Суджата Масси

Мастер икебаны

От автора

Разумеется, я благодарна тем, кто помогал мне писать эту книгу, замечательным людям, живущим по обе стороны Тихого океана. Мое знакомство с искусством икебаны началось в школе Согэцу[1], и я благодарна своему первому учителю Ацуко Сузуки, в прошлом президенту «Икебана интернэшнл»[2] (отделение Камакура), и моему нынешнему учителю — Току Сугияме, в прошлом исполнительному директору Sogetsu USA. Также я благодарю своего преподавателя Мияко Танибаяси, администратора штаб-квартиры Согэцу, ныне вышедшего на пенсию; Сицуко Асакуру — второго вице-президента «Икебана интернэшнл»; Джейн Редмон — преподавателя Согэцу в Арлингтоне, штат Виргиния, и Стефани Томиясу, в прошлом — президента «Икебана интернэшнл», живущую в Йокохаме. Нельзя забывать и о других моих друзьях из «Икебана интернэшнл», помогавших мне во всем, подтвердив тем самым, что девиз этой организации — «Через цветение к дружбе» — это не пустые слова.

И конечно же, я благодарна японским поэтам, подарившим мне вдохновение своими хайку, и, разумеется, Кристоферу Белтону, автору и переводчику из Йокохамы, за его помощь в переводе и сверке фактического материала. Также я признательна суперинтенданту национальной полиции Наохито Ямагиси, и нашим общим друзьям Кончи Хиого и Акеми Нарите, предоставившим мне возможность сотрудничать с полицейским департаментом Незу; и Джону Адаиру-младшему, владельцу антикварного магазина «Курофунэ», за его уроки керамики; и Сейко Беру, скульптору из Честертауна, штат Мэриленд; и доктору Ин-Хей Хану за тысячу мудрых советов; и доктору Гершену Кауфману, и Майами Аманай, и моим любимым House Blend и Sisters in Crime, и Японскому аукциону цветов, и еще Саванойе Риокан из района Янака в Токио.

Я безмерно благодарна своему мужу Тони Масси за его любовь и поддержку и Лауре Липман, моему дорогому другу и талантливому автору, составившей мне компанию в бесконечных поездках, связанных с моей книгой.

И наконец, я благодарю своих литературных агентов Эллен Гейгер и Дэйва Барбора из «Кертис Браун лимитед» и, разумеется, всю команду «Харпер Коллинс», особенно моего редактора Кэролин Марино, ее помощника Робина Стэмма, обозревателя Бетси Аредди и художественного редактора Джину Мидловски.

Действующие лица

Рей Симура, девушка из Калифорнии, специалист по антиквариату.

Норие Симура, тетя Рей, жена дяди Хироси и мама кузена Цутоми (Тома) Симуры.

Масанобу Каяма, иемото (мастер икебаны) школы Каяма. Его дочь Нацуми и сын Такео готовятся продолжить дело. Его жена Рейкой отошла в мир иной.

Ёрико Ивата, студентка школы Каяма и лучшая подруга Норие.

Госпожа Кода, директор учебных программ школы Каяма.

Сакура Сато, преподаватель школы Каяма.

Лиля Брэйтуэйт, студентка школы Каяма, президент клуба иностранных студентов, кузина Ричарда Рэндалла. У Лили трое детей — Дональд, Дэвид и Дарси.

Мэри Кумамори, керамист-любитель, студентка школы Каяма.

Ричард Рэндалл, ближайший друг Рей, канадец учитель английского языка.

Че Фуджисава, активный защитник окружающей среды, родом из Колумбии.

Энрике, перуанец, бармен из клуба «Сальса-сальса».

Лейтенант Хата, детектив токийской полиции.

Господин Вака, владелец магазинчика «Фэмили Март».

Ясуси Исида, наставник Рей, хозяин антикварного магазина.

Мисс Окада, служащая школы Каяма.

В качестве статистов: несколько гринписовцев, горстка любителей антиквариата и пара-тройка балованных детей.

1

В Японии никто не бегает, и не надейтесь. Нация вечно спешащих пешеходов не ускоряет шагов понапрасну, разве что ради поезда, что вот-вот отойдет от перрона. Прожив в Токио четыре года, я убедилась, что на беговых дорожках в городе можно встретить только хрупких старичков, озабоченных уровнем холестерина, и тщеславных подростков, мечтающих попасть в сборную колледжа.

Продвигаясь спортивной трусцой в городской толпе, я умудрялась огибать прохожих, не слишком толкаясь и умеренно пихаясь локтями. Что поделаешь, город переполнен, и ты вынужден соблюдать правила. Не опрокинь ближнего своего. На перекрестке Роппонги и Кроссинг мне пришлось потоптаться минуты две в ожидании зеленого света, чтобы попасть на другую сторону, протрусить еще три квартала до Каяма Каикан — известного в городе здания, где располагалась штаб-квартира одной из лучших в Японии школ икебаны.

Я опаздывала. Сама виновата. Не надо было расслабляться за утренним кофе, поливать абсолютно все свои цветы, томиться и слоняться по квартире, за это пришлось расплачиваться напряженным джоггингом от станции до школы... Впрочем, я, кажется, знала, в чем тут дело. Это все моя тетя Норие с ее рассуждениями о работе антиквара-фрилансера, в которой она ничего не понимает. Ее послушать, так антикварный дилер целыми днями ничего не делает, кроме того что слоняется по улицам и разглядывает витрины.

Мое тогдашнее опоздание в Каяма — это, если угодно, подсознательная попытка ответа тете Норие, мое пассивно-агрессивное «нет».

Я ведь японка только наполовину. И моя вторая половина — американская — не слишком-то удовлетворяла японских родственников в Йокохаме, городе моего отца.

Я смеялась в кино над японскими шутками, умела пить чай так, как полагается, могла даже приготовить маринованную редьку дайкон, но я ничего, ничегошеньки не знала о великом японском искусстве икебаны, и это наводило тоску на все семейство, а тетушку Норие повергало в молчаливый ужас. Она даже слова не смогла вымолвить, когда увидела, как я заполняю нечто вроде погребальной урны ветками цветущей сливы, она посмотрела на меня долгим взглядом, вот и все. Нет, не все — вскоре после этого мне сообщили, что я записана в школу Каяма, где должна непременно исправиться, посещая занятия у достопочтенных мастеров.

Достаточно было посетить два занятия, чтобы все стало ясно: в икебане меньше значит лучше, и мне лучше, гораздо лучше гулять по городу, где вот-вот вспыхнет и распустится сакура; и меньше, гораздо меньше хочется торчать в непроветренной классной комнате, особенно в такое прозрачное и яркое утро, как тогда, в последний вторник марта.

В утренних новостях как раз объявили, что вишневые деревья в Токио зацветут дней через пять и продержатся в полном сиянии до середины апреля, так что городские жители могут готовиться к ханами[3] и к созерцанию падающих лепестков. «Однако же, следите за облаками! — добавил в конце диктор, улыбнувшись в умилении. — Облака, заслоняющие луну, могут вызвать шторм, который растреплет бутоны!»

Это, между прочим, старинная пословица такая. Означает, что несчастье идет рука об руку со счастьем и подкрадывается незаметно.

Предсказание — рискованная штука. Первое время я диву давалась, сколько народу в Японии пребывает в уверенности, что будущее кроится непременно по лекалам прошлого.

Прошлое — модель для сборки будущего, как-то так у них выходит.

Но я в этом ничего не понимаю, предсказатель из меня никудышный. В то чудесное, просвеченное мартовским солнцем утро, когда я бежала по городу, опаздывая на урок в Каяма, мне и в голову не могло прийти, куда я на самом деле бегу.

Откуда мне было знать, что цветение сакуры, которое, как обещал улыбчивый диктор, накроет город розовой волной, принесет нам и кровавый прибой, и шторм, смертельно треплющий бутоны... нет, этого никто из нас — ни моя умная тетушка, ни диктор, ни тем более я сама — в то прозрачное утро не мог бы себе и представить.

Здание Каяма Каикан возвели двадцать лет назад, в те эйфорические времена, когда японская экономика стремительно шла в гору. Две авангардные зеркальные башни школы свидетельствовали о богатстве, власти и новом почерке. Именно эти черты считались фамильными в семействе Каяма, но это я, кажется, уже говорила.

Тетя Норие рассказывала, что в позапрошлом веке, году в 60-м, семья, владеющая здесь землей, открыла школу икебаны, когда один из сыновей внезапно передумал становиться монахом и заявил, что намерен обучать других тому, чему сам успел выучиться в буддистском храме, то есть искусству составлять букеты.

Учиться к нему — а это был первый иемото в семье Каяма — пришли заносчивые и любопытные жены японских купцов, так же как к нынешнему иемото приходят жены клерков и коммивояжеров. Каяма процветала до середины двадцатого века, как и несколько других школ, но после Второй мировой дела застопорились. Богатых японок, любящих искусство и располагающих временем, становилось все меньше.

Иемото собрался с мыслями и пригласил в гости американку, жену генерала — полюбоваться икебаной и выпить хорошего чаю. Американка записалась в школу и привела стайку скучающих офицерских жен. Все пошло на лад. Каямская увядшая было икебана покрылась свежими бутонами, приободрилась, иемото принялся путешествовать по миру, и к концу шестидесятых — через сто лет после открытия — бетонное здание, где училась моя тетушка, стало тесным, вышло из моды и было разрушено, уступив клочок земли двум высоченным башням, блистающим чистыми стеклами.

Входя в школьный вестибюль, я первым делом видела гордость и почерк Каяма — загадочную инсталляцию из зазубренных осколков песчаника на белой стене. Потом можно было пройтись по саду камней, где искусные цветы кидали искусные взоры из искусных трещин, но в тот день у меня не было времени. Я вошла в кабину лифта, зеркальную, с отшлифованным до блеска гранитным полом, и медленно поплыла вверх, на свой четвертый этаж.

У входа в классную комнату красовались два высоких контейнера, полные цветов и листьев. Я уже знала, что могу выбрать охапку материала — крупных веток, которые создадут основу композиции, и охапку акцента — мелких цветов и веточек, которые будут создавать, разумеется, акцент.

Мне достались несколько вишневых веток, кажется, последних, и парочка белых астр — можно было приступать. Около дюжины женщин уже склонились над двумя длинными рабочими столами, среди них и тетушка Норие с ветками логановой ягоды[4], и ее лучшая подруга Ёрико Ивата — похожие как две капли воды, — стройные, холеные домашние хозяйки лет пятидесяти, которым не дашь и сорока.

Обе подстрижены как юные пажи, обе в габардиновых свободных брюках, шелковых блузах с подвернутыми рукавами, обнажающими идеальные предплечья без единого волоска. Зачем им обеим понадобилось брить руки — или что там они со своими руками делали? — а также рядиться в шелка, совсем не подходящие для здешней работы, этого мне было не понять. Другое дело — мой хлопковый свитер с короткими рукавами и джинсы-клёш. Джинсы были куплены в бутике для тинейджеров в районе Хараюку и не имели ни малейшего шанса понравиться моей тете Норие, несмотря на свой очаровательный глубокий черный колер.

— А вот наконец и Рей-сан! — чирикнула Ёрико, которая знала меня достаточно, чтобы звать просто по имени.

Тетя Норие положила свои специальные, остро заточенные ножницы на стол и оглядела меня с ног до головы.

— Ты заблудилась? Вышла не на той станции?

— Нет, я просто опоздала. Извините, — сказала я, примостившись на жесткой табуретке напротив.

— Волосы твои выглядят неплохо, а вот обувь... Ужас какое уродство! — Норие старательно поморщилась, глядя на мои кроссовки для джоггинга. Я ей как-то пыталась объяснить, что продвинутая молодежь носит такие с чем угодно, даже с вечерними платьями, но причислить двадцативосьмилетнего специалиста по антиквариату к молодежи тетя отказалась наотрез.

— Если бы не они, я бы еще позже пришла, — попыталась парировать я, — пришлось бежать всю дорогу.

— Вы ничего не пропустили, — утешила меня Ёрико. — До лекции Сакуры-сан еще много времени, можно все успеть. Возьмите с полки сосуд и приступайте.

Будь я дома, сложила бы три вишневые веточки за две минуты, но школа действует мне на нервы, и дело не заладилось. Ветки не гнулись как надо, валились друг на дружку и не желали изысканно торчать из узкой керамической вазы, как у тети Норие и Ёрико.

«Неужели только у меня?» — подумала я в отчаянии и оглянулась вокруг.

Лиля Брэйтуэйт, высокая стильная девица из Канады, составила вишню с азалией, букетик выглядел вполне пристойно. Лилина подружка Надин Сен-Жиль повторила ее выбор, но сложила похуже, самым лучшим мне показался цветущий бледно-розовым вереск, стоявший в китайском фарфоровом горшочке перед студенткой по имени Мэри Кумамори. Особенно хорош был горшочек!

— Я тоже хочу такой, фарфоровый... Где его можно взять? — обратилась я к Норие.

— Нигде, дорогая. Мэри делает их сама и приносит из дому. Но твой сосуд ничем не хуже, для твоего материала сойдет. Помни, что первый шаг — расщепление! Начинай, и все встанет на свое место.

Ну да, ну да — расщепление. Это было на прошлом уроке. Следует сильно поранить один стебель и прямо в рану воткнуть другой, поменьше. Допустим, я разрезала и воткнула, что теперь? Чтобы узнать об этом, нужно было заглянуть в учебник, но хорошенькая картинка, приведенная там, была совсем не похожа на веник, торчавший из моей вазы, а читать объяснения я не могу — не хватает словарного запаса. Пришлось напомнить об этом тете, у которой, между прочим, была учительская степень, полученная в Каяма еще тридцать лет назад. Ума не приложу, зачем она посещала эти уроки.

— Вы не читаете по-японски? — Тут уже Ёрико состроила скорбную мину. — Я раздобуду для вас перевод нашего учебника. Лиля-сан и Надин тоже пользуются переводом.

— Рей-сан! — отозвалась наконец Норие. — Твоя икебана — это дело твоих рук, и если я стану наклонять за тебя вишневые веточки, ты никогда не научишься! Ничего страшного не произойдет, если ты теперь совершишь ошибку, ведь скоро ты перейдешь от моделей к свободному стилю и станешь следовать собственному чутью.

Эта высокопарная тирада совершенно отбила у меня охоту к упражнениям, и, когда в класс вошла госпожа Кода, директор учебных программ, я с радостью отложила свои недощипанные веточки и приготовилась слушать. Впрочем, даже если бы я захотела не слушать, все равно бы ничего не вышло. Госпожа Кода говорила так членораздельно и громко, как будто иностранцы, присутствующие на занятии, были не только болванами, не знающими японского, но к тому же еще и глухими.

Вряд ли она хотела их обидеть, но снисходительность к другим проскальзывала помимо ее воли... Мне стало понятно, почему тетя Норие настаивала на нашем соседстве в классной комнате: ей не хотелось, чтобы, усевшись рядом с Лилей и Надин, я примкнула к гайдзинскому[5] гетто.

— Наша дорогая Сакура Сато любезно согласилась разделить с нами сегодня особенную и трудную радость работы только с одним цветочным материалом, — чеканила госпожа Кода с воодушевлением, а я тем временем закинула в свою вазу несколько завершающих астр — на всякий случай. Моя тетя посылала директрисе нежные улыбки. Они знают друг друга лет тридцать, если не больше, с тех пор как тетя пристрастилась к великому искусству, я видела юную госпожу Коду на снимках, и — что удивительно — с тем же лакированным ульем черных волос на макушке. Несмотря на дворцовую пышность прически, лицо ее казалось измученным и напряженным. Она стояла, опираясь на трость, знакомую мне по первой встрече в Каяма. Тогда госпожа Кода не поленилась показать мне всю школу, тяжело ступая, обошла со мной все этажи и на каждом шагу выражала искренние сожаления по поводу того, что уважаемый директор Масанобу Каяма отсутствует по важному делу и сможет принять меня позднее, вернувшись из Люксембурга.

Закончив вступление, госпожа Кода низко поклонилась Сакуре Сато, солидной даме в бледно-розовом костюме, которая тут же заняла учительское место, шлепнув тетрадку с записями на узкий стол с такой силой, что локоть ее соскользнул, задев госпожу Коду, которая не удержала равновесия, пошатнулась и ударилась об угол цветочного стола. В классе сочувственно зашептались. Тетя Норие поспешила к ней на помощь. А я, сообразив, что в комнате не осталось свободных стульев, соскочила со своей табуретки, за что была вознаграждена сияющим тетиным взглядом.

Сидеть стало не на чем, и я перебралась в дальний угол классной комнаты, обнаружив там, между прочим, красивого японского юношу в гринписовской майке, внимательно осматривающего полки с инструментами для составления букетов. Устроившись так, чтобы ему не мешать, я наблюдала из своего угла, как Сакура Сато наводит в классе боевой порядок. Для начала она потребовала опустить жалюзи, мол, солнечный свет ее убивает — эту просьбу с удовольствием исполнила Ёрико, уничтожив прекрасный вид полуденного города, — а затем наступила очередь рассказов о славном прошлом.

— Вы, конечно же, все слышали, за что я получила свое имя Сакура от иемото двадцать четыре года назад, когда он выбрал меня, чтобы сделать наставницей! — Тут она одарила аудиторию такой покровительственной улыбкой, что у меня пошел мороз по спине.

— Я сложила композицию из вишневых веток, только из них! А нужно было совсем наоборот! Но я ничего не могла с собой поделать — вишня была великолепна, она околдовала меня! Как если бы сама природа взяла надо мной верх.

Аудитория Сакуры Сато застыла в восхищении. Некоторые даже записывали что-то в своих фирменных каямских блокнотиках.

— Каяма-сэнсэй засмеялся, когда увидел мою композицию. Коли так, сказал он, с этого дня меня будут звать Сакура, это будет моеучительское имя. В честь цветущей вишни — нашего национального достояния! И каждый раз, когда расцветает вишня, он просит меня придумать что-нибудь особенное для нашего офиса!

У тети Норие, между прочим, тоже есть учительское имя — Наса, то есть «лотос». Она использует его как псевдоним, когда участвует в выставках. Не думаю, что я заслужу здесь такую честь, цветочное имя.

Мое собственное японское имя принесло мне кучу хлопот в Калифорнии, да, честно говоря, и в Японии тоже, из-за одного лукавого иероглифа который, будучи написан в кандзи[6], означает «прозрачную ясность».

— Как вы знаете, — продолжала Сакура, прерывая мои размышления, — икебана — это великое искусство, и суть от сути его — общение человека с небом и Всевышним, пребывающим над нами всеми. Что же нужно сделать, чтобы выразить свою сокровенную мысль, используя лишь цвет и форму? Это и будет темой нашего занятия.

Она взглянула на пустой стол, где красовался только унылый, принесенный ею же железный контейнер для цветов, и слегка нахмурилась.

— Похоже, что мои цветы не готовы, как и мои ножницы. Кто из вас мог бы мне помочь?

Я ободряюще взглянула на стоявшего у полок молодого японца, который выглядел как раз как тот, кто должен помочь. Если он и был здесь мальчиком на побегушках, то довольно симпатичным: высокие скулы, золотистая кожа, чуть потемнее моей, зрачки цвета крепкого кофе... Но парень бросил на меня невидящий взгляд, обозначающий полное отсутствие желания помогать Сакуре тем или иным способом. Слегка смутившись, я отвела глаза. Моя хата тоже с краю, тем более когда речь идет о противной Сакуре, толкнувшей нашу бедную госпожу Коду.

Воцарившейся паузы не выдержала Мэри Кумамори, та самая девушка с домашним фарфором.

Она поднялась и мягко, подчеркнуто вежливо спросила:

— Могу ли я помочь, Сакура-сан? Что вам принести?

— Вишню, разумеется, — буркнула Сакура. — Вы что, спали тут, пока я говорила?

Мэри залилась румянцем и побежала в соседнюю комнату, а Сакура взялась было развлекать нас восторженной песнью по поводу того, что сам иемото пригласил ее лично украшать холл Империал-отеля, но тут Мэри вернулась, подошла к учительскому столу и прошептала ей на ухо нечто, отчего Сакура захлебнулась коротким смешком и, повернувшись к нам лицом, заявила:

— Судя по всему, здесь собрались истинные ценители вишневого цвета. У нас не осталось ни одной ветки. Мне придется импровизировать, и я принимаю этот вызов, классическое испытание для мастера икебаны! Помните, что означает это слово? Цветы, которые живут! Мы должны стремиться к на-и-реаль-ней-шему сочетанию наших цветов и нашего сосуда!

Ее отрывистая речь, выдающая легкую растерянность, заставила меня поежиться. Ведь это я схватила последние несколько веток сакуры, заявившись с опозданием. На мгновение мне показалось, что будет справедливым распотрошить мой никчемный букет и отдать ей те ветки, что еще не подверглись обрезанию и прочим безжалостным процедурам, но тут я представила себе, как она на меня посмотрит, и порыв иссяк.

