сколько лет вы это репетировали?

И все засмеялись.

Шели сказала:

- Вы вместе – совсем другая лига. Настоящий класс. Вам бы надо в концертах выступать.

И в наступившей неловкой тишине Песах сказал слишком громким голосом, будто рассеивая своё чувство вины за то, что он посылает этих ребят выступать на улицах:

- Ну, давайте, ещё одну!

Тамар подумала: "Только не "Свирель"".

Шай, не глядя на неё, подтянул струну и тряхнул головой этим своим движением, убирающим волну волос с правого глаза, волосы уже были не те, и только движение осталось, полное очарования и прелести, и спросил в пространство:

- Ты знаешь "Свирель"?

Да.

Он склонил голову над гитарой и заиграл. У него такие длинные пальцы. Ей всегда верилось, что у него в каждом пальце есть дополнительная фаланга. Она глубоко вздохнула. Как можно спеть это, не заплакав.

Свирель,

Так проста и нежна,

Её голос, как сердца призыв.

Свирель.

Будто детская песня,

Как плеск ручейка,

Над цветущей плантацией ветра порыв,

Свирель.

Парни и девушки сидели притихшие и серьёзные, каждый погружён в себя и свои мысли. Когда она кончила петь, одна девушка прошептала:

- Это самое лучшее исполнение, которое я в своей жизни слышала.

Шели встала и обняла Тамар, и Тамар прижалась к ней на мгновение. Уже почти месяц никто к ней так не прикасался, с тех пор, как Лея обняла её в переулке. Она прильнула к Шели всей душой, обняла так, как нельзя было ей обнять брата, близкого и недостижимого.

Шели вытерла глаза и сказала:

- Вау, мне стыдно, у меня настоящие слёзы!

А девушка в красной шляпке, с юношескими прыщиками, молчаливая виолончелистка, сказала:

- Вы должны выступить с этим вместе. Даже на улице, Песах.

Тамар и Шай не смотрели друг на друга.

Песах сказал:

- Может, это и неплохая идея. Как по-твоему, Адина? – обратился он к жене, и старожилы уже знали, что когда он её спрашивает, она всегда неопределённо пожимает плечами и испуганно улыбается, и что Песах, в сущности, уже принял решение.

Он и в самом деле вынул из кармана свой красный блокнот. Полистал немного. Пожалуйста, умоляла Тамар про себя. Пусть он согласится, пусть согласится!

- В следующий четверг, - сказал Песах и что-то исправил в блокноте, - тут как раз есть возможность, когда вы оба в Иерусалиме... Попробуем один раз, почему бы нет. Выдадим ваш дуэт на Сионской площади?

Руки Тамар были прижаты к телу. Она пыталась проникнуть сквозь его широкую улыбку медвежонка. Боялась, что он готовит ей ловушку: что он каким-то образом чувствует, что там, на их совместном с Шаем представлении, он узнает о ней правду. Шай не реагировал, будто не слышал. Тамар видела, что игра высосала из него последние капли жизни.

- Но я хочу, чтобы вы там всю душу выложили! – радостным голосом сказал Песах. – Точно, как сейчас, да?

Несколько ребят зааплодировали. Шай встал. Такой тонкий, что казалось, вот-вот упадёт. С трудом поднял гитару. Тамар не двигалась. Остальные смотрели на неё, будто, ждали, что она пойдёт с ним, это было бы так естественно, выйти с ним вместе. Она стояла прямая, натянутая. Шай вышел, и Мико поспешил за ним своим бесшумным тигриным шагом. Кто-то включил радио, заполнив пространство звуками джангла. Парень в красной пиратской косынке начал гасить и зажигать свет. Песах встал, протянул руку жене:

- Идём, дорогая, сейчас время молодёжи. – Оставил указания двум парням постарше, пошептался с Шишко и ушёл.

Несколько пар начали танцевать. Девушка в красной шляпке неожиданно встала и начала танцевать одна, обнимая сама себя. Её никогда не видели такой раскрепощённой. Тамар смотрела на неё и думала, что хотела бы познакомиться с ней; что она кажется умной и деликатной, и совершенно не годится для улицы, ещё меньше, чем она сама. Шели уже танцевала с одним из своих постоянных ухажёров, долговязым парнем с немного обезьяньим лицом, который играет на пиле. Она протянула к Тамар загорелую руку, приглашая её танцевать втроём. Тамар посмотрела на них, и её вдруг захватило видение её троицы. Странно, что уже почти две недели она о них не думала. Вплоть до этого вечера она была свободна от них. Она сделала Шели "нет" головой. Изобразила улыбку. Они никогда не танцевали вместе, они трое, потому что Идан презирал танцы, очевидно, он и не умел танцевать. Они вообще никогда не прикасались друг к другу, когда ещё были втроём. По крайней мере, так она думала. Ни одного объятия, даже от радости. Было какое-то молчаливое согласие, что ни одна из них двоих не будет урезана в правах на Идана. Но кто знает, может, они уже две недели спят вместе в комнатах-с-прекрасным-видом. Ну вот, это опять поднимается в ней, живое и жгучее. Она пошла налить себе "Спрайта" и выпила полный стакан, чтобы остудить внезапно возникший пожар. Не помогло. Перед ней встали все последние недели с ними обоими: ведь когда она начала понимать, что останется в Израиле из-за Шая, они были глубоко погружены в приготовления к поездке. Она тогда начала потихоньку двигаться в сторону нового и чуждого мира, крутиться в местах, где был какой-то шанс найти его, заводить разговоры с незнакомыми мужчинами в городских садах, с игроками в нарды и бильярд и охранниками клубов, а их, Идана и Ади, не было там с ней. Это сбивало с толку: она продолжала ходить на репетиции хора каждый день после обеда, пять раз в неделю, весь хор был охвачен гастрольной лихорадкой, угрозы дирижёрши Шароны становились всё более нервными, все зубрили итальянские фразы из "Разговорника туриста", который им раздали, потому что то, что они умели петь арии Керубино и Барбарины, не смогло бы помочь им там в ресторанах и на рынках; и она сама тоже непрерывно продолжала работать над своим любимым соло, получила паспорт, читала путеводители и прилежно зубрила "Дове си компрано и билети?[45]", но, в сущности, была уже очень далека от них. Шарона первая обратила внимание, что Тамар совсем не там:

- Где твоя голова и где, чёрт побери, твоя диафрагма? Ты опять забываешь поддерживать снизу! Как ты можешь ожидать, что тебя услышат там, в шестом ярусе?!

А после репетиций, когда они шли пешком по бульвару, она пыталась рассказывать им, где она была вчера вечером, с кем говорила, вы не представляете, какие люди существуют в ста метрах отсюда, какие несчастные и отверженные, говорила она, ещё пользуясь голосом и языком их троицы, в смысле, Идана, но, уже начиная понимать, что те лёгкие дуновения иронии по отношению к любому, кто к ним не принадлежит, начинают потихоньку изменять направление и сейчас обращены и в её сторону тоже, как будто она сейчас тоже чем-то заражена или даже приносит какой-то неприятный запах в общий дом; и вот настал день, после того, как она побывала у русских ребят в Лифте и видела того парня, Сергея, с детским лицом и хрупким телом, и так нуждалась в том, чтобы поговорить с кем-то близким, погоревать вместе о том, что она видела, а Идан сказал, прервав её на полуслове, что ему трудновато одновременно учить итальянский и наркоманский, и Ади хихикнула и сказала, что это очень верно подмечено:

- В последнее время ты пользуешься новыми словами, трудновато за тобой угнаться, - и встряхнула золотым руном на своей голове, и в эту минуту Тамар поняла, что она уже совсем не с ними, и что она просит у них что-то, что они не могут, или не хотят, ей дать. Тогда она замолчала и шла рядом с ними, как побитая, а их беседа сразу же возобновилась без неё, как будто только порыв ветра помешал им. Она мужественно продолжала шагать, продолжала улыбаться их шуткам, а тем временем острые холодные ножницы вырезали её точно по линиям тела и вынули из их картины.

Столовая опустела, и площадка во дворе заполнилась танцующими. Во всех струилась музыка. Нежно заклубились облачка травки. Парень с длинной косой, заплетённой цветными лентами, заиграл на гитаре, и из всех углов двора подхватили песню: "Щит Давида надвое расколот", - пел он глубоким хриплым голосом, и они отвечали ему тихим рычанием: "Идеи Герцля умерли давно". А он: "Сгнили в могиле с колючками кактуса". Они раскачивались с поднятыми руками и пели: "Но всё идёт, согласно плану". Тамар смотрела из окна наполовину пустой столовой. Когда они так раскачивались, то казались ей хрупкими стебельками, стебельками детей.

Моей душе хотелось лишь покоя,

Не хотелось ей играть в войну,

Но армия у нас – святое,

Я очень армию люблю,

(Тут кто-то заверещал жутким голосом: "Я очень, очень армию люблю!!!")

Как мужчина, оружие держать,

Как мужчина, бить по головам,

Как мужчина, к гибели шагать,

И всё идёт, согласно плану...

И сразу же из всех углов двора и с танцевальной площадки поднялся рёв:

- План, катись ко всем чертям...

Раз и ещё раз, и ещё, десятки раз, долго, наверно, с полчаса так, как молитва, отчаянная молитва наоборот, и, в конце концов, Тамар тоже стала подпевать, стояла и орала вместе со всеми, как все, план, катись ко всем чертям, и вся картина перевернулась, Тамар вдруг почувствовала всем своим существом, что это они правы, они честны с собой, они решились восстать, ударить, изо всех сил выкрикнуть свой призыв о помощи.

Ведь кто я, против них? Хорошая, домашняя девочка, ни то, ни сё. А они, с какой смелостью они отказываются участвовать в циничной и лицемерной игре мира, в борьбе за успех и власть... Она даже позавидовала им – их свободе, их смелости ни перед чем не останавливаться, их смелости дойти до полного отчаяния, отказаться от надёжности дома, родителей, семьи, которые оказались на поверку одной большой иллюзией, вроде наркотических успокаивающих средств...

Она повернулась, чтобы выйти из столовой, вернуться в свою комнату, и несколько парней и девушек загородили ей дорогу. Они танцевали перед ней, окружили её, шутливо кланяясь, просили остаться. Один из них, маленький и кудрявый, один из трёх фокусников, уговаривал её:

- Мамой клянусь, я тебя до сих пор вообще не видел, не знал о твоём существовании! - у него было милое лицо и немного писклявый голос, как у Стива Аркела. – Но когда ты так пела – я просто прибалдел на месте! Останься, побудь с нами, расскажи нам о себе, кто ты?

Тамар засмеялась: нет.

Уличный поэт подошёл и опустился перед ней на колени:

- Ой, Тамар, Тамар/ не уходи, Тамар/ слышишь звон гитар?/ ой Тамар, Тамар/ какой жестокий удар/ в душе моей пожар/ что тебе стоит, Тамар/ дай мне счастье в дар...

Она засмеялась: нет.

Перед ней возникли две девушки. Красивые, смуглые, таинственные. Двойняшки, читающие мысли:

- Ты не могла бы постоять между нами? Дать нам на минутку руку? Обеим вместе... Только на минутку, что здесь такого?

Она испугалась. Только этого ей не хватало. Она скупо улыбнулась, вся компания сгрудилась вокруг неё, звала её, подмигивала ей. Тамар развела их рукой, прошла между ними и вышла из столовой. Ей нужно было побыть одной.

***

Шели вернулась в комнату через два часа возбуждённая, пахнущая дымом. Может быть, даже подвыпившая. Вошла с шумом. Запуталась в платье, разбудила Тамар, чтобы расстегнула ей сзади застёжки. Извинилась, что она такая. Сказала, что нализалась картонок. Тамар, полусонная, нерешительно спросила, что это. Шели чуть не лопнула от смеха:

- Ты здесь уже месяц и ещё не знаешь?

Ни итальянского, ни наркоманского.

- Это марки LSD. Да, кстати сказать, ты и этот парень? Этот Шай?

- Что с ним? – она мгновенно пришла в чувство.

- Чего вскочила? Я уже давно замечаю, что между вами что-то есть.

- Между нами?!

- Ну, в самом деле. Этот огонь во взглядах. Что ты думаешь, я не вижу? Вы вместе становитесь совершенно невменяемыми. Ты прикасаешься к своему лицу, а он к своему... Такой танец! А сегодня, как ты с ним пела.

- Я его совсем не знаю, - слишком твёрдо сказала Тамар.

- Может, когда-то. В прошлой жизни? Ты знаешь, я в такое верю.

- Может, в прошлой жизни, - сказала Тамар.

- А ты видела, какая у него ямочка? – восхитилась Шели. – Он здесь уже, наверно, год, а я её в первый раз увидела.

- Да, - прошептала Тамар, - он симпатичный.

- Только не влюбись в него, помни: он уже конченный. Постоянно на взводе. Еле живой.

Тамар залила бетоном и цементом дрожащие струны своего голоса:

- А почему его так охраняют, почему за ним всегда ходит кто-то из этих? Тут больше ни за кем так не следят, правда?

Шели сидела на кровати в одних трусах. Как всегда, она была совершенно равнодушна к своей наготе. Принимала своё костлявое тело так же легко, как принимала всё чужое. Она засмеялась:

- Ну, ты даёшь: на тебя посмотришь, можно подумать, что ты всё время витаешь в облаках. А ты, оказывается, всё замечаешь... Бульдоги? Это потому, что он пробовал убежать.

- Убежать? Но я думала, кто хочет уйти, уходит... Нет?

Шели замолчала. Соскребла немного сиреневого лака с ногтя на ноге.

- Шели!

Тишина.

- Шели, ну, правда, помоги мне.

- Смотри, - вздохнула, наконец, Шели, - кто средненький, я имею в виду выступления, тому Песах легко даёт уйти, разумеется, после того, как он вернёт ему все долги.

- Долги? – насторожилась Тамар. Вспомнила, как Шай что-то сказал по телефону о деньгах, которые он здесь должен.

- У него есть эти счета, в чёрном блокноте, сколько мы ему должны за проживание здесь, за еду, даже за электричество. Так что, если ты выступаешь так себе и хочешь отсюда освободиться, ты ему платишь, упрашиваешь своих родителей, от которых ты сбежал, чтобы уплатили за тебя, берёшь у друзей, воруешь у старух на улицах, у маленьких детей, пока не заплатишь ему всё до копейки, и тогда он согласен тебя отпустить. – Она прикурила сигарету и глубоко затянулась. – Теперь, если ты действительно чего-то стоишь, ты отсюда так быстро не выйдешь. Потому что у него, у Песаха, есть такие счета, что тебя от него прокурор не вытащит. Он тебя на краю света догонит. Были случаи.

Парень с диким взглядом, подумала Тамар. Выступающие кости на суставах его пальцев.

- А этот парень с гитарой, этот Шай, он стоящий, да?

- "Парень с гитарой", говоришь! – Шели подмигнула ей, но, увидев её лицо, сразу же посерьёзнела. – Он лучше всех. Он действительно стоящий. Даже в его состоянии он выше всех на голову. Ты его слышала. Но некоторое время назад было дело, он пытался угнать машину Песаха. Его новую "Мицубиши".

- Чтобы убежать?

- Не знаю. О нём только слухи ходят. Говорили, что он врезался в стенку, в какой-то забор, разбил "Мицубиши" капитально, и теперь он – узник Сиона, пока не выплатит за неё, – она выпустила длинную струю дыма, - до конца его жизни, конечно.

Тамар лежала, уставясь в потолок. Кто знает, где она была в день той аварии, и разве может быть, что в ту минуту, когда Шай врезался на машине в стенку, она сидела, например, с Иданом и Ади в "Ароме" и громко высасывала айс-шоко со дна стакана.

- Знаешь, что я думала, когда ты пела? – мягко спросила Шели.- Что у тебя всё идёт изнутри. Из самой глубины. Нет, правда – я смотрю на тебя уже какое-то время и понимаю тебя: у тебя всё, что ты делаешь или говоришь, даже то, как ты смотришь, или как ты разговариваешь или не разговариваешь, во всём этом ты, стопроцентно. А я, посмотри на меня, одна видимость, нет, ты не говори. Смотри – я делаю Риту, делаю Витни Юстон, Захаву Бен, всегда делаю кого-то, не себя. – Она помолчала. – Даже то, что я здесь, не должно было быть в моей жизни. – Её голос неожиданно треснул. – Мне не было предписано, что я так кончу, в этой дыре, ушибленная на всю голову. Псишка. – Внезапно трещина разрослась в рыдание. Она всхлипывала. Тамар, слегка удивлённая быстрым переходом от смеха к плачу, кинулась к ней, гладила крашенные жёсткие волосы.

- Шели, - прошептала Тамар, но Шели прервала её:

- Ещё одна фишка: даже моё имя, да? – она трубно шмыгнула носом. – Это моя мама, добрая душа, назвала меня так, чтобы каждую минуту напоминать мне, что я её[46], не своя – её. Поняла?

Тамар гладила её, крепко обнимала, напомнила ей, насколько она сама своя, и как она щедра и полна любви, и как она помогла ей, когда она только пришла сюда. Но Шели не хотела ничего слушать.

- Ладно, что это с нами обеими, - сказала она вмиг повеселевшим голосом, снова взмывая вверх сквозь слёзы и распухший нос, - что мы тут сбор подписей Йоси Сиаса[47] устраиваем? Так мы условились, ты даже и не думаешь в него влюбиться. Тут есть несколько претендентов в тысячу раз лучше, поверь мне. Некоторых я сама проверила.

- Не беспокойся, - сказала Тамар, - я в него не влюблена. Я только пою с ним.

- Да, - засмеялась Шели с влажными глазами, - теперь это называется петь.

- Если бы у меня здесь была подушка, я бы в тебя бросила.

Тамар ожидала звонкого смеха, но было тихо, потом Шели строго сказала:

- Подушка – это слово, как мамина яичница-глазунья. Вычеркнуто из словаря.

Улеглась и заснула.

***

Тамар уже не могла заснуть. Не только из-за того, что услышала о Шае, и не из-за того, что ей стало известно о системе расчётов Песаха; то невинное замечание: "Я уже давно замечаю, что между вами что-то есть", вот что укололо её совершенно неожиданным образом, по-настоящему напомнило ей обо всём, что было у неё отнято, и из чего она сама себя изгнала; её сердце сжалось от боли – этот орган, сердце, действительно болел – и ей так захотелось, чтобы в эту минуту был кто-то один на свете, может быть, парень, да, парень, не шестидесятидвухлетняя монашка и не Лея, кто-нибудь примерно её возраста, чтобы можно было сказать о нём и о ней: я уже давно замечаю, что между вами что-то есть.

- Перестань со своим Иданом-Шмиданом, - моментально сказала Лея у неё в голове, будто только и ждала удобного случая, - забудь о нём наконец, хватит! Он твоего мизинца не стоит! – Тамар укрылась шерстяным одеялом, с наслаждением возвращаясь к последнему разговору с Леей о любовных делах. – Нет, ты меня не перебивай! Позволь один раз тебе сказать!

- Ты мне уже тысячу раз говорила, - улыбнулась Тамар и подтянула колени к животу.

- Твоя ошибка в том, что ты ищешь парня, который тоже будет из искусства, так?

- Допустим.

- Но зачем тебе нужен ещё один такой, как ты, скажи мне? Что это за чушь про "родственную душу"? Тебе действительно нужен ещё один ненормальный вроде тебя? Тебе, наоборот, послушай меня, тебе нужен, знаешь, кто тебе нужен?

- Кто мне нужен? – Тамар больше не могла сдерживать улыбку. Накрылась одеялом с головой, чтобы никто не увидел.

- Тебе нужен мужчина с большой рукой, - заключила Лея, - а почему?

- Почему? – она знала, что сейчас увидит картину.

- Такой, что будет стоять с поднятой рукой, раскрытой, сильной, не дрожащей, как стоит статуя Свободы. Но без этого мороженого в руке, только его рука раскрыта вверх, и тогда ты, - Лея подняла свою квадратную шершавую руку с обгрызенными ногтями и легонько повела ею из стороны в сторону движением летящей птицы, - ты издалека, из любого места на свете будешь видеть эту руку и будешь знать, что там ты сможешь немного отдохнуть. Так или нет?

- Ой, Лея.

***

Она не видела Шели ни назавтра, ни на следующий день. Это было обычным делом, благодаря напряжённому расписанию их обеих. Но вечером она вдруг так заскучала по ней, что спросила у кого-то в столовой, не видел ли он Шели. Он посмотрел на неё, будто она с луны упала, и сказал:

- Ты что, не слышала? Вчера утром она сбежала с этим, с пильщиком, и до сих пор не вернулась.

Тамар была потрясена. И из-за самого поступка, и из-за того, что Шели даже не намекнула ей ничего во время их разговора вечером накануне побега.

В течение дня начали доходить слухи. Её видели в Ришоне с тем парнем. Её видели в таверне "У негра" по дороге в Эйлат. Один из бульдогов, который сопровождал трио фокусников, узнал её там, но с ней было несколько эйлатских уголовников, и он побоялся вмешиваться. У неё даже хватило нахальства подойти к нему и к фокусникам, пошутить с ними и передать привет Песаху и всей компании. Ребята говорили, что она выглядела совершенно невменяемой. За ужином Тамар удалось сесть рядом с одним из них, и он вспомнил, что Шели просила передать ей особый привет. Ей и Динке. Тамар попросила рассказать ей всё, что он услышал и увидел. Что говорить, пожал он плечами, у Шели сейчас самый серьёзный облом в её жизни. Тамар умоляла его вспомнить, что Шели говорила, ей была важна каждая деталь. Да что она говорила, поскрёб парень щетину волос, не знаю, говорила, что объелась картонок, такое вытворяла, где она только не была, в горах, у бедуинов, у уголовников, под кайфом, во всеобщем трахе. "Так почему ты не сказал ей прекратить?!" – Закричала Тамар, страдая от того, что сама не вмешалась, когда была возможность. Парень насмешливо посмотрел на неё, что прекратить, какое там прекратить, что с тобой, это вообще не моё дело. Тамар думала, что сходит с ума.

Назавтра рано утром приехала полицейская машина, двое хмурых полицейских зашли в кабинет Песаха и сразу же после этого уехали. Он вышел оттуда бледный и испуганный. Таким его никогда не видели. В полной растерянности отправил их работать. Ребята сгрудились, перешёптывались, высказывали ужасные предположения. Тамар старалась ничего не слышать. Это был худший день её выступлений. В конце улицы Аленби рядом со зданием оперы её справедливо освистали, она прекратила выступление и убежала в слезах. Вернувшись в полночь в общежитие, она с ужасом обнаружила, что из комнаты исчезли все вещи Шели. Её книги, жёлтые туфли, рюкзак. Кровать Шели стояла пустая и голая. Тамар вышла и побежала по коридору, но общежитие было тёмным и совершенно тихим, как будто молча сворачивалось внутрь себя. Она заходила в чужие комнаты, включала свет над сжимающимися перед ней веками. Ей даже не кричали, чтоб убиралась. Никто не говорил. Тамар просидела всю ночь на своей кровати, прижимая к себе Динку и монотонно подвывая от ужаса.

Назавтра в шесть утра она услышала. И потом – по пути от одного выступления к другому в Ашдоде – увидела Шели, улыбающуюся со старой фотографии в газете. Была ещё короткая заметка: в Эйлате Шели поддалась уговорам пожилого торговца наркотиками, который пригласил её на вечеринку в свою лачугу на берегу, только он и она. Трудно было узнать, что именно там произошло. По словам офицера полиции, похоже, что оба были пьяны или хотели попробовать что-то необычно сильное. Так или иначе, когда приехала "Скорая", её уже нельзя было спасти.

***

Она терзалась до конца дня. Думала отменить план побега, думала, что ей нельзя оставаться там ни дня, была совершенно убеждена в том, что нельзя оставлять там Шая ни на одно мгновение, но где она теперь возьмёт силы убежать и забрать его с собой? Она его не видела ни назавтра – за ужином было необычно тихо, и никто ни словом не вспомнил о Шели – ни в четверг утром, в день, когда им было назначено выступать вместе. Артисты толпились в коридоре возле комнаты Песаха, ожидая "назначений" на сегодня, и только Шай не пришёл. Она крутилась там, явно нервничая, и была уверена, что что-нибудь сейчас разрушит её планы. Что на Шая нападёт страх, и он найдёт повод не выходить сегодня, или что Песах передумает и в последнюю минуту не разрешит им выступать вместе. Или что из-за Шели изменятся порядки в общежитии, или что...

Уже почти отчаявшись, она увидела его длинные ноги, медленно спускающиеся по лестнице, и толстый ремень, почти дважды охватывающий его талию, и его тонкое истощённое тело, спускающееся сустав за суставом, и у неё не было сомнений, что в нужную минуту он не сможет этого сделать.

- Эй, вы там, пара великолепных, - позвал их Песах, который на удивление оправился после посещения общежития полицейскими, - вы будете с Мико и Шишко. Получилась рифма. Но чтобы представление было – полный отпад.

Они кивнули.

- Посмотрите на них, - расхохотался Песах, - стесняются, как ешиботник и жена, которую ему сосватали. В чём дело, посмотрите друг на друга, улыбнитесь. Публике нравится видеть влюблённую пару!

Тамар выдавила из себя улыбку, с ужасом думая: двое. Он приставил к нам двоих. У нас ничего не получится.

В "Субару" они сидели рядом и смотрели вперёд. Мико и Шишко громко обсуждали какую-то бар-мицву, на которой были накануне вечером.