— Я буду работать с форзицией, — сообщила Сакура, и Мэри еще раз сбегала в соседнюю комнату за длинными ветками в золотисто-желтых соцветиях, после чего ей велели обрезать листья на нижней части стебля. Обрезать было нечем, свои ножницы Мэри уже вручила Сакуре, так что ей пришлось действовать голыми руками, пока учительница рассуждала о контрасте между светом и тьмой, засовывая форзицию в обломок водосточной трубы, выкрашенный ею в черный цвет.

— Этот необычный материал, — говорила она, ловко ухватывая тонкие стебли, — символизирует склонность Каяма ко всему новому и свежему! Обломок трубы, моток проволоки, бумага — все может расцвести, соприкасаясь с настоящим цветеньем!

Разглядывая ее работу, я в этом слегка усомнилась: грубая труба с просверленными в ней дырками совершенно не выглядела цветущей, хотя из каждой дырки торчало по форзиции; скорее, это сооружение смахивало на черную сороконожку, дрыгающую пушистыми желтыми ногами. Если бы я не присвоила вишневые ветки, сороконожка могла бы получиться розовой.

Тем временем Сакура демонстрировала другие возможности, перейдя к каменному сосуду античной формы и используя все ту же форзицию. Эта версия выглядела несколько привычнее, и напряжение в классе стало спадать, тем более что Сакуре скоро надоело и, ответив на несколько робких вопросов, она двинулась вдоль стола, разглядывая работы учениц. Щедро расхвалив композиции нескольких женщин, она заметно остыла, подойдя к букету Лили Брэйтуэйт.

— Подчеркивая форму, вы теряете истинную, природную прелесть азалий, — сказала Сакура, и Лиля, дождавшись перевода, закивала с несчастным видом.

Ее подружка Надин, показав пару кривобоких веточек, заработала улыбку и похвалу. За чувство цвета. Но это было еще не все: Мэри Кумамори получила выволочку за свой прелестный вереск в бледно-зеленом фарфоре. Девушка низко поклонилась и поблагодарила Сакуру за ее мудрые мысли. Мне стало интересно, какой приговор ожидает тетю Норие, ведь она, Ёрико и Сакура учились в Каяма вместе, только незамужняя Сакура пробилась в старшие преподавательницы Школы, а тетя и Ёрико получили домашнюю лицензию, потому что на десять лет выпали из школьного времени, занимаясь детьми и домом.

Тетя сложила пышный букет из белых рододендронов, обвитых гибкой плетью логановой ягоды. В голубой стеклянной вазе это смотрелось броско и щеголевато, как, впрочем, смотрелась и сама тетя Норие. Но не для Сакуры, нет.

— Ну что же, Симура-сан, вы выбрали рододендрон, — наставница выдержала паузу. — Это такой обыкновенный цветок.

Сакура еле заметно поклонилась, и моя тетя ответила тем же. Когда она подняла лицо, я заметила некоторое недовольство. Ее не обругали, но и не похвалили.

Обыкновенный цветок. И это все.

Ёрико повезло ничуть не больше.

— Какая, однако, классическая емкость, — сказала Сакура, пробежав пальцами по гладким росткам бамбука, соединенным с длинной травой и цветами камелии, и проплыла дальше. «Зачем они вообще посещают эти классы? — думала я в недоумении. — Ну да, впрочем... Не всегда же здесь эта Сакура. Госпожа Кода — та совсем другое дело, в прошлый раз она здорово рассказывала о подвесных композициях и раздавала приятные советы... О боже, эта злюка подходит ко мне».

— Вы и есть калифорнийская племянница Норие Симуры? Я вижу некоторое сходство.

Сакура окинула взглядом мой костюм, потом утянутые из-под ее носа вишневые веточки.

— Можно поправить? — Не дожидаясь ответа, она протянула руку и потрогала мое расщепление. Веточки распались, но ее интересовало не это. — Часть ствола под водой не очищена от листьев! — Она нервно теребила вишневые почки, оставленные мной на стеблях.

— Мне не хотелось срезать живое, — возразила я, и в комнате воцарилась абсолютная тишина. Я даже не сразу сообразила, в чем дело. Ах да, здесь же не принято оправдываться!

— Когда вы наберетесь опыта, то заметите, что вода не терпит живого на цветочных стеблях, в ней образуются бактерии, и жизнь вашей композиции значительно укорачивается. — Сакура достала острые ножницы из кармана и принялась щелкать ими, срезая почки. — Наклон стеблей у вас тоже неудачный. Это ведь урок восьмой, основы наклонения?

— Нет, это урок третий. Основы втыкания, — ответила я.

— Ну да, и ветви падают слишком низко. Наклон больше пятнадцати градусов! — Она меня не сразу услышала, занявшись перестановкой вишневых веток. — То есть как? Вы начинающая? В моем продвинутом классе? Чтобы попасть на это занятие, нужно освоить предварительный курс. Все дело здесь в родственных связях, не так ли?

Она отошла прочь, не поклонившись. Меня трясло от напряжения, но я знала, что она права. Меня пустили в этот класс благодаря тете Норие и ее сладкому голоску.

Тут как раз раздался ее голосок.

— Сакура-сэнсэй, что-нибудь не так? — произнесла моя тетя.

Вежливо, но сухо.

— Боюсь, что я не имею возможности продолжать дискуссию, — ответила Сакура в том же духе, не оборачиваясь. — Если у вас есть вопросы, подойдите ко мне после занятий.

— Манеры учителей в этой школе заметно изменились с тех времен, когда я была студенткой, — сказала ей в спину упорная Норие. — Я приношу свои извинения всем присутствующим за ваше поведение.

Учтивое, но безоговорочное объявление войны. Все присутствующие в классе поняли это правильно и опустили глаза, изучая узоры ковра. Сакура решилась наконец обернуться.

К шести дюймам разницы в росте она добавила ледяной, угрожающий тон:

— Норие-сан, вам известно, что девиз школы: «Истина в естественном».

— Вот именно! — перебила ее тетя. — Истина как раз в том, что мы должны заниматься цветами, а не выяснять отношения.

Тут все заговорили разом, как будто пытаясь заделать брешь, пробитую в школьном этикете. Поднявшийся шум был прерван стуком деревянной трости, неожиданным, будто удар хлыста.

— Успокойтесь, пожалуйста! — раздался дрожащий голос старой госпожи Коды. — Сейчас самое время выпить чаю. Самое время успокоиться и выпить чая!

2

«Нет, я туда не вернусь. Это же Дикий Запад какой-то, сцена в салуне с открыванием карт, только вместо ковбоев, тычущих друг в друга пистолетами, — дамочки в шелках, вооруженные ножницами!»

Так я сказала Ричарду Рэндаллу, когда некоторое время спустя, мы сидели в закусочной «Мистер Донат» возле станции Сёндаги. Описывая ему неприятные утренние события, я так волновалась, что складывала свою салфетку всеми способами, пока из нее не получилось нечто среднее между гармошкой и неуклюжим подобием оригами.

— У твоей тети, сдается мне, раздвоение личности, — задумчиво протянул Ричард. — Иначе с чего бы ей устраивать подобную сцену? Японцы — самые приличные люди на свете. Да японец скорее умрет, чем позволит себе что-нибудь этакое.

В это время подросток, сидевший неподалеку, взгромоздился на стул и принялся орать песенку из альбома группы «Оазис».

— Что ты там говорил про приличных японцев? — переспросила я.

— Этот парень — плохой пример, — не сдавался Ричард, оглядев поющего мальчика, — ему всего шестнадцать, и он пьян вдребезги. Как ты думаешь, есть смысл заняться с ним английским языком?

— Успокойся, у него есть подружка. — Я кивнула на девицу с выкрашенными в красный цвет волосами.

— Не факт, — ответил Ричард, — может быть, они, как мы, просто парочка закадычных друзей.

Друзей, ага. Когда я в первый раз приехала в Токио, мы с Ричардом жили в кошмарной квартирке и обучали английскому всяких торговцев посудой. Мы разъехались, когда я завела короткий, но страстный роман с шотландским адвокатом Хью Глендиннингом, который, как многие иностранцы, вскоре отбыл на родину. Там он безумно увлекся созданием нового парламента и высокородной Фионой Как-ее-там, если верить странице сплетен в «Татлере», а почему бы ей не верить? Одно время мне были интересны подробности, и я пыталась набрать его номер — бесплатный международный звонок! — но все бесплатное было отключено. Я почувствовала себя брошенной и попыталась погрузиться в работу.

Каким-то образом мне хватило денег на аренду однокомнатной квартирки в старинном районе Янака, на первом этаже, в деревянном доме довоенной постройки, который только что отреставрировали. Японца такое жилище привело бы в ужас — ни тебе отопления, ни кондиционера, но я поступила с ним по-свойски: покрасила стены в цвет сушеной хурмы, застелила пол татами и разорилась на новенькую ванну персикового цвета. К тому же оттуда было недалеко до Ричардовой школы на Оча-но-мидзу.

Ричард частенько заезжал ко мне перекусить после занятий и время от времени соглашался провести со мной воскресное утро, что означало поход на блошиный рынок за добычей. Носильщик из него был неважный, зато компаньон замечательный. При своих пяти футах и четырех дюймах, то есть ровно с меня ростом, Ричард гораздо тоньше. Со своими хрупкими косточками, светлыми волосами и голубым взором он похож на ангелочка. Таких прозрачных, нежных куколок выставляют в витринах под Рождество. Классический типаж мужчины, которому дама готова поднести чемодан. И мне это почему-то нравится.

— Отчего бы тебе не появиться там еще разок, в этой твоей школе? Посмотреть, как там и что... Тебе это пошло бы на пользу, я имею в виду социальный аспект, разумеется.

— Какой еще аспект, там одни женщины! Хотя нет, одно существо мужского пола, издали смахивающее на флориста, присутствовало... Кстати, если бы оно пошевелилось и принесло Сакуре ее вишневые ветви, все могло бы обойтись без ссоры и безобразия.

— Думаешь, он из наших? — Ричард заинтересованно изогнул бровь.

— Необязательно быть геем, для того чтобы составлять икебану! Тебе-то уж, как никому, должно быть стыдно вешать на человека ярлык. Тебе, надеюсь, стыдно?

«Хотя похоже, что Ричард прав», — сказала я себе, недаром парень посмотрел на меня как на пустое место.

— Мне просто нужен друг, с ярлыком или без и, ради бога, не будь такой врединой! — заявил Ричард, набив полный рот пирожком с фасолевой пастой. — Лучше выкладывай, что тебе рассказала тетя? В чем секрет долгоиграющей вендетты?

— Да ничего она не рассказала. Тетя закрылась в дамской комнате, а через десять минут вышла оттуда с красными глазами и в белой тугой маске, знаешь, такие марлевые, простудные? Она сразу отправилась домой, сославшись на внезапный приступ аллергии.

Повод, казалось, был подходящим, тем более что маски в это время года видишь на каждом втором прохожем — над Токио клубится то кедровая, то вишневая пыльца, — но дело в том, что у тети Норие полный сад вишневых деревьев и кедров. А маска у нее, скорее всего, завалялась в сумочке со времен последней простуды.

— Сакура делает карьеру в Каяма, она быстро продвигается, может, в этом все дело? — размышлял Ричард. — Чем не повод для разногласий?

— Сакура уже продвинулась. Но, даже попав на самый верх, ты не можешь позволить себе такое. Она была невероятно груба. Не понимаю, как они ее терпят.

— Пожалуйся на нее директору.

— Ричард! — Я даже рассмеялась от удивления. — Я была в этой школе два раза. Меня на этих занятиях вообще не должно было быть! Тетя Норие просто-напросто уговорила госпожу Коду допустить меня к более сложному уроку, чтобы я могла складывать веточки у нее под боком. Кому и на что я могу пожаловаться?

— Может быть, моей кузине стоит вмешаться? — Ричард цедил кофе, задумчиво разглядывая подростка за соседним столиком, вплотную занявшегося своей девицей.

— Только не говори мне, что у тебя отыскались японские родственники, — поддразнила его я, — да еще в Каяма!

— Не японские, но в Каяма. Моя кузина Лиля. Она уже год как переехала сюда, но представить вас друг другу у меня не было возможности. Ты была слишком поглощена его хьючеством, его хьюстостью, его превохьюгительством.

— Лиля Брэйтуэйт? Президент клуба иностранных студентов? Но вы совершенно не похожи! — Ядовитые экзерсисы с именем Хью я предпочла пропустить мимо ушей.

— Ее отец — французский канадец. От него ей достались темные волосы, высокий рост и любовь к шарфам от Эрме. У нее три изумительных малыша, которых, кстати, подкидывают мне, когда их няня начинает сходить от них с ума.

Попытавшись представить Ричарда ползающим по ковру с младенцами и машинками, я осталась вполне довольна — прикольная картинка.

— Что Лиля рассказывала тебе о школе?

— Она занялась икебаной, как только приехала в Японию. Ее муж какая-то шишка в канадской стальной компании, так что ей приходится участвовать в благотворительных комитетах, женских ассоциациях и всякое такое. На здешнем эмигрантском фоне она смотрится неплохо. Любит шопинг, между прочим.

— Антиквариат? — Я сделала стойку.

— Разумеется, и это тоже. Они ведь живут на деньги компании и многое могут себе позволить. Ты могла бы прибрать Лилю к рукам, верно?

О да. Служащие больших компаний, особенно те, кто приезжает сюда на казенный кошт, — мечта любого торговца старинными вещами. Токийские квартиры, сдаваемые в аренду, выглядят пустыми, вновь прибывшие принимаются их обставлять и делают это за счет фирмы, а следовательно, с размахом. Возьмем, к примеру Хью — его квартиру я довольно быстро превратила в витрину образцового антикварного магазина. Уезжая, он попросил меня продать все скопом, подписал бумаги и не взял ни цента из полученной суммы. Тратить эти деньги мне не хотелось, разве что спустить их на бирже, но и это не вышло — американские акции оказались удачными, дивиденды принялись расти и множиться, а с ними множились и мои печали, но тут уж ничего не поделаешь.

Первым делом на следующее утро я оставила сообщение на автоответчике Лили Брэйтуэйт. Речь шла о миленькой коллекции старинного японского фарфора, которую я хотела ей предложить. Затем я позвонила аукционеру по поводу участия в ближайших торгах, но не успела договорить с ним, как запищал еще один звонок, я подсоединила линию — так и есть. Тетя Норие.

— Могу я перезвонить вам, тетя? У меня деловой разговор. Вы сейчас дома? — В последнем у меня как раз не было сомнений. На часах девять утра, в такое время тетушка только протирает глаза и думает о первой чашке кофе.

— Ты просто не хочешь со мной разговаривать. — Голос ее заметно дрогнул. — Ладно, я могу это понять после вчерашнего, дорогая племянница. Ужас какое непристойное поведение. От такой тети впору отказаться насовсем.

Услышав такое, я, конечно же, отделалась от собеседника и через пару минут вернулась к разговору с Норие, которая к тому времени слегка приободрилась.

— Рей-сан, мы должны все исправить. Сегодня мы отправимся в Каяма и преподнесем подарки госпоже Коде и Сакуре Сато. Нам придется это сделать. Школа собирается устроить большую выставку в универмаге «Мицутан» — для лучших учеников, разумеется, — и я не могу остаться в стороне из-за каких-то мелких недоразумений. И еще мне нужно загладить свою вину ради твоей репутации в Каяма.

— Сакура правильно сказала, мне нечего делать в вашем классе, — напомнила я тете. — Икебана отнюдь не лучшее, что я умею делать в этой жизни. Честно говоря, я предпочла бы работать в вашем саду. Короче, я люблю цветы, но не настолько, чтобы оставаться в школе Каяма.

После этого мы довольно долго молчали, тетя Норие подбирала слова.

— Ты хочешь сказать, что бросишь занятия икебаной? На тебя не похоже.

На меня действительно не похоже. С тех пор как я приехала в Японию, я ни разу не опустила рук, я была готова ко всему: новые слова, новые блюда, новые правила. Я хотела удержаться на этом клочке земли. Я хотела понять жизнь, запечатленную знаками кандзи.

— У меня нет способностей — это раз. Вам приходится платить за меня огромные деньги — это два. Если бы я хотела продолжать, я могла бы платить и сама, но ведь я не хочу!

Хм, хм, не слишком-то убедительно. Звучит как попытка оправдаться.

— Я заплатила за твои занятия до конца июля, — уныло сказала тетя Норие, — поэтому тебе и разрешили заниматься в моем классе.

— Я верну вам ваши деньги.

— Какие глупости! Не забывай, что мы — семья. И кстати, что сказал бы твой отец, узнав, что ты бросаешь занятия, не доучившись? Он был бы ужас как разочарован.

Мой отец, да. Мой отец — ныне психиатр в Сан-Франциско — в свое время уехал в Штаты, стремясь обрести свободу личности. Если я расскажу ему о тетиных зверствах, он встанет в позу, произнесет монолог о манипуляциях и непозволительной властности в азиатских семьях и, разумеется, велит мне немедленно ехать домой. А я не хочу.

— Я не могу тебя принудить, — продолжила тетя Норие, — но могу попросить: поговори, по крайней мере, с госпожой Кодой. Иначе она вообразит, что на тебя оказали давление. Что ты ушла не по своей воле, понимаешь? А это никуда не годится.

— Хорошо, я пойду с вами, — решилась я наконец. — Но не сегодня. У меня встреча с клиентом.

— Мы можем встретиться после всех твоих дел. В «Волшебном лесу» в Роппонги, да? Там и купим подарки. Я надену свой желтый костюм от Ханае Мори... и ты, уж пожалуйста, постарайся выглядеть соответственно!

Не дожидаясь моего ответа, Норие повесила трубку.

После полудня я занималась приблизительной оценкой коллекции старинного фарфора Имари, принадлежащего пожилой даме, которая передавала свой дом детям и желала узнать стоимость вещей и мебели. Произнеся правдивые слова восхищения, я удостоилась чести выслушать историю о свадебном подарке для госпожи Мориты.

Хороши же были подарки в ревущих двадцатых, ничего не скажешь!

— Сервиз можно сфотографировать, если хотите, и поискать покупателя, — предложила я. — Этот способ безопаснее, в магазине вещи могут разбиться или их кто-нибудь украдет.

— Какого еще покупателя? — подозрительно прищурилась старая госпожа Морита.

— Например, высокородная леди которую волнует японское прошлое... Я знакома со многими коллекционерами из иностранцев, — говоря это, я думала о Лиле Брэйтуэйт.

— Иностранцев? Найдите мне покупателя японца, — повелела госпожа Морита.

— Такую вещь может купить только иностранец. — Я была терпелива.

Сервиз госпожи Мориты был прекрасен: бело-голубые тарелки с изображением сада камней со сливовым деревом, крошечными хризантемами и бамбуком, написанные цветной глазурью и золотом. Но ни один японец не купил бы его, оттого что тарелок было девять. Гайдзины же, как известно, понятия не имеют о магии чисел.

— Да, я знаю, о чем вы, — поморщилась госпожа Морита. — Можете взять их с собой. Попробуйте продать, я ими не слишком дорожу. А там посмотрим, может быть, я позволю вам заняться другими вещами.

Вот и замечательно. Я аккуратно завернула тарелки в мягкую бумагу и уложила в прочную кедровую шкатулку, ту самую, в которой их преподнесли в день свадьбы госпожи Мориты. Старушка взяла шкатулку из моих рук и обвязала ее чудесным розовым шарфом, на манер фуросики[7] чтобы мне удобнее было идти с ней по улице.

— Оставьте фуросики себе, — сказала она милостивым тоном, — это ведь цвет распустившихся бутонов сакуры, он подходит к вашему хорошенькому платьицу.

Следуя совету тете Норие, я нарядилась в бледно-розовое джерси с белым воротничком и манжетами — этакая гимназистка с амбициями. Подобный стиль в Японии годится для любого сезона. В городе на меня оглядывались с удовольствием, особенно в дорогом районе, где жила госпожа Морита. Платье, вообще-то, мамино, эпохи танцующих шестидесятых, подозреваю, что именно в нем она покорила воображение моего отца, молоденького врача-ординатора, прокладывающего первые тропки в клинике Джона Хопкинса.

Папины родители впали в отчаяние, когда он собрался жениться на белой американке, и только младший брат Хироси, тот самый, что впоследствии женился на Норие, встал на его сторону. Дядя Хироси и тетя Норие. Каждое лето маленькая Рей гостила у них в Йокохаме и все глубже и глубже погружалась в жизнь по кандзи, вызывая безмолвный протест семьи, оставшейся в Сан-Франциско. В конце концов я просто перестала появляться в Штатах, не приезжала целых четыре года, разве что однажды, когда пришлось оперировать колено.

Вспомнив об этом, я взглянула на свою коленку, выглядевшую сейчас вполне удовлетворительно под сияющим нейлоном чулка. Прошлым летом меня сбила машина, но все зажило, нога уже не болела и не подводила меня на бесконечных пролетах токийских лестниц, ведущих вверх и вниз. Я только немного задохнулась, выбираясь из метро на Роппонги-стейшн, и то оттого, что торопилась в «Волшебный лес» на встречу с тетей.