Шай, согнувшись, гладил Динку, и она непрерывно лизала ему руку, смотрела на него любящими глазами, скулила, вертелась туда и сюда, стараясь положить голову то на его колени, то на колени Тамар. Тамар надеялась, что эти двое впереди не удивятся такому Динкиному возбуждению. Нога Шая, слегка подвинувшись, коснулась её ноги. По её телу прошёл электрический ток.

Она осторожно раскрыла ладонь, надеясь, что пот страха не размазал буквы. Шай не заметил раскрытую перед ним руку. Шишко сказал:

- Я предпочитаю буфет, так ты можешь брать, что хочешь, официант не подлетает к тебе, не бросает на стол – трах! - какую-нибудь гадость, говорит это рис, это чипсы.

Тамар несколько раз раскрыла и сжала ладонь, сигналя. Шай заметил, что там что-то написано. Она увидела, что он напрягает глаза. Испугалась, что написала слишком мелко. Подняла руку, насколько могла, за сиденьями Мико и Шишко. Шай прочитал: "На уроке отечества, третий куплет, беги за мной".

Тамар посмотрела в своё окно. За окном была улица Яффо, загромождённая и запущенная, вызывающая жалость своим убожеством. Она послюнила палец и стёрла надпись. Шай смотрел в своё окно. Она могла видеть его страх и даже обонять его. Его кадык непрерывно поднимался и опускался. Расстегнул, застегнул и снова расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Она слышала гудение у него внутри. В прошлой их жизни она умела находить Шая в комнатах по этому гудению; иногда оно могло продолжаться по несколько дней, сводя с ума всех домашних, пока не рассыпалось наконец в виде новой чудесной мелодии, или новой, написанной им, песни, или просто приступа гнева и страха. Тогда он швырял своё длинное и тонкое тело на пол и бился об него головой, и только ей удавалось его успокоить, шепча ему что-то на ухо и обнимая.

Они прибыли на Сионскую площадь и продолжали ещё немного ехать до подъёма на улицу Элени Ха-Малка. Мико показал им, где припаркуется, и откуда им возвращаться к машине. Шишко вышел проверить местность. Они видели, как он прохаживался тут и там своей кошачьей походкой, приглаживая свою великолепную причёску Элвиса. Всё тихо, сообщил он Мико через минуту по мобильному телефону, кроме солдаток из военной полиции и двух полицейских, которые интересуются только арабами.

- Вперёд, работать, - скомандовал им Мико, - Песах надеется, что вы выдадите по полной программе.

Шай достал из багажника гитару. Они пошли вместе. Её плечо у его груди. Динка побежала впереди с неописуемой радостью. Убегала и возвращалась, делая вокруг них круги. Тамар знала, что с этого момента у них есть три минуты, когда они могут идти вместе, будто свободные.

И всё же – в пространстве, где двигались их тела, в кругу, который чертила вокруг них Динка, они сейчас были действительно свободны, и вместе, и на минуту можно было представить, что всё как обычно, брат и сестра идут со своей собакой в центре города.

Шай пробормотал углом рта:

- Ничего не получится. Нас поймают.

А Тамар, тоже не шевеля губами:

- Примерно через четверть часа кто-то будет ждать нас на улице Шамая. Одна моя подруга с машиной.

Шай отрицательно покачал головой:

- Они меня везде догонят. Ты ничего не понимаешь.

- У меня есть место, где тебя не найдут.

- На сколько лет? Я всю жизнь буду прятаться? – его голос стал тонким и скулящим. – В конце концов, он меня найдёт. Он меня на краю света догонит. – Она знала этот хнычущий голос и терпеть его не могла. Так он жаловался по утрам, когда не находил любимый сорт хлопьев с молоком, или когда у него не было чистых трусов. – Я тебе говорю, он меня убьёт. Подумай хорошо.

На это ей нечего было ответить. Ещё одна пугающая дыра в её плане. Шай продолжал её пилить:

- Что за сумасшедшая идея пришла тебе в голову? Ты что, Джеймс Бонд? Ты всего лишь шестнадцатилетняя девочка, а это жизнь, проснись, наконец, это не фильм об операции "Энтеббе"[48]. Это не твои книги. Отстань от меня с этим. – У него не было сил идти и говорить, он остановился и втянул воздух. Его голос вдруг смягчился: - Ты не видишь, в каком я состоянии? Ты не понимаешь, кто я? Я не могу без дозы. Хватит, Ватсон, ты меня потеряла.

Она сглотнула слюну:

- Я тебе купила на первые дни. Чтобы ты был спокоен, пока мы не начнём по-настоящему.

- Ты – что?!

Он ошарашено посмотрел на неё. Его плечи согнулись, будто кто-то положил на них неподъёмный груз. Они молча прошли ещё несколько шагов. Снова оказались на улице Яффо. Шли очень медленно, как в замедленном фильме. У них была ещё одна минута свободы, не больше.

- Это укрытие, - сказал Шай более податливо, - сколько времени я должен там пробыть?

- Пока не будешь совершенно чист.

- Чист? – он остановился от изумления, и кто-то наткнулся на него сзади. Гитарные струны издали поражённый звон.

- Но ты же говорил! Ты сам просил! – подскочила Тамар прямо посреди улицы, совсем забыв, что Шишко может откуда-то наблюдать за ними, рассерженная, как маленькая девочка. – По телефону! Ты тогда сказал!

- Да, сказал, конечно, сказал…- хмыкнул он и продолжал идти, с трудом передвигая ноги, начиная вспоминать эту свою сестру, которую в восьмилетнем возрасте, когда ожидали снега, папа послал принести ещё хлеба из магазина, и когда она пришла в магазин, там уже не осталось хлеба, а снег уже начинал падать, и Тамар пошла в другой магазин, дальний, но и там не было хлеба, а улицы заносило снегом, и Тамар решила пойти в пекарню "Анжель" и прошла пешком километра три по снегу, который уже доходил ей до колен, и потом прошла весь обратный путь и вернулась домой в семь вечера. Он помнил, как она вдруг возникла в дверях, синяя от холода, в промокших сапогах, но с хлебом в руках.

- Ты не сможешь… Одному это не под силу, есть учреждения, которые… - его голос сорвался, - а в учреждение я не пойду! И не надейся. Там они меня моментально найдут. У него везде связи. – Волны рыданий пробегали у него под кожей подбородка и щёк, и Тамар подумала, что, сколько она себя помнит, она, в сущности, была его старшей сестрой. – Ничего не выйдет, Ватсон, - проскулил он без голоса, без выражения, - беги один. Сейчас. Беги, пока ещё можешь. Тебя он отпустит. Ты ему ничего не должен.

Ещё и говорит с ней в мужском роде, как раньше.

- Но почему мы не сможем? – возбуждённо прошептала она. – Я подготовилась. Расспросила людей. Я совсем… - она не знала, как передать ему всё, что с ней было, - Шайчик, миленький, Холмс, это будет очень трудно, это будет ужасно, но ты увидишь, люди делали это так, сами, с друзьями, с родными, я знаю – делали, и я смогу. Ты избавишься от этого. Только не сдавайся!

Перед ними уже была видна площадь. Нужно было прекращать разговор, но оба были слишком взволнованы. Шай не смотрел на неё. Шёл, согнувшись, волоча ноги. Недоверчиво качая головой:

- Ты ненормальная, ты не понимаешь, во что ты нас втягиваешь. Это не экзамен по Танаху, где, если подготовишься, сдашь. Ты не представляешь себе, что такое ломка. Я ради дозы убить могу.

Она остановилась, схватила его за плечо, легко развернула к себе:

- Убьёшь меня?

Он посмотрел на неё долгим взглядом, всё лицо его задрожало от усилия не заплакать:

- Это так, Тами, - сказал он наконец сломанным голосом, - я этим уже не управляю.

На площади они нашли место в тени, рядом с банком. Шай вынул гитару, а чёрный футляр положил раскрытым на землю. Потом сел на маленькую каменную скамейку и настроил струны.

Несмотря ни на что, когда он начал играть, её душа наполнилась радостью.

Люди останавливались возле них. Были даже такие, которые узнавали её по прошлым выступлениям, другие узнавали его, и ещё до того, как она запела, там собралось необычно много публики. Вдалеке у ограды стояли двое высоких полицейских, которые под своими фуражками выглядели, как братья-близнецы. Тамар обрадовалась полицейским. Улыбнулась им глазами. Оба ответили на её улыбку. Один из них легонько тронул другого локтем, и они стали приближаться к ней. Она решила, что споёт "Сюзан", с которой начинала свою короткую карьеру уличной певицы. И как всегда, как только послышался её голос, всё больше и больше людей останавливались, и там уже собрался круг в четыре или пять рядов. Она увидела, как клетчатая рубаха Мико начала перемещаться между двумя последними рядами. Шишко она не видела, и это её беспокоило.

Закончила петь и поклонилась в ответ на аплодисменты. Люди подходили и бросали монеты в футляр гитары. Пара родителей послала крохотного ребёнка в коротких штанишках положить пять шекелей, он уточкой доковылял до них, застеснялся и вернулся и снова был послан, пока не сделал это под звуки аплодисментов. Тамар заставляла себя сладко улыбаться, хотя всё её существо находилось в готовности к следующим минутам. Шай совсем не реагировал. Ей казалось, что он полностью отключился, отказавшись от собственной воли, и что он поручает – или бросает – ей свою судьбу. Когда её взгляд останавливался на нём, она с отчаянием думала, у меня нет партнёра, я одна. Динка встала. Потянулась и снова легла, но тут же встала. Не находила себе места. Чувствовала напряжение, исходящее от Тамар.

- Урок оте… - сказала Тамар и поперхнулась, - урок отечества.

Шай заиграл вступление. Она чувствовала, как голос сжимается у неё в горле и пропадает от страха. Откашлялась, и Шай начал сначала. На этот раз она вступила вовремя. Она пела о крестьянине, пашущем землю на старой картине, висящей на стене класса, а за ним – знойное небо, кипарисов ряд вдали, вырастит крестьянин хлеб нам, чтобы мы быстрей росли.

Закончила первый куплет и стала слушать гитару и даже не заметила, когда Шай удалился от знакомого мотива и минуту или две импровизировал, будто шепча что-то, предназначенное только ей, тихую мелодию, ещё более печальную, чем сама песня, как личный плач в песне тоски по невинной, как ребёнок, стране, которой больше нет, а может, никогда и не было на самом деле; потихоньку, осторожно вёл он её обратно к песне, она подняла голову, облизнула губы и увидела Мико, стоящего позади пожилой женщины. Тамар смотрела на неё со странной слабостью и думала, что она очень красива: прямая, серебристые волосы свёрнуты в клубок на макушке, лицо обожжено солнцем, изрезано характерными морщинами, а глаза синие и сверкающие. Она представила, как пальцы Мико быстро открывают застёжку на её сумке и шарят внутри. Газета, которую он держал, прикрывала его руку от стоящих рядом с ним. В отчаянье она перевела взгляд, ища Шишко. Где он прячется. Где подстерегает.

Так мы представляли

Чудеса твои:

Молотки играли,

И пели плуги,

Виноградарь, хлебороб,

Страна пастухов -

Так в счастливом нашем детстве

Рисова…

Она остановилась на полуслове и закричала изо всей силы:

- Вор! Карманник! В клеточку! Полиция! Хватайте! Там, там!

Глаза Мико поднялись на неё с удивлением, ненавистью и кривой, горькой усмешкой. Его пока ещё не трогали, не решались, но он был заперт между сжимающимися вокруг него рядами, и полицейские кинулись к нему. Люди кричали, бегали, наступая друг другу на ноги. Тамар схватила Шая за руку и потащила за собой. Он с трудом поднялся. Динка растерянно скакала между ногами толпы. Тамар кричала Шаю, чтоб бежал. Он шёл. Слишком медленно. Будто хотел, чтобы его схватили. Динка стояла, громко лая, Тамар звала её и надеялась, что она идёт за ними. Площадь бушевала и шумела вокруг них. Люди бежали в разные стороны. Тамар услышала свистки полицейских, а потом сирену. Они бежали. То есть, она бежала, а Шай попытался и через десять шагов стал задыхаться. Она забрала у него гитару. Ей слышался позади шум погони. Только бы её сообщение дошло до Леи, только бы тот приятный человек ничего не испортил. Но, подняв глаза на Шая, она подумала, что в его состоянии он даже до конца улицы не дойдёт. Его лицо сделалось жёлтым и потным.

- Не стой, не стой, это здесь, ещё пол-улицы, всего несколько метров…

Но он не мог. Он застонал, выплюнул тёмную мокроту и уже не бежал, а шёл, спотыкаясь, сбивая ноги.

- Беги одна, я выдохся. Убегай.

- Нет! – она прямо кричала. Люди смотрели на странную пару, девочка-подросток с остриженными волосами и высокий парень, на вид очень больной.

Она прислонила гитару к стулу у кафе, бросила её. Обняла его рукой за талию и изо всех сил поднимала и толкала вперёд. Выхода нет, её сердце качало и выстукивало слова, выхода нет. У меня нет выхода. Она тащила его, она щипала его, цедила ему, чтоб держался, ругала его сквозь искусанные губы, от усилия её глаза заволокло туманом, она увидела вдалеке маленькое жёлтое пятно и побежала к нему, жёлтый Леин "Жук", она приехала, она получила моё сообщение. Слёзы заливали ей глаза, она смутно видела Лею, сидящую с руками на руле, высокую, с суровым лицом, готовую к броску, мотор работает со знакомым хриплым шумом, ещё минута, и они прикоснутся к свободе.

***

- Вот как, убежать вздумали?

Шишко. Стоит, прислонясь к стене. Он тоже тяжело дышит. Преграждает им путь:

- Да ещё так подставить Мико? Нехорошо. Друзья так не поступают. – Его лицо напряглось и заострилось от ненависти. – Всё, игры кончились. Тихо возвращайтесь в "Субару". Песах с вами рассчитается. Пожалеете, что родились.

У неё подкосились ноги. Остатки сил испарились. Это нечестно, подумала она, нечестно так им проиграть, в последнюю минуту. Шай стоял и плакал. Не сдерживаясь, как будто видел, что ему конец.

Вдруг время замерло, и всё происходит в другом, неуловимом измерении: Шишко слегка смещается в их сторону, не по своей воле, и почти падает на них, а когда он грозно поворачивается, готовый к схватке, его глаза изумлённо расширяются.

- В сторону, мистер молодец-против-овец, - говорит ему незнакомый человек, мелкий, приземистый гражданин, - в сторону, гнусный злодей. Твоя игра окончена!

Шишко посторонился, потому что, хотя голос человека дрожит и ломается от напряжения, но в руках у него длинноствольное и недвусмысленное ружьё, какое Шишко видел только в кино. Он вжимается в стенку, нервно поправляя растрепавшийся чуб, и выжидает удобной минуты, чтобы броситься и выхватить оружие. Но насмешка, которую вызывает в нём этот человек, сбивает его с толку, он уверен, что тут какая-то ловушка: кто-то выставил этого недомерка в качестве приманки, которая подстегнёт его к поспешным действиям и заставит совершить фатальную ошибку. Поэтому Шишко секунду колеблется, и это именно то, что необходимо Тамар, чтобы втолкнуть Шая в машину, и влезть самой. Там сидит маленькая Ноа и не узнаёт её. А полный мужчина, который кажется Тамар очень знакомым, только она не может вспомнить, откуда, влезает на переднее сиденье, медленно и величественно усаживается, как будто в его распоряжении неограниченное время. Его ружьё направлено точно в сердце Шишко.

- Слушай, ты поосторожнее с этим, - говорит Шишко, хихикая, - это не игрушка.

- Ты будешь говорить, только когда тебя спросят, - важно говорит ему человечек, и его лысина краснеет.

- Поезжай, Леечка, - удовлетворённо говорит он, и машина трогает с места, оставляя за собой одного Шишко, ошеломлённо и рассерженно глядящего направо и налево, разыскивая хитрых сообщников вооружённого коротышки или этого с телевидения, со скрытой камерой.

- Мами! – неожиданно восклицает Ноа, протягивая ручонки с кресла безопасности. – Мами, я так соскучилась! А где волосы?

- Я тоже, любовь моя, - шепчет Тамар и зарывается лицом в шею девочки, вдыхая её запах.

- Бебиситер подвела, - поясняет Лея, - в последнюю минуту. У меня не было выхода, пришлось взять её с собой. Ты в порядке, Тами? – и переключает скорость так, что всех бросает вперёд и назад.

- Я жива, - бормочет Тамар, прижимаясь к Нойке, к её чистой коже, впитывая её наивный весёлый взгляд. Думает о Шели. Которая когда-то была такой малышкой. Которую, может быть, когда-то так же любили. Шай смотрит на Ноу без выражения. Даже на выражение у него уже нет сил. Слёзы ещё свисают с его длинных ресниц. Ноа то и дело бросает на него осторожные взгляды. Что-то ей в нём не нравится. Он чувствует её неприязнь и отворачивается к окну; Лея видит в зеркале реакцию Нои, у неё есть магическая вера в критические способности её малышки, и лоб её слегка морщится. Тамар преданно целует правый глаз Нои, и левый глаз, и маленький носик, и откидывается на сиденье. Чувствует запах собственного пота. Думает о душе у Леи. О сне в мягкой кровати. О том, чтобы несколько часов не быть нигде. Всё произошло очень быстро, ей трудно осознать, что это уже произошло, но каким-то образом ей кажется, что всё удалось, что её план удался, то есть, эта идея проникнуть туда и потом выбраться оттуда вместе с ним, эта идея в конечном итоге удалась, так? Она ищет в зеркале глаза Леи, нуждаясь в окончательном подтверждении, кто-то должен сказать ей, что это действительно произошло, что это произошло в жизни, что её фантазии соприкоснулись с реальностью... Но Лея полностью сосредоточена на дороге, и почему Тамар чувствует, что что-то ещё не завершено, почему есть какой-то зуд в глубине её памяти, не поймёшь, где именно, будто то ли кто-то пытается ей что-то сказать, то ли есть ещё одно срочное дело, которое она обязана выполнить.

- Куда мы едем? – спрашивает Лея.

- К тебе, - направляет Тамар, - побудем у тебя дня два-три, успокоимся немного, окрепнем, а потом пойдём дальше, в новое место.

- Куда именно? – спрашивает маленький человек с ружьём.

- Познакомьтесь, - говорит Лея, впервые улыбаясь, - это Хонигман Моше. Он принёс мне твою записку и решил остаться до конца и помочь. – Её рука с симпатией хлопает его по колену. – Нудноват немного, этот Сталоне, которого ты ко мне прислала, но очень славный, - и подмигивает Тамар в зеркале.

Хонигман её не слушает. Он всё ещё не отказался от должности телохранителя, его взгляд бдительно прочёсывает улицы, а губы непрерывно бормочут в кулак, как будто у него там маленькое переговорное устройство.

Тамар наблюдает за его странными движениями, до неё начинает доходить, и она потрясённо смотрит на Лею. Лея отвечает ей взглядом, означающим пожимание плечами: "Мы тут все, как командос, а?"

- Где Динка? – спрашивает Ноа.

- Динка! – подпрыгивает Тамар. – Мы забыли Динку!

В суматохе. В путанице ног. Динка стояла и лаяла. Растерялась. Потеряла их.

Нужно вернуться, лихорадочно думает Тамар, я не могу бросить её на произвол судьбы. Отсюда она не сумеет вернуться домой. Нужно немедленно туда вернуться! Но когда она смотрит на Шая, который беспомощно, почти безжизненно сидит, опустив голову, она понимает, что сейчас не вернётся, что никогда не вернётся. Тяжёлая рука сжимает ей горло. Давит изо всей силы. Как она могла забыть про собаку. Как могла предать её.

Наступает тягостное молчание. Даже Нойка что-то чувствует и молчит. Лея видит лицо Тамар:

- Мы найдём её, не переживай, - шепчет она, не веря себе.

- Уже не найдём, - говорит Тамар. Она откидывается назад и закрывает глаза. Она знает, что произошло что-то ужасное, смысла чего она ещё даже не понимает. Динки, которая была с ней с семи лет, её настоящей подруги, её второй половины, её нет. Нет. Её пронзает мысль: как будто нужно было принести в жертву что-то, кого-то, чтобы выручить Шая, и Динка стала жертвой.

Рука нащупывает её ладонь. Шай, с закрытыми глазами, тяжело дыша, притягивает её к себе. Она прикладывает ухо к его рту, и он с трудом шепчет:

- Мне очень жаль, Тамари. Мне, правда, очень жаль.

Хонигман оборачивается:

- Нужно отвезти его к врачу, твоего друга.

- Я сама им займусь, - коротко отвечает Тамар, и вдруг Шай, собрав остатки сил, говорит:

- Я не её друг, - бормочет он, - она мне сестра. - Его голова опускается на плечо Тамар, и там он шепчет, - у меня кроме неё никого нет во всём мире. – И его пальцы обессилено хватаются за её пальцы.

5. "Любовь моя, всех странников уже я расспросил"

***

Через четыре дня после того, как Тамар сбежала с Шаем и потеряла Динку, Асаф быстро шагал по пешеходной части проспекта Бен-Иегуды. Он почти бежал, пытаясь найти, без большой надежды, того гитариста. Её рюкзак у него за спиной стал вдруг очень тяжёлым, полным жизни, кишащим словами, мыслями, призывами о помощи. Он прошёл мимо кружка людей, наблюдавших за выступлением девушки-фокусницы, и задержался на минутку послушать игру молоденького скрипача, почти ребёнка, а потом увидел ещё одного парня, сидевшего, прислонившись к стене банка, и извлекавшего однообразные мелодии из инструмента, похожего на ситар[49], с помощью смычка, который он держал между большими пальцами ног. Никогда раньше он не обращал внимания, как много здесь уличных представлений; ещё его удивило, как они молоды, эти артисты – большинство из них были примерно его возраста – он смотрел на них, пытаясь угадать, есть ли у них связь с той мафией, о которой упомянул Сергей.

И было одно мгновение, краткое и пугающее: на спуске улицы собрался ещё один тесный круг, люди окружили девушку, сидевшую на стуле и игравшую на виолончели. Асаф, ничего не понимая в музыке, тем не менее, удивился, что кому-то пришло в голову играть на таком инструменте на улице. Девушка была маленькая, в очках и красной шляпке, и Асаф почувствовал, что люди собираются вокруг неё не столько ради печальной музыки, сколько из-за того, что она сама по себе с этой большой виолончелью была неким странным представлением.

Асаф и Динка уже миновали этот круг, когда собака остановилась, как будто получив невидимый удар. Она растерянно завертелась, лихорадочно принюхиваясь, и вдруг стала упорно протискиваться между людьми. Асаф потащился за ней, выбора у него не было, проложил себе путь между стоящими и очутился прямо против девушки в центре круга.

Она играла с закрытыми глазами, выражение её лица менялось, как в быстром сне. Динка громко гавкнула. Девушка изумлённо открыла глаза и посмотрела на собаку. Асафу показалось, что она слегка побледнела. Она моментально выпрямилась на стуле, нервно огляделась по сторонам, продолжая играть, но уже без чувства, просто пилила струны. Динка изо всех сил рвалась вперёд. Асаф оттаскивал её назад. Люди, окружавшие их, начали ворчать, чтоб отошёл, забрал собаку и перестал мешать, и он испугался, поняв, что все на него смотрят, что сейчас он и Динка стали уличным представлением...

Девушка первая пришла в себя. Она прекратила играть, быстро наклонилась и прошептала Асафу испуганным, сдавленным голосом:

- Где она? Передай ей, что она молодец, что все ребята там говорят, что она чудо! Чу-до! А сейчас беги, беги!

Она разогнулась, снова откинулась назад и моментально зажмурилась, как бы стирая из памяти прошедшее мгновение, и продолжала играть, изливая на публику своё странное меланхолическое очарование.

Асаф не понял ни слова из того, что она ему сказала. И главное, не понял, почему он должен бежать. До Динки дошло раньше. С быстротой молнии она рванулась и потащила за собой его руку, держащуюся за её ошейник. Асаф почувствовал, что она просто вызволяет его оттуда изо всей силы. Он мгновенно собрался. Они обогнули девушку, пробрались между людьми и вырвались из круга. Ему показалось, что кто-то крикнул ему остановиться. Он не стал задерживаться. Если бы он оглянулся, то увидел бы, как коренастый мужчина смотрит на него и потом торопливо стучит по кнопкам мобильного телефона. Асаф бежал и думал: она знает Тамар, это точно. Она узнала Динку и просила передать Тамар, что она молодец. Теперь надо быстро сообразить. Ребята там говорят, что она чудо? Что она сделала? И где это "там"? Он бежал, а его мозг бурлил, собирал, просеивал и складывал фрагменты мозаики, пробуя разные предположения. Он знал и не знал. Сердце говорило ему, что он на правильном пути; что он уже находится в самом подходящем ему месте, в самой глубине забега на пять тысяч. Он был погружён в себя, прислушиваясь к начинающей угадываться истории, и вместе с тем двигался в полном согласии с Динкой. Они пробирались между людьми, не глядя друг на друга, в плотном движении, пересекая улицы, как когда-то, как в начале их дружбы ( вчера? Господи, Боже мой, изумился Асаф, неужели это было только вчера?!), но теперь безо всякой связывающей их верёвки, только короткий взгляд иногда, проверка, подтверждение, тихая поддержка, я с тобой; и я с тобой; удачный поворот; где ты сейчас; в десяти шагах за тобой, между нами несколько человек, но не волнуйся, я не отстаю, продолжай бежать; я слышу, что кто-то нас догоняет; а я не слышу, но заверни в этот переулок; нет, я туда не пойду, я что-то чую; где; продолжай бежать, я приближаюсь к чему-то хорошему, только не останавливайся; сказала тоже; перестань болтать, ты мешаешь мне сосредоточиться; надеюсь, ты знаешь, куда ты меня тащишь; конечно, я знаю, и ты сейчас узнаешь; эй, Динка, знакомое место, кажется, мы уже были в этом переулке и возле этой высокой стены; раскрой глаза, Асаф, мы только вчера были здесь; да, ты права это же...; ну наконец-то узнал, быстро за мной, это здесь.