Когда японские торговцы называют лавочку на западный манер, чаще всего это звучит нелепо. Но «Волшебный лес» так похож на волшебный лес, что название совсем не режет слух. Все эти огромные псевдогреческие колонны, увитые плющом, и рождественские гирлянды, и таинственно освещенные цветочные ряды. Целый день можно бродить меж ними, переходя от Голландии — фермы с тюльпанами и ветряной мельничкой, к Англии — живописному коттеджу с классическим садом, и дальше — в Тосканию, где лимонные деревца рвутся вверх из терракотовых горшков на веранде и слегка колышется разливанное море белых вьющихся роз.

В школе Каяма заказывали цветы у того же поставщика, но в «Волшебном лесу» они выглядели свежее и пышнее, чем на занятиях икебаной. Я подошла к позеленевшим медным вазам по пятьсот долларов за штуку и вдохнула приторную сладость пятнадцатидолларовых роз. Недешево, да.

Японскую концепцию икебаны — чем меньше, тем лучше — здесь держали подальше от покупательских глаз, да чего там — давно вышвырнули за окно, за дорогое витражное окно, разумеется.

— Рей-сан! Не правда ли, прелестное местечко? — Тетя Норие материализовалась у меня за спиной.

В ее плетеной магазинной корзинке уже красовались яркое фарфоровое кашпо, расписанное в португальском стиле, и пара роскошных ножниц для икебаны с лезвиями из закаленной стали и большими удобными кольцами.

— Да, весьма, — согласилась я, с сомнением разглядывая этикетку с ценником. Десять тысяч иен. Так, прикинем — сто сорок пять иен за доллар, выходит, семьдесят долларов за одни только ножницы? — Вы уверены, тетя, что хотите сделать такой дорогой подарок? Тут полно красивых вещей на распродаже. Взгляните, скажем, на ирисы.

— Ну, зачем же им ирисы? Преподаватели могут взять себе любые цветы из тех, что имеются в школе. Хороший инструмент — другое дело. Помнишь, как Сакура одалживала в классе ножницы? Вот мы и вручим ей новенькую пару. У госпожи Коды дома есть маленький балконный садик, ей пригодится вот этот миленький горшочек.

— Я должна вам пять тысяч за ножницы... а сколько за миленький горшочек? — спросила я, покоряясь ее порыву.

— Ты мне ничего не должна! Но я скажу, что подарки от нас обеих, м-м-м?.. Ведь это я провинилась, а не ты... К тому же у меня карточка постоянного клиента, и эти покупки пойдут на особый счет для получения подарка на сумму в десять тысяч иен.

К тому времени как тетя Норие расплатилась и мы направились к выходу, на улице пошел дождь. Несмотря на погоду, у входа стояли люди, что само по себе привычное зрелище на улицах Роппонги, особенно у музыкальных магазинов, когда выходит новый диск Нами Амуро или что-то в этом роде.

Но эта компания явно хотела что-то сказать городу и миру: несколько десятков джинсовых молодых людей толпились у стеклянных дверей «Волшебного леса», размахивая плакатиками, написанными от руки на японском, английском и даже испанском. Последние я тоже смогла прочитать, хотя мой испанский изрядно ослабел со школьных времен.

«Цветы убивают», — гласил первый плакатик.

«Ваши розы воняют пестицидами», — сообщал второй.

— Это же антицветочники, — сказала я тете, приглядевшись к протестующим. Среди них были японцы, примерно половина, остальные смахивали на латиноамериканцев, у некоторых японские черты лица сочетались с темной оливковой кожей. Так обычно выглядят дети японцев, уехавших в Южную Америку в пятидесятых. Они часто возвращаются на землю предков в поисках подходящей работы. В Японии легче заработать, даже если ты просто официант или мальчик на побегушках.

— На японских плакатах написано: «Бутоны предвещают шторм» и еще всякая ерунда, — перевела для меня тетя Норие. — Пойдем же, нам следует поймать такси, — добавила она и бесстрашно врезалась в толпу, тараном выдвинув хрупкое плечо с висящей на нем школьной сумкой с логотипом Каяма.

— Покупая цветы из Колумбии, вы поддерживаете индустрию убийств! — В тетину руку вцепилась одна из джинсовых девиц. — Мадам, вы ведь не хотите убивать?

— Боюсь, я не знаю, о чем вы. — Тетя Норие одарила ее снисходительной улыбкой, будто дошкольницу, играющую с куклой на эскалаторе.

— Японцы требуют самых свежих и самых прекрасных цветов. Их привозят из Колумбии! А там рангерос поливают их всякой дрянью! Женщин, работающих на плантациях, травят десятью видами пестицидов, их дети рождаются мутантами. Двадцать восемь человек умерло!

Лицо тети Норие побледнело, наверное, она представила себе все эти затейливые букеты, проходящие через ее ловкие руки за неделю занятий.

— Какие именно цветы? — спросила она, заметно запинаясь.

— Розы и гвоздики! Это основной импорт из Колумбии, но есть еще и другие. Присоединяйтесь к нашему бойкоту, и владельцы плантаций вынуждены будут задуматься.

Ага, задумаются они. Если импорт в Японию уменьшится, им придется задуматься о рецепте нового средства. Очередного зелья, способного сохранить в искусственной свежести все эти невостребованные розы и гвоздики. Я открыла рот, чтобы сообщить об этом девице, но ее уже оттеснил кудрявый черноволосый латинос с раскосыми японскими глазами, на спине его джинсовой куртки было вышито: «Народ против цветов-убийц», а спереди просто две буквы — Че.

— Вы с нами или против нас? Вы за людей или за цветы? — прокричал Че прямо тете в лицо.

— Я за любые формы жизни, — нашлась Норие. — Я бы с вами побеседовала, но, к сожалению, тороплюсь. Мне нужно успеть в Каяма Каикан.

— В школу Каяма? Мерзкое заведение! Они расходуют наши цветы охапками! У наших женщин, что ни день — выкидыши и дети-уроды, а дамочки из Каяма любуются своими орхидеями! — Парень приблизил лицо к тетиному почти вплотную, и я заметила, как тетя брезгливо поежилась.

— Семья Каяма — это нацисты цветочного мира! — выступил еще один демонстрант, и маленький Че подпрыгнул от радости.

— Вот именно! Покуда вы, высокородные господа, покупаете цветы у Каяма и этого презренного торговца, вы можете считать себя убийцами вдвойне!

— Но я не покупала цветов, смотрите! — Тетя Норие расстегнула замочек своей школьной сумки и достала коробку в цветастой подарочной бумаге. Не увидев в глазах собеседников особого доверия, она содрала упаковку, вынула из коробки ножницы и подняла их высоко над головой. — Вот!

— Смотрите, у нее оружие! — заорал неугомонный Че. — Камрады, не забывайте — только пассивное сопротивление!

Камрады с готовностью сгрудились возле тети.

— Осторожно! — передавали они по цепочке, мешая английский с испанским. — Вызывайте полицию! Мы признаём только пассивное сопротивление!

Тетя крутила ножницами в воздухе, я покрепче прижала к груди фуросики с тарелками госпожи Мориты, и мы стали понемногу пробиваться вперед. Тетю Норие все еще трясло от напряжения, когда мы наконец оказались в такси, в квартале от «Волшебного леса». У меня же, как на грех, побежала петля на колготках.

— Не могу поверить, — всхлипывала Норие, уткнувшись в бумажную салфетку. — Я так сочувствовала этим людям. А они накинулись на нас! Представляешь, они всерьез подумали, что я способна на насилие!

— Зря они привязались к Каяма, — вступилась я за школу и сама удивилась. — Таких Каяма в Японии несколько сотен, и все покупают цветы в Колумбии.

— Наш иемото входит в десятку богатейших людей в стране, он всегда на виду, — пояснила тетя. — Но ненавидеть его — это так несправедливо! Если бы эти молодые люди провели хотя бы полчаса с Масанобу-сан, они бы поняли, как он безупречен.

Думаю, тетя могла бы называть учителя просто Масанобу, без почтительной частицы, ведь она была его давнишней студенткой и приятельницей. Частью его круга. Когда мы вышли из такси и ступили на порог Каяма, швейцар, ради меня не шевельнувший бы и пальцем, кинулся открывать тете двери с подобострастной улыбкой.

— Симура-сан, вам нужно присутствовать на совещании по поводу выставки в «Мицутане», — закивала ей дежурная дама в зеленом костюме, выходя из-за стойки полированного дерева, на которой красовалась одинокая белая калла, символизирующая принцип чем меньше, тем лучше.

— Я совершенно забыла об этой встрече! Скажите мне, мисс Окада, куда мы должны пойти? — спросила тетя Норие.

— В классную комнату. Это на четвертом этаже, — ответила мисс Окада. — Они будут рады, что вы пришли. Мне так нравятся ваши композиции!

— Они вовсе не заслуживают вашего внимания, — скромно возразила тетя. — Кстати, у меня к вам необычная просьба: нужно завернуть один подарок в красивую бумагу. Найдется ли у вас что-нибудь подходящее?

— У меня в офисе есть рулон бумаги, разрисованный сухими бутонами сакуры, это прекрасно подходит к нынешнему сезону. — Мисс Окада ухватилась за возможность оказать услугу. — Спуститесь, пожалуйста, минут через десять, все будет сделано в лучшем виде.

— Вот так так! Они, видите ли, будут мне рады! Да они меня даже не пригласили! — ворчала тетя Норие, когда мы поднимались в лифте, только не на четвертый этаж, а на второй. — Что они там делают? Перемывают мне косточки? Ну, ничего... Разумеется, все уладится, как только мы вручим подарки Коде-сан и Сакуре-сан.

— Надеюсь, мы их найдем, не приезжать же сюда еще раз, — сказала я, потирая ноющую коленку. Наверное, я ее ушибла, продираясь через пикет у «Волшебного леса».

Мы миновали комнату секретариата, где барышни сидели перед компьютерами в специальных фартуках, защищающих от радиации, которую, как считают в Японии, излучают мониторы. Я тоже надевала такую штуку, когда в прошлом году мне просвечивали рентгеном поврежденную ногу.

— Ого, посмотри-ка сюда, — внезапно сказала тетя, когда мы проходили мимо дверей директорского офиса. — Это же Нацуми Каяма, дочка иемото. Я давно ждала случая представить тебя ей и Такео, ее брату-близнецу.

Мы подошли к Нацуми, моя сияющая тетя и я с безразличным выражением на лице.

Желтое с оранжевым узором платье наследницы Каяма было явно от Лили Пулитцер — эксклюзивной марки, которой славился «Мицуган». Желтые лодочки на острых, как стилеты, каблуках делали ее стройные ноги еще стройнее. Я тут же вспомнила побежавшую петлю на своих дешевых колготках, но было уже поздно. Нацуми машинально улыбнулась тете и уставилась на меня с таким восторгом, как будто встретила любимую подругу школьных лет.

— Прелесть! — выдохнула она наконец, и я не сразу поняла, что речь идет о платье, а не обо мне.

— Это мамино, — пояснила я, кивнув, — я нашла его в старом шкафу, когда гостила у нее в последний раз.

— Нацуми-сан, позвольте представить вам мою племянницу Рей Симуру, — вмешалась тетя. — Рей родилась в Сан-Франциско, но живет теперь с нами. — И, обернувшись ко мне, добавила: — Нацуми составляет прелестные композиции! В них столько юности!

— Ну что вы, они весьма посредственны, — хихикнула Нацуми. — Все говорят, что я не слишком-то способная.

— Неправда! — воскликнула тетя. — А как же ваши изумительные букеты для той витрины в модном бутике? Их даже сфотографировали для «Ханако»! Рей, конечно же, видела эти снимки.

Ну да, я покупаю молодежные журналы, вроде этого «Ханако». А что делать? Мой японский, увы, не позволяет мне читать ничего более приличного. Вежливо улыбнувшись, я спросила Нацуми, не видела ли она госпожу Коду. Неплохо было бы покончить с этим поскорее, затем отдать изящно завернутые ножницы Сакуре — и домой.

— Ах да. Кода-сан! Я тоже ее искала. Никто ее не видел вот уже часа полтора, но она, разумеется, где-то здесь. С этой ее тростью далеко не уйдешь!

— Может быть, она на школьной встрече, на четвертом этаже? — спросила я.

— Все давно закончилось. Дамы пьют чай в кафе, — сообщила Нацуми.

— А где же Сакура-сан? Может быть, она наверху? — спросила тетя, и я отчетливо представила, как в ее голове быстро поворачиваются колесики, возвращающие нас к нашей цели.

— Вероятно, она еще в классе. А вы, что же, пропустили заседание по поводу выставки в «Мицутане»?

— Э-э-э... Спасибо, Нацуми-сан. — Тете явно не понравился последний вопрос. — Передавайте привет Такео-сан и вашему уважаемому отцу. Пойдем в класс, Рей.

Как только я последовала за тетей к лифту, Нацуми окликнула меня.

— У вас колготки порвались, — сказала она шепотом, когда я обернулась. — У меня есть запасная пара в ящике стола, могу одолжить.

— Спасибо. — Я улыбнулась ей. — Не стоит. Я обойдусь.

— Сакура заметит, — предупредила Нацуми. — Она такое всегда замечает! Не хочу, чтобы она вас обидела.

Судя по сверканию колготок на длинных тонких ногах Нацуми, можно было представить, сколько стоит эта ее запасная пара. Такое одолжение обошлось бы мне слишком дорого. В дорогих колготках непременно зацепишься за гвоздь.

— Не волнуйтесь, — покачала я головой, — и спасибо вам за заботу.

Я помахала ей рукой, улыбнувшись в ее озадаченное лицо, и направилась к лифту. Двери его закрылись у меня перед носом, и кабина унеслась вверх с тетей Норие внутри, оставив меня дожидаться и разглядывать вспыхивающие цифры на табло: сначала девятку, потом все остальные. Цифры вспыхивали по одной, показывая, что лифт, спускаясь, останавливается на каждом этаже. Наконец я зашла в пустую кабину и, подкрашивая губы перед зеркалом, поняла, что безупречное великолепие Нацуми изрядно меня смутило.

На четвертом этаже я вышла в тот же холл, где на прошлом уроке прихватила вишневые ветки для занятий. Тети Норие нигде не было видно.

«Наверное, она в классе», — подумала я и постучала в закрытую дверь.

В ответ оттуда раздался такой странный, похожий на кошачье мяуканье звук, что я отшатнулась. Кошки всегда напоминают мне о смерти, с тех пор как в прошлом году... Впрочем, это не важно.

Ричард уговаривал меня взять кошечку в дом, но я отбивалась, как могла. Кошки меня пугают. На всякий случай я положила пакет с антикварными тарелками на пол, открыла дверь и вошла.

Тетя Норие была где-то в дальнем конце комнаты, мяуканье тоже доносилось оттуда, наконец я сообразила, что это тетин голос, и пошла на него. На полу лежала женщина. Тетя сидела возле нее на корточках, и мне стало ясно: кому-то плохо, и она пытается помочь. Я ускорила шаг, но стоило мне приблизиться, как тетя Норие повернула ко мне залитое слезами лицо и хрипло проговорила:

— Рей, девочка моя, не подходи! Стой, где стоишь. И, ради всего святого, не смотри сюда!

Но я туда уже посмотрела. Сакура Сато лежала на полу, как будто в обмороке. Глаза ее были закрыты, а рот раскрылся, обнажив несколько золотых пломб в зубах.

Кровь струилась по ее шелковой белой кофточке. Из ее горла торчали ножницы для икебаны. Я увидела знакомую крупную рукоятку и повернулась к тете Норие с вопросом, готовым сорваться с моих губ.

Но тети Норие там уже не было.

3

Я вылетела в холл, задев дверью пакет с тарелками госпожи Мориты, оставленный там всего час тому назад. Электронная табличка над дверью лифта подмигивала девяткой. Долго ждать! Я свернула к пожарному выходу и побежала вниз по ступенькам. Двумя пролетами ниже кто-то тоже не стал дожидаться лифта, я слышала звук шагов.

На втором этаже, у дверей административного офиса, я обнаружила тетю Норие в полуобморочном состоянии на руках у мисс Окады.

— Сакура, — стонала тетя. — Сакура...

Наконец появилась полиция: несколько угрюмых людей в синей униформе. Среди них, к моему удивлению, оказался лейтенант Хата — мой старый знакомец из токийской Метрополитан полис — молодой кареглазый офицер с вечно растрепанными черными волосами. Впрочем, удивляться было нечему — район Роппонги был его территорией.

Выгнув тонкую бровь, он дал мне понять, что видит меня, но вслух не сказал ни слова, вероятно, оттого, что поблизости расхаживал инспектор Национальной полиции — начальственный дядька лет сорока, сначала терзавший школьного швейцара, а затем взявшийся за тетю Норие, которая от его повелительного, резкого голоса совершенно расклеилась и ударилась в слезы. Лейтенант Хата предложил ей сесть и успокоиться, тогда инспектор взялся за меня, и тут уж мне пришлось нелегко. Пока я старательно излагала события последнего часа, в холле чирикнул звоночек прибывшего лифта, двери открылись, и мы увидели спину Нацуми, обтянутую желто-оранжевым платьем, и услышали ее громкий голос, спорящий с кем-то невидимым.

— Терпеть не могу эти твои штучки! — сказала она своему собеседнику, который слегка придержал двери лифта, норовившие закрыться, обогнул Нацуми, вышел и явил нам свою элегантную фигуру, подчеркнутую мятым, как и положено, льняным костюмом, и свое раздраженное лицо, уже виденное мной однажды: золотистое, смуглое лицо того самого парня, которому я строила глазки на прошлом занятии.

— Ты этого не сделаешь! Даже и не пытайся! — взвизгнула Нацуми, выбегая вслед за ним, но, увидев толпящийся в холле народ, отступила и благовоспитанно поклонилась: — Ах, простите! Мой брат и я немного повздорили. Надеюсь, мы не слишком вам помешали?

Так вот оно что. Высокомерный красавчик был не кто иной, как наследник семьи Каяма. Собственно, почему бы и нет? Несмотря на то что большую часть любителей икебаны в Японии, да и во всем мире, составляют женщины, во главе школ почти всегда стоят мужчины. Этому скучающему Такео достанутся вся слава и все деньги, и это чертовски несправедливо.

— Почему вы не на рабочем месте? — спросил он мисс Окаду. — Вам следовало вызвать госпожу Коду, для того чтобы оказать полиции помощь. Это ее забота.

— Но ее здесь нет! — заявила тетя Норие пронзительным голосом, еще полным слез. По крайней мере, это были первые членораздельные звуки, произнесенные ею с тех пор, как в школу прибыли полицейские.

Лейтенант Хата представился по всей форме и попытался было заговорить с Такео, но тот прервал его:

— Здравствуйте, лейтенант. Мы, знаете ли, уже внесли деньги на благоустройство города и его окрестностей.

Хата натянуто улыбнулся и пояснил, что сегодня он здесь не для того, чтобы собирать пожертвования.

— Преподавательница школы, по имени Сакура Сато, была найдена мертвой, — сказал он. — Две ученицы — Рей и Норие — нашли ее там, наверху.

Услыхав это, Нацуми коротко вскрикнула и покачнулась, как будто собираясь упасть в обморок. Такео поддержал ее, и в этот момент из дверей вновь спустившегося лифта вывалилось человек шесть учениц, оторопевших при виде мужчин в униформе.

— Это еще что такое? — гневно воскликнул инспектор Национальной полиции. — Школа должна быть официально закрыта! Сколько еще человек в здании?

— Точно не скажу, — ответил невозмутимый Такео. — Полагаю, что человек тридцать.

— В десятиэтажном здании? Это не так уж много.

— Не все этажи заняты, — пояснила мисс Окада, — шестой, седьмой и восьмой пустуют, на десятом — пентхауз семьи Каяма, и, как вы можете видеть, дети иемото здесь, с нами.

— Запечатайте выходы. — Инспектор махнул рукой двум своим помощникам. — А вы, мисс Окада, помогите им.

— Но нас всех ждут дома к обеду! — вступила Ёрико с недоуменным видом. Она явно понятия не имела, что происходит.

Ученицы принялись перешептываться. Мэри Кумамори, студентка, что приносила на урок собственноручно вылепленную керамику, казалось, застыла на месте, а две иностранные студентки — Лиля Брэйтуэйт и Надин Сен-Жиль — поглядели в мою сторону, как будто ожидая помощи.

— Сакура Сато мертва, — сказала я по-английски.

Лиля задохнулась и стала ловить воздух ртом, Надин бросилась к ней, наткнувшись по пути на административную стойку. Ваза с одинокой каллой опрокинулась, и вода разлилась по красноватой полированной поверхности, напомнив мне такую же лужицу, растекающуюся сейчас вокруг тела мертвой Сакуры, да что там лужицу, наверное, натекло уже целое море.

Нервный инспектор Национальной полиции постукивал зонтиком по сланцевому синевато-серому полу:

— Симура-сан, вы и ваша племянница нам понадобитесь. Мы должны подняться наверх, где вы покажете нам, как все происходило.

— О нет, только не это. — Тетя Норие снова принялась всхлипывать.

Ёрико подошла к ней и бережно обняла.

— Она в шоке, — мрачно констатировала тетина подруга. — Ей надо отдохнуть.

— Я уже пытался дать ей такую возможность, — не менее мрачно ответил лейтенант Хата. — Побудьте с ней, пока мы с племянницей поднимемся наверх.

Я пошла за ним, лейтенант вызвал лифт, завел меня в кабину и так ловко нажал кнопку вызова, что инспектор не успел и глазом моргнуть, как мы отправились наверх без него. Ничего, пусть займется дамами.

— Национальная полиция узнала о случившемся из последней сводки. — Лейтенант Хата поглядел на меня многозначительно. — Но это, разумеется, дело столичной полиции. Тем более в этом районе. Как вы себя чувствуете, Симура-сан?

— Так себе. Мне придется посмотреть на это еще раз?

— На тело смотреть необязательно, но на место преступления — придется. Расскажите мне, что вы увидели, когда вошли в комнату. Желательно включить в повествование больше деталей, чем вы сделали это внизу, для инспектора.

Боже мой, я же все уже рассказала! Отвечать ему мне не хотелось, я молча смотрела в пол, где кем-то оброненные лежали несколько бутонов цветущей сакуры.

— Это займет всего лишь минуту, Симура-сан, — произнес лейтенант, снимая обувь у входа в комнату. Я сделала то же самое и вошла в класс в своих блестящих колготках с дыркой на видном месте. Сакура лежала там, где и прежде, но никакого мерещившегося мне кровавого моря вокруг нее не было. Кровь запеклась на ее ключицах и только. Возле тела топтался полицейский фотограф, быстро щелкающий затвором камеры, трое полицейских ползали по полу, собирая комочки грязи и пыль.

Ножницы по-прежнему торчали из горла Сакуры, но что-то изменилось.

— Жалюзи были подняты! — сказала я полицейским. — Когда я зашла и увидела тетю над телом Сакуры Сато. А теперь они опущены.

— Это сделали мы, — отозвался фотограф, — для съемки со вспышкой. И чтобы в окна никто не глядел.

Здание Каяма Каикан было покрыто специальным зеркальным стеклом — в дневные часы вы могли смотреть наружу, но увидеть, что делается внутри, было невозможно. Эти жалюзи годились лишь для одного — чтобы полуденное солнце не слепило глаза. Вот и Сакура на прошлом уроке попросила их опустить, чтобы лучше видеть создаваемый ею шедевр.

— Сэр, тут какой-то подозрительный пакет! — К нам подошел еще один офицер, указывая на фуросики с тарелками госпожи Мориты, найденные им за дверью класса.

Я попыталась объясниться, но лейтенант Хата все же пожелал заглянуть внутрь и заглянул. Перед тем как открыть роскошную шкатулку, он велел обсыпать ее специальной пудрой для обнаружения отпечатков пальцев — хотя какие там могли быть отпечатки, кроме моих и госпожи Мориты?

— Отсюда украли одну старинную тарелку! — воскликнул офицер, отомкнув замочки. — В десятом отделении пусто!

— О нет, их было девять, — сказала я, — именно поэтому их так трудно продать.

По тем гримасам, которыми обменялись офицер и фотограф, я поняла, что, на их просвещенный взгляд, дело это совершенно гиблое.

Лейтенант Хата спустился со мной вниз, на второй этаж.

— Вам нужна помощь, чтобы добраться домой? — спросил он.

— Вы что же, меня отпускаете? — изумилась я, уж чего-чего, а опыта общения с японской полицией у меня хватало.

— Но вы ведь не скроетесь из страны, не правда ли?

— Нет, я еду в северо-западный Токио, — я покачала головой, — мой адрес есть на визитке.

— Мы будем держать вас с тетей в курсе расследования. Это неприятно, что вы оказались в роли свидетелей, но, думаю, все обойдется.

Он разрешил мне воспользоваться его телефоном, чтобы позвонить кузену Цутоми Симуре — Тому, как мы его звали — в больницу Святого Луки.

Тетя Норие просто не смогла бы вернуться в Йокохаму сама, ее всю трясло. Ехать со мной она отказалась наотрез.

Услышав печальные новости. Том сказал, что найдет врача, который его подменит, и немедленно приедет за матерью в Каяма. Он приехал через полчаса, по-прежнему в белом халате, накинутом поверх невзрачного серого костюма.

Студентки, все еще отирающиеся в холле, посматривали на него с интересом: едва за тридцать, красавчик, без обручального кольца, вполне подходит на роль жениха для чьей-нибудь дочери.

— Как это случилось, Рей? — Лицо Тома раскраснелось, как если бы он бежал всю дорогу, а не вылез из такси с кондиционером, которое я видела у дверей здания.

— We were in the wrong place at the wrong time[8], — пояснила я на английском, которым Том владел в достаточной мере. Меня утомили прислушивающиеся дамочки.

Сначала их до смерти напугала полиция. Теперь они желали хоть что-нибудь получить взамен, на худой конец — тему для разговоров.

Я хотела сказать Тому еще кое-что, но он уже отвернулся, переключившись на Такео Каяму, который стоял неподалеку в своем неотразимом мятом льне, беседуя вполголоса с инспектором Национальной полиции. Мне хотелось спросить Тома, откуда он знает Такео, но ничего не вышло — спустя несколько минут он уже провожал свою маму к машине, чтобы доставить ее домой.

4

В час пик Чиёда-лайн была невыносима. «Еще двадцать минут, и ты выйдешь из метро, — говорила я себе, — еще только двадцать минут». Вчера примерно в это же время пополудни люди в метро то и дело поглядывали на меня — из-за охапки вишневых веток, которую я с трудом удерживала, а сегодня никто даже взгляда не поднял, хотя в глазах у меня явственно читался ужас смерти. Потный офисный народец толкался у меня за спиной и дышал в затылок, школьники с рюкзачками занимали оставшееся пространство, причем все умудрялись делать вид, что даже пальцем друг друга не касаются. Таков неписаный этикет метро в большом городе: хоть смейся, хоть плачь — никто ничего не заметит.

Ну, я и заплакала тихонько.

Правда, выйдя на Сёндаги-стейшн и вытирая мокрые глаза, я получила салфетку от молоденькой продавщицы в белом халатике, похожем на тот, в котором Том приехал за тетей Норие, только коротеньком.

— Аллергия на вишню? — спросила она сочувственно. — Салфетка — это подарок от Клиники традиционной медицины. Обращайтесь в клинику Недзу!

Я пробормотала благодарность и поспешила вверх по Сансаки-дзака, одной из улочек Янаки — токийского райончика, счастливо сохранившего облик деревушки эпохи Эдо благодаря некоторым зданиям, уцелевшим с тех времен, несмотря на бомбежки Второй мировой. Я любила свой Янака, с его магазинчиками тофу на каждом углу и узкими улицами, где никто не приковывал цепями оставленные велосипеды, а жители выставляли цветы в горшках прямо на мостовую перед домом.

Теплое и безопасное местечко, одно-единственное на весь огромный Токио.

Оказавшись в своей квартире, я заперла дверь, накинула двойную цепочку и задвинула два больших засова. Я все еще оставалась девушкой из Сан-Франциско, а там с этим делом не шутят. Устроившись на своем матрасике-футоне, я оглядела комнату, освещенную только двумя бумажными фонариками, от которых по стенам бродили тени. Раньше это выглядело романтично, но теперь казалось жутковатым.

Мысли мои крутились вокруг тети Норие и купленных ею ножниц. Не прошло и пятнадцати минут, как мы с тетей появились в школе, а два острых лезвия из закаленной стали уже вонзились в шею Сакуры. Неужели это сделала тетя? Моя родная тетя?

Уму непостижимо.

Что происходило в комнате, пока меня там не было? Отец как-то упоминал, что человек в состоянии аффекта часто не осознает своих действий, а после не помнит ничего из того, что натворил. Когда тетя наконец заговорила с полицией, все, что она могла вымолвить, это «не помню, не знаю», к тому же она не упомянула о своей ссоре с Сакурой, а ведь это непременно выплывет наружу.

От таких мыслей мне совершенно расхотелось готовить обед, пришлось обойтись чашкой зеленого чая и парочкой сладко-соленых сёнбей, правда, от двух крекеров у меня разыгрался такой аппетит, что я, не заметив, опустошила всю пачку.

Направляясь с пустой коробкой на кухню — если это пространство размером со шкаф можно назвать кухней, — я заметила огонек автоответчика, мигающий в темноте, и нажала кнопку.

— Рей? Это Лиля Брэйтуэйт из класса икебаны.

Канадки произносили это слово так же неправильно, как и американки, вместо того чтобы тянуть первую гласную «и», с легким придыханием перед слогом «ба».

— Я так рада, что ты позвонила, — продолжала Лиля оживленным голоском. — Мы должны непременно поговорить обо всех этих старых вещах. Завтра я буду дома до одиннадцати утра. Я живу в Роппонги-Хиллс, номер семьсот два, позвони мне, если сможешь заехать.

Она, разумеется, звонила до того, как все произошло. До смерти Сакуры. Я записала номер квартиры, остальное было и так ясно. Роппонги-Хиллс когда-то был и моим домом тоже. Я жила там с Хью. «Похоже, что Лилины апартаменты окажутся побольше нашей тогдашней квартирки с двумя спальнями», — подумала я и поняла, как мне не хочется туда ехать. Проходить мимо консьержа, который непременно меня узнает, подниматься в знакомом лифте, проезжая знакомый этаж, вдыхать всю эту счастливую полузабытую жизнь... Бр-р, я просто не могла этого сделать.

Набирая Лилин номер, я собиралась сказать, что наша деловая встреча вряд ли возможна после того, что случилось в Каяма Каикан. Какой уж тут, мол, антиквариат.

— Ох, это ты? — Лиля тяжело дышала в трубку. — Я только что вернулась из школы. Полиция говорила со всеми по очереди! Это было ужасно долго! Как бы я хотела залезть в свою ванну и отлежаться в горячей воде. А еще придется готовить обед для малышей... Нет, я положительно сойду с ума.

— Извини, что побеспокоила. Я просто хотела узнать насчет завтрашнего утра. Мы отменяем нашу встречу, не так ли?

— Завтрашнего утра? Ах да, я же тебе звонила. Забыла совсем. — Лиля сделала паузу. — Нет, я не хочу ничего отменять.

— Но ведь ты сама сказала, что вымоталась, разговаривая с этими полицейскими...

— Ну и что? Мне нравится, когда со мной происходят разные вещи! Жизнь от этого кажется не такой безотрадной.

— Прости, но я не смогу приехать к тебе в Роппонги. Не хочу видеть это место. Давай встретимся где-нибудь еще.

— Но наша школа тоже находится в Роппонги! Ты была там вчера и сегодня, — напомнила мне Лиля.

— Да... Но... Обстоятельства мои нынче таковы... — Я сочиняла настоящее японское оправдание, понимая в то же время, что на английском языке оно звучит неубедительно.

— Но мне нужно поговорить с тобой, — настаивала Лиля, — и антиквариат тут ни при чем. Мне нужно поговорить о школе.

Со мной? Почему бы ей не поговорить с лейтенантом? Насмотрелась на плачущую перед полицейскими тетю Норие? Боится, что с ней, как с иностранкой, обойдутся по всей строгости? Гайдзин он и есть гайдзин.

— Ладно, — сказала я, накопив в себе дозу необходимого сочувствия. — Но встретимся в другом месте, не в твоей квартире.

— Господи, но я же не могу никуда выйти! У меня трое малышей дома, а нянька приезжает после одиннадцати... Потом у меня аэробика, потом ланч в женском клубе... Все расписано по минутам! — Такое отчаяние звенело в Лилином голосе, такая безнадежность, что я не выдержала. И сломалась.

— Вы сильно изменились, мисс Симура!

Это было первым испытанием, когда я вошла в залитый солнцем вестибюль Роппонги-Хиллс, весь из мрамора и стекла. Ну конечно же, это господин Ои, здешний консьерж.

— Это все волосы, — буркнула я мрачно. В старые добрые времена мои волосы были шикарно подстрижены и блестели, теперь же они отросли, завились бессмысленными локонами, и было совершенно ясно, что до приличного вида им расти еще год, а то и два. Я спасалась гелем и крупными заколками: зализывала все напрочь и заправляла за уши, отчего вид у меня, если верить Ричарду Рэндаллу, был как у Изабеллы Росселлини в версии для бедных.

— Нет, не волосы. Ваши глаза! Они усталые и безутешные.

Будешь тут безутешной. Но рассказывать консьержу о причинах своей усталости я не собиралась.

Про убийство в школе Каяма скоро передадут по телевизору и напечатают во всех таблоидах.

— Я пришла к Лиле Брэйтуэйт. Апартаменты номер семьсот два.

— Она вас ждет? Ну, так идите. Я и звонить ей не стану. — Он тяжело вздохнул, перед тем как задать свой главный вопрос: — А когда же вернется в Токио господин Глендиннинг?

— Никогда. — Я была на удивление спокойна. Я могла бы сказать ему, что смерть, увиденная вблизи, может расстроить девушку ничуть не меньше, чем неверный возлюбленный, но я просто попрощалась и направилась на седьмой этаж.

Найти дверь Лилиной квартиры, сплошь разрисованную детьми, было нетрудно. Я постучалась осторожно, чтобы не задеть рисунка, прилепленного над дверной ручкой, и хозяйка мне открыла. На Лиле были лазоревого цвета легинсы для аэробики и белая футболка. За ее мускулистую, стройную ногу цеплялась девочка лет трех. Двое других малышей, судя по довольным воплям, наслаждались в соседней комнате мультфильмом про кота Дораэмона.

— Как сказать по-японски «добро пожаловать»? — спросила Лиля скучным голосом. — Иррасаи? Горничная еще не явилась, так что извини за беспорядок.

— Мамми, а сейчас я хочу крекер, — заявила малышка, и пока Лиля ходила на кухню за пачкой, я немного огляделась в гостиной, по форме похожей на ту, что была у нас с Хью Глендиннингом, но совершенно иной по интерьеру.

Старинный китайский ковер, усыпанный пластиковыми динозаврами; чайный столик розового дерева, заставленный чашками с недопитым чаем и яркими цветными ведерками; роскошный тансу — сундук эпохи Мейдзи, — задвинутый к стене и укрытый полиэтиленом от безжалостных детских ручек... Неужели этого хотел Хью, когда заговаривал со мной о семье и о доме? Черт, я все-таки вспомнила его. И как тут не вспомнить?

Вернувшись, Лиля засунула крекер в широко разинутый ротик дочери и потащила ее в соседнюю комнату, где надрывался телевизор, потом она плотно закрыла дверь и подошла ко мне.

— Здесь такой безумный хаос, пойдем лучше на кухню.

Я смахнула овсяные хлопья с кухонного стула и устроилась за отскобленным дочиста деревянным столом, на котором красовался кувшин с белыми и розовыми розами, наверняка купленными в «Волшебном лесу», в двух кварталах отсюда.

Лиля поставила в микроволновку две чашки с чаем, плеснула в них молока, не спрашивая меня, стану ли я это пить, а когда я попросила сахару, размешала его сама, как будто я была одной из ее малышек. Все это время она не переставала говорить, как она безумно рада, что у кузена Ричарда завелась нормальная подружка, потому что родители безумно волновались, а она, Лиля, так старалась найти ему подходящую пару, но все кончалось безумно плохо.

Я слегка насторожилась, но решила пока промолчать.

— Что ты хотела сказать про Каяма? — Я поставила на стол свою чашку с невыносимо сладким чаем. — Ты ведь хотела поговорить со мной об этом, не так ли?

Лиля напряглась, но лицо ее оставалось непроницаемым.

— Я только хотела узнать... Ты что же, знакома с одним из тех полицейских?

— Лейтенант Хата? Заходит иногда. Кстати, в прошлом году здесь, в Роппонги, он расследовал ограбление.

— У нас, в Роппонги-Хиллс? Это невероятно! — Тут она невольно посмотрела на дверь в гостиную, наверное, чтобы убедиться, что детей еще никто не украл.

— Это был редчайший случай, — утешила я Лилю, — буквально единичный. Лейтенант Хата допрашивал тебя, верно? У него приличный английский.

— Не думаю, что я его поняла. К тому же я перепутала факты. У него наверняка осталось неправильное впечатление.

— Ты рассказала ему о той ссоре? Между Сакурой и тетей Норие? — Это меня больше всего беспокоило.

— Нет. Он не спрашивал. Зато спрашивал о том, где были все мы в момент убийства, и я... Боюсь, я сказала ему неправду. Только я думаю, что он все равно узнает, и мне придется объяснять все сначала. Это безумно неудобно! — Продолжая говорить, Лиля вытащила чистые стаканы из посудомоечной машины и расставила их на кухонной полке. Ей пришлось встать на цыпочки, и ее короткая футболка задралась, обнажив спину с несколькими длинными свежими царапинами. Детишки поиграли с мамочкой в джунгли и тигров? Жуткое дело — эти материнские обязанности.

— Лейтенанта не стоит бояться. Он очень добрый, к тому же он молод и отнюдь не такой формалист, как его старшие коллеги. Ты можешь рассказать ему все, что рассказала мне.

— Ты сама ему расскажи, — Лиля поморщилась, — у тебя это лучше получится. Ведь ты наполовину японка. И твоя тетя Норие — влиятельная персона в нашей школе. А я помогу тебе с теми антикварными тарелками, о которых мы говорили.

Грубоватый переход. Я бы с удовольствием избавилась от тарелок госпожи Мориты, но не такой ценой.

— У меня уже есть покупатель, — сказала я холодно. — Что касается тети Норие, то ее влияние представляется мне сомнительным. Ее даже не позвали на совещание по поводу выставки в универмаге.

— Это была не наша идея! — Лиля отвела глаза. — Вы просто слишком рано ушли. Это Сакура предложила собраться на следующий день и еще раз все обсудить. Мы были уверены, что госпожа Кода или еще кто-нибудь сообщит об этом твоей тете. Все это безумно странно.

Ладно, допустим, я поверила, но ведь это еще не все? Я не отводила выжидающего взгляда от Лили.

— Я сказала лейтенанту, что приехала в школу в четыре часа и поднялась наверх с моей подругой Надин. Сакура беседовала с нами в классе около получаса, а потом мы решили выпить чаю в школьном кафе. После чаепития мы спустились вниз на лифте и увидели всю эту толпу... И полицейских. — Лиля перевела дыхание. — Но на самом деле я не ходила с ними пить чай. Я пришла только под конец. Я ходила искать госпожу Коду.

— Госпожи Коды там не было, — сказала я, — мы тоже ее искали. И тетя, и Нацуми, и даже мисс Окада.

— Но мне-то от этого не легче, верно? — с надеждой спросила Лиля. — Или все-таки легче?

— Лиля, я уверена, что, пока ты бродила вокруг офиса администрации, тебя заметила целая куча народу. На втором этаже полно секретарш. Это и будет твое алиби.

— Да нет же! Никто меня не видел. Я ходила не на второй этаж, а на десятый! — Она вдруг залилась румянцем. — Туда, где пентхауз семьи Каяма. Меня в их квартиру однажды приглашали на обед, потому что я президент иностранного студенческого клуба.

До вчерашнего дня я понятия не имела, что апартаменты Каяма располагаются в том же здании, что и школа. Норие как-то упоминала в разговоре про их живописный летний дом, но это ведь где-то за городом.

— Как ты попала на десятый этаж? — спросила я. —Туда ведь даже лифт не доезжает.

— Доезжает до девятого, а там нужно выйти и пройти через холл в такой небольшой вестибюльчик. Оттуда наверх ведет отдельная лестница.

— И что, по-твоему, госпожа Кода могла делать на этой отдельной лестнице? Она ведь служащая, а не член семьи...

В этот момент из гостиной раздался пронзительный вопль, и, не успев мне ответить, Лиля вскочила и ринулась в соседнюю комнату. Девочка, которая требовала крекер, лежала теперь на полу. На ней верхом сидел мальчишка лет четырех и тыкал огромными ножницами ей в голову, прямо в легкие беленькие волосики.

В этот момент перед моими глазами возникла Сакура с торчащими из горла ножницами. Мороз по коже.

Наверное, я издала какой-то звук, потому что третий ребенок — семилетний мальчик — оторвался от телевизора и поглядел на меня.

— Мамми, ты же обещала, что больше не будет японских нянек, — воскликнул он капризным голосом.

— Я не из Японии, — сказала я, пытаясь обрести душевное равновесие. — Я говорю по-английски, как и ты. Мы родились на одном континенте, но в разных странах. Угадай, откуда я?

— Ты... ты... ты из какого-то дурацкого места!

— Тихо, Дональд, — фыркнула Лиля. — Дети, вы невыносимы!

Она вытащила зазубренное орудие из дочкиных кудрей, и я заметила, что лезвия сделаны из пластика и совершенно безопасны.

— Если вы, малышня, не возьметесь за ум, я от вас сбегу!

— Ты и так сбегаешь, — заметил Дональд еще более противным голосом. — То аэробика, то магазины... От тебя никакого толку.