Она бросилась к зелёным воротам, встала на задние лапы и двумя передними нажала на ручку. Оба помчались внутрь. Асаф оглянулся через плечо и никого не увидел, преследователи ещё не добрались туда, он вбежал во двор, пробежал по щебню, пронёсся мимо колодца, среди веток деревьев, отягощённых плодами, и его сразу же объяла знакомая глубокая тишина.

Но прежде, чем обежать вокруг дома к окошку, выглядывающему из ветвей ивы, и к корзинке, которая спустится к нему с ключом, как маленький воздушный Моисеев ковчег, он заметил что-то странное и ощутил, как моментально остывает воздух вокруг его ушей: дверь дома была открыта и слегка покачивалась.

Он бросился внутрь. Динка за ним. Оба остановились, потрясённо вытаращив глаза.

Трагедия была везде. Передний зал выглядел так, как будто по нему пронёсся ураган. Пол был усеян книгами. Сотни книг, раскрытых, порванных, осквернённых. Высокие шкафы были перевёрнуты и расколоты, будто кто-то бил по ним топором. Даже алтарь был сдвинут с места, обнажив светлый прямоугольник пола. Похоже было, что его сдвинули, чтобы проверить, не прячется ли кто-нибудь под ним.

Он подумал: "Теодора", - и мгновение не решался бежать наверх, чтобы туда добраться, ему нужно было наступить на книги. Потом всё же побежал по книгам, сразу поняв, что случившееся здесь произошло, некоторым образом, и по его вине, как следствие его посещения. Стремительно и угрюмо нёсся он по закругляющемуся коридору, а мозг рисовал ему кошмары, ожидающие его в конце, знакомые ему по фильмам ужасов и самым страшным компьютерным играм. В его голове заплакал перепуганный ребёнок, и Асаф силился не поддаваться ему. Теодора такая маленькая, думал он, она как цыплёнок, как она сможет жить после такой жестокости. На бегу заглянул в спальный зал. Кровати были опрокинуты, матрацы разорваны, разрезаны ножами. В воздухе ещё ощущалась ненависть, переполнявшая тех, кто это сделал. В полтора шага перепрыгнул он шесть последних ступенек и открыл синюю дверь, заставляя себя не зажмуриться от страха.

В первое мгновенье он вообще не увидел её среди загромождавшего комнату хаоса. Потом обнаружил: в её кресле-качалке, с открытыми глазами. Она была похожа на тряпичную куклу, которую кто-то забыл на кресле. Ни одна искра жизни не светилась в её глазах. Прошла вечность, пока она приоткрыла рот, и её глаза повернулись к нему.

- Асаф, - безголосо пробормотала она, - это ты, агори му? Беги отсюда. Быстро.

- Что случилось, Теодора? Что с вами сделали?

- Беги, пока они не вернулись. Иди, найди её. Береги её. – Её глаза закрылись.

Он поспешил к ней. Опустился рядом с ней на колени, взял за руку. И тут увидел открытую рану, спускающуюся от виска к углу рта.

- Кто это сделал с вами?

Она, медленно дыша, подняла три крошечных пальца:

- Трое, - процедила она и неожиданно сильно схватила его за руку. – Звери, а больше всех – большой, Асмодей. – Она замолчала, ослабев, но её рука продолжала сжимать его предплечье, будто там сосредоточилась вся её сущность. – Запомни: он лысый – о, сатанас! – и коса сзади, чтоб его на ней повесили, аминь. – Она снова закрыла глаза, как в обмороке, но и с закрытыми глазами продолжала кипеть, и Асаф с облегчением заметил, что её речь не пострадала. – Он спрашивал о Тамар, этот упырь, бык бодливый, пакостник, а когда я не ответила, трах! По щеке ударил! Но ты не волнуйся, милый, - бледный намёк на знакомую улыбку непокорной девчонки прорисовался в ней, где-то вдали, - я его так укусила, что он никогда не забудет сладость уст моих.

- Но что же они хотели?

Она открыла глаза и устало улыбнулась:

- Её.

- А как они сюда-то попали?

- Может, ты скажешь?

Его длинные ресницы задрожали и на миг сомкнулись от боли. Это он привёл их сюда. Но как? Наверно, кто-то видел, как он выходил отсюда вчера, узнал Динку и был уверен, что Тамар в доме, прячется.

Теодора застонала и показала ему, что хочет встать. Асаф не верил, что она сможет стоять. Она поднялась, постояла, держась за него, покачиваясь, как маленький огонёк силы воли. Несколько минут они не двигались. Потом к её лицу начал медленно возвращаться румянец.

- Теперь уже лучше. Ночью было плохо. Думала – не выживу.

- От побоев?

- Нет. Он только один раз ударил. От отчаяния. – Асаф понял.

Один её палец переместился на его запястье:

- А если тебя опять видели по дороге сюда?

- Меня видели, - признался он, - за мной гнались. Я убежал. Но они могут быть где-то рядом.

Сказав это, он начал понимать то, на что до сих пор не решался: те, кто преследуют Тамар, уверены, что он с ней связан.

- Если так, - рассудительно сказала она, - то через пару минут они начнут думать, не пошёл ли ты сюда снова, и теперь тебя будут искать, не меня. А с тобой они не будут церемониться. Ты должен уйти, дорогой.

- Если я сейчас выйду, они меня поймают.

- Если останешься, тебя тем более поймают.

Они испуганно замолчали. Удары их сердец казались обоим звуками шагов в коридоре. Динка смотрела на них сверкающими глазами, дрожа от напряжения.

- Разве что, - сказала Теодора.

- Разве что – что?

- Разве что их что-нибудь отвлечёт.

Асаф не понял:

- Что может их...

- Тихо! Не мешай.

Она закружилась по комнате, прокладывая себе путь между грудами книг, между сломанными полками, наступая на осколки тарелок. На связки писем, стянутых толстыми жёлтыми резинками. Асаф не понимал, откуда она берёт силы двигаться, думать, беспокоиться о нём, когда вся её жизнь рассыпана здесь, раздавлена.

У входа в кухоньку лежал на боку маленький деревянный шкафчик. Она открыла его дверцу, вынула белый зонтик от солнца с тонкими деревянными спицами.

- На Ликсосе, - серьёзно объяснила она, - солнце бьёт по голове. Асаф напрягся, и губы его побелели: она сходит с ума, подумал он, это потрясение совершенно её подкосило.

Теодора взглянула на него и догадалась, о чём он думает:

- Не волнуйся, милый. Я с ума не схожу.

Она попробовала раскрыть зонтик. Деревянные спицы раздвинулись с тихим скрипом, но белая тонкая ткань рассыпалась сразу же, как только зонтик раскрылся, и опустилась ей на голову, как хлопья снега.

- Похоже, что мне придётся обойтись без зонта. Но куда я дела туфли?

Она говорила странным деловым тоном, будто сокращая всю себя до предстоящих ей небольших действий. Из потайного ящика вынула пару крохотных чёрных туфель, завёрнутых в пожелтевшую газету, маленьких, будто детских. Подула на них, подняв облако пыли, протёрла до блеска рукавом балахона. Потом села на край кровати и попробовала обуться. Он видел, как её пальцы запутались в шнурках.

- Какая старая дура твоя новая подруга, - подняла она на него смущённый взгляд, - пятьдесят лет не завязывала шнурки и разучилась!

Он опустился перед ней на колени и со священным трепетом, как принц Золушке, завязал ей шнурки.

- Смотри, моя нога почти не изменилась с тех пор! – сказала она с нескрываемой гордостью, вытянув перед ним ногу и на мгновение забыв об ужасе их положения.

Его лицо было на уровне её лица. На уровне раненной щеки. Запекшаяся кровь прочертила заливы по всей щеке. Она увидела его шокированный взгляд:

- Чудны пути мира, - вздохнула она, - пятьдесят лет никто не прикасался к моему лицу, и в первый же раз – пощёчина. - Короткое рыдание пронеслось между её глазами и задержалось на кончике носа. Она сказала:

- Хватит. Довольно! Теперь скажи-ка, быстро, каково там.

- Это неважно выглядит, - сказал он, - вас нужно забинтовать.

- Нет, не там! Там! – и указала себе за плечо, в сторону улицы.

- Там...? – он колебался. Что ей сказать. Как можно за полминуты описать мир снаружи. – Нужно увидеть, чтобы понять, - прошептал он.

Она немного испугано заглянула глубоко в его глаза. Оба молчали. Асаф знал, что пройдёт немало времени, пока он переварит то, чему оказался здесь свидетелем.

- Я выйду из ворот в сторону этой руки, - глубоко вздохнула Теодора, и он понял, что она даже не знает, где право, где лево, - а ты подожди ещё минуту-другую в доме. Если они там поджидают, разве не поспешат за мной посмотреть, что старуха замышляет...

- А если вас схватят?

- Вот именно. Я хочу, чтобы схватили меня, не тебя.

- А если будут бить?

- Что они сделают такого, чего ещё не делали?

Он смотрел на неё, потрясённый её храбростью:

- Вы не боитесь?

- Боюсь, конечно, боюсь. Но уже не их. Только неизвестное пугает. – Она опустила голову, обращаясь к какой-то упрямой нитке в рукаве балахона. – Скажи-ка, когда я выйду, когда пройду через наружные ворота, что я увижу первым, что там снаружи?

Асаф попытался вспомнить: её улица была боковой и довольно тихой. На ней стояли и ездили машины. На углу было отделение банка и магазин электроприборов с работающим в витрине телевизором.

- Ничего особенного, - пробормотал он и умолк, понимая, как глупо это звучит.

- А шум? Больше всего я боюсь там шума, света. Может, у тебя есть для меня солнцезащитные очки?

У него не было.

- Это может быть трудновато сначала, - сказал он и почувствовал сильную потребность защитить её, обернуть ватой. – Только будьте осторожны на дороге, всегда смотрите налево и направо, и опять налево. А когда на светофоре красный свет, переходить нельзя... – он с ужасом понимал, как много нового она должна узнать, чтобы уцелеть хотя бы пять минут в центре города.

Они спустились по лестнице. Ей ещё трудно было ходить, и она опиралась на его плечо. Медленно прошли закругляющийся коридор, и Асаф почувствовал, что для неё это маленькая траурная процессия, прощание с чем-то, что не вернётся. Она с удивлением сказала, как бы про себя:

- Когда пали стены Старого города – я не вышла. И не выходила, когда были взрывы на улицах и на рынке, несмотря на то, что очень-очень хотела сдать кровь. И не вышла, когда убили Ицхака Рабина, благословенна его память, хотя знала, что весь народ проходит мимо его гроба. А сейчас, вдруг... Христос ке апостолос! – пролепетала она, когда глазам её открылось разрушение в переднем зале, и замолчала. Асаф думал, что она упадёт в обморок, но она, наоборот, отпустила его плечо, на которое опиралась, и выпрямилась во весь свой маленький рост, и, когда он увидел упрямую линию, пртянувшуюся от её носа к подбородку, то понял, что её никто не победит. Он попробовал расчистить ей путь среди разбросанных книг, но она сказала, что на это нет времени, и величественно пошла по переплётам, касаясь и не касаясь их, словно паря в воздухе.

Перед дверью, ведущей во двор, остановилась. Руки её нервно переплелись.

- Послушайте, - проговорил Асаф, - может, не надо. Я как-нибудь справлюсь. Я быстро бегаю, они меня не поймают.

- Тихо! – приказала она. – Теперь делай и слушай: к Лее пойдёшь. Возможно, она сумеет помочь. Ты уже слышал о Лее? – Асаф колебался. В дневнике он несколько раз встречал это имя. Он вспомнил о каких-то её таинственных сомнениях, длившихся несколько месяцев, и по этому поводу было немало бесед между ней и Тамар, что-то о ребёнке, страхи и колебания, что-то, что завершилось, если он правильно помнит, поездкой во Вьетнам, но он, разумеется, не мог рассказать ей, что заглядывал в дневник.

Он спросил, где найти Лею, и Теодора сердито развела руками:

- Не в этом ли беда, что Тамар не говорит! Один раз она мне говорит: "Есть Лея". Очень хорошо, говорю я. Где-то через полгода она говорит: "А у Леи есть ресторан". Приятного аппетита, говорю я, но где? Что? И кто она тебе, что у вас общего? И она молчит. А что теперь? Что нам остаётся? – Она с горечью посмотрела на него, потом наклонилась к Динке, погладила её уши, вывернула одно из них и зашептала в него. Асаф слышал обрывки её шёпота:

- К Лее... в ресторан... поняла? Как стрела из лука, семимильными шагами! – Динка внимательно смотрела на неё. Асаф подумал, что Теодора действительно немного сходит с ума, если верит, что Динка это поймёт.

Теодора вдруг схватила его за руку обеими руками:

- Ты, конечно, расскажешь Тамар, что я вышла, да? А она не поверит! – счастливо засмеялась она. – Она испугается, моя Тамар! Но только не говори ей, что я вышла ради неё, чтобы она не казнилась, страданий у неё и без меня достаточно. По, по! Само слово "вышла" имеет совершенно новый вкус в моих устах: я выхожу. Сейчас выйду. Вот я уже выхожу.

Она открыла дверь и выглянула в широкий двор:

- Эта сторона мне немного знакома. Иногда, когда Назариан приносит бельё из прачечной или покупки с рынка, я стою здесь внутри и выглядываю в открытую дверь. Но когда стоишь здесь, - она сделала один шаг через порог, и душа её замерла. - Как красиво. Такой простор.

- Смотри, смотри, - бормотала она про себя и вдруг быстро заговорила по-гречески. Слова накатывались друг на друга, руки обхватили голову, словно не давая ей расколоться. Затем ноги сами понесли её. Асаф подумал, что должен побежать за ней, но побоялся выйти, вдруг кто-то поджидает его у больших ворот. Он вспомнил первые шаги Муки, как он боялся за неё, и какое это было чудо, когда она сама дошла от кровати к столу.

А Теодора удалялась от него, как рыбацкая лодка, влекомая мощным течением. Отворила ворота, ведущие на улицу, и посмотрела направо и налево. Очевидно, там никого не было, потому что, когда она обернулась к Асафу, на её лице была широкая, слегка отрешённая улыбка. Собственно говоря, подумал Асаф, если там никого нет, ей необязательно выходить! Минутку! Постойте! Вы можете вернуться!

Но никакая сила в мире уже не могла её остановить, и ворота закрылись за ней. Асаф остался один в пустом дворе. Он представил, как она идёт по улице. Глаза её раскрываются всё шире и шире. Он испугался за неё, подумал, что ещё минута, и она в ужасе прибежит обратно, спасаясь, и скроется в своей комнате ещё на пятьдесят лет. В самых смелых своих фантазиях он не мог бы представить то счастье, которое захлестнуло её под наплывом обычного буднего дня. Боль и слабость моментально покинули её. Ноги привели её на улицу Яффо. Пятьдесят лет назад, одной жаркой ночью, приехала она сюда на старом автобусе, а потом на телеге бухарского извозчика, который ссадил её перед воротами её тюрьмы. Теперь она стояла, воспринимая всеми органами чувств чудо улицы. Тысяча выражений дрожали на её лице. Тысяча сердец стучали в её груди. Все запахи, все цвета, все звуки и шумы – у неё не было названий для всего, что она видела, у неё не было названий для новых чувств, знакомые ей слова лопались одно за другим, и если возможно умереть от избытка жизни, то это было то самое мгновение.

Не обращая внимания на десятки машин, на толпы людей, даже на двух людей Песаха, которые обнаружили её, как только она вышла на главную улицу (смотри, Шишко, вон твоя чокнутая монашка, быстро звони Песаху и иди за ней), она шагнула прямо на дорогу, ослепшая от счастья, совершенно равнодушная к гудящим вокруг сиренам, к визгу тормозов, опустилась на колени посреди улицы Яффо, сложила ладошки и впервые за пятьдесят лет от всего сердца вознесла благодарственную молитву Богу.

***

Пять минут спустя он уже бежал изо всех сил, до смерти перепуганный. Его руки бешено молотили воздух, глаза почти ничего не видели. Впервые за время поисков он не мог справиться с дыханием. Динка сразу почуяла произошедшую в нём перемену, она то и дело поворачивала голову назад и с тревогой смотрела на него. Он не представлял себе, каким страшным окажется это приключение. Каждая пара глаз, останавливающаяся на нём, вызывала в нём содрогание. У него было чувство, что по всему городу разбросаны люди, выслеживающие только его. Он был прав: уже четыре дня все люди Песаха были заняты только погоней за Тамар, а со вчерашнего дня – и за ним. Все представления в других городах были отменены. Артистам было приказано смотреть в оба и докладывать – в общежитии ходили слухи о вознаграждении в две тысячи шекелей, не меньше, тому, кто сообщит полезную информацию – а бульдоги получили указание прекратить свою обычную деятельность, прочёсывать улицы и искать Тамар или неизвестного высокого парня, который возник непонятно откуда, бегает по городу с собакой Тамар, везде суёт свой нос и постоянно опережает Песаха и его людей на один шаг.

Так получилось, что Асаф, который, выйдя из дома Теодоры, старался передвигаться только по боковым улицам, сам того не зная, сразу же потянул за собой шлейф пристального внимания. Он бежал за Динкой, отдав свою судьбу ей в руки (в ноги), и ему было всё равно, куда она бежит, пока она уводила их обоих подальше от опасной зоны, от разорённого дома. Он так старался скрыться, что то, что он видел, тоже скрывалось от его глаз. Так он не заметил коренастого мужчину, который стоял на перекрёстке улиц Кинг Джордж и Агрипас у фалафельной, и пытался починить – со вчерашнего дня, похоже – машину "Субару" с открытым капотом. Это у него сейчас зазвонил мобильный телефон. Кто-то со смежной улицы Профсоюзов, однорукий человек, сидящий в лотерейном киоске, сообщил, что только что видел парня с собакой, подходящих под описание, и передал, куда они повернули. Коренастый принял сообщение и, не сказав ни слова, набрал номер. Кто-то, у кого даже не было терпения ждать второго звонка, моментально ответил. Коренастый передал ему сообщение. Человек послушал и отключился, и в ту же минуту, к его изумлению, мимо него пробежал парень с собакой. В своей гонке Асаф не заметил и этого человека, тощего с густыми бакенбардами, который быстро зашагал за ним полу бегом, тем временем набирая номер и тихо говоря по телефону: сейчас они рядом с резиновой девушкой, собака остановилась, что случилось? Минутку (он говорил очень быстро и, конечно, чувствовал себя спортивным комментатором), они входят в круг, отсюда я их не вижу, скажи всем, пусть немедленно идут сюда, пришли машину, они у меня в руках, ладно, слышали, не кричи, секунду, что это? Что происходит?

Произошло то, что резиновая девушка узнала собаку. Это было за мгновение до того, как ей удалось свернуться всем своим гибким телом внутри большого аквариума, так что можно было закрыть крышку. Вдруг её остекленелый взгляд, устремлённый внутрь, сфокусировался, недовольное лицо резко вытянулось, она высвободилась из себя, как пробка из бутылки, освобождая узел за узлом, быстро выпутала из подмышки ногу и раскрутила руку со щиколотки, встала и закричала:

- Шишко! Собака! Её собака!

Поднялся переполох. Люди разбегались во все стороны, натыкаясь друг на друга, сталкиваясь с четырьмя мужчинами с мутными взглядами, которые выскочили из четырёх разных переулков и пытались прорваться в круг. В этой суматохе Асаф и Динка ускользнули, умчались, разделённые надвое, снова соединились за три улицы оттуда, найдя друг друга чутьём, глубоким внутренним знанием, испуганные, весь мир гнался за ними, город превратился в район охоты, каждый человек вокруг них был переодетым охотником. Сейчас всё зависело только от Динки, потому что Асафа почти парализовало от страха, одному ему было не справиться. Она тащила его за собой, звала его и неслась вперёд со сверхсобачьей силой. Она была упряжной собакой, сенбернаром, собакой-поводырём и волчицей. В узком тупиковом переулке она нырнула вместе с ним в маленький двор, они ждали, в ужасе обнявшись, и видели, как худой человек, напомнивший Асафу этакого высушенного Элвиса Пресли, пробежал мимо них и исчез. Динка хрипло заворчала. Асаф закрыл ей пасть рукой. Мгновение спустя они вышли оттуда и повернули в противоположную сторону. Ещё минута сумасшедшего бега, шансов нет, думал Асаф, в следующем переулке они меня схватят; и вдруг – короткий радостный лай, и перед его глазами - ворота с вывеской "У Леи". У него вырвался изумлённый вскрик. Динка встала на две ноги и открыла ворота, он бросил последний взгляд назад и со стоном облегчения почти упал внутрь двора.

В центре маленького двора росло молодое финиковое дерево. Несколько столов со стульями были расставлены там, накрытые к обеду. За одним из них сидела пожилая пара и тихо беседовала, они даже не подняли головы, чтобы посмотреть на него, когда он вошёл. Асаф и Динка пересекли двор, поднялись по трём ступенькам и вошли в большую комнату. Там тоже были накрытые столы, и почти за каждым сидели люди и ели, Асаф дрожал, не зная, что делать, к кому обратиться. Люди смотрели на него. Он чувствовал себя грязным, всклокоченным и портящим аппетит, а Динка уже гнала его между столами, она толкнула пружинящую дверь, разделённую надвое, и Асаф вдруг оказался в кухне.

Его органы чувств уловили смесь слишком многих впечатлений – повар, большой бурлящий котёл, запахи незнакомого варева, шипящая сковорода, кто-то кричит снаружи через маленькое окошко: "Листья цикория с рокфором!", молоденький парнишка режет горы помидоров, маленький полный человек стоит в углу и кажется совершенно не относящимся к этому месту, большая сердитая женщина мигом поворачивается в сторону Асафа, её лицо покрыто длинными, некрасиво зажившими, шрамами; она стоит перед ним, скрестив руки на груди, и грозно спрашивает, какого чёрта ему нужно в её кухне.

Тут она увидела собаку, и глаза её засияли:

- Динка, Динкуш! – закричала она, опускаясь перед ней на колени, обнимая и прижимая её к себе. Точно так же обнимала собаку Теодора, подумал Асаф, пытаясь восстановить дыхание. – Динка, солнышко, прелесть моя, где ты была четыре дня? Я тебя по всему городу искала! Цион, дай мне воды, скорее, посмотри, как она хочет пить! – Асаф воспользовался случаем, чтобы выглянуть на минутку в двойную дверь, проверить, не ворвались ли они ещё сюда, в ресторан.

Женщина медленно поднялась и встала перед ним:

- Кто ты такой?

Её глаза стали вдруг такими жгучими, что он на мгновение онемел. Он совершенно не представлял себе, как объяснит ей своё дикое вторжение в кухню её ресторана. Все работавшие там – два официанта, парень, который резал овощи, повар, поднявший руку, чтобы указать помощнице, на какой полке лежит цикорий – все стояли, будто замерли, не окончив движения. Он беспомощно огляделся. Потом надел свою профессиональную броню:

- Может, вы знаете хозяина этой собаки? – сказал он самым официальным голосом, который сумел в себе найти, голосом формы 76.

- Я спросила, кто ты такой? – у неё был резкий и колючий голос. Голос "без фокусов", она смотрела на него с таким нескрываемым подозрением, что он даже обиделся и почти разразился гневной и обстоятельной речью, которую вынашивал уже два дня ("Что значит, кто я такой? Я тот, кто бегает с этой собакой по всему городу, чтобы вернуть её законному хозяину, я тот, на кого каждый, кто меня видит, пробует напасть, догнать меня, уничтожить", и так далее).

Вместо этого он сказал:

- Я работаю в муниципалитете, и я ищу хозяина.

- Так ты можешь оставить её здесь, - категорично сказала она, - и до свидания. У нас много работы.

И уже взялась за дверь, и положила ему на плечо большую сильную руку. В маленькой кухне возобновилась жизнь и движение. Парнишка с ножом продолжил крошить помидоры, повар ласково погладил по щеке свою помощницу.

- Нет, - сказал Асаф, - я не могу.

Женщина остановилась, не окончив движения, и они тоже сразу замерли:

- Почему нет? В чём проблема?

- Потому... потому что вы не её хозяйка.

- В самом деле? – как колючая проволока обмоталось вокруг него это её "в самом деле?". – Откуда тебе известно, что я не её хозяйка?

Динка, которая шумно лакала воду, вдруг залаяла. Перестала пить, подошла к Лее и, стоя перед ней, настойчиво и необычно агрессивно лаяла на неё. С её усов стекала вода, но она не останавливалась, чтобы её слизать: стояла между ними, вперив в Лею жёсткие глаза, на мгновение даже показалось, что она собирается нетерпеливо топнуть ногой.

- Перестань, Динка, - смущённо сказал Асаф, - это же Лея. Что с тобой.

Но она не успокаивалась. Обошла вокруг Асафа, будто чертя вокруг него линию, потом села на задние лапы спиной к нему и лицом к Лее и гавкнула ещё раз очень отчётливо.

- Смотрите, смотрите, - глухо сказала Лея.

Что-то укололо его в спину. Пониже рюкзака Тамар. Он хотел повернуться, но это упёрлось ещё сильнее. Будто к нему прижали железную трубу.

- Ответь, пожалуйста, госпоже на её вопрос, - сказал позади него пожилой мужской голос, - если не хочешь, чтобы я разнёс тебя пулями дум-дум, которые разбегутся по всему твоему телу и разрушат все ткани.

- Моше! – сердито крикнула женщина. – Ты не обязан давать такое подробное описание. Люди здесь едят!

Я схожу с ума, подумал Асаф, ружьё? На меня идут с ружьём? Что им нужно? Что такого сделала Тамар, что все теряют из-за неё рассудок?

- Считаю до трёх, - сказал человек, - и после этого мой палец медленно жмёт на курок.

- Ничего ты не жмёшь! – подпрыгнула Лея. – Немедленно убери с него свою пушку. Самир, иди, накрой стол на двоих внутри, и дай Динке поесть здесь. Ты, как тебя зовут?

- Асаф.

- Идём со мной.

Она повела его в маленькую комнату, где было только два стола, и оба были пусты. Села напротив него:

- А сейчас объясни, с начала до конца. Только я тебя предупреждаю, - она легонько коснулась своего носа, - этот нос чует ложь.

Асаф показал ей бланк и объяснил, каким способом Данох обнаруживает хозяев пропавших собак. Но Лея почти не взглянула на бланк. Она внимательно изучала Асафа, сосредоточившись на его лице, как бы впитывала его.

- Кстати, - вспомнила она, прервав его на полуслове, - я Лея. Протянула ему большую мужскую руку и удивилась, почувствовав силу его пожатия.

- Теперь, откуда у тебя это? – она показала на его распухший нос.

Он рассказал.

- Не понимаю, что ты там делал, как ты туда попал?

Он рассказал. И про Сергея тоже.

- А это откуда? – показала она на длинную царапину у него на лбу, про которую он уже забыл.

- Это? Откуда это... а, это со вчера. От одного полицейского.

И он рассказал.

А Лея слушала.

И как гнались за ним по городу.

- А это её, - сказал он, снимая, наконец, рюкзак, и рассказал, как раздобыл его в камере хранения.

Она не говорила ни слова. Просто сидела, глядя на него, и на её лбу сильно углубились две поперечные складки. Вдруг она будто проснулась:

- Но ты же со всей этой беготнёй, наверняка, сегодня ещё ничего не ел! Сейчас поешь. Потом продолжим.

Когда она это сказала, он и вправду почувствовал острый укус в глубине кишечника:

- Но что с Тамар, - пробормотал он и проглотил слюну, - я думаю, что времени нет, нужно спешить.

Лея увидела, как поднялся и опустился его кадык, услышала его ответ, и что-то в ней вдруг зашевелилось. Свыше двенадцати лет управляла она рестораном и до этой минуты никогда не встречала человека, отказывавшегося от приглашения пообедать.

- Тамар в надёжном месте, - сказала она, вопреки всем своим правилам безопасности, - ты, прежде всего, поешь.

- Но у меня нет денег, - в отчаянии вспомнил он, - у меня украли.

- Это за счёт заведения. Что ты любишь?

- Всё, - улыбнулся Асаф, вытянув ноги, и почувствовал, что попал в хорошее место.

- Получишь всё, - заключила она и встала, выпрямившись во весь рост, - я возвращаюсь в кухню, но ты не беспокойся, я тебя не бросаю.

Он сидел и с наслаждением уничтожал парад блюд, которые Лея ему посылала. Еда была изысканная, хорошо приправленная и посылала один за другим вкусовые импульсы, кружившие голову и туманившие чувства, но однозначно говорившие: кто-то здесь хочет доставить Асафу удовольствие.

Лея то и дело выглядывала в маленькое окошко кухни, останавливая на нём продолжительный взгляд, глубокий и задумчивый, получая истинное наслаждение от его здорового и основательного аппетита. Вдруг она напряглась и замерла, вытянувшись, будто у неё схватило поясницу или её пронзила идея, позвала Самира, пошепталась с ним в углу. Попросила, чтобы пошёл к ней домой, отпустил бебиситер и привёл сюда Нойку. Быстро. Самир удивлённо посмотрел на неё:

- Сюда? В середине рабочего дня? Ты уверена?

Да, да, она уверена. Быстро. Ей нужно выяснить что-то важное.

***

- Послушайте, я знаю, что она пропала, - сказал Асаф, чувствуя, что пришло время поговорить о деле. Лея сидела напротив, помешивая чёрный кофе. – И я также знаю, что она в какой-то беде, я хочу её найти. Вы мне поможете?

- Я бы хотела, - просто сказала она, - но не могу.

- А, - разочарованно сказал Асаф, - Теодора тоже не соглашалась. – Наступило продолжительное молчание, в воздухе чувствовалось лёгкое напряжение. Лея удивлённо подумала: "Ты и до Теодоры добрался?", - что-то в нём очень её волновало всё это время. Она даже не знала, что. Асаф молчал. Думал, что так нечестно. Что кто-то обязан ему сейчас помочь, потому что одному ему это не под силу. Лее тоже было неловко за свой отказ, она попыталась оживить беседу:

- Ты знаешь, что я никогда в жизни не встречалась с этой Теодорой? – она пожала плечами. – Иногда мне, честное слово, казалось, что Тамар её просто придумала. Ты же уже знаешь, - сказала она, как бы осторожно прощупывая почву, - что у неё бывают всякие выдумки и идеи, правда?

Асаф подумал про Мацлияха, увидел девочку на бочке и улыбнулся.

- И ещё, - Лея чувствовала себя, как канатоходец, говоря о Тамар с совершенно чужим человеком, и всё же нутро ей подсказывало, что она делает это ради Тамар, - ей очень важно, чтобы её друзья не встречались друг с другом. С каждым она должна быть одна, как бы только в её и его мире, - сказала и снова проверила воздействие своих слов на него, подумав, что вдобавок ко всему у него очаровательная улыбка, - а когда я спрашиваю её, почему так, что она мне отвечает? "Разделяй и властвуй"! Что ты об этом думаешь?

- Что я думаю? – ему было так приятно, что он повышен в звании до эксперта по делам Тамар; как будто в своём походе за ней он накопил достаточно опыта и знаний, которые могут послужить ему для её, Тамар, истолкования. Он сказал: - Может... может быть, так у неё больше свободы, я имею в виду, что у неё есть... – у него вдруг вырвалось слово Рели, - простор.

- Именно то, что я думала! – обрадовалась Лея. – По-моему, с её "разделяй и властвуй" она с каждым может быть как бы совершенно другим человеком, правда?

- Я тоже так подумал, - подвёл Асаф итог их совещанию, - её свобода. Вот, что ей важно. – Минуту он сидел, слегка встревоженный, что-то беспокоило его, совсем из другого места, со стороны Рели и Носорога, как ни странно; ему на секунду пришло в голову, что, возможно, в том, что Рели говорит, что-то есть.

Лея, уложив лицо в свою большую ладонь, смотрела на него и как бы сквозь него; увлечённая какой-то далёкой мыслью, она прошлась по ней и вернулась к нему.

- Скажи, ты... – как бы это спросить, - кроме школы, ты занимаешься ещё чем-то? В искусстве, например?

- Нет... – засмеялся он, - почему вы спросили?

- Просто, подумала, - на её губах промелькнула удовлетворённая улыбка. Асаф раздумывал, считается ли искусством фотография. Может, и так. Его учитель в фото кружке думал, что да. На заключительной выставке года были представлены пять его работ, но он никогда не считал себя "художником". Эта мысль даже пугала его. Возможно, потому, что Рели упорно представлялась, как "художница", и в этом он всегда ощущал фальшь; а настоящими художниками были Картье-Брессон или Дайана Арбус и все остальные, произведениями которых он восхищался, у которых учился, но куда ему до них.

***

Орущий свёрток возник в поле его зрения. Самир вернулся и со вздохом облегчения передал Лее маленькую возмущённую девочку, объяснив, что она спала, когда он пришёл, и всю дорогу орала.

Асаф предположил, что ей года два-три. Она была крошечная, с кожей цвета слоновой кости, чёрными, очень гладкими волосами и чёрными раскосыми глазами, которые сейчас были сердито сощурены и почти не видны. Он перевёл взгляд с неё обратно на Лею, пробуя найти связь между крупной смуглой женщиной с изрезанным шрамами лицом и девочкой с раскосыми глазами, и вдруг понял. Как всё просто.

- Лея! – донёсся из кухни голос. – Как насчёт маринада?

Лея встала, держа на руках орущую малышку, и, поколебавшись минутку у двери кухни, вернулась и неожиданно протянула её Асафу. У него в руках очутилась маленькая девочка, на удивление лёгкая, раза в два легче, чем Муки, которая, по словам мамы, "стояла двумя пулькес[50] на земле", а эта была, как пёрышко, душистая и красивая, если можно разглядеть что-то сквозь бурю, которую она подняла своими криками и маленькими кулачками, машущими во все стороны. Он улыбнулся ей, и она закричала, он облизнул губы Динкиным жестом, и она его лягнула. Он залаял, и она замолчала. Удивлённо посмотрела на него. Подождала. Он снова залаял и пошевелил ушами. Она перевела быстрый плутовской взгляд с него на Динку. Что-то начало пробиваться сквозь слёзы. Он поднял палец. Она дотронулась до него своим пальчиком. Несколько всхлипов ещё оставалось в её улыбке. Он сделал головой "да", и она тоже сделала, он сделал "нет", и она тоже, и так, без слов, только взгляды, причмокивания и вытягивание губ, и вся тоска по Муки пробудилась, растеклась и заболела в нём. Ноа протянула ручонки к его лицу, провела по глазам, по распухшему носу, дотронулась до синих кровоподтёков, Асаф сидел, почти зажмурившись, и не мешал ей, оттаивая душой, а, когда открыл глаза, увидел, что Лея вернулась, хотел передать ей девочку, но та не согласилась с ним расстаться.

- Я вижу, ты ей понравился, - серьёзно сказала Лея. – Теперь...

Но Ноа не соглашалась делить его ни с кем. Обеими руками ухватила его за лицо и повернула к себе, взволнованно рассказывая про хомячка у них в яслях, который порезался стеклом, и у него шла кровь... Асаф повторял за ней половинки слов и расшифровывал их одно за другим. Когда Муки была в том возрасте, в котором дети произносят только один слог из каждого слова, Асаф сделал для неё специальный словарь, чтобы няня могла её понимать. Лея сидела в стороне, прислушиваясь к их беседе, и её большое лицо сияло.

- Теперь слушай, - сказала она, наконец, когда Ноа согласилась на минуту с ним расстаться и начала резвиться на полу с Динкой, - я хочу тебе кое-что рассказать.

Он сразу посерьёзнел и насторожился. Она подняла руки и соорудила из пальцев небольшой навес возле рта, над навесом в него были устремлены её узкие глаза, внезапно заблестевшие:

- И помни, что если когда-нибудь ты сделаешь этой девушке что-то плохое, я тебя на краю света достану и вот этими десятью пальцами задушу. Ты меня слышишь?

Он что-то икнул в ответ. Вспомнил, что Теодора тоже говорила ему нечто похожее, но тут, с Леей, у него было чувство, что ей уже приходилось делать подобные вещи.

- Может я и не умнее всех на свете, - начала она со странной торжественностью, словно собираясь произнести речь, - и только одному Богу известно, сколько глупостей я наделала в своей жизни, - её пальцы непроизвольно прикоснулись к продолговатым шрамам; их нанесли ей бритвой, засунутой в картофелину, трое уголовников из конкурирующей мафии, - и университета у меня нет, я всего девять классов закончила экстерном. Но я немного разбираюсь в людях, я за тобой наблюдаю уже час, и то, что мне нужно, я уже знаю.

Асаф не понимал, к чему она клонит, но не хотел мешать.

- Дело вот в чём, - сказала она и положила ладони на стол, - Тамар во что-то впуталась.

Наркотики, подумал Асаф.

- Что-то нехорошее, со всякими сомнительными типами. Даже уголовниками.

Он внимательно слушал. Ничего из того, что она сказала до сих пор, не было для него неожиданным (его удивляло другое – что он может так просто и естественно сидеть и разговаривать с человеком, которого только что встретил; и при всём напряжении и страхе Асаф чувствовал себя так, как будто, сам того не заметив, научился танцевать особенно сложный танец).

- И так же, как за тобой гнались, когда ты сюда прибежал, - продолжала Лея, - предположим – только предположим – что я скажу тебе, где она находится, и, предположим, ты туда пойдёшь, ты слова не успеешь сказать, как они тебя догонят. И, каким бы умным ты ни был, убежать от них ты не сможешь. В этом они сильнее тебя. Теперь ты понимаешь, чего я боюсь?

Он молчал.

- Вот почему я предлагаю тебе оставить собаку здесь.

- Почему?

- Я что подумала, они ищут парня с собакой, так? Если выйдешь без собаки, могу поспорить, что никто на тебя и не посмотрит. Я их натуру знаю.

Асаф думал.

- Ну, что скажешь?

- Что я забираю Динку и продолжаю искать Тамар.

Она со вздохом посмотрела в его побитое лицо

- Скажи-ка, - спросила она то, что когда-то, пятнадцать лет назад, спрашивали у неё снова и снова, - ты совсем ничего не боишься?

- Конечно, боюсь, - засмеялся он и подумал: вам надо было видеть, как я трясся перед ними у бассейна. И как дрожал по пути сюда. – Но я её найду. - Он не знал, откуда взялась такая уверенность. Почувствовал, что он тоже сейчас, как этот старик с ружьём, говорит, как герой фильма. – Нет, это точно, - пробормотал он в раздумье, забывшись на мгновение, - в конце концов, я найду её...

Она посмотрела на него со вздохом: как он наклоняется вперёд и сдвигает колени, не соединяя ступни; его пальцы, каждый из которых был направлен немного в другую сторону, его косящие пальцы, по-детски мечтательно, держались друг за дружку, как будто он загадывал желание. Его смущённая внутренняя улыбка выпорхнула наружу, оставив два пятнышка света в углах рта, и небольшая волна окатила Лею.

- Да... – прошептала она с непонятной слабостью, будто отвечая на его мысли.

- ... я столько за ней ходил, что как будто уже с ней знаком, - проговорил он, неожиданно для себя. Слова сами вырвались из него.

- Это именно то, о чём я думала с первой минуты нашего разговора, - глухо сказала она.

- Что? – опомнился он, удивлённый их задумчивой беседой.

- Пошли, - сказала она и встала, - выйдем, прогуляемся.

- Куда?

- Сейчас увидишь. – И уже на ходу сказала ещё что-то, сама себе: - Мы, девушки, должны помогать друг другу.

***

Она дала указания повару, налила бутылку воды для Нои, написала что-то на листке и положила в конверт. Асаф ни о чём её ни спрашивал. Когда они вышли со двора ресторана, он внимательно посмотрел направо и налево. Переулок был пуст. Он заметил, что Лея тоже смотрит по сторонам, и даже Динка проверила местность. На стоянке машин Лея представила его старому жёлтому "Жуку" и пристегнула Ноу к современному детскому креслу безопасности, которое на вид стоило не меньше самой машины. Какое-то время они ехали по маленьким улицам, иногда Лея останавливалась в сторонке, подолгу ждала и только после этого продолжала ехать. Один раз она резко затормозила, когда улица казалась совершенно пустой, круто свернула на маленькую стоянку и стала ждать. Через мгновение там пробежали двое мужчин, и Асаф одного из них узнал, того худого, который гнался за ним раньше. Он поражённо посмотрел на Лею, не понимая, как она угадала их, не видя.

- Собака собаку чует, - усмехнулась она и понеслась в обратную сторону, против движения. Они долго так ехали, подчиняясь тому, что диктовало ей чутьё. Асаф обратил внимание, что она смотрит в зеркало заднего вида чаще, чем в лобовое стекло, но ничего не спросил.

- Послушай, - сказала она, погодя, - не обижайся, но я прошу тебя закрыть глаза. Будет лучше, если ты не увидишь, куда мы едем.

Он понял сразу. Зажмурился. Услышал её:

- Чтобы даже, если, не дай Бог, они когда-нибудь тебя поймают, ты не смог бы рассказать, где ты проезжал.

- Хотите, я завяжу глаза?

- Нет, - она засмеялась, - я тебе верю.

Ему было приятно так ехать. Немного расслабиться после целого дня беготни и перед тем, что его ожидает. Ноа заснула сзади, и Асаф подумал, что тоже был бы не прочь вздремнуть.

- Хочешь послушать музыку?

- Нет.

- Рассказать тебе что-то? Не открывай глаза!

- Да.

Лея рассказала ему о ресторане, об изнуряющих годах ученичества во Франции и, между прочим, вынуждена была сказать кое-что, только намёком, разумеется, о своей прошлой жизни; скосив глаза, она посмотрела, не испугался ли он, и увидела, что нет. Она глубоко вздохнула, выпрямила обе руки, держащие руль, и продолжала тихо говорить, как говорила иногда с Тамар, даже не пытаясь бороться с охватившем её странным порывом, наоборот, отдаваясь какой-то приятной, притягательной субстанции, витавшей в воздухе вокруг Асафа. Секунду поколебавшись, не рассказать ли ему о Шае, она решила, что и так наговорила слишком много, и что она ещё получит за это от Тамар, пусть лучше он сам всё узнает. Она бросала на него боковые взгляды и думала, что может совершенно точно представить, каким он будет через десять лет, и через двадцать, и через тридцать. Иногда ей казалось, что он заснул, и она замолкала, но он бурчал что-то невнятное, и она продолжала говорить. Она рассказывала про Нойку, что это самый большой подарок, который она получила от жизни, и что в этом, кстати, тоже немалая заслуга Тамар, которая подтолкнула её на этот шаг; и вдруг закричала:

- Не знаю, почему я тебе всё это рассказываю. Ты, наверно, думаешь, что я всем, кого вижу, сразу всё рассказываю?

- Конечно. Расскажите ещё.

Дорога бежала. Ноа тихонько вздыхала сквозь сон. Лея говорила. Потом замолчала. Даже, не открывая глаз, он почувствовал, что она напряглась. Они ехали по ухабистому склону. Оранжевый свет послеполуденного солнца лежал на его веках. Лея ехала очень медленно.

- Если бы ты меня спросил, - сказала она вдруг другим голосом, - я бы тебе, конечно, сказала.

- Что? – спросил Асаф.

- Что здесь позавчера я высадила Тамар.

Он открыл глаза. Увидел, что они стоят возле пустой автобусной остановки. На соседнем столбе качался картонный плакат: "На свадьбу Сиги и Моти". Лея подняла солнцезащитные очки, оглядела место, внимательно посмотрела в зеркало заднего вида. Ноа проснулась и заплакала. Увидев Асафа, она улыбнулась ему. Он провёл пальцем по её нежной щеке, она ухватила его за палец и произнесла его имя.

Он вышел из машины, и Динка, которая всю дорогу спала, выпрыгнула за ним и отряхнулась. Лея вытащила маленький конверт и протянула ему:

- Это передай Тамар от меня. Пояснительное письмо. Чтобы она на меня не рассердилась. И береги себя. – Она послала ему воздушный поцелуй. – Удачи тебе, Асаф. Береги её.

Развернулась и исчезла.

Он сразу же спустился с шоссе в пересохшее русло. Пригнувшись за большим камнем, подождал несколько мгновений, прислушиваясь, не остановится ли там вдруг машина. Полная тишина. Ни мотора, ни шагов. Он был один, без преследователей. Но чувствовал себя неуютно, так как не знал, где находится.

Между камнями извивалась тропинка. Асаф спустился на неё. Динка опять насторожилась, готовая к действию. Асафу снова и снова приходилось её звать. Возле согнутого дуба он её остановил, опустился на колени и прошептал:

- Мы должны подойти тихо. Не лай сейчас, хорошо? Никаких звуков, пока не увидим, что там происходит. Обещаешь?

Они спустились ещё, долина была намного глубже, чем казалось сверху. Прошли по узкой расселине. Шагали медленно и очень тихо. Очутившись между двумя холмами, услышали голоса.

Он не понимал, откуда они исходят. Звуки борьбы, крики и стоны. Очень молодой мужчина, возможно, подросток истерически кричал, это тебе не поможет, ты не удержишь меня здесь, я не твой пленник, а девушка плакала или умоляла о чём-то.

Динка вырвалась из его руки, и только у самой вершины земляного холма ему удалось растянуться и лечь на неё. Оба тяжело дышали. Асаф умоляюще шептал ей, тише. Тише, Динка, ещё нет. Он не знал, что ему теперь делать. Он был растерян и напуган и, может быть, поэтому снял с себя ремень и привязал Динку за ошейник к тонкому стволу дерева. Она так обиженно на него смотрела, что ему не сразу удалось её привязать. После этого он неслышно подполз к краю холма. Внизу за ветвистым деревом он увидел что-то тёмное, что показалось ему похожим на большой рот и превратилось в отверстие пещеры. Там стоял молодой парень, потный и задыхающийся, его опущенные вдоль тела руки дрожали. Он был высокий и очень худой и нетвёрдо стоял на ногах. Спустя мгновение Асаф заметил, что ещё кто-то неподвижно лежит на земле у ног парня. Асаф подумал, что это мальчик с очень короткими волосами. Теперь он совершенно запутался: кто они? И где Тамар? Но парень заметил его над краем холма, в его глазах вспыхнул страх, и он побежал в противоположную сторону. Асаф погнался за ним, ничего не понимая. Погоня продолжалась считанные секунды. Парень бежал медленно, слабо, но всякий раз, когда Асаф почти касался его, страх швырял его ещё на несколько шагов вверх по сухому руслу. У зарослей кустарника Асаф повалил его и улёгся сверху, завернув ему руку назад, как не раз за последние дни делали с ним. Парень плакал, лёжа под ним, и умолял, чтобы Асаф не убивал его, а Асаф смутно подумал, что что-то здесь не так: не может быть, чтобы такой, как он, испуганный и ослабленный, был одним из тех, кто угрожает Тамар. Парень пытался лёжа подпрыгнуть. Его тело корчилось и извивалось. Асаф прижал его к земле и приказал не двигаться. В ту же секунду услышал быстрые шаги в кустах позади себя. Обернулся, слишком медленно, и увидел, как что-то опускается на него сверху, и небо раскалывается на две части и падает. Через мгновенье почувствовал, что его сильно ударили сбоку по голове. Потом – ничего.

6. "Как ты, когда ты крылья расправишь"

***

- Не двигаться! Не вставать! Только пошевелись...!

Асаф слышал, но был вынужден пошевелиться. Боялся, что если будет лежать, его мозги вытекут через ухо. Всё это прибавилось к боли от побоев, полученных утром, которая пульсировала у него в голове и которая сейчас проснулась с новой силой от последнего удара, прыгала по всему черепу, радостно предвещая новую боль.

- Кто ты? – закричала Тамар. – Что тебе нужно?

Асаф смотрел на неё, пытаясь соединить в единое целое представшую перед ним картину, но безволосая голова, которую он видел, отказывалась объединяться с голосом, который он слышал. В заполнявшем его голову тумане промелькнула мысль: "Это девочка, не мальчик. Кто она?"

И вдруг ещё одна боль пронзила его: это она. Но где её волосы? Где чёрная грива?

За крутым откосом раздался лай. Тамар – возможно, потому, что была так сосредоточена на Асафе – не слышала. Он хотел сказать ей, что это Динка, но прежде должен был сесть, чтобы притупить очаг боли внутри. Он приподнялся, и Тамар прыгнула и встала прямо над ним, замахиваясь большой доской. Когда он смотрел вверх, у него даже глазницы болели. Из доски торчал ряд ржавых гвоздей, и Асаф надеялся, что они его не поранили. Он потрогал голову над ухом и не почувствовал крови. Только ещё одна большая и горячая шишка для коллекции. Худой парень сидел на земле с закрытыми глазами недалеко от него, прислонясь к скале.

- Зачем ты сюда пришёл? – её голос был сдавленным и пронзительным от напряжения и страха. – Что тебе нужно? – Асаф начал понимать: она думает, что он один из тех, кто её преследует. Нужно ей объяснить. Он с трудом попробовал подняться.

- Только попробуй встать!

Он не знал, что делать. Она металась перед ним, приближаясь и отдаляясь, и казалась дикой, испуганной и опасной. Он посмотрел на неё и подумал, что даже так, с остриженными волосами и гримасой гнева, с доской в руке и в грязном комбинезоне, даже так она намного красивее, чем он думал, или, по крайней мере, чем она писала о себе в дневнике. Он просто сидел и смотрел на неё, пытаясь совместить её вид со всем, что он о ней знал, со всем что воображал, на что надеялся в глубине души, и всё равно она была другая. Её глаза, например, Теодора что-то о них говорила, о её обнажённом и вызывающем взгляде, но ни словом не обмолвилась об их единственном в своём роде цвете, сине-сером (один раз он сфотографировал похожий цвет, осенний туман в небе над горой Скопус в час рассвета), и как далеко они отстоят друг от друга, её глаза, как будто между ними много места и тишины; простор.

Ему так много нужно было ей сказать, а он не раскрывал рта. Не потому, что боялся её, просто потому, что он всегда так с девочками. Почти с каждой. А когда он был с девочкой, которая его по-настоящему волновала, он чувствовал, как смиренно и покорно начинает опускаться по ступеням эволюционной лестницы.