Неужели про этих деток мой дружок Ричард рассказывал с таким умилением?

— Извини, Рей. — Лиля старательно смотрела в сторону. — Мы поговорим позже. Волосы у Дарси так перепутались, что придется вымыть их с кондиционером. А Дэвиду нужно отдохнуть.

Теперь заревел четырехлетний Дэвид, еще громче, чем его сестра. А Дональд направил дистанционный пульт на телевизор и вдавил кнопку громкости до отказа.

— Когда договорим? — прокричала я, стараясь пробиться сквозь обрушившийся грохот.

— Ох, не знаю я, — прокричала Лиля мне в ответ. — Приходи завтра в «Мицутан». Может быть, я смогу удрать из дому на часок.

«Мицутан»? Неужели школа собиралась проводить цветочную выставку, несмотря на гибель одной из лучших преподавателей? Какая, однако же, бестактность с их стороны.

В тот день я покинула Роппонги-Хиллс, отягощенная старыми воспоминаниями и новыми недоумениями.

5

Я несколько раз звонила тете Норие в Йокохаму, но она не поднимала трубку.

Ее мягкий голосок, записанный на кассете автоответчика, советовал мне оставить сообщение.

Я последовала совету. Отправившись затем на антикварный аукцион, я прослонялась там среди старинных столов и стульев допоздна, но была так расстроена, что ничего не купила, а выйдя наконец на улицу, увидела стенд с газетой «Асахи синбун».

С первой полосы на меня смотрели Сакура и тетя Норие. Тетино фото было взято из архивов — она позировала фотографу возле цветочной композиции, получившей первый приз на какой-то выставке 1996 года. На внутренних страницах красовались Такео, Нацуми и я сама, прошлогодняя, со слишком короткими волосами и в чересчур коротком платье. Как я могла наряжаться подобным образом? Когда такие вещи выходят из моды, они выглядят нелепо. Прочесть статью мне было не под силу, и, вернувшись в Янаку, я зашла в «Фэмили Март», магазинчик моего приятеля, господина Ваки, открытый после заметного успеха его первого магазинчика в районе Нихондзуцуми.

— Симура-сан, добро пожаловать! — воскликнул хозяин, когда я вошла в безупречно отмытые стеклянные двери, украшенные фигурками из мультиков.

Все эти «Фэмили Март» выглядят одинаково: шик, блеск, чистота, повсюду горы комиксов и вкусной еды. Этот «Март» был не просто «Март»: в нем работал сам владелец — обладатель круглого животика, способный за час слопать половину подноса с карамельками просто от скуки.

Пустеют дороги.

Цветением сакуры третий день

никто не любуется.

Такими словами меня встретил господин Вака, когда я подошла к прилавку.

— Что это? Еще одна вишневая пословица? — спросила я.

— Нет, это хайку Рёты. В нем говорится о вишневых цветах, которые завяли, оттого что на них никто не смотрел. Так и с людьми. Когда встречаешь кого-нибудь после долгой разлуки, это совсем другой человек, верно? Я не видел вас какое-то время, и теперь вы уже другая — вы уже ближе к тому дню, когда увидите лицо смерти.

— Вы такой поэтичный, — сказала я. А что тут еще скажешь?

— Моя фамилия в буквальном смысле означает «поэзия», — гордо сообщил мне господин Вака. — Я просто с ума схожу по литературе!

— Классно. Но у меня к вам просьба, правда скорее прозаическая, — призналась я, протягивая ему «Асахи». — Переведете для меня статейку?

— Вы выглядите голодной и несчастной, — заметил господин Вака. — Прогуляйтесь к прилавку с карамельками и выберите себе что-нибудь по душе. Это улучшит ваше вечернее настроение.

Я прогулялась и, прихватив пакетик кренделей в шоколадной глазури, приготовилась медленно жевать и внимательно слушать.

— Итак, Сакура Сато, одна из лучших учительниц школы Каяма, погибла от проникающего ножевого ранения. Дело — в статусе особой важности — передано в руки полиции. Студентка Норие Симура сообщила о произошедшем несчастье.

— Моя тетя вовсе не студентка, а преподаватель, — возразила я.

— Мисс Рей Симура, общественный следователь по раскрытию убийств, помогала лейтенанту Хате из Токийской городской полиции на месте преступления. Племянница госпожи Норие Симуры только наполовину японка. В Японии она занимается антикварным бизнесом, в прошлом году ее прибыль составила два миллиона иен, — монотонно читал господин Вака.

Даже не знаю, что меня больше расстроило: идиотское выражение «общественный следователь» или печальный факт моей мизерной прибыли за последний год — пятнадцать тысяч долларов, даже меньше. То есть для меня эта цифра звучала не так уж плохо, но серьезным клиентам могла показаться смехотворной.

Почему я думаю о пустяках, когда случилось такое несчастье?

— Тут еще одна история, — господин Вака перевернул страничку, — про то, как обе женщины из семьи Симура оказались замешаны в жестоком и диком столкновении у модного цветочного магазина «Волшебный лес» в Роппонги. Называется «Террор в „Волшебном лесу" как прелюдия к убийству».

Репортеры «Асахи» изрядно потрудились, опросив всех и каждого.

Продавец из «Волшебного леса» вспомнил и то, что мы с тетей Норие слегка поспорили из-за пары ножниц для икебаны, и то, что она платила кредиткой, потребовав поставить штамп на своей карточке постоянного покупателя.

Лидер общества «Народ против цветов-убийц», господин Че Фуджисава, заявил, что тетя Норие угрожающе размахивала ножницами в толпе мирных демонстрантов у выхода из магазина. Он охарактеризовал тетю как типичную представительницу японской буржуазии, не дающую себе труда задуматься над той ценой, которую приходится платить обществу за ее цветочные удовольствия.

— Он изрядно преувеличивает. По его словам, тетя Норие просто не в своем уме, а это совсем не так. Вы же ее видели! — напомнила я господину Ваке. — Мы приходили вместе, когда я покупала разные мелочи для новой квартиры.

— Верно, я ее видел. Она сказала, что мои продукты выглядят несвежими, а цены на домашнюю утварь слишком высоки!

— Это было недоразумение...

— Ничего подобного! Хотите, я прочту дальше? Тут еще официальный комментарий самого господина Каямы.

— Вы имеете в виду Такео?

— Да нет же, Такео — всего лишь наследник иемото но не сам иемото. Кстати, известно ли вам, что означает его имя, написанное иероглифами кандзи? — Господин Вака с учительским видом протянул мне газету.

— Бамбук? — Я узнала иероглиф, он был одним из той сотни японских знаков, с которой начинают все новички.

— Именно. Вероятно, в семье флористов детей называют соответственно. Имя Нацуми означает «собирать цветы», и, если верить фотографии, она и сама весьма недурной цветочек.

— Э-э-э... — Я решила воздержаться от комментариев. — Что там еще написано?

— Написано, что Масанобу Каяма, шестидесятипятилетний владелец школы, в то время, когда было совершено убийство, находился в универмаге «Мицутан», где готовится выставка икебаны. Вечером того же дня он дал интервью в своем пентхаузе, в Каяма Каикан, где выразил сожаления о потере одной из лучших преподавательниц школы, отдавшей икебане двадцать пять лет жизни, получившей высший учительский статус — ридзи — два месяца тому назад. Он добавил также, что композиции Сакуры вдохновляли многих ее учеников, равно как ее мудрые советы и вдумчивые эссе в ежегодном альманахе школы под названием «Стрелы бамбука». Госпожа Сато много путешествовала, пропагандируя искусство икебаны и девиз школы Каяма «Истина в естественном» ...бла-бла-бла... Школа намерена почтить память Сакуры поминальной церемонией во время выставки в универмаге «Мицутан», которая будет проводиться с пятницы по воскресенье с десяти до восьми.

Последняя фраза меня просто ошеломила. Они собираются провести эту несчастную выставку, несмотря на убийство! К тому же иемото, аккуратно перечислив формальные заслуги Сакуры, в сущности, не сказал о ней ни единого хорошего слова. Похоже, он ее здорово недолюбливал. Госпожа Сато была не просто соринкой в его глазу, или — как это? — колючим шипом у розы, нет, тут было что-то еще.

— Ну и что вы собираетесь делать? — Господин Вака прервал мои размышления.

— А что я могу сделать? Молиться, чтобы мою тетю не арестовала токийская полиция.

— Но вы ведь следователь, хотя и не профессиональный. Разумеется, вы можете помочь! — настаивал мой приятель.

— Да какой я следователь?! Я антиквар, вот я кто. Ого! Да у вас есть сакура-моти — Я углядела знакомую упаковку в одной из витрин. Мне нравились эти пирожные из клейкого риса, завернутого в молодые вишневые листья, к тому же они могли пригодиться для чаепития с клиентом, которое я запланировала на выходные у себя дома.

— Помогите своей тете. Это ваш долг хорошей племянницы, — продолжал поучать меня господин Вака, заворачивая покупку. А я-то думала, что он терпеть не может мою Норие.

Что ж, либо он гораздо благороднее и душевнее меня, либо ему нужна продолжительная, сочная история для обсуждения с покупателями... Вторая версия больше похожа на правду, или как?

Дома я первым делом прослушала автоответчик. Ричард оставил мне сообщение о нашей с ним встрече в пятницу. Мама поинтересовалась, почему я не звонила целый месяц, и оставила мне телефонный номер в Южной Калифорнии, где она занималась обустройством новой усадьбы. Я записала номер, хотя знала, что не стану звонить.

Мне пришлось бы рассказать ей обо всем, что произошло, после чего меня немедленно и без разговоров отозвали бы домой. Такова моя мамочка.

Я открыла новую страничку в блокноте и записала: «Кто был в Каяма Каикан в момент убийства?» Лиля Брэйтуэйт и ее подруга Надин, Мэри Кумамори, та самая, с которой Сакура так грубо обошлась, и Ёрико, лучшая тетина подруга. Потом Такео и Нацуми, мисс Окада, еще несколько японских женщин, имена которых я могла узнать у тети Норие.

«Те, кто был неизвестно где», — написала я на другой страничке. Там оказалось всего два имени: госпожа Кода и Масанобу Каяма.

Лейтенант Хата наверняка знал об этом больше. Может, он давно вычеркнул всех вышеперечисленных из своего списка и ищет теперь убийцу-маньяка.

В японской криминальной истории бывали и такие. Человек девять-десять, пожалуй.

Подумав об этом, я обернулась посмотреть на сине-белые тарелки госпожи Мориты, которые стояли теперь на моем кухонном тансу, ровненько в ряд, все девять абсолютно непродаваемых штук. Сдается мне, они останутся здесь навсегда, или как? Тут я отложила блокнот и набрала тетин номер, надеясь, что она ответит, но снова услышала сигнал записывающего устройства. Правда, как только я произнесла свое имя, тетя Норие взяла трубку.

— Спасибо, Рей, девочка, за твои звонки и заботу, — сказала она измученным голосом.

— Как дела у вас в Йокохаме?

— Вокруг дома полно журналистов, — прошептала она в трубку, как будто они могли ее услышать. — Это так ужасно. Один из них даже принес матрас и ночевал на улице возле наших дверей! Они все ждут, когда я выйду! Завтра, после полудня, мой муж должен был вернуться из Осаки, но я попросила его задержаться, чтобы они на него не накинулись. У тебя, в Янаке, то же самое?

— Нет, у меня все спокойно. — Поглядев в окно, я увидела только парочку подвыпивших студентов. Хорошо, что моего номера нет в телефонной книге. И адреса нет соответственно. Есть, правда, номер факса: «Антикварная фирма Рей Симуры», и на этот номер начали было приходить сообщения, но я вовремя выключила аппарат.

— Почему бы вам не приехать ко мне? — предложила я. — Моего имени нет в телефонном справочнике. А из моей софы легко получается кровать.

Под деревом ищи спасенья,

когда в беде —

не под тростинкой, —

продекламировала тетя Норие. — К тому же они меня непременно выследят. Ума не приложу, как добраться завтра до «Мицутана».

— Не слишком-то здравая идея, — заметила я.

— Нам нужно там быть, они оставят специальное место для семьи Симура... Представляешь, что будет, если оно окажется пустым?

— Нам? Да я только испорчу всю вашу икебану. Помните, что Сакура сказала о моих способностях?

— Нам не стоит отстраняться от школьной жизни, — сказала тетя вкрадчивым голоском. Этот голосок она обычно использовала, чтобы заставить меня надеть кимоно и показаться ее друзьям. — Это все равно что признать свою вину. Настоящие Симура должны продвигаться вперед, несмотря на препятствия, так было на протяжении многих столетий. Кто, если не мы сами, защитит наше доброе имя!

М-да... Похоже, я зря пригласила ее поселиться в моей квартире. С утра до вечера выслушивать лекции о самурайской чести — нет уж, увольте!

— Тетя Норие, я вас люблю и сделаю все, что вы скажете. Икебана так икебана, «Мицутан» так «Мицутан».

— Это займет всего несколько часов. — Она явно повеселела. — Подумай только: наше появление на выставке так важно для всех... И для меня.

Когда я положила трубку и собралась было поесть, выяснилось, что, кроме бутылки «Асахи супер-драй», засохшего в холодильнике риса и парочки маринованных редисок, на обед ничего не предвидится.

Когда я жила с Хью, мне приходилось готовить хорошо продуманные, очень японские обеды каждый день: рыба на гриле, обжаренные в масле овощи, правильной вязкости рис и все такое прочее. Этому тетя научила меня чуть ли не в младенчестве, как только я смогла держать в руке тяжелый кухонный нож. Резать быстро, резать ловко, резать безопасно. В памяти у меня тут же всплыла картинка: Сакура с пронзенным огромными ножницами горлом. Моя тетя была здесь ни при чем. Теперь я знала это наверняка.

Правда, ночью мне приснилась тетя, бродящая по моей комнате, точно призрак. Она загораживала собой окно, умоляя меня туда не смотреть. Я все же посмотрела и увидела там, на улице, ковер из лилий и хризантем, разбросанных на асфальте как попало, умирающих, с почерневшими, скрюченными, уродливыми бутонами и листьями, пахнущими гнилью.

— Это похороны! — плакала тетя. — Мои похороны!

Во сне — с той странной легкостью, которая дается нам только в сновидениях — я перенеслась на кладбище и встала перед гробом, покрытым белой парчой. Вокруг меня плакали люди: двоюродный брат Цутоми и мои родители, которые почему-то стояли с чемоданами и в нелепой дорожной одежде.

— Нет! — закричала я во сне и проснулась в холодном поту.

В квартире было темно и спокойно, только в кухне мерцал крохотный красный огонек бойлера. Я уставилась на него, стараясь унять сердцебиение и пытаясь не думать об очевидном: то, чего хотела от меня тетя Норие, было больше чем спасение доброго имени семьи Симура, это было что-то еще. Но что?

6

Не так-то просто выбрать лучший универмаг в Японии, но «Мицутан» всегда был особенным. Я вошла в его огромные двери с улицы Синдзюки-дори и с удовольствием оглядела сияющий зеркальный зал, залитый светом доброй сотни люстр, улыбающихся девушек в розовых костюмчиках и бело-розовых шляпках и знакомые до слез Прада и Гуччи, разумеется.

Магазин составляют две восемнадцатиэтажные башни, кое-где соединенные пешеходными коридорами. Шесть этажей забиты дамскими нарядами, и среди них, конечно, Шанель, на которую я сегодня даже не взглянула, и Николь Миллер, чьи глянцевые весенние платьица заставили меня замереть на мгновение. К тому же в этом отделе я заметила пару знакомых ослепительных ног в дорогом нейлоне — да это же Нацуми Каяма! Она стояла, так низко нагнувшись над охапкой роз, что из-под короткого синего платья показался кружевной краешек белого пояса для чулок. Все японки поголовно — от гимназисток до старушек — сходят с ума по поясам для чулок.

Нацуми трудилась над пышным витринным букетом, пытаясь сделать его таким же совершенным и утонченным, как и она сама. Меня, надо сказать, удивили две вещи — щедрость хозяев универмага, разорившихся на живые розы для пластиковых манекенов, и скорость, с которой Нацуми оправилась от потрясения, вызванного смертью Сакуры Сато. И двух дней не прошло.

Эскалатор вознес меня на двенадцатый этаж. Здесь располагался музей «Мицутана». В его северной галерее были выставлены полотна работы Матисса — убийственная плата за вход! — а рядом пристроилась выставка икебаны, где платить нужно было в четыре раза меньше — тысячу иен, примерно семь американских долларов.

Галерея, вся сливочно-золотая, была заставлена длинными цветочными ящиками и корзинами с вишневыми ветками. Никто не заметил моего прихода: женщины из школы Каяма корпели над материалом, зато стоило мне найти место, помеченное именем Симура, как я тут же наткнулась на госпожу Коду.

— Мисс Симура, как мило, что вы здесь! Ваша тетя и Ёрико-сан еще не пришли, — прощебетала она. — Бамбук и лилии в ведерке. Я обрезала им стебли под водой и оставила их там — отдохнуть и вдоволь напиться.

Она говорила о цветах как о человеческих существах. А обо мне как о равноправной участнице здешнего действа.

Я согласно кивнула и вставила заранее подготовленное:

— Моя тетя и я искали вас в тот день, когда умерла Сакура.

— Я слышала об этом, — тихо сказала госпожа Кода, при этом ее подбородок дернулся, как будто она подавила желание поглядеть через плечо, не стоит ли кто рядом.

— Где же вы были? — спросила я, с опозданием понимая, как неделикатно это прозвучало.

— Я была в здании. — Она отвела взгляд и старательно поправила стебель лилии, норовивший выпасть из ведерка.

— В апартаментах Каяма? — продолжала я приставать, вспомнив о предположении Лили.

— Нет, я была на девятом этаже, работала в офисе по указанию иемото. Вам следовало бы спросить об этом у мисс Окады.

Было бы совсем уж неделикатно сообщать госпоже Коде, что вышеупомянутая девица понятия не имела о ее местонахождении. Я попыталась сменить тему:

— Пожалуй, похожу тут, поучусь чему-нибудь. Кстати, не видели ли вы Лилю Брэйтуэйт?

— Нет. Она звонила, сказала, что опаздывает. Какие-то неувязки с няней, по всей вероятности, — сообщила госпожа Кода. — Хорошо, погуляйте и отдышитесь, но помните, что мы должны закончить все композиции к шести часам вечера.

Я перевела глаза на лилии, отливающие такой же нездоровой желтизной, что и лилии в моем ночном кошмаре, и подумала, что к этому материалу я не прикоснусь ни за что.

Рукодельница Мэри Кумамори, та самая, что лепила хорошенькие горшочки для икебаны, склонилась неподалеку над высоким керамическим кувшином, обвивая его длинной зеленой лозой. Рядом ждали своей очереди еще четыре кувшина.

— Вы сами их сделала? Или как? — спросила я, вспоминая пленительную манеру тети Норие задавать вопросы.

Мэри кивнула, слегка смутившись.

— Они сделаны из рук вон плохо. Я попыталась скопировать вазу шестнадцатого века работы мастеров Бизен[9].

— Вы работаете, глядя на фотографии? — предположила я.

— Нет, я собираю старинную посуду. И, если удается заполучить живописный экземпляр, делаю его копию.

Старинную посуду. Экая скромница. Трудно придумать пятисотлетнюю вазу обворожительнее и дороже, чем ваза Бизен. «Хотела бы я знать, чем занимается ее муж, способный оплачивать такие счета?» — подумала я и тут же одернула себя: что за пошлый сексизм! Мэри вполне может сама зарабатывать деньги, разве нет?

— Потрясающая работа! — Произнося это вслух, я подумала, что лучшими курсами для Мэри могли бы стать курсы уверенности в себе, правда, найти такие в Токио — задача безнадежная.

— Это всего лишь хобби, — вяло возразила она.

— Но выглядит очаровательно, ни дать ни взять работа профессионала, — продолжала настаивать я.

— Далеко не все так думают. — Мэри уткнулась в лозу, не поднимая глаз. — Если честно, я не очень расположена разговаривать. Я скорблю об уходе госпожи Сакуры.

Надо же. Скорбит о человеке, два дня назад безжалостно унижавшем ее перед всем классом. И это можно понять. Я извинилась за то, что побеспокоила ее, и, обернувшись, увидела тетю Норие.

— Ёрико еще не появилась, — сообщила я ей.

— Значит, мы вдвоем! — воскликнула Норие. — Давай приниматься за дело.

— Если я могу помочь, позовите меня, хорошо? — предложила Мэри. — Свою работу я закончила, и у меня еще осталась виноградная лоза.

— Посмотрим, — кивнула тетя, продвигаясь к отведенной нам нише. Она кланялась всем, кто попадался нам по дороге, пытаясь выглядеть бодрой и безмятежной. Женщины кланялись в ответ, но ни одна не произнесла полагающегося приветствия.

— Эти лилии выглядят неважно, — сказала мне тетя, убедившись, что разговаривать с ней никто не собирается. — Они почти увяли. Хорошо, что я принесла немного цветов из нашего сада.