Он сидел, обхватив руками колени, и ждал. Худой парень, закрыв глаза, раскачивался вперёд и назад, они оба казались её пленниками, и, чем дольше длилось молчание, тем больше Асаф злился на себя: после всего этого изнурительного пути, который он к ней проделал, он надеялся, что с ней он будет другим; даже с Леей он чувствовал, что начинает меняться, а что вышло? Что он по-прежнему тот несчастный, который боится рот раскрыть.

Вдруг парень, не открывая глаз, сказал:

- Это не Динка?

- Динка? – вздрогнула Тамар. Посмотрела по направлению лая.

Асаф сказал:

- Я тебе её привёл.

- Ты её привёл? Но как... откуда?..

- Не важно. Я должен был её тебе привести и привёл. – Он сунул руку в карман рубашки и нащупал там эту бумагу, эту форму 76, на которой уже почти ничего невозможно было прочитать. – Не важно, - пробормотал он, скомкал её в маленький бумажный комок и затолкал в карман. Сто пятьдесят шекелей плюс, сто пятьдесят шекелей минус. На телескопический объектив он в этом году уже не соберёт.

Тамар быстро шагнула назад, не сводя с Асафа глаз, и вскарабкалась по склону. Когда она крикнула: "Динка!", - собака просто оторвала ремень от куста и кинулась ей навстречу. Облако пыли поднялось над местом их встречи. Изумлённые крики, скулёж и лай. Асаф смотрел и, невзирая на боль, не мог не улыбаться.

Он с трудом поднялся и стоял, приходя в себя. Он знал, что сейчас он просто уйдёт оттуда, вернётся к себе и всю жизнь будет ненавидеть себя за капитулянтство и трусость, но ничего не мог изменить. Если бы на его месте был Рои, он бы уже давно говорил, очаровывая её авантюрными фантазиями, а, главное, смешил бы её. Только смешил? Заставлял бы её кататься, падать от смеха.

Стоило ему пошевелиться, как она тут же подняла перед собой доску. Асаф сделал два шага вперёд. Пожал плечами, показывая ей, что руки его пусты, пусть только даст ему пройти, и он пойдёт домой. Его миссия здесь завершилась, а завтра – новый рабочий день в муниципалитете. Тамар смотрела на него с удивлением: весь его внутренний спор был написан у него на лице, которое сейчас казалось ей измученным и очень печальным. Она не понимала, кто он, и на мгновение её покинула уверенность, что он для неё действительно опасен, но она всё ещё боялась, и, когда он сделал ещё один шаг в её сторону, с жаром процедила:

- Динка! Фас!

Асаф изумлённо смотрел на неё (он, конечно, не мог знать, что девять лет назад папа Тамар согласился купить ей собаку только при условии, что она пройдёт специальную дрессировку, чтобы могла защитить Тамар в нужную минуту. Теперь, девять лет спустя, Тамар вдруг вспомнила об этой странной истории). Динка подняла уши и не сдвинулась с места.

- Фас, Динка, фас! – испуганно кричала Тамар, невольно копируя южно-африканский акцент дрессировщика. Динка сделала несколько шагов, подошла к Асафу, потёрлась головой о его колено и уткнулась носом ему в ладонь. Тамар была потрясена. Она никогда не видела, чтобы Динка так вела себя с кем-то, кроме неё. Асаф сказал:

- Кто-то нашёл её, бродящей по городу, привёл в муниципалитет, а я там работаю на каникулах...

- В муниципалитете?

- Да, мой папа знает там... не важно. Ну, я и ходил с ней, искал тебя.

Тамар смотрела на Динку, будто ища у неё подтверждения его словам. Динка посмотрела направо, посмотрела налево, облизнулась. Потом поднялась на задние лапы, а передние положила Асафу на грудь.

Тамар уронила доску на землю.

- Я вижу, тебя ещё и били по дороге, - сказала она. Он провёл рукой по выставке своих ранений.

- Обычно я выгляжу по-другому, - смущённо сказал он.

- Обычно я так не дерусь.

Асаф промолчал. Перенёс свой вес с одной ноги на другую. Почесал ботинком щиколотку.

- А, тебе просили передать приветы, - вспомнил он вдруг. – От Теодоры и от продавца пиццы. И от Мацлияха. И от Леи. И от Нои, да, и от Хонигмана, который был у неё, - с каждым именем её глаза становились всё больше, - и от кое-кого из Лифты, от Сергея, и от одного полицейского, который чуть тебя не поймал. И от одной девушки, которая играет на виолончели на бульваре, в красной шляпке.

Тамар шагнула к нему. Он подумал, что у неё глаза, как у умудрённой и грустной волчицы:

- Ты видел их всех?

Он в замешательстве почесал Динку:

- Она привела меня к ним.

В стороне на камне раскачивался и бормотал Шай. Они его не видели. Мир сузился до пары глаз напротив. Тамар подошла к Асафу, сосредоточенно, самозабвенно смотрела на него, будто черпая что-то из его глаз, из лица, из большого, рослого тела. Асаф не шевелился. Обычно такой взгляд причинял ему страдания. Заставлял его извиваться и кипеть. Теперь же он чувствовал только лёгкую слабость в ногах.

- Я Тамар.

- Да, я знаю. – И через секунду, опомнившись: - Я Асаф.

Мгновенное замешательство. Пожать руку? Слишком официально. Они уже были на какой-то миг глубже этого.

Тамар первая преодолела скованность:

- А это мой брат Шай, - показала она.

- Твой брат?!

- Мой брат. А что? Ты не знал?

- Я всё время думал, что он... то есть, что ты и он... но я совсем не знал!

Она поняла сразу:

- Ты думал, он мой друг?

Асаф хмыкнул. Покраснел. Пожал плечами. Одна шестерёнка в его голове завертелась быстрее остальных, издавая что-то вроде: "Если так – значит так". И вообще внутри у Асафа возник какой-то непонятный новый ритм. В душе, в теле, странное ощущение. Как будто в него врывается новый жилец и моментально начинает в бешеном темпе обставлять его изнутри, двигает тяжёлые столы, выбрасывает древние заплесневелые шкафы, вносит что-то лёгкое, воздушное, гибкое, такое бамбуковое. И вдруг Асаф почувствовал, что он обязан сейчас же, немедленно прояснить кое-что важное между ними. Он снял со спины её рюкзак и отдал ей. Она выхватила его, прижала к груди, потрясённо и подозрительно глядя на Асафа:

- И это тоже?..

Он напряг плечи, готовясь к удару:

- Послушай, э... я немного прочитал. В смысле, тетради. У меня не было выхода.

- Ты читал дневник?! – вскрикнула она, отшатнувшись, и его больно задело, что она отдалилась от него, пусть даже на один шаг. – Ты читал мой дневник?! – её глаза почернели от гнева, в один миг в них взвилось знамя войны за неприкосновенность, и Асаф понял, что потерял её в тот самый миг, когда нашёл.

И так же неожиданно она свернула знамя. Только её взгляд, полный боли и разочарования, ожидал разъяснений.

- Я только немножко прочитал, - пробормотал он, - всего несколько страниц. Думал, что, может, с помощью дневника, понимаешь? Что я смогу тебя найти...

Она не ответила. Только задумчиво округлила губы. Даже охваченная бурей гнева, она больше всего была удивлена тем, что он рассказал ей об этом. Что сразу же, как встретил её, признался. Он же мог скрыть это, и она никогда бы не узнала. Странно, думала она, он как будто должен был снять с себя этот груз, как будто хотел, чтобы между ними не было никакой утайки или лжи.

- Значит, читал, - медленно повторила она, пытаясь постичь смысл этого, который всё ещё не до конца был ей понятен: он читал её личный дневник. Это самое ужасное, что кто-нибудь мог с ней сделать. Теперь он о ней знает. Он знает её так, как она знает сама себя. Она осторожно взглянула на него. Непохоже, чтобы он её особо испугался из-за этого. Она растерянно заморгала. Это что-то новое. Ей нужно время, чтобы понять.

Асаф неверно истолковал её молчание:

- Да я уже всё забыл.

Она ощутила странный укол сожаления:

- Нет, нет, ничего не забывай, - быстро сказала она, удивив его, но больше - себя, - всё, что ты там читал – это я. Всё, как есть. Теперь ты знаешь.

Он сказал:

- Не совсем. – Собственно, он хотел сказать: "Я бы хотел узнать больше", - но для него почти невозможно было говорить длинными фразами, не глотая слюну посредине.

- Так что теперь, - спросила она, немного смущённая тем, что он такой большой, и что они продолжают стоять слишком близко, лицом к лицу, - как бы, что будем делать дальше?

Ей вдруг стало не хватать её густых волос, она могла бы спрятаться в них и не чувствовать себя такой открытой, почти голой. И что за глупости она говорит? Что это за "будем делать" такое? Что у них общего? Она попыталась отойти назад и не смогла. Трещины, быстрые разломы побежали вдоль её тела.

- Как ты решишь.

- Что, что ты сказал? – не поняла она. Тепло, исходящее от него, было понятно ей гораздо больше, чем его слегка косноязычные слова. Он молчал. Что он так молчит. Она обняла себя руками, будто ей вдруг стало холодно. Опустила голову и улыбнулась сама себе так, как давно не улыбалась, ведь её же ничего не смешило. Потом посмотрела на его левое ухо, на его правый ботинок. Облизнула пересохшую нижнюю губу. Пожала плечами без причины, пошевелила лопатками, потёрла плечи. Всё это совершенно непроизвольно. Её тело начало двигаться, как будто заучивая какую-то роль в древнем ритуале или танце, по правилам, установленным заранее, за миллионы лет до этого, и она ничего не могла с этим поделать.

- Всё, что я решу? – улыбнулась она, и кто-то в её сердце понёсся скоростным слаломом. Асаф тоже улыбнулся. Пожал плечами. Поднял руки над головой, потягиваясь. У него вдруг свело всё тело. Он потопал слегка, освобождая мышцы ног. Провёл рукой по растрёпанным волосам. Спина, у него ужасно чесалась спина, вверху между лопатками, куда невозможно дотянуться самому.

Её улыбка стала шире:

- Но ты же говорил, что пришёл отдать мне Динку. Ты её отдал, верно? Что дальше?

Он углублённо рассматривал носки своих ботинок, никогда не обращал внимания, какой у них интересный дизайн, какое захватывающее сочетание чёрного верха с белыми подошвами. Через секунду они стали казаться ему глупыми, уродливыми и, главное, до ужаса большими: как он мог целый год ходить в этих чудовищах? Неудивительно, что все над ним смеялись. Неудивительно, что Дафи его стыдится. И сейчас самый важный и значительный вопрос, успела ли Тамар их заметить, или что-то ещё можно спасти? Осторожно, но быстро он поставил один из них позади второго и чуть не потерял равновесие. Только этого не хватало, упасть тут перед ней. Что делать, чёрт побери? Его лицо моментально вспыхнуло. Кто знает, сколько прыщиков выскочило у него в эту минуту. И спина нестерпимо чешется. Что с ним происходит?

Он снова потянулся плечами и всей тяжестью рук, потом сложил их на груди, словно черпая силу из себя самого, и сказал, сам не веря своей смелости:

- Если хочешь... я хотел сказать, может быть, ты хочешь, чтобы я остался?

- Да, да. – Она испуганно замолчала. Откуда вырвались эти два "да"? Это то, чего она хочет? Когда у неё успело возникнуть такое желание? Что у них общего? Она его совсем не знает. Почему она готова посвятить его в самое важное, самое личное своё дело? – Подожди минутку, - принуждённо засмеялась она, становясь вдруг старше него на много лет, - ты вообще знаешь, куда ты влез?

Асаф колебался. Он понимает, что она убегает от кого-то, сказал он, и он видит, что Шай, э... не совсем...

- Он уже почти год на героине, - резко сказала Тамар и ждала его реакции. То, что она увидела на его лице, принесло ей облегчение. – Я здесь с ним с позавчера. Сейчас он в порядке, но перед самым твоим приходом у нас тут было...

- Да, - сказал Асаф, - я слышал. Но почему он так?

- У него ломка. Знаешь, что такое ломка?

Асаф понимающе кивнул. Ещё одна возможность, не менее вдохновляющая, начала вырисовываться в нём. Наркотики, которые она покупала, может быть, они не для неё?

- Сегодня ночью, завтра и завтра ночью будет кризис, - сообщила она твёрдым голосом, тщательно изучая влияние своих слов на него, - кризис ломки. Так мне, по крайней мере, сказали несколько э... специалистов.

- Лея?

- Что?! – от неожиданности её голос лишился официального покрова и остался голым, сбросив с себя всё чуждое. – Да, и Лея тоже. – Молчание. Она вперила в него пронизывающий взгляд, начиная смутно догадываться, что он ещё не раз и по-всякому будет её удивлять, и понимая, что сейчас у неё нет времени, чтобы это усвоить, и будет лучше, если она вернётся на твёрдую почву фактов. – Обычно в таком состоянии, как у него, ломка длится четыре-пять дней. Два с половиной уже прошли. Так что подумай, уверен ли ты, что хочешь остаться, потому что будет нелегко, – и, подождав, добавила с усталой рассудительностью, - да и зачем тебе это нужно.

- Что, нет, всё в порядке. Ты только скажи мне...

- Да? – она уже отошла, чтобы помочь Шаю, который протягивал руки, как слабосильный младенец. Но она отошла ещё и для того, чтобы дать Асафу время уйти, сейчас, когда он всё знает, и до того, как почувствует себя обязанным.

А он уже стоял рядом с ней:

- А почему... почему он в таком состоянии? У него здесь нет наркотика?

- Он пробует здесь избавиться от зависимости. Мы... – она не знала, как сказать, - мы вместе пробуем, чтобы он избавился.

Шай закричал. Острая боль скрутила его. Состояние полусна моментально перешло в болевые судороги и крики. Тамар посмотрела на Асафа. Их интимная минута закончилась. Её глаза говорили: "Ты остаёшься?", и его глаза сказали, да. Она сказала:

- Давай отведём его в пещеру.

У Асафа были ещё вопросы. Ему было, что рассказать ей, о Теодоре, например, которая вышла. Но сейчас он должен был действовать. Решительно действовать и больше ничего. Он подхватил Шая под руки, помогая ему встать, и удивился лёгкости его тела: как будто внутри Шай был совершенно пустой. Он хватался за плечи Асафа, как утопающий. Асаф подумал, что это странно, они ведь даже словом не перемолвились с Шаем, а уже так держатся друг за друга.

Эта мысль снова и снова возникала у него, десятки раз в течение этого вечера и ночи, пока совсем не растаяла. Шай кричал и плакал, его рвало на всё вокруг. Иногда он лежал, глядя в пространство, и до крови расчёсывал себе руки и ноги. Примерно раз в минуту он громко и широко зевал, почти выворачивая челюсти. Засыпал на минутку от слабости, и внезапно его скручивало и почти подбрасывало в воздух от сильной боли. Асаф и Тамар всё время за ним ухаживали. Чистили, мыли, переодевали, поили, вытирали. Асаф не заметил, как зашло солнце, и настала ночь. Время складывалось не из минут, а из действий. Каждое мгновение находилось что-то ещё, что нужно было сделать. В пещере слышался только голос Шая. Тамар и Асаф почти не разговаривали. Они быстро выработали язык взглядов и жестов, как операционная бригада или как два водолаза на глубине. Асаф отбросил все мысли о мире за пределами пещеры. Мира не существовало. Не было дорогих ему людей, не было Носорога, который мог вызвать полицию на его поиски, и не было тех, кто гнался за Тамар и за ним. Когда он думал о двоих сутках, проведённых Тамар здесь, наедине с Шаем, то не понимал, как она это выдержала. Потом ему пришло в голову, что, с тех пор, как она здесь, она, наверняка, не сомкнула глаз. Но он не слышал от неё ни одной жалобы. Она склонилась над Шаем, он передал ей полотенце, она отдала ему пустую ёмкость для воды и показала глазами, чтобы принёс полную. Её губы изобразили слова "туалетная бумага", и Асаф подумал, что губы у неё красивые, как нарисованные. Он пошёл в угол пещеры и принёс два рулона. Она уже сняла с Шая брюки. Асаф взял из её рук грязную бумагу. В ту же минуту они оба заметили, что на Шае надеты трусы со щенком Снуппи, они уставились на них, потом переглянулись, подтверждая, что это правда, Снуппи среди всего этого.

***

Час, ещё один. Три часа, пять часов. Восемь. В те считанные минуты, когда Шай спал, они почти не разговаривали. И от усталости, и оттого, что это выглядело бы странно, вдруг завести вежливую беседу, как будто они только что встретились. Они опускались на землю рядом со спящим Шаем, укладывались поперёк второго матраца, ногами на земле. Глубоко дышали, уставясь в потолок, на стены пещеры, безуспешно пытаясь вздремнуть. Старались не касаться друг друга. Каждый из них чувствовал, что присутствие второго заряжает его новыми силами, подстёгивает, но, в то же время, мешает спать. Иногда Тамар улыбалась ему жалкой, сочувственной улыбкой. Зачем тебе это нужно, извинялась её улыбка, и Асаф улыбался ей в ответ своей самой лучшей, самой уверенной улыбкой. Но она видела, как он сдал, как это его подавляет - не физические усилия, он казался ей неиссякаемым, сделанным из стойкого материала, а страдания Шая и та действительность, в которую он внезапно оказался втянутым без всякой подготовки.

В два часа ночи Шай проснулся и яростно начал искать дозу. Он был уверен, что Тамар припрятала там ещё одну. Он снова и снова допрашивал её: сколько доз она купила у дилера на Сионской площади? Пять, точно? Где пятая? Четыре я уже принял, а пятая где?

Объяснения не помогали. Тысячу раз она ему говорила, что он использовал все пять, когда они были у Леи. Он метался, как зверь, по пещере из угла в угол, переворачивал сложенные ею продукты, рылся в гитаре, которую она принесла из дому, в своих ботинках. Заставил её и Асафа разуться и рылся в их обуви. В своём исступлении он сумел найти тайник с шокером и наручниками. Он долго смотрел на них. Тамар думала, что теперь, когда он обнаружил, вещи, которые она для него приготовила, наивно полагая, что у неё хватит смелости ими воспользоваться, он её просто убьёт. Но его мозг действовал совершенно иначе, его мир сейчас был разделён только на две части: доза и всё, что дозой не является. Наручники его не интересовали. Шокер не воспринимался его мозгом, как что-то, что могло бы ему сейчас помочь. Но Асаф, увидев их, о чём-то догадался, и потрясённо посмотрел на Тамар. Она пожала плечами: разве у меня был выбор? И Асаф наконец-то начал постигать мизерную часть того, что Тамар задумала и сделала.

Потом Шай, отчаявшись, рухнул и начал искать в своём матраце. Он продырявил поролон вдоль и поперёк. Иногда у него вырывался стон надежды, крик радости, а потом он разочарованно бил по матрацу. Асаф и Тамар смотрели на него, не двигаясь. Асаф думал, его совсем не волнует, что я здесь, он совершенно равнодушен к тому, что к Тамар вдруг кто-то присоединился. Только одно его интересует. А Тамар опять подумала, интересно, сколько ещё времени сможет Асаф выдержать это безумие. Когда он сломается и уйдёт или просто исчезнет, не сказав ни слова. Иногда, когда была занята с Шаем, она спиной чувствовала, что Асаф идёт к выходу из пещеры. Осторожно оглядывалась. Видела, что он стоит, потягиваясь всем телом, вдыхая прохладный ночной воздух. Заставляла себя не смотреть. Дать ему возможность сделать ещё один шаг наружу и исчезнуть. Зачем ему это, думала она. Зачем нормальному человеку впутываться в такое дело? Более близкие ей люди, чем он, исчезали в более лёгких ситуациях, чем эта. И сразу же у неё в животе возникали мягкие токи тепла, когда она слышала сзади его тихое покашливание, и он забирал у неё ёмкость для воды, грязную одежду или всё, что мешало ей в эту минуту.

***

Шай с трудом подтянулся и на четвереньках пополз в угол пещеры. Он пытался ногтями рыть твёрдую землю. Несколько минут были слышны царапающие звуки и его пыхтение. Они не могли оторвать от него глаз, это было, как кошмарный сон наяву. Он рыл быстро, комья земли разлетались из-под него. Странное рычание вырывалось из его рта. Вдруг он поднял голову, и его глаза сверкнули лукавой, совершенно осмысленной улыбкой:

- Вы хотя бы говорите мне "тепло-холодно"!

Все трое покатились со смеху от неожиданности, как дети в летнем лагере. Шай тоже смеялся, он сумел на миг взглянуть на себя со стороны, повилял задом, и Тамар легла, упала на спину, раскинув руки, обессиленная от напряжения последних минут, и хохотала до слёз, и сквозь них она увидела Асафа и подумала, что у него приятный мужественный смех.

Потом боли вернулись. Шай жаловался, что от боли у него рассыпаются все кости. Он чувствовал, как они расплющиваются и дробятся. У него начали рваться мышцы, так он сказал, расщепляться, сокращаться и скручиваться внутри тела. Он не знал, что у него есть мышцы во всяких местах, за ушами, например, в дёснах. Тамар, которая ещё из дому помнила его способность описывать каждую лёгкую боль в животе с педантичностью неженки и плаксы, теперь должна была преодолевать отвращение, которое это описание – не сами боли – вызывало в ней. Она пыталась отвлечь его, развеселить. Рассказала ему про диафрагму, что это такая мышца, которую никак невозможно почувствовать и без которой, тем не менее, нельзя петь. Изобразила Алину, когда она требует от неё: "Поддержать! Поддержать диафрагмой!" Устроила ему целое представление, что скажет Алина, когда услышит, что Тамар пела на улице: "Правда? И им это нравилось? Очень интересно... но как ты могла петь так высоко после Курта Вайла? У меня ты никогда не могла, у меня – после Курта Вайла тебе сразу нужен перерыв..." Шай не смеялся. Асаф хохотал. Тамар заметила, что, несмотря на серьёзный вид, его очень легко рассмешить. Она с удовольствием делала это, думая, что Идан никогда не смеялся её шуткам, возможно, даже думал, что у неё нет чувства юмора, а Асаф, со своей стороны, обнаружил сейчас ту ямочку, о которой рассказывала ему Теодора, и начал догадываться, что делала Тамар на улицах весь последний месяц. Он думал, услышит ли он когда-нибудь, как она поёт. Решил, что будет следить за анонсами концертов в печати, и, если найдёт её имя... – и тут же его иллюзия лопнула: это пустые мечты, он даже не знает её фамилии! Но унывать не было времени, так как Шай начал бредить о каком-то червяке, он звал его Дуда, ползающем в нём и высасывающем его изнутри. Он чувствовал, как он ползает и кусается при каждом движении. Ему казалось, что он весь рассыпается на отдельные органы, на волокна мышц, на клетки. Его ноги разбежались в разные стороны и сильно дёргались, потом – и руки тоже. Асаф смотрел, не веря: худое длинное тело как бы разрывалось от судорог. Тамар легла на него и сдерживала силой. Асаф увидел маленькие миндалевидные мускулы на её руках, и его сердце – как обещала ему Теодора – забило крыльями и полетело к ней. Она разговаривала с Шаем без перерыва, говорила, что любит его, что поможет ему, что ещё немного, ещё день или два, и всё пройдёт, начнётся новая жизнь. И вдруг Шай затих внутри кокона из рук и ног и заснул.

Она скатилась с него. В ней не осталось ни капли силы. Подмышками виднелись пятна пота. Пятна рвоты и мочи Шая покрывали её комбинезон. Асаф почувствовал её запах и знал, что она тоже чувствует его запах. Она лежала, глядя на Асафа этими своими глазами, которые видели слишком много. Совершенно распахнутым взглядом. У неё было чувство, что она вся обнажена перед ним, и это её не трогало, и не было сил понять, что с ней происходит. Вначале, например, её беспокоило, что он видит наготу Шая; и из-за самого Шая, личная неприкосновенность которого была нарушена, но также и потому, что что-то в ней самой обнажалось, когда обнажалось тело её брата, материя, из которой сделана и она сама. За несколько таких часов она к этому привыкла. Теперь она пыталась поспать. Услышала, что Асаф тихо встал и опять подошёл к выходу. Прислушавшись к себе и не почувствовав страха, что он сбежит, она подумала, что они, очевидно, всё-таки перешли вместе какую-то границу. Он вышел наружу. Тьма поглотила его. Динка поднялась и тоже посмотрела. Прошла минута, ещё одна. Тамар отважно подумала, что это очень хорошо, пусть немного проветрится. Пусть даже прогуляется. Может, он вообще пописать вышел? Ещё одна минута прошла. Снаружи не было слышно никаких шагов. Тамар сказала себе, что она всегда будет ему благодарна за то, что он уже сделал, даже если он не вернётся. Потом с удивлением подумала, что не знает его фамилии. Динка начала мотать хвостом, поднимая с пола пыль. Асаф вернулся, проявился из темноты. Динка опять улеглась, а к Тамар вернулось дыхание. Он подошёл и осторожно лёг поперёк матраца, не касаясь её. Она вдруг ощутила, какое удовольствие можно получить даже от хорошего дыхания, она слушала его тихое дыхание, и это почему-то делало её счастливой. Она подумала, что это странный способ познакомиться с кем-то. Подружиться с ним. Ведь это то, что происходит с нами, осторожно подумала она, мы тоже понемногу становимся друзьями, приближаемся друг к другу, непонятно как, ведь мы почти не разговариваем, почти не знакомы, и почти ничего между нами не происходит. Сейчас, когда он лежал так близко, её даже забавляла мысль, что она ничего о нём не знает, где он живёт, например, где учится, есть ли у него друзья, или подруга, ничего о нём ей не известно, и всё же она чувствовала, что кое-что она уже про него знает, и этого ясного и твёрдого знания ей в настоящее время вполне достаточно.

Бывали минуты, когда её коробило это смешение сфер, это чувство, что здесь, возможно, происходит что-то новое, в то время как она обязана быть абсолютно преданной Шаю, не отвлекаясь ни на что. Она была слишком усталой, чтобы точно определить для себя, в чём проблема, в другие времена она, конечно, поспешила бы отточить для себя точную формулировку, острую, как нож, но сейчас у неё не было на это ни сил, ни желания, она только знала, что тут какой-то диссонанс: как будто Шай в некоторые минуты служил только средством, связывающим это новое. Ну вот. Она всё-таки сумела это сформулировать. Она испугалась, села на минутку, глядя в пространство пещеры, увидела затухающее мерцание аварийной лампы, убедилась, что Шай спит, и Динка спит, а Асаф смотрит на неё. Снова легла. Досаднее всего было думать, что Шай даже не замечает того, что витает здесь в воздухе вокруг него. Или, может быть, всё только в её воображении? Может быть, это опять её романтические фантазии, и Асаф совсем ни при чём? Может, он просто хороший парень, который почему-то решил ей помочь? Безмерно усталая, она повернулась, и её рука коснулась груди Асафа. Ой, извини; ничего; я на минутку забыла, что ты здесь; а где же мне быть; я немного посплю, хорошо? Поспи, ты совсем не спала эти два дня, правда? Я не помню, кажется, нет; спи, я посторожу.

И когда он сказал ей, спи, я посторожу, когда так легко и мягко снял с неё груз стояния на посту – нет, лучше ей сейчас об этом не думать. Она чуть не поддалась страшному давлению, сжимающему ей горло, всё ему рассказать, разгрузить немного всё то, что было с ней с тех пор, как она отправилась в путь, и что было с ней здесь в пещере, с Шаем, в эти проклятые два дня; потому что, если существует ад, подумала она, это было здесь, в эти два дня, наедине с ним, пока не пришёл Асаф. Но она чувствовала, что стоит ей только открыть рот, только ещё одну царапинку нанести на свой панцирь, как из неё вырвется такой поток, который моментально её разрушит, а ей нельзя этого пока, нельзя. И, кроме того, сказала она себе с лёгким испугом, она действительно почти его не знает.

Она повернулась на бок, к нему лицом, почувствовала запах его пота и подумала, как приятно будет выкупаться, когда всё закончится. Может быть, они ещё раз встретятся после этого во внешнем мире, скажем, в кафе, придут вымытые, с чистой головой, надушенные. Расскажут друг другу, кто они на самом деле. Может, она купит ему, в качестве шутливого знака благодарности, какой-нибудь дорогой дезодорант. Вот, она опять не думала о Шае и позволила себе помечтать. Как будто всегда кто-то должен быть жертвой, подумала она, чтобы другие могли начать что-то новое. О чём ты говоришь, попеняла она себе, какое новое? Он совсем не думает ни о чём таком с тобой. С этими путаными мыслями она заснула, как была, на земле.

Асаф сел и посмотрел на неё спящую, и его сердце устремилось к ней. Он хотел укрыть её, смахнуть пыль с её лица. Сделать для неё что-то хорошее. Самое лучшее, что он мог для неё сделать – не будить её. Поэтому он не двигался. Только смотрел на неё пристально, не отрываясь, и думал, как она красива. Она вздохнула и свернулась калачиком, подложив под голову обе ладони. У неё были длинные тонкие пальцы. Её грязную щиколотку охватывала тоненькая серебряная цепочка, почти невидимая, он смотрел на неё и не мог насмотреться. Он мысленно разговаривал с ней, вёл оживлённую беседу: знаешь, что таких глаз, как у тебя, я никогда не видел? Да, мне уже говорили и, кстати, знаешь, отчего они стали такими? Оттого, что ты смотрела на мир удивлённо? Ой, с тобой невозможно! Ты просто всё прочитал, правда? Нет, только несколько страниц, урывками; так нечестно, что ты знаешь обо мне такое, а я о тебе ничего не знаю! Ты бы, например, согласился, чтобы я прочитала твой дневник? У меня нет дневника. Но если бы был? Если бы был?.. Да, если бы был, ты бы согласился? Но зачем тебе мой дневник? Я и так могу тебе всё рассказать.

Она приоткрыла глаз, увидела, что он улыбается про себя, и его пальцы по-детски сцеплены, будто загадывает желание, и снова уснула, успокоенная. Асаф встал. Потянулся. Подумал, что на каком-то этапе, не позднее, чем завтра, ему необходимо будет выйти, чтобы позвонить Носорогу и родителям в Америку, пока Носорог не вызвал всю израильскую полицию. Эта мысль вызвала в нём раздражение. Мир протянул извне холодную руку и тронул его за плечо. Снова возник вопрос, как рассказать Носорогу о Рели. Сейчас это казалось ещё сложнее, и он не знал, почему: может, он вдруг понял, что до сих пор не осознавал и ничтожной доли того, что чувствовал Носорог к его сестре? Может быть. Но, может быть, и Рели было трудно с Носорогом, осторожно подумал он и занялся аварийным освещением, неоновая лампа которого начала тускнеть. Он обшарил пещеру и нашёл пакетик с батарейками, приготовленный Тамар. Сразу же увидел, что она купила не те батарейки. Вспомнил, что всегда в душе обвинял Рели в недостаточной любви к Носорогу. Ему, да и всем, в сущности, всегда было ясно, что Носорог любит сильнее, и что невозможно сравниться с ним во всей его любви, заботе и щедрости к ней. Он порылся среди продуктов и консервных банок, нашёл несколько пачек печенья, плотно запечатанных жёсткими зажимами и начал обдирать с них целлофановую обёртку. Мысли не давали ему покоя. Например, Носорог всё время повторял, как он скучает по Рели, так что это уже стало каким-то ритуалом, неизбежной частью их разговоров. Асаф мог повторить слово в слово жалобы Носорога о том, как он потерял Рели, и какую непоправимую ошибку он совершил, что не настоял на их свадьбе сразу же после армии, и каким идиотом он был, когда согласился на её поездку в Америку. Он вытащил металлические проволочки из целлофановых обёрток и скрутил их, образовав два длинных проводка. Из кармана джинсов вытащил рулон чёрной липкой ленты ("Изолента – это тоже, как носовой платок", - говорил его папа), потом сложил вместе шесть маленьких батареек, минус к минусу, плюс к плюсу. Сказать по правде – он приклеил проводки к батарейкам, а их концы подсоединил к лампе, теперь порядок – они никогда в своих беседах не говорили о самой Рели, что она чувствует, подумал Асаф, и ощутил угрызения совести, не понимая почему, за кого из них двоих, испугался, что этими мыслями он как бы предаёт Носорога, и тут же направил себя на размышления о том, что должно произойти, и как Носорог выдержит новости из Америки, как сможет жить дальше, если та, кого он так любит, не будет с ним?

***

Когда он открыл глаза (похоже, он незаметно для себя задремал), Шая не было в пещере. Асаф мгновенно вскочил на ноги. Подумал, не разбудить ли Тамар, и решил, что пока не стоит. Тихонько свистнул Динке и вышел. Снаружи уже светало. В небе на востоке протянулась розовая полоса. Асаф побежал, и Динка за ним. Попробовал в одну сторону – и ничего не нашёл. В другую – и там нет. Постарался сохранить спокойствие. Он знал, что Шай в его состоянии не мог далеко уйти. Даже созванный против себя самого трибунал сумел он отложить на потом. Динка бежала впереди него, искала, нюхала. Асаф надеялся на неё больше, чем на себя самого, он бежал за ней и только сейчас обратил внимание, что с тех пор, как пришёл сюда, Динка как бы отошла на второй план, будто чувствовала, что её роль закончилась в тот момент, когда она привела его к Тамар. И, несмотря на всю срочность, он подозвал её к себе, опустился перед ней. Взъерошил ей шерсть, прижал её голову к своей. Смешал их запахи. И она стояла, снова впитывая его. Одно мгновение – и опять побежали.

По шоссе над ними проехал грузовик. Асаф испугался: нельзя, чтобы Шай добрался до шоссе. Его задавят. А если не задавят, он поймает попутку до города и там уж раздобудет свою дозу, и тогда все первые три дня отвыкания и все невероятные усилия пойдут насмарку. Могло быть и ещё хуже: как только Шай доберётся до города, его обнаружат те, кто его ищет. Асафа бросило в пот. Ему хотелось убить себя за то, что заснул и подвёл Тамар.

У лысой сосны на склоне стоял, согнувшись, Шай. Зелёные брызги изливались у него изо рта. Асаф побежал к нему. Подхватил его за секунду до падения. Его глаза уже закатились, но он все равно прошептал Асафу, чтобы не останавливал его сейчас, что он обязан добраться до шоссе. Даже предлагал Асафу деньги, взятку, если он расскажет ему, где Тамар спрятала дозу. Асаф просунул руку между ногами Шая и взвалил его себе на плечо, как раненого. Спустился с ним обратно в русло ручья и по насыпи скатился к пещере. За мгновение до того, как они вошли внутрь, Шай с силой сжал шею Асафа:

- Будь другом, если она спит, не говори ей, что я выходил, - взмолился он, - не говори ей, не говори ей.

Асаф заколебался, взвешивая. Его преданность Тамар против отчаянного желания Шая не огорчать её.

- О-кей, но это последний раз, что ты пытаешься бежать.

Шай пошевелил своими длинными пальцами, что, очевидно, означало "Да". Асаф уложил его на матрац. Расправил его длинные тонкие конечности, будто укладывал тряпичную куклу. Тамар услышала их движение рядом с собой и проснулась. Открыла глаза. С наслаждением потянулась, на минуту забывшись:

- Ой, как я выспалась... эй, ты почему стоишь?

Асаф молчал. Шай умоляюще смотрел на него. Асаф пожал плечами:

- Просто, захотелось немного выпрямиться.

Тамар улыбнулась ему сладкой утренней улыбкой. Шай благодарно моргнул ему со своего ложа. Проблеск живого, чистого чувства мелькнул в его мутных глазах, и Асаф улыбнулся ему в ответ. Тамар заметила, что они обменялись взглядами. Закрыла глаза и подумала, что всё ещё может наладиться.

***

Наступивший день был немного легче предыдущего. Шай меньше страдал, но всё ещё был вынужден часами искать свою дозу в матраце и в щелях пещеры. Он был уверен, что видел вчера недостающую дозу, в самом деле видел, только ему сейчас трудно вспомнить, где. Асаф и Тамар уже перестали отвечать на его снова и снова повторяющиеся вопросы. Они непрерывно массировали ему ноги, чтобы облегчить боль и усилить кровообращение. Каждый час заставляли его делать несколько глотков, иногда Асафу приходилось держать его силой, пока Тамар капала ему в рот из поилки для новорожденных, и тогда он был похож на большого болезненного птенца. Встретившись глазами с Асафом, она поняла, что он видит ту же картину, что и она, и, возможно, даже думает теми же словами, и почувствовала лёгкое потрясение, будто на миг заглянула в самую сущность Асафа, и сразу же удивлённо вспомнила, что она всегда о себе думала, о той недостающей её душе детали "Лего", которая должна соединить её с другим человеком, но, возможно, этот вопрос требует пересмотра, подумала она.

Внизу, в глубине русла, был маленький родник, тонкий, как ниточка. Она пошла туда, захватив с собой грязные простыни и одежду всех троих. Стоя на коленях и отстирывая в воде бельё, она думала, что с тех пор, как попала в общежитие Песаха, она почти никогда не была одна. Это была одна из самых трудных для неё проблем в общежитии, потому что всегда, с самого детства, ей было необходимо – как воздух для дыхания – уединение хотя бы на час или два в день. Сейчас она была в недоумении: ведь с той минуты, как появился Асаф, она, в сущности, может позволить себе такие маленькие "выходные", побродить по руслу, подышать в одиночестве, и все-таки, неизвестно почему, как будто именно сейчас у неё пропала эта глубокая потребность. Она выкупалась в роднике и встала после мытья, радостная, как ребёнок. "Друзья напоят и польют, как в знойный полдень, родничок... – весело напевала она, развешивая бельё для просушки на ветках кустов в укромном месте рядом с пещерой. - Как в знойный полдень, родничок, и счастлив наш цве..." – и сама вовремя остановилась, смеясь над собственной глупой патетикой, и прибавила ещё несколько резких и горьких слов, короче, заставила себя вернуться к действительности и напомнила себе кто против кого, но все эти несколько минут она стояла, уставясь на свой синий комбинезон, который слегка развевался рядом с футболкой Асафа.

Она заранее приготовила запасную одежду, но у Асафа другой одежды не было. Поэтому он надел часть из одежды, которую она принесла для Шая – то немногое, что на него налезло. Потом, когда и это испачкалось, он надел её большую и широкую футболку из тех, что она принесла специально, чтобы использовать здесь в качестве рабочей одежды; это ещё с той поры, когда она была толстой, сказала она ему, и он сказал, что в это трудно поверить, а она засмеялась, вот увидишь мои фотографии, я была, как слониха, и у него от радости сердце расширилось, потому что в этом "вот увидишь" была крупица будущего.

"Уупс, - подумал Асаф, когда она достала зубную щётку, - а у меня нет".

- Возьми мою, - сказала она, закончив чистить зубы, и Асаф – да, да, если бы его мама узнала, она сочла бы это самым неправдоподобным во всей этой истории – вычистил зубы её щёткой, без проблем.

У Шая прекратились рвота и широченные зевки. Начался понос, это тоже было испытанием, которое надо было преодолеть, и они преодолели его вместе, оба, а, в сущности – втроём, потому что Шай уже начал приходить в себя, к нему вернулся стыд и возник интерес к Асафу, кто это, и что он тут, собственно, делает; и Тамар сказала с абсолютной простотой, это друг.

Но, когда Асаф сказал, что вынужден вернуться в город на пару часов, её лицо стало таким несчастным, что он почти передумал уходить.

- Всё в порядке, иди, - сказала она так, будто сразу и окончательно решила, что он не вернётся. Внезапно обессилевшая, она села к нему спиной и было заметно, что она сердится на себя за то, что поддалась искушению ему поверить. Он подробно объяснил ей, какие дела есть у него в городе. Старался говорить обдуманно и логично, но чувствовал, что она уже отгородилась от него, и не знал, как её успокоить, и как она вообще может в нём сомневаться после такой ночи? Он смотрел на неё со злостью и отчаянием, чувствуя, как путанная и извилистая её часть поднимается и завладевает ею, с каким странным наслаждением поддаётся она крысиной атаке, и понял, что одними словами он её не убедит, никогда.

Когда он вышел из пещеры, она встала и поблагодарила его за всё то, что он для неё сделал. Её вежливость была почти оскорбительной. Он простился с Шаем и, главное, с Динкой, которая тоже забеспокоилась, когда он вышел: бежала за ним и возвращалась к Тамар, снова и снова сшивая разделившую их прореху. Отойдя от пещеры на довольно большое расстояние, он обернулся, так как услышал – или ему показалось, что услышал – что Тамар тихо зовёт его, будто проверяя, сможет ли он её услышать. Он побежал к ней, почти паря на волне болезненного смятения чувств. И Тамар тоже была поражена окатившей её волной, когда увидела, что он возвращается к ней.

- Да, что ты хотела? - спросил он, отдуваясь.

- Почему ты вернулся? – удивилась она.

- Потому что ты меня позвала, и ещё – я забыл отдать тебе письмо от Леи.

- Письмо от Леи?

- Да, она дала мне его для тебя, но, когда я пришёл, была эта история с доской, потом мы занялись Шаем, и я забыл.

Он отдал ей письмо. Они стояли друг против друга. Строгие и измученные. Она сложила письмо и мяла его в руке. Он увидел синеватую жилку, пульсирующую на её шее, и едва удержался, чтоб не дотронуться до неё, успокоить. И только тогда спохватился и спросил, зачем она его позвала.

- Зачем? – удивилась Тамар. – Ах, да. Слушай.

Она спросила, готов ли он сделать ей одно огромное одолжение, последнее. Асаф в отчаянии развёл руками и даже топнул ногой, почему "последнее", почему? Но ничего не сказал, взял телефон, который она ему записала, и выслушал множество подробных указаний и предостережений и вопрос, который она просила им задать. Сказать по правде, эта задача показалась ему слишком трудной и совсем не для него. Она тоже понимала:

- Конечно, это я должна была поговорить с ними, но как? Отсюда?

Он сказал, что сделает это.

- Тогда повтори ещё раз, что ты им скажешь.

И заставила его повторить вопрос именно в таком виде, как она хотела, и он повторил, забавляясь тем, что впервые увидел это её упрямство и жёсткость, но, в то же время, испуганный сложностью отношений в её семье, которые открылись ему сейчас во всей своей неприглядности. Она, разумеется, тоже это почувствовала, и когда он с успехом сдал экзамен по зубрёжке, её руки опустились, и вся её жёсткость улетучилась:

- Подумать только, я говорю с тобой о том, что даже лучшим друзьям не рассказывала.

- Послушай, в три часа я буду здесь.

- Да, да. Мне нужно вернуться к Шаю.

И она повернулась к пещере, до боли реальной, зная, как трудно ему будет вернуться в этот ад после того, как попробует на вкус свою обычную жизнь там, за его пределами.

***

Он выбрался на шоссе, поймал автобус и сразу же по дорожным указателям и названиям улиц начал определять, где он находится, пока точно не выяснил, куда привезла его Лея с закрытыми глазами. Дома он прослушал сообщения на автоответчике (опять звонил Рои и осторожным голосом спрашивал: может, им с Асафом стоит встретиться для мужского разговора? Ему кажется, что Асаф находится в кризисной ситуации, и им стоит об этом потолковать, не так ли? Нет, сказал Асаф и перешёл к следующему сообщению). Родители сообщили, что они выезжают на трёхдневную экскурсию по пустыне, и чтобы он за них не волновался. Асаф улыбнулся: три дня. Даже их отсутствие в его жизни всегда совпадает с его потребностями. Снова послушал их радостные голоса: они уже полностью освоились с разницей во времени. Утром посетили завод-хайтек Джереми, и даже папа, который уже тридцать лет работает электриком, сказал, что такого ещё не видел.

Дальше было семь сообщений подряд от Носорога, последнее говорило, что, если Асаф до двенадцати не позвонит, он, Носорог, звонит в полицию.

Оставалось ещё десять минут. Он выпил три стакана мангового сока один за другим и позвонил в мастерскую. Крик Носорога заглушил на мгновение шум машин, и Асаф сразу же вспомнил, за что он так любит Носорога, если это вообще требовало напоминаний. Асаф всё ему рассказал. Ничего не скрывая, кроме новостей из Соединённых Штатов и, кроме того, что с ним происходит, когда он с Тамар (то есть – кроме главного). Носорог слушал, не перебивая. И это тоже Асаф в нём любил: ему можно было рассказать всю историю, от начала до конца, не боясь, что он будет вклиниваться в рассказ с бесконечными дурацкими вопросами. Когда он закончил, Носорог тихо сказал:

- Так ты сделал это, а? Весь Иерусалим перевернул, но нашёл её... Честно, Асаф? Я не верил, что тебе удастся.

И только тогда, впервые, Асаф по-настоящему понял, что он сумел сделать это, найти Тамар, и странно, что ему раньше не приходило это в голову, может, потому, что, как только он её нашёл, он весь устремился на выполнение новой задачи – уход за Шаем, а потом – вздохнуть было некогда. Носорог быстро, по-военному, задал несколько деловых вопросов: знает ли Асаф, кто эти люди, которые преследуют Тамар и Шая; считает ли Асаф, что Тамар и Шаю угрожает опасность со стороны этих людей; где находится ресторан Леи, и нельзя ли получить несколько ориентиров пещеры, на самый крайний случай. Он трижды повторил Асафу, чтобы хорошенько проверял, не следят ли за ним, потому что, пока он прятался в русле ручья, он был защищён, а сейчас, разгуливая, он обнаруживает себя, и кто-то, наверняка, его тоже ищет. Потом он небрежно спросил, что нового в скорбной чужбине.

Асаф сказал, что ему так и не удалось с ними поговорить. Они только оставили ему сообщение, достаточно сухое, что они уезжают на три дня на экскурсию, но, судя по этому, всё там в порядке. Он чувствовал, что говорит слишком быстро, и надеялся, что Носорог этого не слышит на фоне шума фрезерных и точильных станков.

Затем он набрал номер, который Тамар записала ему на обёртке от "Красной коровы"[51]. Этот разговор, который длился всего три минуты, был для него ещё тяжелее предыдущего. Он назначил встречу в кафе, в каньоне на полпути от него к ним, и сообщил свои приметы, чтобы они могли его узнать, не забыв описать последние изменения в своём внешнем виде.

Он полчаса мылся в душе, затем надел чистую одежду и отправился в каньон. Слегка растерянный, ходил он по этому пузырю кондиционированного воздуха среди сверкающих магазинов. Он и сам казался себе там ненастоящим; будто он всего лишь двойник настоящего Асафа, который находится сейчас там, где должен находиться. На деньги, оставленные мамой для непредвиденных расходов в коробке с нитками, он купил четыре гамбургера (один для Динки) и несколько пачек "Мекупелет", "Эгози" и "Киф-кеф"[52] для Шая, который непрерывно поглощал шоколад, а тот запас, что приготовила Тамар, почти иссяк. Проходя между безмятежными людьми, он вспомнил, что он чувствовал, когда заходил иногда в комнату спящей Муки: она спала, как все маленькие дети, на спине, расслабленно раскинув руки и ноги, доступная всему миру. Асаф чувствовал тогда, насколько она наивна и неопытна и испытывал мощную потребность её защитить. И там, в каньоне, он тоже чувствовал, что все эти люди не знают, что на самом деле происходит на столь малом от них расстоянии, и какая эта жизнь опасная, мрачная и хрупкая.

После встречи с ними он был таким потным и обессиленным, что готов был вернуться домой и ещё раз принять душ. Не было никакой физической причины так себя чувствовать. Он встретился с двумя очень чистыми, тщательно одетыми и ухоженными людьми. Людьми, которые были немного моложе его родителей и намного образованнее их, очень рациональными, которые почти не дали ему рта раскрыть, и на всё, что он говорил, у них был готов ответ, и вообще – несмотря на то, что это он пришёл, чтобы рассказать им, они вели себя так, будто это они делают ему одолжение. Они даже спорили с ним – в основном мужчина – будто он в чём-то перед ними виноват, прямо боролись за то, чтобы он понял – и признал – насколько они правы и как пострадали. Асаф не знал, как себя с ними вести. Он и не пытался спорить. Передал им то, что его просили. Отказался сообщить дополнительные детали, задал только один вопрос, тот, что просила задать Тамар, и поразился, увидев, каких усилий стоило этому человеку уступить, проявить гибкость, согласиться.

Но, как только это случилось, у него задрожало лицо. Сначала правая бровь затрепетала, как самостоятельное живое существо, потом всё его лицо как бы расползлось, и этот крупный мужчина горько заплакал, уткнувшись в ладони, и женщина тоже зарыдала на глазах у всех, они не прикасались друг к другу, не пытались погладить, утешить, успокоить. Сидели отдельно и обособленно, и каждый плакал о своём горе; Асаф из того немногого, что слышал от Тамар, понял, что присутствует при самом невозможном для этих людей – полном отказе от своего притворства. Он не знал, как их успокоить, и поэтому заговорил о Тамар. Они плакали, а он говорил, сказал, что она им поможет, что на неё можно положиться на тысячу процентов, что всё будет хорошо и тому подобные глупости. Они всхлипывали, не переставая, как видно, слёзы накапливались в них давно, и, успокоившись немного, сидели молча, несчастные и даже трогательные. И тут разговор начался сначала, будто до сих пор они вообще не слышали, что он им говорил. Неуверенным и подавленным голосом задавали они вопросы, на которые у него не было ответов, так как он не слишком много знал о Шае и Тамар и о том, что с ними было до того, как он их встретил. Но и тогда, когда он не мог ответить, они продолжали спрашивать, и он чувствовал, что это те вопросы, которые они всё это время не решались задавать даже самим себе. Он сидел молча, иногда односложно отвечал и, наконец, вынужден был их прервать, потому что гамбургеры остывали, но главное, потому что он знал, что Тамар всё это время находится там, уверенная, что он никогда не вернётся, и эта мысль была для него невыносима.

Уходя оттуда, он думал, как права его мама, которая иногда ужасается, что для того, чтобы заниматься самой трудной и ответственной профессией – быть родителями – не нужно проходить никакой приёмной комиссии или самого маленького экзамена.

***

Они сидели втроём у пещеры и поглощали принесённую им еду. То есть – Асаф поглощал, и Динка вместе с ним, Шай попробовал немного, и только Тамар не могла проглотить ни крошки. Она не сводила с Асафа сияющих и счастливых глаз, как будто Асаф был огромным подарком, который она неожиданно получила. После еды они вздремнули на солнышке, лёжа треугольником – голова Шая на ногах Тамар, её голова на ногах Асафа, а его голова на её рюкзаке – и Шай впервые рассказывал о том, что произошло с ним за этот год. Асаф сквозь джинсы чувствовал, как сжимается Тамар, слушая о тех местах, унижениях и страданиях, через которые прошёл Шай. Иногда Тамар что-нибудь рассказывала, вспоминала что-то забавное о своих выступлениях в Ашдоде или Назарете, говорила о бесконечных поездках, о пении на улице перед чужими. Асаф взволнованно слушал и думал, что не смог бы сделать то, что сделала она, только подумать, как она всё заранее спланировала, не отступила и не сломалась, такая, как она и вправду могла бы быть бегуньей на очень длинные дистанции.