Ничего себе немного. Целую бадью японских ирисов — высоких, с исчерна-фиолетовыми лепестками, все еще туго закрученными в бутоны. Ага, кошмарных желтых лилий мы благополучно избежали.

Для начала мы занялись бамбуком: вымыли длинные гибкие стрелы, потом обрезали каждую, вынимая мякоть, чтобы стебель мог заполниться водой. Два часа утомительного стояния над большой ванной, согнувшись в три погибели, зато на все это время мы исчезли с глаз высокомерных школьных дамочек.

Подготовив бамбук, мы укрепили его стоймя полукругом, на манер заборчика — и подрезали кое-где электрической пилой, чтобы заборчик получился волнистым. Дальше было уже легко — оставалось воткнуть ирисы в бамбуковые стебли и украсить композицию вьющейся зеленой плетью, взятой у Мэри.

— Так вот что вы собирались сделать! — Подошедшая Нацуми ткнула в нашу работу наманикюренным пальчиком. — Кода-сан говорила, что это будет нечто особенное.

— Я намеревалась работать с лилиями, — сказала Норие тем чирикающим голоском, который бесил меня до крайности. — Но поставщики прислали увядшие лилии, и нам пришлось сочинять на ходу.

— В таком случае кому-то придется переписывать вашу карточку! На ней черным по белому написано — лилии. — Нацуми отчего-то казалась задетой. — А у вас ирисы «кроличьи ушки».

— Вообще-то это другой сорт, — заметила тетя.

— А сколько их всего? — влезла я с дилетантским вопросом.

— В нашем школьном пособии перечислено семь сортов. Карликовые ирисы, махровые ирисы, бородатые ирисы, мечевидные ирисы, потом еще голландские, немецкие сорта... — Тетя загибала пальцы. — Не важно, я сама перепишу карточку.

— Но каллиграфия должна соответствовать! — не унималась Нацуми.

А я еще считала ее доброй барышней, после того случая с колготками. Оказалось, все дело в привычке тыкать пальцем и давать ценные указания.

— У вас столько хлопот сегодня, Нацуми-сан, — сказала я умильно, надеясь ее отвлечь. — Вы, наверное, очень утомились, особенно после тяжелой работы с букетами в женском отделе, там внизу...

— Николь Миллер! — Нацуми скорчила гримаску. — Предполагалось, что эти букеты сделают нашей выставке хорошую рекламу. Но это безнадежно.

— Я так не думаю, — заметила тетя Норие, не остывшая от спора.

— Молодые женщины не станут тратить деньги на выставку икебаны. — Нацуми принялась заполнять для нас новую карточку, выводя аккуратные иероглифы кандзи зеленым фломастером. — На тысячу иен можно славно посидеть в какой-нибудь забегаловке.

Что правда, то правда... Я сама там недавно обедала. Интересно, Нацуми тоже любит их знаменитые френч краллерс — жареные пирожки? Ее животик выглядел таким плоским — казалось, туда не поместился бы и единственный френч краллер, не то что вся порция целиком.

— Да, нынешних студентов привлечь не так просто, — вздохнула тетя. — В мое время двадцатилетним девушкам приходилось изучать икебану.

— Они просто хотели замуж, — заметила Нацуми. — Вы ведь тоже занимались этим, чтобы заполучить мужа, верно? А когда вышли замуж, сразу бросили. А теперь ваше гнездо опустело, и вы снова взялись за бамбук и лилии.

Мне бы за такие слова здорово досталось, но с Нацуми тетя была подчеркнуто вежлива.

— Я всегда любила икебану, — голос тети Норие едва заметно дрогнул. — В то время, когда я не посещала школу, я занималась дома.

— У тети и сейчас есть группа учениц, — вступилась я, — они приходят каждую неделю. У тети Норие — профессиональный сертификат!

Ну да, сертификат. У некоторых домашних хозяек, вроде моей тети и Ёрико, были эти учительские сертификаты, дающие право преподавать. Но даже та символическая плата, которую они получали от своих учениц, по молчаливому уговору принадлежала школе Каяма. Я также слышала разговоры о творческом взносе, то есть о пятнадцати тысячах иен, заранее заплаченных каждой ученицей, в том числе и тетей Норие — за себя и за меня, — за право участвовать в выставке универмага «Мицутан». Вот в этой самой выставке, где мы стояли сейчас с тетей, выслушивая светские глупости от бессовестной девицы, чьи карманные деньги только что пополнились нашими двумя с половиной сотнями долларов.

Покидая «Мицутан» примерно через час, я заметила команду с телекамерами, поджидающую у входных дверей. Ага, значит, наверх их не пустили, и теперь они отираются здесь, надеясь перехватить тетю Норие. Хорошо, что кузен Том оставил машину на подземном паркинге, куда они с тетей и отправились в надежде избежать журналистского внимания, а я помахала им на прощание и пошла прямиком к выходу для персонала. Мне тоже не хотелось столкнуться с прессой, между прочим.

— No hablo japones, — громко сказала я охраннику, пытавшемуся меня остановить.

Прикинувшись бестолковой латинос, не говорящей по-японски, я очень кстати вспомнила о своих планах на вечер. Мне предстояла встреча с Ричардом в «Сальса-сальса» — бразильском клубе, недавно открывшемся на окраине шикарного района Ниси-Адзабу, на восток от Роппонги. Дома пришлось переодеться в подходящее платье — короткое, скользящее, цвета алого пламени. Оно подходило не только к сальсе, но и к моему вечернему настроению. Ни чулок, ни колготок без затяжек в доме не обнаружилось. Я махнула рукой и надела туфли на босу ногу. Не слишком-то пристойный вид, если учесть, что в Токио колготки носят даже с шортами в сорокаградусную летнюю жару. Тем более что к вечеру похолодало, и ноги у меня покрылись зябкими пупырышками, а босые ступни прилипали к кожаной подкладке туфель, и при ходьбе раздавалось оглушительное хлопанье. Хорошо, если клуб окажется шумным и этого безобразия никто не услышит.

И он оказался шумным: переоборудованный подвал в типичном для юго-восточной части Роппонги-дори скучном здании. Группа, производящая шум, называлась «Бесподобные попугаи», и в пандан этому сомнительному названию у дверей, выкрашенных бирюзовой краской, красовались чучела попугаев.

Охранник-латинос оглядел меня с ног до головы прежде, чем позволил зайти. Плата за вход составляла две тысячи иен, но меня пропустили бесплатно, и я вошла в комнату, затейливо декорированную фигурками животных, вырезанными из дерева, и стала потихоньку пробиваться через толпу жизнерадостных японских яппи и гостей-иностранцев.

Ричард попался мне на глаза почти сразу. Он ласково беседовал с молоденьким барменом, облокотившись на полированную стойку из тикового дерева, причем настолько увлек своего собеседника, что тот совсем не обращал внимания на очередь посетителей, жаждущих коктейля, и заворожено смотрел Ричарду в рот.

— Ты рановато пришла, Симура. — Мой приятель, казалось, был не рад мне совершенно. — Но ты надела мое любимое алое платье. Наверняка тебе от меня что-нибудь нужно!

«Вот это вряд ли», — подумала я и заказала местный фирменный напиток — кайпиринъю, охарактеризованную Ричардом как бразильское пойло из лимона и сахара, где все остальное — любовь.

— И еще ликер кашаса, — добавил бармен, которого звали Энрике. На кайпиринъю он вовсе не был похож[10], стильный парень, классический обитатель района дискотек. Он то и дело встряхивал головой, и золотые серьги в его ушах красиво покачивались.

— Ты говоришь на испанском или португальском? — спросила я Энрике, хотя Ричард говорил с ним по-японски.

— Конечно, на испанском, я ведь из Перу, а не из Бразилии!

— Ага, значит, ты перуджин — вставил довольный Ричард.

— Здесь меня называют никкей-перуджин, перуанец японского происхождения. Я не просто какой-нибудь гайдзин, навроде тебя, маленький блондинчик!

— Мне нравятся смуглые темноволосые парни, знаешь ли. А вот Рей их терпеть не может. Ей чем светлее, тем милее, — поддел меня Ричард.

— Ничего подобного! — Я перешла на свой школьный неловкий испанский. — У меня было целых три японских бойфренда. Правда, ни с одним ничего путного не вышло... А где же моя кайпиринья?

— Славно будет хлебнуть забористого тростникового спирта после жестоких японских переживаний, — произнес Ричард по-английски. — Ты говорила мне, что эта икебана надоела тебе до смерти, но я и не подозревал, что это в прямом смысле!

— Поговорим об этом в другом месте. — Мне не хотелось, чтобы весь клуб, во главе с барменом, выслушивал мои печальные истории.

— Да не говорит он по-английски! — Ричард кивнул в сторону Энрике, отлучившегося за лимонами к другому концу стойки, где в него немедленно вцепились давно ожидающие посетители. — Ладно, не хмурься. — Ричард небрежно обнял меня за плечи. — Ты же знаешь, этими злобными шуточками я просто хочу поднять тебе настроение.

Я позволила себе приникнуть к нему на минуту, мне просто нужно было тепло человеческого тела. Этого в последние дни, надо сказать, здорово не хватало.

— Черт знает что творится, — сообщила я Ричарду, — но посмотрел бы ты на мою тетю — она ходит с задранным носом, притворяется, что все у нее чудненько, и как ни в чем не бывало участвует в выставке икебаны в «Мицутане».

— Правильно делает, — заметил Ричард, — а что ей остается? Скрываться гордо в горном ущелье? Если она останется одна, то крыша у нее поедет непременно...

«Бесподобные попугаи» завели макарену, и на танцпол высыпалась целая горсть счастливых барышень, умеющих это танцевать. Кавалеры же, напротив, не торопились, внимательно оглядывая красоток, которые кукольно двигали руками — вверх и вниз — и вертелись вокруг своей оси, демонстрируя упругие прелести. Однако единственным, кто попался на удочку, оказался иностранец — неуклюжий парень со слишком короткой стрижкой, выдающей морского пехотинца в увольнении. Он пробился в самую середину танцующих и принялся выделывать коленца.

— Норие осталась совсем одна. Дядя Хироси все еще в Осаке, а мой кузен Том день и ночь пропадает в больнице. Я пригласила ее пожить со мной, — сказала я Ричарду.

— Да она тебя с ума сведет! — воскликнул он, взяв мои руки в свои и сочувственно поглаживая запястья.

— Она не согласилась. Боится, что наведет на меня прессу... И она права. Том увез тетю домой прямо из универмага «Мицутан». Надеюсь, что они не попали в журналистскую засаду.

— Зато ты, похоже, попала, — заметил Ричард, поглядев на мои запястья, исчерканные мелкими царапинами, оставшимися от работы с бамбуком.

— Нет, это бамбук. Пришлось сегодня потрудиться... А завтра нужно будет вернуться в «Мицутан» и поглядеть, не развалился ли наш шедевр.

— Бедная детка. Зря ты позволяешь своей тете собой помыкать.

— В японской семье мы, младшие, слушаемся старших беспрекословно, — сообщила я ему занудным голосом.

— Никогда бы не позволил родственникам складывать за меня мою икебану, — усмехнулся он, все еще поглаживая мои руки.

— Поэтому твоя кузина Лиля не знает, что ты голубой?

Ричард выронил мои руки, покраснел и молчал до тех пор, пока не вернулся Энрике. Дождавшись нового приятеля, он принялся шептать ему на ухо что-то тайное и сладкое, а я, почувствовав себя лишней, стала озираться вокруг, разглядывая посетителей. И что же я увидела? Кабинку в дальнем углу полутемного зала, на стене кабинки — крючок для одежды, а на крючке — знакомую джинсовую куртку, пестро расшитую всякой всячиной. Никак Че Фуджисава собственной персоной! Он грустно сидел перед огромной тарелкой с рисом и бобами, тянущей не меньше чем на двадцать три сотни иен, задумавшись, вероятно, о судьбах колумбийских бедняков. А еще обзывал нас буржуйками, чертов лицемер. Но то, что я увидела через секунду, заставило меня забыть о дорогой закуске экологичного господина Че — парень поднялся и протянул руку, приветствуя кого-то, с кем собирался нынче пообедать. Этот кто-то — я была в этом уверена — являлся его кровным врагом. Этот кто-то сменил свою корпоративную сбрую на черную футболку и щегольские джинсы — не просто «Ливайз», а винтажные, пятидесятых годов — за такие токийский яппи, не моргнув глазом, выложит семь сотен долларов. Фактуру этой дивной джинсы я могла отличить издалека.

Такео Каяма! Че налил ему пива, и они начали мирно беседовать, а я все еще не могла отвести от них изумленного взгляда.

Когда я спохватилась и стала выбираться из-за стола, сбивчиво объяснив Ричарду, увлеченному обменом телефонными номерами, что встретила нежелательных персонажей, было уже поздно. Один из персонажей встал и направился к нашему столику, а второй остался в кабинке и оттуда насмешливо поглядывал в предвкушении занятного зрелища.

— Кого ты встретила? — Ричард наконец оторвался от Энрике. — Надеюсь, мужчину? Мужчина — это то, что тебе нужно.

— Adios[11] — Я не хотела вдаваться в подробности.

— Нет, никуда ты не пойдешь! Не упускай свою редкую возможность. — Ричард соскользнул с табуретки и обхватил меня за талию. — Мы с Энрике тебе подыграем. Узнаёшь песенку?

— О нет, только не ламбада! Я же не умею! — Не хватало еще выставить себя дурой, достаточно того, что Такео и Че увидели меня в этом подозрительном, злачном местечке.

— Обожаю строгих неуклюжих девиц! — Ричард явно был настроен пошалить. — Энрике, ты поможешь?

— Он на работе. — Я попыталась вывернуться, но меня держали крепко.

— Ничего, у меня как раз перерыв, — заявил довольный Энрике, отложил свой шейкер и вышел из-за барной стойки.

Не успела я и глазом моргнуть, как оказалась посреди танцевального подиума, зажатая между двумя игривыми партнерами, как кусок мягкого сыра между булочками. Они так зазывно крутили бедрами, что и мне пришлось слегка покрутить своими — не стоять же, опустив руки — и потоптаться на месте, изображая оживление, под завистливыми взглядами танцующих в одиночестве девиц.

Как только песня закончилась, я попыталась удрать, но не тут-то было. Энрике затеял учить нас с Ричардом танцевать меренгу. При этом они взялись за руки и не выпускали меня из своих скользких от пота объятий, пока музыка не оборвалась, сменившись песенкой помедленнее — нечто напоминающее U2 на испанский манер. Тут я наконец

выскользнула, при этом Ричард больно ущипнул меня за руку и прошептал прямо в ухо:

— Вперед, Рей! Не теряйся, ты теперь королева бала!

Совершенно ошалевшая, я ринулась к дверям, к выходу, но тут меня остановила рука пожестче и покрепче, чем у Ричарда, — тот самый охранник, что впустил меня без билета.

— Вы не заплатили за выпивку!

Я потянулась было за деньгами, но не обнаружила своей сумочки на привычном месте — о, невезение! — я ее забыла на стойке бара, когда Ричард потащил меня плясать.

Пришлось под конвоем возвращаться через весь зал в поисках того места на стойке, где оставался мой стакан. Место мы нашли, но стакана уже не было. Как, разумеется, и сумочки.

Оглядевшись в полутемном зале, я не увидела своих спутников — счастливые, они растворились в танцующей разноцветной толпе. А я осталась один на один со своим суровым конвоиром.

— Сумки нет. Кто-то в вашем баре приворовывает, — сообщила я охраннику, не особенно надеясь на сочувствие.

— Я даже знаю кто, — засмеялся он, — тот, кто пытается смыться не заплатив, верно, bandido?

—Чушь собачья! У меня в кошельке было двадцать тысяч иен. Их, без сомнения, украли!

А также кредитные карточки, записную книжку и тюбик с помадой, но что ему до этого?

— Вы не это потеряли? — Возникший из темноты Такео Каяма протянул мне мою сумочку. Она болталась у него в руке на длинной цепочке, точно использованный чайный пакетик. Я выхватила свою ненаглядную собственность — уж не сам ли Такео ее прибрал, хотела бы я знать? — и быстро взглянула через его плечо в дальний угол зала. Че уже исчез.

Так, так... Деньги, помада, записная книжка — все на месте.

— Сколько я вам должна? — спросила я охранника.

— Две тысячи и полтинник, — ответил он, успокоившись.

Такео молча наблюдал, как я достаю из кошелька две купюры по тысяче и монетку в сто иен.

— Я принесу сдачу, — предложил вежливый вышибала.

— Не трудитесь. — Я уже направлялась к двери, и Такео, как ни странно, шел за мной.

— В Японии не принято давать чаевые, — сказал он у меня за спиной.

— Ну и что? Я не стану тут отираться в ожидании своего полтинника.

— В этом платье вы похожи на гладиолус. Куда вы теперь направляетесь? — В его голосе слышалась усмешка.

Именно так будущий директор школы должен разговаривать с мелкой сошкой.

Я не ответила, продолжая пробираться к выходу. Как противно, однако, что именно он видел меня такой беспомощной.

— Вы, наверное, идете домой? Улица Сиомодаи, двадцать пять-пятьдесят? Квартира один? Янака — довольно старомодный район, не думал, что там еще селятся молоденькие девушки.

— Чудесно. Из этого следует, что вы успели порыться в моей записной книжке. У вас на мой счет серьезные планы? Романтическое свидание? Или, может, убийство?

Тут я спохватилась и замолчала. Паршиво сказано, пожалуй. Неподходящая тема для упражнений в остроумии. В свете недавних событий, я имею в виду. Такео перестал улыбаться.

— Нам надо поговорить. Давайте зайдем в одно чудное местечко... идзакая[12], тут за углом, — попросил он тихо.

Еще чего, в местечко. Наверное, он понял, что я видела его с Че, и хочет теперь выяснить, что мне известно. Нашел дурочку. С какой стати я пойду в бар с мужчиной, которого едва знаю. Тем более что мы только что вышли из питейного заведения. Нет, ни за что.

— Пошли. Если, конечно, вы угощаете, — сказала я, и мы завернули за угол.

7

Чудное местечко оказалось, к моему разочарованию, обычной закусочной, ярко освещенной и заполненной народом. Студенты, клерки, офисные барышни теснились в узких кабинках, точно баночные сардинки, которые, кстати, здесь в основном и подавались с пивом и рисовыми шариками.

Нам пришлось отстоять очередь в вестибюле, как и всем остальным. Ничего себе — зашла перекусить с наследником миллионера!

Такео терпеливо переминался с ноги на ногу, потягивая свои Mild Sevens. Когда он предложил мне закурить, я собрала всю свою язвительность и сказала:

— Вот бы не подумала, что такой активный защитник природы станет отравлять атмосферу дешевыми сигаретами.

— Никотиана — изумительное растение, — спокойно парировал Такео. — Я им заинтересовался, когда изучал садоводство в Калифорнии. Но вы правы. Я пытался бросить, да не вышло.

Спустя еще минут пять появилась официантка с проколотой колечком бровью и повела нас через шумный и грязноватый первый зал во второй, где пол был застелен татами, и нам пришлось разуться. Этот зал, пожалуй, выглядел получше: вместо кабинок — низенькие сосновые столики, а на полу — бело-голубые подушки. Все бы хорошо, но, сняв туфли, я вспомнила, что на мне нет чулок. Пришлось быстро подсунуть голые ноги под себя, пока никто ничего не заметил. Тут пригодилась традиционная поза сейдза, когда у столика не сидишь, а, скорее, стоишь на коленях, опираясь ягодицами на пятки. Такео, в отличие от меня, развалился в небрежной позе, скрестив ноги — мужчина в Японии может сидеть, как он хочет.

— Вам это место знакомо со времен учебы в колледже? — предположила я, оглядевшись вокруг.

— Да нет. Честно говоря, я сам здесь в первый раз. Просто знал, что за углом есть забегаловка.

— Тогда нет смысла спрашивать вас о здешней кухне, — заключила я и углубилась в меню.

— Вы что же, читаете по-японски? — с удивлением спросил Такео.

— Разумеется! — Тут я, разумеется, приврала. Просто некоторые названия были написаны на хирагана, и кое-что мне удалось разобрать. — Я возьму зеленые перцы и якитори. Может, закажем на двоих большую бутылку пива «Кирин»?

— Ого! — Такео изумленно поглядел на меня. — Вы угадали мой вкус! Это очень по-японски — с ходу догадаться, чего хочет собеседник.

Я таинственно улыбнулась ему. Не буду же я, в самом деле, объяснять, что видела, как они с камрадом Че наслаждались холодным «Кирином» в бразильском клубе.

Такео подозвал официантку и заказал то, что я просила, а для себя — ида-мами, соевые бобы в стручках, приготовленные на пару... м-м-м... объедение.

Заметив, как блеснули мои глаза, он попросил принести двойную порцию.

— Вы вегетарианка, — предположил он.

— Не совсем, обычно я ем рыбу. Но в этой идзакая я рыбу пробовать не стану. Это, как бы вам сказать...