Шай и Тамар начали обмениваться впечатлениями об уличных выступлениях, рассказали о Песахе, и, когда они упомянули о его косе, Асаф понял, что это тот, кто бил Теодору. Но, видя, как легко и весело Тамар, он решил не говорить ей сейчас о том, что там произошло. Тамар рассказала про бульдогов, про карманные кражи, про несчастную русскую, про отца с ребёнком в Зихроне и о многих других, которых ограбили в её присутствии. Потом они с Шаем изображали Асафу, как люди кладут монеты в шапку – Шай давал сценические указания, а Тамар обаятельно их исполняла; показывала тех, кто пытается скрыть от других, как мало они дали, тех, кто бросает тебе это, будто тебя покупает, тех, кто из-за своей душевной тонкости ничего в конце не даёт, тех, кто посылает ребёнка положить монету, тех, кто слушает всю программу, а как только закончишь последнюю песню, прямо с последней нотой – испаряются...

Она играла, смеялась и двигалась с лёгкостью и обаянием, и видно было, как её тело возвращается к жизни, пробиваясь сквозь панцирь, который её покрывает. Она тоже чувствовала это, как будто она, как название той книги Иегуды Амихая, только наоборот – кулак снова становится раскрытой ладонью и пальцами. Закончив, она царственно поклонилась, и Асаф аплодировал и думал, что хорошо было бы, если бы она разрешила ему когда-нибудь её сфотографировать, все выражения её лица.

Шай спросил Асафа, откуда он. Это был первый раз, когда он прямо к нему обратился; спросил, где он учится, вспомнил двух ребят из школы Асафа, с которыми он знаком; Асаф, у которого хорошая память на лица, сказал, что, кажется, он видел Шая однажды на матче "Апоэля". Такое может быть? Шай засмеялся, конечно, может. Асаф поинтересовался, ходит ли он ещё на матчи. Шай сказал:

- Был, у меня сейчас всё во времени "был".

Асаф спросил:

- Тогда при чём здесь "Манчестер Юнайтед", который висит в пещере?

Шай засмеялся:

- Это она принесла, перепутала, думала, что я за них болею, жестокая ошибка, Ватсон! – и бросил в Тамар несколько прутиков.

Тамар улыбнулась:

- Какая разница, Манчестер или Ливерпуль, не всё ли равно?

И оба парня кинулись объяснять ей, что ни один нормальный болельщик "Апоэля" не будет болеть за такую команду, как "Манчестер". Но почему, настаивала она, получая безграничное удовольствие от этого разговора.

- Объясни девочке, почему, - вздохнул Шай, - у меня уже сил нет.

И Асаф объяснил, что настоящий болельщик "Апоэля" никогда в жизни не будет болеть за команду-победительницу, вроде "Манчестера":

- Мы можем поддерживать только лузеров, только те команды, которые почти выигрывают чемпионат, такие, как Ливерпуль, например, (это была команда Шая) или Хьюстон...

- А теперь представь себе, что надо мной висит "Манчестер"! – простонал Шай. – Как я смогу выйти из этого состояния с Бекхэмом и Йорком над головой?

Тамар смеялась от всей души, вспоминая какой-то срочный вопрос, который мучил её недавно, что-то вроде – если в процессе выполнения определённого задания человек решает сделать непроницаемым себя, свою душу, сможет ли он после завершения своего задания снова стать самим собой? Асаф рассказывал об одном своём друге, Рои, тоже болельщике "Апоэля", о бывшем друге, собственно говоря, у которого в комнате нет ничего жёлтого, ни чашки, ни одежды, ни вазы, ни ковра, никакого напоминания о желтизне "Бейтара". Так они продолжали болтать, и Тамар слушала с двойным наслаждением, глотая их разговор, как лекарство от двух разных болезней. Иногда она спрашивала о чём-нибудь, например, об этом "бывшем друге" Асафа, и он рассказывал, ничего не скрывая, Тамар внимательно слушала, и с облегчением думала, что Асаф – полная её противоположность в том, что вызывает у него интерес (или нагоняет скуку), в его темпераменте, в его семье, в полном неумении притворяться. Ей нравилось, например, что он говорит медленно, взвешивая каждый ответ, анализируя всё, о чём говорит, будто берёт на себя ответственность за каждое своё слово. Она никогда не думала, что у неё хватит терпения на такого медлительного человека, как он, и что ей это даже будет нравиться. Он такой, размышляла она, что даже если повернёшься к нему на минутку спиной, он останется таким же, как был. У него чистый голос, сказала она себе, а это не то, чему можно научиться у учителя по постановке голоса. Она ощущала сквозь джинсы, как медленно пульсирует кровь в жилах его бедра, и думала, что он проживёт сто лет и будет всё время расти и меняться, не спеша, и узнает массу вещей с его глубиной и основательностью, и ничего не забудет.

***

Потом им пришлось зайти в пещеру, потому что вдалеке по одной из тропинок, ведущих в русло ручья, начали спускаться двое. Им следовало быть повнимательнее к этим двум мужчинам, одежда которых не соответствовала прогулке по полям, но все трое были так спокойны и довольны, что не слишком присматривались, позабыв об инстинкте недоверия. Поэтому они только быстро собрали всё, что было снаружи, прикрыли кустами вход в пещеру и нырнули в неё.

Сразу же вернулись боли, как будто закончился короткий отпуск, и Асаф с Тамар снова занялись Шаем. Опять появилась боль в мышцах, уже более слабая, но всё еще мучительная, и пещеру заполнила вонь от мази, которую Тамар купила для этого случая. Шай завопил, что от этой мази его бросает то в жар, то в холод, его вдруг снова отбросило назад, в эпицентр боли и полное отсутствие самообладания, и он стал нападать на Тамар: что она над ним издевается, она жестокая, и кому вообще всё это было нужно, разве плохо ему было раньше, он никогда в жизни не сможет играть так, как когда был под кайфом, такое чувство есть только у Бога и у Джима Морисона. И у него оно было, а сейчас пропало. Через минуту ему стало казаться, что он всё-таки сможет достать дозу, что свершилось чудо, и он находится в такси по дороге в Лод. Он лежал и с поразительной живостью описывал им дорогу, вспомнил даже пыльный багрянник у въезда в этот жуткий квартал. Они не понимали, о чём он говорит, но слушали, как под гипнозом. Вот он просит таксиста остановиться и подождать; вот он подходит к дому за высокой стеной; он стучит в дверь. Хозяин, не открывая, вынимает из стены один кирпич. Я его не вижу, но слышу и знаю, что у него в руке, и я передаю деньги через отверстие в стене, и он, о Боже, передаёт мне "пятёрочку", она уже у меня, я уже в такси, вперёд, поехали, отрезаю карманным ножом кончик, о господи, где фитильки, Тамар, где мои фитильки?!

Так он внезапно закричал и начал потирать руки, как будто скатывал бумагу, и вдруг задрожал и, выдохнув: "Какое кино, я больше не могу", - задремал на мгновение, резко проснулся, вскочил на ноги и, стоя на матраце, полный сил, обратился к ним с речью: что такое люди, спросил он, люди – это пустое место, подержанный товар, они до смерти боятся оригинальности, гениальности. Ведь любое человеческое общество преследует только одну цель – оскопить людей, приручить их. Это касается и стран, и народов, и семей, особенно, семей! У него никогда не будет семьи, никогда! Зачем ему этот комок лицемерия, а потом ещё делать детей, ещё одно несчастное поколение? Люди же готовы сожрать своё потомство, только чтобы не портили им их вылизанный вид и не позорили их перед друзьями. Он еле дышал, глаза почти вылезли из орбит. Лицо его казалось покрытым слоем пепла. Тамар знала, что это уже не ломка, а его гнев и ужас, которые теперь, без наркотического заслона, начали высвобождаться и рвались из него потоком. Она хотела подойти и усадить его, и он толкнул её изо всех сил так, что она упала на спину, закричав от боли. Асаф вскочил, чтобы остановить Шая, но Шай больше не бил её, по крайней мере, не руками: он кричал, что она тоже, как они, пытается задушить его гениальность, выдрессировать и приручить его. Чем сильнее был его гнев, тем более жестокими и грубыми становились его слова. Асаф подумал, что он должен прекратить это издевательство, но, взглянув на Тамар, увидел, или почувствовал, что она запрещает ему вмешиваться, что это их с Шаем личное дело, и он подумал, что она истязает и даже наказывает себя с помощью слов Шая так, как она жалила себя в своём дневнике.

Неожиданно, без всякой видимой причины, Шай успокоился. Опустился и лёг на матрац, прижался к руке Тамар и целовал её, прося прощения за то, что ударил её, и за всё остальное. Он плакал от всего сердца, как она добра к нему, она для него, как мама, всегда была такой, хотя она и младше его на два года, он никогда не позволит ей от него уйти, она единственная в мире его понимает, разве не так было всегда? Разве не так было дома? Только для неё ему стоило жить; вдруг он сел и, как в бреду, поднялся и снова заорал на неё, что она, в сущности, хочет его убить, что она всегда ему завидовала, потому что он более талантлив, более артист, более совершенный и абсолютный, и она знает, что без наркоты он ноль, он станет таким же кастратом, как она, ведь совершенно же ясно, что она в конечном итоге смирится, продаст своё искусство задаром, пойдёт учиться на юриста или врача, выйдет замуж за какого-нибудь лоха, который будет работать в адвокатской конторе, как папа, или ещё хуже – с компьютерами. За кого-то вроде вот этого слабака.

Когда он, наконец, заснул, они вышли наружу и обессилено опустились рядом со стволом фисташкового дерева. Динка сидела перед ними и казалась такой же подавленной, как они. Тамар думала, что ещё одно мгновение, и она взорвётся. Что, если бы это продолжалось ещё секунду, она бы не выдержала и выплеснула бы на него всё, что в ней накопилось. На кончике языка у неё вертелось, что только из-за него она здесь, из-за него лишилась поездки в Италию и, возможно, хора вообще, а может, и всей своей карьеры. У неё всё переворачивалось внутри от ненависти к нему и к этим его идеям, давно ей известным, потому что каждый раз, когда он находился в одном из своих "периодов" или ссорился с родителями, он врывался к ней в комнату, не спрашивая, до него ли ей, и хочется ли ей вообще его слушать; он запирал дверь и начинал читать ей лекцию с какой-то холодной яростью и чужим огнём, иногда по часу говорил, размахивая руками и кипя, цитируя всяких не известных ей философов, говорил о "благородном эгоизме", о том, что в конечном итоге каждый поступает так, как требует его собственное себялюбие, и даже в отношениях между родителями и детьми это так, даже в любви, и не отставал, пока не заставлял её признать, что он прав, и что она боится всем сердцем принять его правоту, потому что тогда всё её маленькое обывательское мировоззрение рухнет. Иногда, особенно в последний год, у неё было чувство, что этим мыслям всё-таки удалось просочиться и отравить её.

Теперь она рассказывала Асафу то, что хранила в себе и даже Лее не рассказывала, чтоб не позорить Шая.

- Иногда я тоже думаю так, как он о человечестве и эгоизме, - сказал Асаф, удивив её, - печально думать, что он в чём-то прав.

- Да, печально, - горько сказала Тамар, - и достаточно трудно сказать, что он совсем, совсем не прав. Что можно ему ответить?

- Есть три ответа, - сказал Асаф, подумав, - во-первых, всякий раз, когда мне удаётся преодолеть свою эгоистичность, я чувствую себя лучше.

- Но ведь именно об этом Шай и его друзья-философы скажут, что ты ханжа! – вскочила Тамар. – Ты боишься поступать не так, как все, ты предпочитаешь чувствовать себя хорошо, потому что просто боишься быть плохим. – Да, подумала она про себя, в этом всё дело: он действительно боится быть плохим, он просто профессиональный "хороший парень". Поэтому он здесь со мной. Ему никогда меня не понять.

- Наоборот, - серьёзно сказал Асаф, - если эгоизм – это что-то общее для всех, то именно тогда, когда мне удаётся преодолеть его, я вдруг чувствую, что я один из всех, нет?

- Правда? – немного удивлённо улыбнулась Тамар. – Постой, это во-первых, а что во-вторых?

- Во-вторых, то, что сказала мне по этому поводу Теодора: понятно, что есть на свете такие люди, каким пытается быть Шай, но есть и другие, например, тот, кто вытащил Шая из болота. Так? – он глубоко и проникновенно посмотрел на неё, и её сердце сделало "флик-флак". – И кстати, Теодора сказала, что именно ради этих других стоит жить.

И как раз в эту минуту у неё промелькнула неприятная, провоцирующая мысль: интересно, что сказал бы об Асафе Идан. Но прежде, чем эта мысль со всеми вытекающими последствиями увлекла её за собой, она подумала, что сейчас её гораздо больше интересует, что скажет Асаф об Идане, если она вообще ему когда-нибудь о нём расскажет.

- А в-третьих? – спросила она.

- А в-третьих, у меня нет ответа на такие философские вопросы. Но рядом с моим домом есть небольшое поле, мне просто необходимо бывает туда ходить. Там такая маленькая старая свалка, полно хлама и стеклянных бутылок. Я ставлю бутылку на большой камень и бросаю в неё камешки. Пару часов так, двадцать-тридцать бутылок, мне это помогает. Очищает. – Он засмеялся. – Чтоб было понятнее, каждой бутылке я даю имя, не только имена людей, но и мыслей, того... – он поколебался, - того, что ты зовёшь "крысами"... – Тамар бросила на него резкий, болезненный взгляд, испуганная его вторжением, и тут же её переполнило приятное удивление (у нас есть тайна, подумала она, у нас появилась общая тайна, как то, что Лея говорила о настоящих парах...), - и я их просто разбиваю, одну за другой, и успокаиваюсь немного, до следующего раза. – Он смущённо хмыкнул. – Такое вот лоховское изобретение.

- Ты не лох, - сказала она, может быть, слишком поспешно. – Возьми меня как-нибудь с собой туда. С удовольствием разбила бы сейчас несколько бутылок.

Они вернулись в пещеру. Шай спал, то и дело вскрикивая сквозь сон, и тело его извивалось, будто во сне его кто-то бил. Тамар и Асаф собирались спать по очереди, но оба не могли заснуть. Во время дежурства Асафа Тамар лежала на матраце, укрывшись тонким одеялом. Глаза её были открыты, она смотрела на него. Не говорила с ним, но видеть его ей было необходимо. Всё время. Как будто его вид, его размашистые неловкие движения, смущённые улыбки, обращённые к ней, были каким-то редким лекарством, которое она обязана принимать, чтобы начать, наконец, выздоравливать.

Шай проспал три часа (но жаловался, что не сомкнул глаз), встал, слопал четыре "Мекупелет" и опять заснул. Он был сердит и, хотя, наверняка, сожалел о своей вспышке, был не в состоянии просить прощения. Около часа ночи он проснулся, взял гитару, вышел и заиграл. Асаф и Тамар слушали, сидя внутри. Асафу это казалось прекрасным, но Тамар хорошо слышала, как он борется со струнами, теряет ритм, отчаянно гонясь за чем-то, что когда-то, даже неделю назад, таилось в его игре. Она подумала, что его звучание стало тупым и скудным. Потом наступила тишина. Тамар жестом показала Асафу, что нужно выйти. Но, прежде чем они успели встать, послышался сильный удар, звук треснувшего дерева и долгое завывание струн. Шай вернулся один, испуганно и обвиняюще посмотрел на Тамар:

- Нет у меня этого, говорил я тебе. Пропало навсегда. Чего я без этого стою?

Он рухнул на матрац, потерянно свернулся и монотонно завыл. Тамар легла рядом, обнимая его всем телом, что-то ему тихонько напевала, будто баюкала, и он, очевидно от ужаса и отчаяния, сразу же заснул.

- Ты не хочешь узнать, что написала Лея в записке? – спросила она позже, во время своего дежурства, когда они сидели, тесно прижавшись, рядом со спящим Шаем, укутанные одним одеялом, и пытались согреться.

- Что она написала? – растерялся Асаф.

Тамар улыбнулась:

- Нет, я хочу, чтобы ты сказал, что тебе любопытно.

- Мне любопытно, конечно, любопытно, ну, что она написала?

Она протянула ему смятую бумажку. "Тами-мами, - прочитал он, - не сердись на меня, но только псих упустил бы такую возможность. Брюс Уиллис и Харви Кайтел в одной упаковке!!! Кстати, посмотри и скажи, правда, рука точно, как у статуи свободы? Нойка тоже подтвердила!"

Асаф не понял. Тамар толкнула его плечом. Хотела услышать, какое впечатление произвела на него Лея, и он рассказал ей о том, что было в ресторане, когда он туда пришёл, и тут, наконец, вспомнил, что ещё не рассказал о Теодоре.

Тамар слушала, сдерживая возглас изумления, и, когда он закончил, попросила рассказать ещё раз, и поподробнее, всю истории его встречи с ней, и что с ней наделали, и её первые шаги вне дома, и как она смотрела на улицу, и какое у неё было лицо. Тамар встала и прошлась по пещере от стены к стене. Сказала, как это бесит, что она не может быть сейчас с Теодорой, сопровождать её на первых шагах вне её домашнего заключения. Про себя она подумала, что если Тео, в конце концов, вышла, то, может быть, и у Шая есть шанс выбраться.

- Но как получилось, что она рассказала тебе, как мы с ней встретились? И как Лея тебе всё рассказала? И все остальные? Что ты с ними сделал?

Он пожал плечами. Честно? Он этому тоже удивлялся, всякий раз заново.

- Ты волшебник. Смотри, как ты заставляешь людей с тобой разговаривать. Какое дарование.

В его голове что зазвучало: воин, вор, рыцарь, маг. Тремя из них я уже был и только рыцаря недостаёт (он на мгновение обеспокоился: у него не было никакой идеи, как стать рыцарем). Вдруг Динка нервно залаяла, и Асаф пошёл посмотреть, что там снаружи, но ничего не увидел. Потом они больше об этом не говорили.

В два часа ночи он должен был заступать на дежурство, и на этот раз Тамар сказала, что всё равно не сможет заснуть. Они вышли из пещеры. Попробовали сесть у входа так, или так, или, может, так? И, наконец, уселись спина к спине, и оба поразились, сколько ощущений, ласки и слов есть у каждого из них в спине (в этой бесстрастной спине!), и это так смутило их обоих, что они совершенно не замечали, что происходит вокруг, и снова заговорили о том, что более всего их занимало в эту минуту; Асаф опять, уже в третий раз, рассказал ей о встрече с её родителями в кафе. Он не утаил ничего, кроме тех слов, которые могли причинить ей боль. Она рассказала ему о событиях последнего года, пытаясь объяснить, что могло заставить таких культурных и здравомыслящих людей, как они, так поступить. Отказаться от своего сына, почти не пытаясь за него бороться. Вырезать его – и сожаление о нём, как будто, тоже – из своей жизни. Рассказала всё о ссорах Шая с ними, о его постоянном чувстве, что они и он живут на двух разных планетах, что года два назад он начал исчезать по целым дням и не приходил ночевать, а когда приходил, ничего не рассказывал; его видели во всяких местах, а родители отказывались верить. Потом - малые и большие кражи, потому что ему нужны были деньги, ещё и ещё денег для наркотика и, наконец, последняя ужасная сцена, когда отец попытался не дать ему уйти, и драка между ними.

- Ну, допустим, в первую неделю папа сердился, был задет и унижен, всё правильно, я понимаю. Но потом? А мама? Как? И за всё это время, больше года, они только два раза обратились в полицию, представляешь? Два раза?! Если бы у них украли машину, они бы звонили, не переставая, не постеснялись бы задействовать все свои связи, а тут – их сын! Когда в полиции сказали, что Шаю уже есть восемнадцать лет, и если он добровольно ушёл из дома, они не могут вмешиваться – они перестали даже пытаться! – она хлопнула себя ладонью по лбу. – Ты можешь их понять? Твои родители могли бы такое допустить?

- Нет, - сказал Асаф, поудобнее устраиваясь спиной к её спине, и подумал, вот бы ей познакомиться с его родителями, и тут же его целиком затопило сознание, как хорошо ей будет у них, как было Носорогу, и он явственно увидел, как она придет к нему домой, как будет играть с Муки и разговаривать с мамой в кухне, и как потом зайдёт в его комнату, и он закроет за ней дверь, и тут же решил убрать из комнаты несколько конфузящих предметов, остатки его прошлой жизни, таких как жуткая коллекция разноцветных боглинов, особенно этот чудовищный "Дойнак", или его фотомонтаж с раввином Кадури и истрёпанные плакаты "Action Force", висящие там с тех пор, как ему было десять лет.

Она пошла посмотреть на Шая. Он не спал и попросил у неё воды. Напившись, он лёг, посмотрел на неё и попросил прощения за всё, что он делал и говорил. Потом очень тихо, с леденящей трезвостью, сказал, что без музыки его жизнь теряет всякий смысл. Тамар объяснила, что на этом этапе он, конечно, не сможет играть так, как раньше, но через месяц-другой и это вернётся вместе со всем остальным. Он покачал головой и сказал, что она себя обманывает, но у него нет никаких иллюзий.

- Почему ты не даёшь мне умереть здесь? – спросил он, и она постаралась, чтобы он не почувствовал, что творится с ней при этих его словах:

- Ты ещё не понял, Шерлок, – она заставила себя улыбнуться, - что я не дам тебе упасть? Что, что бы ты не сделал и как бы ты не старался, я пойду за тобой и поддержу тебя? Ты ещё не понял, что у тебя нет выбора? – их взгляды долго держались друг за друга, и только они двое могли понять то, что было сказано молча, без слов, как всегда, с детства, как будто они были близнецы, два ключа от одного сейфа.

- Ты, правда, будешь меня беречь?

- А ты как думаешь?

- Думаю, да. – Он глубоко вздохнул, расправив тощую грудь, и она знала, что это самый большой подарок, который он может ей дать. – Ладно, - прикрикнул он на неё окрепшим голосом, - пусть скрипки играют потише, принеси-ка мне фрукты или что-нибудь, я умираю с голоду, и иди к своему другу, иди, ну, я же вижу, как тебе не терпится к нему пойти, я тут сам управлюсь.

Она вернулась к Асафу и коротко сообщила ему, что Шаю немного лучше. Несколько минут они сидели молча. Тамар чувствовала, что чем лучше становится Шаю, тем больше места освобождается в ней для Асафа и для себя тоже, для всего того, о чём до этого даже думать было нельзя.

Она рассказала ему о Шели, о её радости жизни, обаянии и юморе и о её саморазрушении. Она говорила почти час без передышки, и Асаф слушал. Она рассказала, как Шели пришла к ней на помощь с матрацем, как взяла её к себе в комнату и как не боялась никого на свете. Только рассказывая о ней, начала она, наконец, понимать весь ужас того, что произошло.

- Шели нет, - сказала она изумлённо, - её нет и больше не будет. Во всём мире больше не будет этого единственного человека, которым она была. Ты понимаешь? Я говорю эти слова, но не совсем понимаю. Почему мне не дано этого постичь? Скажи, со мной что-то не так? Чего-то не хватает?

Оттого, что они сидели спина к спине, она не видела его лица, но подумала, что ещё не встречала мальчика, который умеет так слушать, с таким теплом и преданностью. Потом – она даже не заметила, как – он подвёл её к разговору о пении. Она рассказала об огромной перемене, которая произошла в её жизни три года назад, когда она вынудила родителей записать её в хор. Как она расцвела, почувствовав, наконец, что чего-то стоит. Рассказала об Алине, которая с самого начала поверила в неё и не испугалась ни её колючек, ни нахальства. Асаф сказал, что ничего не понимает в музыке, но что ему труднее всего понять, это как она может петь перед публикой; она засмеялась и сказала, что ей это тоже кажется невероятным, каждый раз заново, но ей любопытно узнать, что он считает самым трудным в этом. Он подумал минуту, две. Она терпеливо ждала.

- Отдавать что-то изнутри, - сказал он, наконец, - что-то, что исходит из тебя самого, отдать незнакомым людям, когда ты не знаешь, как они к этому отнесутся...

- Как ты прав, - сказала она, - но в этом и удовольствие, понимаешь? Каждый раз заново стоять перед чужими и пытаться покорить их...

- Я понимаю, но я другой. Я бы не смог. – Он тихо засмеялся, представив себя поющим перед людьми, и она сильнее прижалась к его спине, чтобы впитать все вибрации его смеха, ни одной не потеряв. – Я бы, наверно, останавливался после каждой строчки и думал – это хорошо получилось? Это плохо? Это так, как надо? – он пожал плечами: - С тобой так никогда не бывает?

- Но это же именно то, чему я пытаюсь научиться все эти годы! – выдохнула она, поражённая, как точно указал он на самое сложное, что занимает её уже несколько лет, и даже Алина не сумела сказать это так. – Я обязана научиться уступать, понимаешь? Обязана отказаться от самопроверки и от этой проклятой требовательности, и я ещё не совсем знаю, как. И стоит мне только остановиться, чтобы подумать о последнем звуке - всё пропало. Я тут же замыкаюсь и застываю, конец.