— Рискованно, — закончил он за меня, — пожалуй, вы правы, местечко так себе. Это моя вина. Я ведь только хотел поговорить с вами наедине, это не займет много времени. О том, вчерашнем событии, понимаете?

— Вот оно что... — пробормотала я, оттягивая неприятный момент.

Такео надолго замолчал, но и я не подавала голоса—в конце концов, это его тема. Пусть начинает первый. Желая оправдать паузу, он принялся наливать в мой стакан тягучее янтарное пиво — так медленно и так изящно выгнув запястье, что это напомнило мне чайную церемонию.

— Невозможно поверить, что с ней такое произошло. Я просто не могу поверить, что ее уже нет.

По его интонации нетрудно было догадаться, кто эта она.

— Вы были друзьями с Сакурой? — спросила я, понимая, что он ждет от меня именно этого вопроса.

— Да. Мы были очень близки. После смерти моей матери она, можно сказать, вошла в нашу семью.

Вот это новость! Рука у меня дрогнула, несколько капель пива пролились мимо рта.

— Ох, извините. Я не знала, что ваша мать умерла.

— Двадцать два года назад, мне было шесть лет.

Значит, он мой ровесник, этот Такео. Интересно, почему тетя ни разу не упомянула о смерти госпожи Каямы? В это время она уже занималась икебаной и, разумеется, была знакома с семьей иемото.

— Это была автомобильная авария? — спросила я. Если в Японии вы умираете не от старости, то, скорее всего, в автомобильной аварии.

— Нет. Она упала с лестницы в саду. В нашем летнем доме. Я помню, как приехала «скорая». Все вокруг говорили: джико, что означает несчастный случай. Я все ждал, когда мама вернется, ведь со мной тоже случались всякие джико: один раз я врезался на велосипеде в бордюр, другой — поранился садовыми ножницами. Но мама не возвращалась, а потом Сакура сказала, что она не вернется никогда.

— Сакура что же, жила с вами?

— Несколько месяцев после маминой смерти. Она спала в моей детской или у Нацуми. Чтобы быть рядом, если нам станут сниться кошмары.

Последнее уточнение, похоже, было сделано не просто так. Он пытался дать мне понять, что между Сакурой и его отцом ничего не было, она просто помогала Масанобу и детям пережить трудные времена. А Масанобу помогал ей сделать карьеру в школе, что ему еще оставалось... но о своих догадках я промолчала, Такео и без этого было грустно.

— Теперь мне многое ясно, — сказала я немного погодя, принимаясь за свои якитори, нанизанные на деревянный шампур.

Такео насупился, и я почувствовала дыхание надвигающейся бури.

— Что вам ясно? Что это меняет? Ваше мнение обо мне?

— Да, — ответила я, и это было правдой. Раньше меня поражали его неуклюжие манеры и мальчишеская порывистость, но теперь я видела все с другой стороны: ребенок, выросший без матери, да еще воспитанный Сакурой, что с него возьмешь. Но кое-что оставалось загадкой, и я не удержалась: — Ума не приложу, что связывает вас с этим парнем — с Че Фуджисавой?

— С тем гринписовцем, что сидел со мной в клубе? — Такео и глазом не моргнул. — Мы иногда встречаемся.

Лучше бы моргнул, у него такие красивые ресницы цвета остывшей золы.

— Это выглядит довольно странно, разве нет? Он так страстно выступает против семьи Каяма, а вы унаследуете ее деньги, если я не ошибаюсь. Что у вас может быть общего?

— Конечно, я хочу, чтобы дела школы шли хорошо. — Такео аккуратно вылущивал соевый боб из стручка. — Но вместе с тем меня волнуют здоровье людей и экология... что здесь странного?

Да ничего, наверное. Я и сама толком не знала, на чьей я стороне, когда группа «Народ против цветов-убийц» окружила нас с тетей возле «Волшебного леса».

— Вы пытаетесь примирить враждующие стороны? — предположила я.

— Изобрести что-нибудь вроде «Народ за цветочки без убийств»? — Такео саркастично усмехнулся. — У вас на тюбике с помадой написано cruelty free, верно? Ни одно животное не пострадало, суперэкологичная технология... Вы верите во всю эту ерунду?

— Я вижу, вы хорошо покопались в моей сумочке! — Я насторожилась.

— Не волнуйтесь, вашей косметикой я не пользовался! — засмеялся Такео. — Просто забавно наблюдать, как легко вас, продвинутую молодежь, ловят на такие штуки. Защитим красные глазки маленьких кроликов от вредных химикатов! Защитим нежное мяско бедных коровок от голодных гурманов!

Здесь мы оба замолчали, пережидая появление официантки с еще одной бутылкой пива.

Когда это я успела так много выпить?

Как только девушка отошла, Такео продолжил:

— Помните, я говорил вам о растении под названием никотиана?

— Ага, табачная травка из семейства пасленовых. — Я пригубила пиво, подлитое в мой стакан не менее элегантно, чем час тому назад.

— Я ее сам растил, в своем саду за городом. Она цветет и пахнет там без всяких пестицидов. Даже поливать особо не приходится. Фантастическое растение. У меня в саду полным-полно всякой непритязательной травки и полевых цветов, кто-то, вероятно, счел бы их сорняками и вырвал с корнем... Я их называю скромниками, они, между прочим, прекрасно выглядят в букетах.

— Как там ваш школьный слоган звучит? Что-то вроде истины в естественном? — Еще бы мне не помнить, это было написано на первой странице моего учебника по икебане, правда, по-японски.

— Точно. Мне всегда казалось, что полевые цветы подходят к нашему девизу больше, чем оранжерейные, но отец со мной не согласен. Он говорит, что это возмутит наших поставщиков, оттолкнет флористов и студентов школы Каяма. Однажды мы серьезно поссорились из-за этого, и с тех пор я ему ничего не говорю. Даже про свою плантацию скромников.

— Да ну? А мне почему сказали? — Я поглядела на Такео с недоверием, но на его тонком лице ничего не отразилось.

— Обмен информацией. Я рассказываю вам свои секреты в надежде, что вы выдадите мне свои.

— Вы хотите услышать, как все выглядело там, на месте преступления? Не думаю, что имею право вам рассказывать. Это может... как бы это выразиться... скомпрометировать следствие. А вы, раз уж вас так заботит смерть Сакуры, должны стремиться к безупречному расследованию.

Это я здорово сформулировала. Но на Такео ничто не могло произвести впечатления.

— Преступление тут ни при чем. Меня интересует один человек. Его семейные дела, интересы, средства... короче, все, что можно выяснить.

— Это девушка, с которой вы встречаетесь? — Тут меня кольнуло разочарование. — Наймите частного детектива. Их в городе полным-полно.

— Нет уж, вы мне больше подходите. Вы близко знакомы с интересующей меня персоной — это раз, и вы разбираетесь в криминальных делах — это два. Так пишут газеты.

— Кто же этот человек? — Я перебирала в уме список своих миловидных знакомых, японок и иностранок, сомнений в том, что это особа женского пола, у меня не было.

— Норие Симура.

Пальцы мои соскользнули с бобового стручка, который я упорно лущила, и лакомые зернышки разлетелись во все стороны.

— Моя тетя?

— Да. Но это не потому, что я подозреваю ее в убийстве. Смерть Сакуры — забота вашего лейтенанта Хаты, а отнюдь не моя.

— Я не намерена шпионить для вас за родной теткой. — Я почувствовала, как пот выступил у меня на спине под тонким шелковым платьем.

— Да бросьте. Мне нужно то, что вы уже знаете. Семейная история.

— Но я же с ней не живу! И в Японии я только несколько лет. Спросите своего отца, они были знакомы еще до того, как вы на свет появились.

— Я, кажется, говорил вам, что не разговариваю с отцом. — Такео потянулся за счетом, который нам давно уже принесли.

— Давайте пополам. — Я тоже потянулась за бумажкой, хотя это противоречило моим первоначальным планам. Но теперь я уже не хотела ни пить, ни есть за счет Такео Каямы.

— Должен вас огорчить, но это невозможно. — Он забрал счет первым, встал и направился к кассе.

Я попыталась встать, но одна нога у меня затекла от долгого сидения в неудобной позе, и мне пришлось подождать минуту, пока я смогла, прихрамывая, последовать за Такео.

— Во вторник я за вами заеду. Поедем на Идзу. Хочу показать вам свой сад. Заодно поговорим о вашей тете.

Похоже, он ни минуты не сомневался в моей готовности сделать для него все что угодно. Это меня изрядно задело.

— Ничего не выйдет, во вторник я работаю.

— Не выдумывайте, вы сами себе хозяйка. Увидите «рейндж-ровер» возле своего дома в десять часов утра. И не копайтесь долго, запарковаться в этом районе — настоящий кошмар.

— Я не поеду, — сказала я, но он пропустил это мимо ушей.

Однако, Такео галантно настоял на том, чтобы проводить меня до метро — мол, так безопаснее. Чего мне опасаться, спрашивается, когда я гуляю по Токио глубоко за полночь и в ус не дую. Правда, долго терпеть его присутствие мне не пришлось. Когда мы проходили мимо ночного клуба, девушки в коротких меховых шубках, отиравшиеся у входа, набросились на Такео, щебеча что-то о клубных удовольствиях и звонко постукивая высокими каблуками. Пока, немного растерявшись, он отбивался от них, я быстро перешла улицу и скользнула вниз по лестнице, в метро. Станция Ногизака, очень удобно.

Всю дорогу домой я размышляла о Такео и его агрессивной тактике. В самом сюжете сегодняшней вечерней пьесы была заложена немалая доля иронии: тетя Норие с ума бы сошла от радости, узнав, что достопочтенный Такео предложил мне прокатиться за город. Это была ее радужная и практически неосуществимая мечта — найти мне подходящего японского мальчика.

О Такео Каяме, впрочем, она и мечтать не осмелилась бы — слишком богат, слишком красив и к тому же флорист! Будущий иемото.

И верно, о Такео не стоило мечтать. Я его не интересовала. Ему нужна была Норие, и, несмотря на его уверения, я знала, в чем здесь дело: в смерти Сакуры Сато, и ни в чем другом. Ему нужны были подробности убийства.

Естественно, существовал шанс, что Такео оставит свои подозрения, если я расскажу ему правду о тете Норие. О той Норие, которая сама стирает белье по утрам, готовит на кухне раблезианские обеды, часами простаивает с соседкой, обсуждая темное пятнышко на розовом лепестке...

Он бы понял, что такая Норие не может никого убить.

Вот что я сделаю: сведу их двоих за чашкой кофе. Тетя приготовит свой любимый шоколадный гато и растопит угрюмое сердце Такео, как слиток горького шоколада.

Я так увлеклась своими планами, что чуть не проехала станцию Недзу. До дома оставалось совсем чуть-чуть.

8

Ричард Рэндалл позвонил мне не вовремя, в субботу пополудни, когда я, разгорячившись, торговалась с дилером, приехавшим из Киото.

— Мы с Энрике тебя потеряли. Увлеклись и проглядели твои неприятности с вышибалой, бэби... — Он говорил медленно и протяжно. — Позволь мне принести свои извинения. Например, на сегодняшней вечеринке созерцания цветов вишни. Это будет на улице, проходящей через кладбище Янаки...

— Разумеется. Я вам перезвоню, хорошо? — сказала я вежливым голоском. Меньше всего мне хотелось, чтобы мой гость услышал, как я в разгар деловых переговоров уславливаюсь с дружком о вечерней попойке.

— Нет, ты скажи, наша знойная ламбада сработала? — не унимался Ричард. — Добрые люди донесли мне, что ты отчалила из клуба с молодым сёгуном.

— О да, разумеется... — продолжала я, не моргнув глазом. — Я понимаю, что вас интересует ширма с цаплями, но у меня уже есть на нее покупатель. Сожалею, но вам придется подождать, пока появится что-нибудь в таком же роде. До свидания, господин Рэндалл. Мои лучшие пожелания вашей семье в Торонто. — Я повесила трубку и нежно улыбнулась господину Ное.

— Ваш покупатель звонит вам в полночь? Странные они, эти заокеанские клиенты, — усмехнулся он.

Черт, надо было сказать, что звонят из Лос-Анджелеса.

— Господин Рэндалл всегда учитывает мое время, он такой джентльмен... — попробовала выкрутиться я!

— Ладно, — продолжил господин Ное, — эти ваши тарелки меня не заинтересовали. Будь их десять, тогда другое дело, верно ведь? О ширме с цаплями я, пожалуй, подумаю. Она, натурально, ничего общего с периодом Эдо не имеет — взгляните вот на эту позолоту в уголке, — но я подумаю.

— Период Эдо? Я этого и не утверждала... Как бы там ни было, ширма в прекрасном состоянии, она хранилась в кура у моего клиента несколько десятков лет. Поэтому позолота не стерлась и блестит, как новая! — сказала я гордо, и это была чистая правда. Когда старинные вещи хранились в так называемых кура — традиционных японских складах, защищавших от света и ветра, — они выглядели так, будто время их пощадило.

— Итак, я могу предложить вам за ширму двести тысяч иен и не обижусь, если вы предпочтете своего канадского покупателя.

Нехорошо получилось с этим фальшивым канадским покупателем, неэтично. Тем более что двести тысяч — цена приемлемая, тысяча четыреста долларов как-никак. Но поторговаться не мешает, особенно если умеючи.

— Сдается мне, что здесь стоит принять во внимание ту цену, за которую подобная ширма была продана на последнем Сотбис. Не правда ли, господин Ное? Цифра двести сорок мне представляется более приемлемой.

Господин Ное поглядел на меня изучающе, но я не отводила честного взгляда, и он смягчился.

— Каковы сроки?

— Оплата в течение тридцати дней. Но если вы заплатите сегодня, я могу сделать скидку. Пять процентов.

— Я предпочитаю иметь дело с наличными. — Господин Ное поскреб подбородок. — Что ж, мисс Симура, мы сделаем дело.

Мы подтвердили сделку дружеским чаепитием — зеленый чай и сакура-моти, купленные у господина Ваки.

Я не стала пытаться удивить его своим разрозненным фарфором Имори и достала бледно-зеленые тарелки с узором из розовых бутонов сакуры — подарок тети Норие на прошлый день рождения.

— Время вишневого цвета! — одобрительно заметил господин Ное. — У нас, в Киото, оно продолжалось две недели. Не правда ли, это несправедливо — прекраснейший из японских городов нынче менее всего посещаем? С другой стороны, в Токио тоже можно взглянуть на вишневый цвет, в парке Уэно бывают неплохие праздники созерцания.

— А что, вишня уже расцвела? — удивилась я. Кажется, я все пропустила.

— Ну, конечно же! — воскликнул он. — Но ваши сёдзи[13] закрыты, и оттого вы ничего не видите. Молодой девушке не следует отгораживаться от весенней природы.

Нынче утром я стремилась на природу всей душой — например, побегать в парке, — но даже не вышла из подъезда, вовремя увидев фургончик телекомпании «Фудзи» у самых дверей. С тех пор мои жалюзи были опущены и дверь на замке. Не утерпев, я отодвинула нижний уголок и посмотрела в окно! Вся бесконечная парковая аллея, проходящая через кладбище Янаки, была залита розоватым вишневым светом.

Мне пора было собираться в «Мицутан». Я позвонила тете Норие и сказала, что ей нет нужды добираться в такую даль из Йокохамы: я сама поправлю ирисы и бамбук и добавлю воды. Про себя я подумала, что нет также никакой нужды натыкаться на холодные взгляды студенток школы Каяма, суетящихся на последнем этаже универмага.

По дороге в «Мицутан» я занесла в банк наличные, которые в толстом манильском конверте вручил мне господин Ное. Вокруг магазина толпились люди, как и полагалось в субботу пополудни, и я, как только подошла поближе, углядела мелькающую в толпе расшитую куртку Че Фуджисавы. Противники «цветов-убийц» не дремлют, они на посту.

«Желтая роза убивает, не различая цвета твоей кожи», — было написано на одном из транспарантов — похоже, автора вдохновила эмблема универмага. Рядом с ним другой плакат гласил: «Восхищаешься цветком — убиваешь молотком!» А вот еще один — загадочно краткий и риторичный — показался в быстро прибывающей толпе: «Смерть — это сделка?»

Несколько охранников у входа поглядывали на демонстрантов, бессильно пожимая плечами, покупатели же их просто обходили, пользуясь боковыми входами — цветочная торговля шла своим чередом.

В руках у Че не было плаката, он раздавал листовки. Мне он тоже сунул одну, промурлыкав:

— Сестренка, присоединяйся, мы здесь боремся с цветочной мертвечиной. Бойкотируй выставку убийц из семьи Каяма! — Он принял меня за возможную неофитку, не узнав ненавистную буржуйку в новом облике — темные очки и простенькие джинсы. Я послушно взяла листовку и прошла в магазин. Здесь, внутри, никто и думать не думал о собравшейся за стенами сердитой молодежи. Домохозяйки с эффектными пакетами, украшенными мицутанской желтой розой, подростки со вместительными сумками от Прады, малыши с рюкзачками за спиной были заняты вдохновенным шопингом. Моим же изысканным аксессуаром сегодня служил скромный потертый кошелечек, втиснутый в карман джинсов, любимую сумку на длинной цепочке я оставила дома, припомнив ей вчерашнее коварство.

Поднимаясь на эскалаторе в галерею, я задержалась на пару минут на этаже, где располагался бутик Николь Миллер, — взглянуть, удалось ли Нацуми оживить манекенов с помощью желтых роз и тигровых лилий. Но чуда не произошло: пластиковые девушки в цветастых шелковых платьях все так же скучали на своих местах, сжимая охапки роз, перемешанных с ветками ивы и полосатыми лилиями, без всякого сомнения, привезенными из-за океана.

В северную галерею стояла очередь на выставку Матисса. В южную — на выставку икебаны — никто особенно не стремился.

— Как идут дела? — спросила я мисс Окаду, продающую билетики у входа.

— Э-э-э... так себе, — вздохнула она. — Все из-за этой акции протеста там, снаружи. Они уже терзали нас своим присутствием возле школы, а теперь переместились сюда. Ужасно неприятно... к тому же мы теряем деньги.

Похоже на то. Цветочная Страна Чудес и впрямь выглядела покинутой, несмотря на свое великолепие. Единственными ее жителями были разодетые в пух и прах студентки Каяма — в ярких кимоно или дорогих европейских костюмчиках, — сновавшие между своими композициями, каждая из которых была высвечена направленным пучком электрического света, будто музейный шедевр.

По дороге мне попались керамические вазы Мэри Кумамори, увитые виноградной лозой, и снежно-белые орхидеи Лили Брэйтуэйт, которые она, судя по всему, нашла-таки время составить в искусный букет.

Композиция тети Норие сразу бросалась в глаза: распустившиеся за ночь ирисы сверкали кардинальским пурпуром. Мне даже делать ничего не пришлось, разве что поправить пару покосившихся бамбуковых стебельков.

Лиля Брэйтуэйт вошла в зал и направилась было к своей композиции — прямая, стройная, в темно-синем костюме, с шарфом от Эрме, взбитым вокруг шеи, — но, почувствовав мой взгляд, тут же остановилась.

— Рей, дорогая! Я только на пять минут, представь себе. Дети и няня ждут меня на улице. — Тут она понизила голос: — Ты говорила обо мне с лейтенантом Хатой?

Ничего себе. С какой это стати?

— Лиля, этого я тебе не обещала, — сказала я терпеливо. — Но могу помочь тебе самой с ним договориться.

— Это невозможно! С моим-то графиком! — Ее голос стал заметно выше.

— Раз уж ты нашла время зайти на выставку, то найдешь и для более важного дела, или как?

Лилино лицо залилось сердитым румянцем.

— Ладно, мне надо идти. Рада была тебя увидеть.

— Ты не можешь сейчас уйти! — К нам подбежала запыхавшаяся Надин Сен-Жиль. — Он здесь! Нам нужно встать у своих композиций и выслушать его замечания.

— Кто «он»? — спросили мы с Лилей одновременно.

— Иемото! Господин Каяма только что прибыл и собирается с нами беседовать.

Жаль, что здесь нет тети Норие: беседовать — это она любит. Хотя, может, оно и к лучшему. Вдруг он скажет какую-нибудь гадость, она бы такого не перенесла.

Надин, Лиля и я присоединились к трепещущим овечкам господина Каямы, шествующего через зал в величавом молчании. Рядом с ним гордо шла Нацуми.

Настоящий художник, с ног до головы, — глаз не отвести. Серебристые длинные волосы, собранные в хвостик, аскотский галстук с широкими, как у шарфа, концами, заправленными под шелковый воротник безупречно белой рубашки, черные вельветовые брюки облегают длинные ноги, подчеркивая пару японских сандалий и белые хлопковые таби[14] . Сочетай несочетаемое, ясное дело. Мне хотелось рассмотреть его получше, но студентки вокруг меня почтительно согнулись в глубоком поклоне, и мне пришлось последовать их примеру. Иемото тоже поклонился, не слишком глубоко, в точном соответствии со своим рангом. После этого он обвел свою паству глазами и, остановив взгляд на нашей маленькой группке, улыбнулся с такой неуместной нежностью, что я оторопела и не смогла изобразить ответной улыбки, в то время как Надин и Лиля улыбались во весь рот и сияли, словно получили благословение.