Он готов был слушать её всю ночь, не понимая, как он может так тихо и смирно сидеть, когда его спина горит огнём, когда ему больше всего хочется пробежать сейчас по всем этим горам, крича во всю мочь, что это происходит, что вся его жизнь до этой минуты была, по сути, только введением, разогрев-группой, и что он, наконец, начинает быть. Она говорила, и он не знал, здоров он или болен, все части его тела болели от того, что прижимало его к ней. Даже зубы болели, даже ногти.

- Но когда ты поёшь хорошо, - спросил он, цепляясь из последних сил за какую-то видимость спокойного и устойчивого голоса, - как тогда, что ты чувствуешь?

- Ой, это лучшее, что может быть, - обрадовалась Тамар, - для меня это почти мистическое переживание. Это такое ощущение, что всё во вселенной находится на своём месте... – как то, что я чувствую сейчас, подумала она. – Скажи, ты хотел бы как-нибудь прийти на мой концерт?

- Конечно. Да. Но тебе придётся перед этим всё мне объяснить.

- Не беспокойся. Ты придешь подготовленным.

Он хотел попросить, чтобы она спела ему сейчас, сейчас чтобы спела. Но постеснялся, чёрт побери, постеснялся!

Раз от разу один из них вставал и шёл проверить, как там Шай. Тот, кто на минуту оставался один, чувствовал, как его тело взывает о прикосновении второго. Динка лаяла и нюхала воздух. Всё время в кустах слышались странные шорохи, но Асаф и Тамар были погружены в своё мгновение, и потом, когда всё кончилось, не переставали удивляться, как слепы и глухи они были к тому, что происходило вокруг, и с какой преступной халатностью покинули свой пост.

Почти непроизвольно прислонились они головой к голове. Тамар спросила, не колют ли его её колючки, и Асаф сказал, что нет, что они мягкие. Он рассказал ей, как поразился, увидев её такой, ведь все готовили его к огромной гриве волос. Она спросила, нравится ли ему так, и он сказал, что да.

- Только "да"? – спросила она, и Асаф сказал, что очень, и что ему вообще неважно, какие у неё будут волосы, что так или так, она всё равно будет красивой. Что он считает ей очень, очень красивой, правда. И замолчал, сам себе удивившись.

Динка залаяла, на этот раз громче. Тамар чувствовала его тяжёлую голову на своей. Наслаждение было почти невыносимым. Ей хотелось встать и отойти, потому что, что будет, когда всё здесь закончится, или если волшебство перестанет действовать, когда они уйдут из пещеры? Она не отодвинулась от него, пока тепло его тела не растопило все эти острые льдинки, и пока наслаждение не разлилось по всему её телу. Это реальность, неясно подумала она, вот, мои фантазии соприкасаются с реальностью, и шарик не лопается прямо мне в лицо. Асаф спросил, что случилось, почему она так вздыхает, и она сказала, что ничего. Но внутри у неё сверкнула странная фраза: "Поздравляем, позволь тебе сообщить, что ты принята в человечество".

- Я раньше хотел тебя попросить, то есть, я не решался, - сказал Асаф (и не поверил, что он может так говорить, как человек с опытом).

- Что? Ты только скажи. – Её голос позади него был мягким и щедрым.

- Чтобы ты мне спела.

- А, это.

Она даже не выпрямилась. Чтобы их тела не отдалялись. Она пела ему совершенно естественно, без всякого усилия или желания произвести впечатление. Она пела "Почему звезда". Ей казалось, что её голос звучит иначе, и она не понимала, почему: "Звезда одна, а я так не смогла бы..." – они сидели спина к спине, закрыв глаза. "Хоть я и не одна..." – пела она тихо, понимая, что что-то в её голосе изменилось, даже с того последнего раза, когда она пела на площади, тончайшее изменение, как будто из него исчезла детская чистота, и появилось что-то новое, что она ещё не умела определить.

В середине песни Динка встала и беспокойно заметалась. Несколько раз она гавкнула во все стороны.

- Может, какой-то зверь сидит в кустах, - сказал Асаф после того, как она закончила петь. Ему приятно было ощущать спиной её тихие вздохи. Он ещё не рассказал ей о своей любви к фотографии, но ему не хотелось говорить о себе.

- Возьмём фонарь и посмотрим?

- Нет, останься так.

Она что-то вспомнила:

- Сегодня, несколько часов назад, в Милане был последний концерт моего хора, - и добавила, - Ади пела моё соло.

- Спой мне его здесь.

- Правда? Ты хочешь?

- Да. Если тебе достаточно такой малочисленной публики.

Она встала. Выпрямилась во весь рост, показала ему, как она надевает своё чёрное концертное платье, величаво повернулась, показывая глубокий вырез на спине, туфли на высоких каблуках, которые делают тебя старше года на три, по меньшей мере, провела рукой по стильной причёске, спадающей волнами. Затем, не спеша, поклонилась сидящим в зале, сидящим на высоких ярусах и в золоченых ложах по бокам. Потом слегка откашлялась, подала знак пианисту...

- Постой, - сказал Асаф, быстро вскочив на ноги, - там всё-таки кто-то ходит.

Тут-то оно и произошло. Быстро, как авария. Асаф до последней минуты отказывался понимать, что именно случилось, ведь они были так близки к счастливому концу, и вдруг всё рухнуло. У него промелькнула дурацкая мысль: такое чувство, будто играешь в "Лестницы и верёвки", доходишь, наконец, до номера 99 и именно там падаешь по верёвке в самый низ, до 13.

И какого 13.

- Как военная операция, - подумал Асаф секундой позже.

- Как кошмар, - подумала Тамар.

Со всех сторон, над насыпью, за скалой. Сначала казалось, что их десятки. Потом выяснилось, что их всего семеро: шесть "бульдогов" и Песах, и в первые мгновения, охваченная страхом, Тамар главным образом мучила мысль, что они всё время были там и слушали, оскверняя своим присутствием самое дорогое мгновение, её и его.

Кто-то ударил Асафа в спину, кто-то бросил Тамар на землю. Они слышали удары и крики из пещеры, потом в отверстии показался Шишко, грубо держа Шая, который был растерян и напуган. Изо рта у него текла кровь.

- Храмовая гора в наших руках, - сказал Шишко, с ненавистью глядя на Тамар. – Теперь займёмся Пещерой праотцев.

Асаф увидел, как сморщилось её лицо, и кто-то сзади снова вдавил его голову в землю. Он подумал, что, в конце концов, привыкнет к её вкусу.

У Песаха был план.

- Посмотри хорошенько, Шай, сердце моё, - сказал он, стоя перед ним, - посмотри, что у меня в правой руке и что в левой.

Шай попробовал сфокусировать взгляд. Асаф поднял голову с земли. На этот раз его не тронули. Увидев косу, понял, что всё пропало.

- Что-то, что ты так любишь, - ласково сказал Песах, - что-то, от чего тебе будет самый кайф.

Тамар издала громкий стон и зарылась головой в землю.

- Что это? - слабо спросил Шай, и ноги сами повели его вперёд. – Покажи, покажи.

- В правой руке у меня "пятёрочка", в упаковке, прямо с фабрики. – Шай испустил жадный недоверчивый стон. Его рука потянулась вперёд. В один миг он совершенно поддался колдовству.

- Не трогать товар! – прикрикнул на него Песах. – Теперь смотри сюда, что у меня в левой руке? Сюрприз! Маленькая симпатичная картонка, золото, а не картонка! Бросает тебя прямо на небо! Ну, что скажешь? С чего начнёшь?

Шай тяжело дышал. Его длинная нежная шея вытянулась вперёд; как шея лебедя, подумала Тамар; которого собираются зарезать, подумал Асаф.

- Я слышал, - продолжал Песах, - мне стало известно из достоверных источников, что твоя милая сестра устроила тебе здесь небольшое лечение своими силами, это так?

Шай кивнул. В лунном свете Асаф видел, как его лицо снова приобретает серый цвет ломки.

- Так, может, тебя больше не интересует то, что мы тебе предлагаем? – спросил Песах с сердечностью, от которой волосы встают дыбом, и, как фокусник, сжал в руках обе дозы. Шай, как заколдованный, отрицательно покачал головой и разочарованно застонал, увидев, как дозы исчезают.

- Шай! – закричала Тамар изо всех сил. – Шай!

Тот, кто держал её, снова ткнул её голову в землю, но её крик подействовал: Шай содрогнулся, отступил назад, широко открыл глаза. Асафу показалось, будто вдруг проявились его настоящие глаза.

- Нет, - сказал Шай.

Песах утрированным жестом приложил руку к уху:

- Повтори?!

- Я сказал, нет, - слабо простонал Шай, - я с этим покончил. Я думаю.

- Ты думаешь, что покончил, - сказал Песах подчёркнуто мягко и приблизился к нему, - но тебе известно, что не покончил и не покончишь. Потому что нет, нет на свете силы, которая вытащит тебя из этого. И знаешь, почему? – он склонился к Шаю и положил тяжёлую руку на его щуплое плечо. До Тамар долетел порыв сдерживаемой жестокости, которая начала завихряться вокруг его тела; Асаф посмотрел на остальных мужчин, стоявших там и наблюдавших за представлением, и увидел, как они повторяют мощные движения этого великана. – Ты действительно хочешь узнать, почему никогда не сможешь с этим покончить? Потому что ты – ноль, ноль без палочки без твоей дозы, ты полдня без неё не проживёшь, без дозы ты на улицу не выйдешь, не заговоришь ни с кем, в кафе не зайдёшь, с другом не поговоришь, с девушкой не познакомишься, в постель с ней не ляжешь! С твоими-то комплексами? Не смеши меня. Во сне, может быть, он у тебя встанет без дозы. А я, Песах, я тебе отец и мать, я тебе друг и подруга, твой импресарио и твоё будущее, и я тебе предлагаю – бери, бери по-хорошему.

Всё время, пока он говорил, Шай стоял, опустив голову. С каждой сказанной Песахом фразой Шай становился ниже ростом, как будто его забивали молотком в землю. Когда Песах закончил, Шай выпрямился, стряхнул с глаз остатки шевелюры и сказал "нет".

- Жаль тебя, - сказал Песах, - у тебя пальцы Джими Хендрикса, но как хочешь. – Он отступил на шаг назад и сделал знак Шишко. Тощий мрачный Шишко подошёл и с силой сжал правую руку Шая, ту, что перебирает струны. Шай взвыл от ужаса и попытался вырвать руку.

- Если честно, то я не совсем уверен, - Песах почесал голову, - будет ли первый палец платой за разбитую "Мицубиши" или за нашего друга Мико, который сейчас ест тушёнку на Русском подворье[53]. Как по-вашему? – обратился он к стоящим вокруг мужчинам, которые смотрели, как загипнотизированные. – Может, сначала поломаем, а потом решим?

- Лучше не надо, - сказал новый голос, весомый и неспешный, прямо над пещерой. Асаф подумал, что сходит с ума.

Шишко замер. Шай, всхлипнув, вытащил руку и спрятал её за спиной. Бульдоги нервно озирались по сторонам, Динка бешено лаяла вверх, а Песах отступил в тень, и его глаза забегали.

- Я слегка заблудился, - сказал Носорог, спускаясь с насыпи почти над их головами, - тоже мне, место нашли. У меня там ноги затекли, привет, Асаф. – Разумеется, с ударением на первом слоге.

***

В последующие дни, прогоняя в памяти эту историю, Асаф чувствовал, что конец должен был быть немного другим. Чуть более драматичным. Что-нибудь со столпами огня и дыма и нечеловеческой битвой не на жизнь, а на смерть, и чтобы длилось несколько часов...

Реальность же почти разочаровала: оказалось, что там было девять полицейских в гражданской одежде, которые весь вечер пролежали вокруг, в русле ручья, прячась в кустах и траве, и были изрядно помяты и недовольны. Был там и офицер в чине подполковника полиции из отдела по борьбе с наркотиками, тихий, сухой человек в очках, который служил в танковом экипаже Носорога в Ливане и рассказал потом Асафу, что он, как говорится, обязан Носорогу жизнью. Он записал на магнитофон Песаха, когда тот пытался уговорить Шая снова начать употреблять.

- Да, да, несомненно, есть достаточно свидетельств, - хмыкнул он с невозмутимостью британского полисмена.

Это продолжалось не больше десяти минут. Мир перевернулся, а потом снова встал на ноги. Песах попытался сбежать. При всём своём мощном весе он был быстрым и ловким, и потребовалось четверо полицейских, чтобы его поймать. Но он и тогда не сдался. Завязался тяжёлый бой, Тамар вспомнила, что Песах в молодости был борцом-профессионалом, но, в конце концов, его уложили на землю лицом вниз и связали ему руки. Когда его подняли, он выглядел очень жалким, опустошённым и испуганным. Полицейские закончили надевать наручники на всю компанию, усадили их спина к спине и запретили разговаривать (одни наручники потерялись в процессе борьбы с Песахом, и оказалось, что его нечем связать. Тамар пошла в пещеру, принесла оттуда пару новых наручников и с непроницаемым видом отдала полицейским. Один из них спросил: "Может, у тебя и прибор ночного видения есть? Мой испортился").

Полицейские заглянули в пещеру, пытаясь понять, что там происходило. Подполковник задал Тамар несколько вопросов, записал указания, и по тому, как затуманились его очки, можно было догадаться, что он почти взволнован.

- А если бы у тебя не получилось? – спросил он под конец лишённым оттенков голосом. – Ты же понимаешь, что все шансы были против тебя, что бы ты тогда делала?

- У меня бы получилось, - сказала Тамар, - у меня просто не было выбора.

Шай сидел в сторонке, прислонившись к скале, ошеломлённый и мокрый от пота. Она подошла, села рядом и обняла его за плечи. Они разговаривали шёпотом. Асаф услышал, как она сказала:

- Сегодня, сейчас. Мы отвезём тебя туда, ты постучишься в дверь и войдёшь.

Он сказал:

- Они в жизни не согласятся. Ты же видела, они меня даже не искали.

Тамар сказала, что об этом им всем ещё предстоит поговорить, обо всём этом ужасном периоде, но она знает, что они его ждут. Шай засмеялся и поинтересовался, откуда такая уверенность. Она поманила Асафа, он присел рядом с ними и тихо рассказал Шаю о своей встрече в кафе в полдень. Что он им говорил, и что они говорили, и как они плакали в конце.

- Не могу поверить, - сказал Шай, - он плакал? На людях? Ты в натуре видел слёзы?

Полицейские ушли, ведя перед собой небольшую колонну, разъярённую и сломленную. Носорог остался с тремя ребятами. Предложил отвезти их домой, а завтра можно будет вернуться сюда и при дневном свете всё собрать. Асаф почувствовал, что у него опускается сердце. Что, так всё и закончится? В этом было какое-то очарование, жить здесь с ними, с ней, во всей этой болезненной обыденности с редкими минутами счастья.

Они поднялись по насыпи, Динка бежала впереди, а Носорог поддерживал Шая. Потом Носорог передал Шая Тамар и пошёл рядом с Асафом. Асаф спросил, как он это всё организовал, и как Песах узнал, что они здесь. Носорог сказал, что уже несколько дней, с тех пор, как в Эйлате умерла одна девушка, сбежавшая из общежития, ребята из подразделения по борьбе с наркотиками крепко пасут Песаха, прослушивают его телефонные разговоры и шьют ему хорошенькое дело, не хватало только вишенки на верхушке торта, и, когда Носорог позвонил этому своему другу, этому сухарю, реакция была почти восторженной.

- Потом всё было просто. Сегодня после обеда кто-то позвонил Песаху, не называя себя, может быть, даже я, и сообщил ему, где он может найти двух своих сбежавших птичек. И тогда это действительно стало проще простого.

Луна спряталась. В темноте было трудно что-либо различить. Асаф несколько раз хотел рассказать Носорогу о Рели, но не находил слов. Они продирались сквозь густой кустарник. Слышно было только их дыхание и свист у Шая в лёгких. Асаф бросил взгляд вбок. Носорог казался более задумчивым, чем обычно. Асаф подумал, что разговоры уже не нужны.

Потом они втиснулись в пикап Носорога. Все молчали. Только один раз Шай сказал:

- Я бы не отказался сейчас забить косячок.

И Тамар поняла, как пугает его оказаться совершенно незащищённым, без наркотического заслона, перед тем, что должно произойти. Асаф сидел, глядя на тёмный пейзаж, и думал, что через десять минут всё закончится, через пять, через минуту.

Садик перед домом был освещён только одной лампочкой. Тамар смотрела в окно пикапа и вспоминала, как уходила отсюда месяц назад. Динка почуяла своё место и заметалась внутри машины. А Асаф – он увидел этот красивый дом, ухоженный садик, две серебристые машины на стоянке, и сердце его опустилось.

Шай вышел и остановился у ворот. Динка выскочила наружу и стала носиться по траве. Шай обернулся к Тамар:

- Ну, ты идёшь?

Тамар посмотрела на дом.

- Сначала ты, - сказала она, - тебе нужно поговорить с ними наедине. Я приду завтра утром.

Асаф удивлённо уставился на неё. Носорог сидел к ним спиной, барабаня по рулю. Его спина вдруг стала ужасно большой.

- Я подумала, - неуверенно сказала Тамар, - подумала, что мне нужна ещё одна ночь там. Я ещё не простилась как следует с этим местом.

- Одна? – глухо спросил Носорог. – Как ты там будешь одна?

Молчание.

- Динка пойдёт со мной, - прошептал Тамар.

- Э... я... я тоже, - сказал Асаф с непонятной слабостью.

Носорог пожал плечами. Подпёр руками голову, локтями на руле. Сквозь лобовое стекло они видели, как Шай входит в ворота, идёт по вымощенной дорожке, и понимали, что он только начинает свой путь обратно к жизни, и совсем не были уверены, что у него получится. Дойдя до двери, он на мгновение повернулся к ним. У него был взгляд затравленного зверя. Асаф и Носорог, вместе, показали ему большой палец. Тамар кивнула ему. Он постучал в дверь. Она не открылась. Он ждал ровно секунду и уже повернул назад, сердито и обиженно, но тут в доме зажёгся свет, потом ещё один. Шай остановился. Готовый сразу же убежать. Мгновение спустя они увидели, как дверь открывается. Шай посмотрел внутрь долгим, безрадостным взглядом. Потом, не спеша, шагнул вперёд, и дверь за ним закрылась. Асаф услышал рядом с собой сдавленный голос, увидел мокрое лицо Тамар и подумал, что ещё ни разу не видел её плачущей.

- Я не плачу, - сказала она ему на ухо, боясь, что сейчас сломается. Асаф провёл пальцем по ниточке слёз, сбегавших по её щеке.

- Нет, нет, - улыбнулась она сквозь слёзы, всё еще не сдаваясь, - у меня только немножко, я не знаю, аллергия на грусть.

Асаф попробовал свой палец:

- Это слёзы, - заключил он, и всю дорогу обратно она всхлипывала у него на плече, раздираемая горькими рыданиями, накопившимися за весь последний месяц.

Носорог привёз их на автобусную остановку над пересохшим руслом. Попрощался и уехал. Было ещё темно, но уже начинало светать. Динка бегала вокруг них, размахивая хвостом. Они сошли на обочину, потом спустились в долину, помогая друг другу в трудных местах, ища повод прикоснуться, ухватиться. Они почти не разговаривали. Тамар подумала, что ещё не встречала человека, с которым так легко молчать.

26.11.99

Перевод с иврита Люси Бергер-Винокур, 13.03.2003

В книге использованы фрагменты из песен:

"Мы с моей тенью" – слова и музыка: Иегуда Поликер.

"Сюзан" – слова и музыка: Леонард Коэн.

"Вторая птица" – слова: Натан Зах; музыка: Миша Сегель.

"Ночь на пляже Ахзив" - слова и музыка: Наоми Шемер.

"Милашка" – слова: Цруя Лаав и Гидеон Кафан, музыка: Корина Алаль.

"Где-то в сердце" – слова: Эхуд Манор; музыка: Жорж Брассенс.

"Как безумная птица" – слова: Ицхак Эйнхорн; музыка: Нахум Хайман.

"Глупышка" – слова: и музыка: Эти Анкри.

"Марионетки" – слова: Лея Гольдберг; музыка: Гиль Дор и Ахиноам Нини.

"Экстази дешёвый" и "Щит Давида надвое расколот" – участники группы "Скоро революция".

"Свирель" – слова: Лея Гольдберг; музыка: Давид Захави.

"Урок отечества" – слова: Али Моар; музыка: Эфраим Шамир.

"Любовь моя, всех странников уже я расспросил" – слова: Юваль Банай и Орли Зильбершац-Банай; музыка: группа "Машина" и Реувен Шапиро.

"Почему звезда" – слова: Натан Зах; музыка: Мати Каспи.

"В этом вся прелесть" – слова и музыка: Нимрод Лев.

"Кто-то" – слова: Эхуд Манор; музыка: Мати Каспи. ????

1

Моисеев ковчег - в Библии (Исход, 2:3) рассказано, что рождению Моисея предшествовал приказ фараона умерщвлять еврейских младенцев мужского пола, т.к. египетские жрецы предупредили его, что у евреев должен родиться великий муж, который освободит их из египетского рабства. Поэтому, когда Моисей родился, его мать, чтобы спасти ребёнка, уложила его в корзинку из папируса (ковчег), и оставила в камышах у берега Нила, где его подобрала дочь фараона, которая его и вырастила (здесь и далее примечания переводчика).

2

"Аин" и "хет" – гортанные звуки в иврите.

3

Усиление ("дагеш") – диакритический знак (точка в середине буквы), меняющий произношение согласной

4

Панагия му (греч.) – всесвятая моя.

5

Мейделе (идиш) – девочка.

6

Ог, царь башанский – здесь: великан.

7

Иегуда Поликер – израильский автор и исполнитель песен.

8

Эгед – автобусная компания

9

Цемах – пляж в южной части озера Кинерет и концертная площадка.

10

Типекс – израильская рок-группа.

11

Бней-Брак – город с преобладающим религиозным населением.

12

Средняя школа в Израиле – с 7-го по 9-й классы.

13

Агори-му (греч.) – мой мальчик.

14

"Жук" – ласковое название маленького автомобиля марки Volkswagen.

15

Сюзан ведёт тебя к себе, к месту у реки, тебе слышно, как проплывают лодки, ты можешь провести с ней рядом ночь, ты знаешь, что она не совсем нормальна, но именно поэтому тебе хочется здесь быть... (англ.)

16

Она угощает тебя чаем с апельсинами, которые прибыли из Китая, и, когда ты хочешь ей сказать, что не сможешь полюбить её, она ловит тебя на своей волне и даёт реке ответить... (англ.)

17

Что ты всегда будешь её любимым, и тебе хочется с ней путешествовать, и тебе хочется путешествовать вслепую (англ.)

18

"Ха-Машбир Ле Цархан" – сеть израильских универсальных магазинов.

19

Меа Шеарим – еврейский религиозный квартал в Иерусалиме.

20

Меорав – мясное блюдо.

21

Арс (араб.) – шпана, жлоб.

22

"Лего" – детская игра типа конструктора.

23

Шуафат – деревня севернее Иерусалима.

24

Банг - бутылка через которую курят, типа кальяна.

25

ИМКА – стадион в Иерусалиме, построенный ассоциацией христианской молодёжи (Y.M.C.A. - Young Men's Cristian Association).

26

"Гадюка" – сигнал воздушной тревоги во время войны в Персидском заливе 1991 года.

27

Каньон – крупный торговый центр.

28

"Едиот Ахронот" (иврит)– последние известия, ежедневная израильская газета

29

Лифта – заброшенная деревня рядом с Иерусалимом.

30

Джими Хендрикс, Джим Морисон – рок-гитаристы 60-х годов.

31

" Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями" – Песнь песней, гл.2.

32

Барбарина, Марцелина – героини оперы Моцарта "Свадьба Фигаро". Фроскита – героиня оперы Дж. Бизе "Кармен".

33

Мацлиях – удачливый (иврит).

34

Маджадра – блюдо из риса с чечевицей.

35

Чолнт – традиционное субботнее кушанье.

36

Старшая школа – с 10-го по 12-й класс.

37

"Бамба" – воздушный арахис.

38

Хава Альберштейн и Йорам Гаон - израильские певцы.

39

Панчо Вилья - герой революции 1910-1917 гг. в Мексике.

40

"Маарив" – ежедневная израильская газета.

41

Времена британского мандата – 1920 – 1946 гг.

42

Кондитон – сорт сладкого вина.

43

Звёздная, звёздная ночь. (англ.)

44

Представьте себе. (англ.)

45

Где продаются билеты? (итал.)

46

Шели (иврит) – мой, моя.

47

"Йоси Сиас беседует со слушателями" – ночная радиопередача.

48

Операция "Энтеббе" - 3 июля 1976 года Армия Обороны Израиля провела блестящую операцию по освобождению ста пяти заложников в Уганде.

49

Ситар - многострунный индийский музыкальный инструмент.

50

Пулькес (идиш) – ляжки.

51

"Красная корова" – народное название популярного шоколада.

52

"Мекупелет", "Эгози" и "Киф-кеф" – сорта шоколада.

53

На Русском подворье в Иерусалиме находится тюрьма.

Content

ДАВИД ГРОССМАН
КТО-ТО, С КЕМ МОЖНО БЕЖАТЬ

1. "Мы с моей тенью отправились в путь"

2. "Как безумная птица"

3. "Я, как слепой, за тобою иду"

4. "Почему звезда одна идёт на риск"

5. "Любовь моя, всех странников уже я расспросил"

6. "Как ты, когда ты крылья расправишь"

1