— Мои дорогие ученики! Я ничтожен по сравнению с тем, что вы сделали здесь для меня. — Масанобу говорил мягко, ни следа надменности в голосе, ни одной фальшивой ноты.

— О нет, это мы оказались негодными учениками, и нам очень стыдно. Простите нас, — ответила за всех госпожа Кода, поклонившись еще раз.

— Ваши добрые слова утешают нас в это тяжелое время, Кода-сан. Как бы я хотел видеть Сакуру-сан здесь, среди нас. Давайте же начнем наш сегодняшний показ с композиции, сделанной в память о Сакуре. Кто ее авторы?

— Мы, — снова подала голос госпожа Кода, имея в виду себя и Нацуми. Та тут же скроила уничижительную гримаску и отвесила Масанобу низкий поклон, не хуже, чем ее напарница. Странное, должно быть, чувство испытываешь, когда кланяешься родному отцу, чего уж говорить об оценке за работу, которую он выставляет тебе на глазах у полусотни чужих людей.

Я разглядывала икебану, посвященную Сакуре: несколько черных трубок, на манер водопроводных, напоминали учебную композицию, созданную Сакурой на ее последнем уроке, только теперь они стояли торчком. Белая магнолия и розовые завитки вишни сочетались с ними так же, как очарованный лес, полный эльфов, сочетается с трубами кирпичного завода.

— Конечно же, это всего лишь скромная попытка подражания, — тихо произнесла госпожа Кода. — Мы умоляем о вашем снисхождении и просим прощения за бедность нашей фантазии.

Иемото обошел композицию несколько раз, разглядывая каждый листик, подошвы его сандалий негромко хлопали по полированному сосновому полу. Закончив осмотр, он повернулся к аудитории и произнес своим мягким, мелодичным голосом:

— Когда теряешь любимого человека, кажется, что наступила зима. Человек коченеет от нестерпимого холода. Казалось бы, икебана, символизирующая потерю, должна быть лишена прекрасных цветов и листьев, не так ли? — Тут он сделал театральную паузу. — Отнюдь. Вспоминая стиль и умение Сакуры, мы произносим девиз нашей школы — «Истина в естественном». Но и природа может быть фантастичной, достаточно вспомнить неземную прелесть икебаны, которую так любила наша Сакура, а она любила ее больше всего на свете.

Женщины вокруг него одобрительно переглядывались.

— Как бы то ни было, — продолжал иемото, — моей дочери еще следует поучиться. В этой композиции должны были оказаться ветки нераспустившейся вишни, в таком случае завтра они стали бы еще прекраснее и поразили бы наших гостей в самое сердце. Но Нацуми выбрала ветки в цвету, и это было ее ошибкой.

Нацуми благодарно улыбнулась и поклонилась учителю. То же сделала и госпожа Кода. Я подумала, что выбранный иемото тон характерен для японского родителя — свалить всю вину на собственного ребенка, более того, говорить с ним пренебрежительно на публике, подчеркивая свою строгость и справедливость.

В этом даже была какая-то нарочитость, по всей вероятности, доставлявшая ему удовольствие.

Следующей на пути Масанобу была композиция Мэри Кумамори — побеги виноградной лозы в сделанных ею собственноручно керамических вазах, и я вся обратилась в слух.

— Могу ли я спросить вас, Мэри, — вкрадчиво начал иемото, — эти вазы — ваша работа?

Мэри склонила голову еще до того, как он открыл рот, чтобы это произнести. Теперь она склонила ее еще ниже, так что маленький подбородок коснулся груди. Она была такой гибкой, эта Мэри. Во всех смыслах этого слова.

— Очаровательные бизенские вазы! — воскликнул учитель. — Вы талантливы, в этом нет сомнений. Выбрать старинный силуэт и фактуру для современной икебаны — в этом есть смелость и фантазия. Впрочем, наши цветы заслуживают столь изощренной оправы, — добавил он, заставив меня вспыхнуть от радости за Мэри. — Но ничто не может быть настолько изощренным, чтобы не быть усовершенствованным! — важно произнес иемото, осторожно разматывая виноградные стебли, вьющиеся вокруг глиняных краев.

Он что-то тихо сказал дочери, и она сунула руку в садовую корзинку, которую держала наготове, и вынула маленькое полотенце. Масанобу расстелил его на полу галереи и поставил одну из ваз посередине.

Я подумала было, что он боится разлить воду, поправляя стебли, но вспомнила, что Мэри воду не использовала, ваза была пуста. Нечего и волноваться.

— Молоток, — коротко бросил Масанобу. Нацуми вынула из корзинки инструмент, которому, на мой взгляд, нечего было там делать. Учитель взял молоток в руку, замахнулся и обрушил его на хрупкий сосуд, тут же обратившийся в несколько нелепых глиняных обломков. Я оторопела. Женщины ахнули.

Мэри застыла в холодном ужасе.

— Вы должны понять, что, используя осколки разбитой вазы, мы добавим динамики в статичную композицию, — сказал иемото как ни в чем не бывало и подвинул остатки вазы к виноградной лозе, поправив несколько поникших стебельков.

Дамы за спиной иемото зашептались о том, как прекрасно было его решение, но он, по всей видимости, еще не закончил и многозначительно обратился к Мэри:

— Эта керамика пропускает воду?

Мэри покачала головой.

— Отлично, — заключил Масанобу, — госпожа Кода, не могли бы вы принести мне несколько роз?

Прихрамывая, госпожа Кода направилась в другой конец галереи, исчезнув за занавесями из небеленого льна. Через какое-то время она вернулась с охапкой белых роз.

— Именно то, что нам нужно, — одобрительно кивнул господин Каяма и, приняв у нее цветы, начал кромсать их ножницами. Он обезглавил стебли, оставив лишь пышные соцветия, причем сделал это, пренебрегая всеми правилами обрезки, внушенными мне тетей Норие. Она бы глазам своим не поверила.

Розовые макушки полетели в вазу и закачались на воде. Если поначалу работа Мэри была безмятежной и ясной, то поправка иемото придала ей агрессивность и излишнюю многозначительность: царственные белые розы погибали в вазе эпохи Бизен, а те соцветия, что Масанобу разбросал у ее основания, так и просились быть выметенными вон.

— Что думает об этом президент клуба иностранных студентов? — внезапно спросил Каяма на прекрасном английском языке, что удивило не только Лилю, к которой он обращался, но и меня.

— Ах! — Лиля растерянно переводила взгляд с цветочной композиции на все еще склоненную голову Мэри, потом на ласковое лицо иемото. — Меня потрясает контраст между черным и белым. Ясность и иллюзия.

— Согласен. — Масанобу пристально поглядел на Лилю. — Что ж, продолжим наши занятия.

Мэри Кумамори выглядела совершенно убитой. Я хотела подойти к ней и ободряюще похлопать по плечу, но в этот момент иемото остановился напротив бамбукового заборчика, нашей с тетей Норие вчерашней работы, и мне пришлось приблизиться и покорно застыть в ожидании.

— О да! — Масанобу рассмеялся неожиданно искренне, и за его спиной с готовностью захихикала Нацуми. — Точно такой заборчик есть у нас в загородном доме. И мои дети, когда были маленькими, так же оплетали его цветами.

— Особенно они постарались в тот день, когда приезжали гости из французского посольства, — радостно вмешалась госпожа Кода. — Я помню, как после этого выглядела клумба с ирисами. Точнее, без ирисов. Сакура тогда ужасно рассердилась и отправила их спать раньше времени!

— Сакура всегда ужасно сердилась, — вполголоса сказала Нацуми, и все вокруг внезапно замолчали.

— Эта работа мне по душе, — произнес иемото, не обращая внимания на странное затишье. — Вы имели в виду противоречие между земным и небесным. Оттого эти ирисы расположены высоко вверху, не так ли? — Он перешел к следующему букету, а я все еще стояла возле нашего бамбука, пытаясь расшифровать слова учителя. Что он, собственно, хотел сказать? Что работа тети Норие выглядит по-детски беспомощной? И почему за день до этого, увидев нашу икебану, Нацуми ни словом не обмолвилась о том, что ей напоминает бамбук, оплетенный ирисами. Вместо этого она принялась возмущаться по поводу таблички с названием. Слишком агрессивно для такого простого дела, как замена таблички. Почему?

Несколько посетителей — настоящих, не имеющих к школе отношения — вошли в галерею, один из них даже достал камеру и принялся щелкать затвором.

— Ну, наконец-то! Хоть какой-то бизнес, — негромко сказала госпожа Кода, подходя ко мне поближе. — Не хотите ли выпить со мной чаю? Не думаю, что я скоро понадоблюсь иемото.

— Разумеется, — согласилась я, не выдавая своего удивления, и направилась вслед за ней к буфету, где стояли два столика со стульями.

— Знаете ли вы, что у школы имеется свой запас чая и печенья? — гордо спросила госпожа Кода. — Чай особенный, с запахом вишни, а печенье присылают из Франции — мадленки с миндалем. Я сама его заказывала. Позвольте вам предложить.

— Пожалуйста, садитесь и отдыхайте, — сказала я, вынимая поднос для нас обеих из стопки на краю буфета. Чугунный чайничек, из тех правильных чайничков, что придают чаю особенный вкус, как раз закипел. Веджвудские чашки и десертные тарелки поджидали посетителей на одном подносе, а сладости с серебряными щипчиками для печенья — на другом. Я взяла несколько мадленок и налила нам чаю.

Мисс Окада тут же вынырнула из-за льняных занавесок:

— Ах, Симура-сан! Вы сегодня первая, кто решился попробовать наше угощеньице. Боюсь, что вам придется заплатить — по двести иен за печенье и по пятьсот за чай.

Хорошенькое угощеньице. Ох уж эти мне каямские поборы. Вынь да положь.

— Сдачи не надо. — Я протянула ей пятнадцать сотен. Что за противная манера — смотреть на меня так, будто я хотела украсть эти несчастные мадленки. К тому же тут нигде не написано, что даже традиционный чай для гостей и тот облагается данью.

— Учителю понравилась ваша композиция, — сказала госпожа Кода с улыбкой. — Обязательно расскажите об этом своей тете.

— Думаю, что она с большей радостью услышала бы это от вас, — вежливо ответила я, добавляя сахару в свою чашку. Японцы не портят чай ни сахаром, ни молоком, так что чашка госпожи Коды осталась нетронутой.

— Возможно. Но ведь она не появлялась в школе с того самого дня...

— Ей приходится нелегко. С ней же никто не разговаривает! — В этот момент я обернулась и заметила женщину в дорогом кимоно, которая, судя по чайничку в ее руке, собиралась отведать угощеньица, но после моих слов шмыгнула назад, за льняные занавески. Я не видела ее лица, но надеюсь, что она покраснела. Одна из молчаливых подруг, разумеется.

— Представьте себе, за все утро никто, кроме вас, не выпил ни чашки чаю! — Мисс Окада попыталась сменить тему. — Хоть бы скорее народ появился!

— Да, народу в универмаге полно, но на выставку никто не стремится. — Я решила не настаивать на развитии тетиной темы. — Видать, Нацуми была права, когда сказала, что молодежи наша икебана по барабану!

— Что есть, то есть, Симура-сан, — вздохнула госпожа Кода, — поэтому мы так ценим вас, молоденькую ученицу со зрелым чувством ответственности. Из вас выйдет настоящий мастер икебаны!

Из-за буфетной стойки мисс Окада послала мне старательную подтверждающую улыбку. Лучше бы она этого не делала.

— О, какая прелесть! Итадакимасу. — Госпожа Кода учтиво сложила ладони — традиционный жест благодарности, — и мы обе отхлебнули из своих чашек.

— Как вы восприняли отзыв иемото о вашей работе? Это первая критика, полученная от мастера, не так ли?

— Работа не столько моя, сколько тетина.

— Вот как?! Это вполне по-японски — уступать лавры старшим! Вы вежливая девочка, Рей-сан, но ведь и я не слепая. Все видели, что вы работали наравне с тетей. К тому же мне понравилось, как вы обрезали ирисы, придавая им нужную длину, — с первого раза и без малейшего колебания. Это говорит о приходящем к вам опыте!

Ага, я помню, как быстро щелкала ножницами. Только дело было не в опыте, а в том, что я спешила уйти из опостылевшего магазина домой, к своим антикварным заботам. Огорчать госпожу Коду подобным признанием мне не хотелось, и я скромно произнесла что-то о своих невеликих способностях, не идущих ни в какое сравнение со способностями Мэри Кумамори.

— То, что она сделала с виноградной лозой, не могло понравиться иемото, — заметила моя собеседница. — В его глазах это чистой воды сорняк, бросовая трава!

— Но она составляла произвольную композицию! — возразила я. — Разве слово «произвольный» не подразумевает свободу выбора?

— Ей не хватило эмоциональности, — пояснила госпожа Кода. — А в вашей работе ее было с лихвой — все так пышно, цветисто, изобильно...

— Мне всегда казалось, что сдержанность — одна из непреходящих японских ценностей, — заявила я, допивая остатки чая. Несмотря на то что я выпила довольно много, во рту чувствовалась сухость. Но платить еще полтысячи за чашку чая? Нет уж, лучше я погибну здесь от жажды.

Я оглянулась посмотреть, как там Мэри. Она все еще стояла на коленях возле своей работы, перебирая глиняные осколки — следовать за иемото и его свитой, выслушивая мудрые замечания, ей явно не хотелось.

— А мне работа Мэри нравилась больше до того, как ее разнесли вдребезги, — сказала я нарочито громко.

— Тише! — Госпожа Кода зашикала, испуганно оглядываясь вокруг и с опаской кивая на Ёрико, только что появившуюся в буфете. — Вы ведь не хотите, чтобы о вас говорили как о нелояльной ученице!

Сдается мне, тетя Норие слегка преувеличила, когда рассказывала мне о чудесных качествах госпожи Коды. Меня уже подташнивало от ее сладких, лояльных речей. Я положила в рот еще одну печенюшку.

Если я прикончу угощеньице, легче будет встать и уйти.

— Забавно, что ваша композиция напомнила учителю проказы и шалости его детей много лет тому назад. — Госпожа Кода нашла новую тему для разговора. — И подумать только, какая у него ясная память! Он сможет управлять школой еще лет двадцать, не меньше.

— Вы серьезно? Значит, Такео не станет иемото, пока не достигнет... — я быстро сложила две цифры, — пятидесяти лет?

— Ну да, так оно и бывает. Глава школы сохраняет свои полномочия до самой смерти. Масанобу-сэн-сэй смог стать иемото только двадцать лет назад, когда умер его отец.

— А за несколько лет до этого была убита его жена, — заметила я, борясь с подступающей тошнотой. Что-то нехорошее происходило в моем организме. Сезонный грипп? Надо бы купить маленькую белую маску на лицо, чтобы не заражать людей в метро, многие так делают. Наверняка они продаются в «Мицутане» в отделе туалетных принадлежностей. Впрочем, лучше спросить у Ёрико, может быть, у нее в сумочке что-нибудь найдется. Нет у меня сил ходить по магазину.

— Отчего же «убита»? — поправила меня госпожа Кода. — Она умерла в результате несчастного случая. Упала в саду.

— Да, Такео говорил мне. — Я уже с трудом произносила слова. Тошнота захлестывала меня отвратительными волнами. Нет, со мной определенно что-то не так.

— Следует говорить Такео-сан или Такео-сэн-сэй, — назидательно сказала госпожа Кода. — То, что вы с ним ровесники, еще не дает вам права...

Но я уже не слушала. Я попыталась встать на ноги, понимая, что лучшее место для меня сейчас — это дамская комната. Но она была в другом конце галереи, значит, мне пришлось бы миновать мастера Каяму, пробиваясь в толпе окруживших его поклонниц. Я зажала рот рукой. Ох, как будет стыдно.

— Рей-сан, вам плохо? — До госпожи Коды наконец-то дошло.

— Сотто сицуреи симасу! — Я пробормотала вежливую формулу ухода, буквально означающую «сейчас я буду немножко слишком грубым». Так... еще секунда, и я буду слишком грубой! Голова у меня закружилась, я споткнулась о трость госпожи Коды, затем сильно стукнулась об угол стола и, уже сгибаясь в рвотной судороге, услышала тихое «звяк». Это разбилась сброшенная мною чашка.

Из меня хлынуло как из гигантской лейки. Теряя сознание, я сообразила, что сама стала лейкой, самой несчастной и сконфуженной лейкой на белом свете. Поняв это, я отключилась окончательно.

9

Первое, что я увидела, когда открыла глаза, были розовые цветы сакуры такой умопомрачительной красоты, что казались ненастоящими. Я моргнула и с трудом повернула голову.

Кругом цветы... Бледно-желтые нарциссы, азалии, лилии. Я что же, лежу в середине огромной икебаны? За букетами виднелись знакомые узоры на обоях. Я была дома, в своей кровати, и у меня страшно ныли плечи и ягодицы, а горло саднило, будто от ангины.

— Рей, девочка, ты проснулась?! — Прохладная тетина рука легла на мой лоб. — Цутоми, иди же сюда, погляди на нее!

Я приспособила голову на подушке так, чтобы смотреть кузену Тому в лицо, но в этот момент он нацелился на меня объективом фотокамеры, и я заслонилась рукой от вспышки.

— Это несносно!

— Какие ты слова помнишь! — улыбнулся Том. — Значит, с головой все в порядке.

— Я хотела, чтобы ты проснулась дома в окружении цветущей прелести, — сказала тетя Норие.

— Мне в жизни эту прелесть в букеты не составить, — сказала я, чувствуя странную слабость во всем теле, — лучше бы это были цветы в горшках, они живут дольше.

— Цветок в горшке — плохая примета для человека в твоем состоянии. Это означает, что ты пустишь корни в своей постели и никогда не поправишься. А теперь подержи-ка вот это. — Она ловко воткнула термометр мне под мышку.

— Эти цветы — пожелания поскорее выздороветь. Их прислали твои друзья и коллеги, — сообщил мне Том. — Все ужасно разволновались, когда ты отключилась в «Мицутане».

— Мне стало плохо? — спросила я, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить.

— Мягко сказано. Сначала тебя рвало, а потом ты потеряла сознание. Было это в субботу, после полудня. А сейчас вторник. До вчерашнего дня ты лежала в больнице Святого Луки, потом заявила, что хочешь выписаться. Я пообещал, что присмотрю за тобой в Йокохаме, в доме моей матери, но она настояла на том, чтобы привезти тебя сюда и держать подальше от прессы.

Что-то такое начинало всплывать в моей памяти: кровать с накрахмаленными простынями... больничная утка... такси... много народу вокруг. Чего еще я не помню?

— Я позвонила твоим родителям и все рассказала. Они тоже считают, что лучше тебе побыть под присмотром, — сказала тетя Норие. — Я останусь здесь, с тобой, Рей, детка, пока ты не окрепнешь.

Теперь, когда мои глаза могли разобрать хоть что-то за цветочными кущами, я заметила незнакомое стеганое одеяло, два чужих чемодана и здоровенную рисоварку. Сдается мне, тетя Норие здесь уже поселилась.

— Не стоит так беспокоиться, — сказала я. — Что со мной, собственно, случилось? Острая форма гриппа? Горло до сих пор болит...

Том покачал головой:

— Горло у тебя болит от желудочного зонда. Мы промыли твой желудок и сделали целую кучу разнообразных уколов. Тебе пришлось несладко, Рей.

— Промыли желудок? Неужели я что-нибудь не то съела?

— Ты отравилась, и мы до сих пор не знаем чем. У меня есть кое-какие подозрения. В этих магазинчиках домашней пищи не всегда хранят продукты так, как положено. У меня бывали пациенты, поевшие жареной рыбы, оставленной поваром на ночь на кухонном столе, или, например, риса, который слишком долго пролежал в рисоварке.

— В холодильнике рис теряет правильную вязкость! — заметила тетя Норие, доставая у меня из-под мышки термометр и протягивая Тому.

— Нормальная, — сказал Том. — Ты ела какие-нибудь вчерашние остатки, Рей? Припоминаешь что-нибудь сомнительное в ресторане или кафе?

Я завтракала чаем и тостом, как всегда. Вместо ланча я грызла рисовые пирожные, купленные у господина Ваки.

— Несколько сакура-моти из магазина «Фэмили Март». Но я ела их вместе со своим клиентом, а с ним, как я понимаю, ничего не случилось.

— Полиция нашла упаковку от этих моти в твоем мусорном ведре и сделала анализ. С ними все в порядке.

— Полиция рылась в моем мусоре? — От этой новости мне сделалось как-то не по себе.

— Да. И я обещал лейтенанту Хате, что он сможет побеседовать с тобой, когда тебе станет лучше, — сообщил мне Том.

— Я все утро твердила тебе, что Рей слишком слаба. То, что девочка открыла глаза, еще не означает, что она способна говорить, — вмешалась тетя.

— Если мы не выясним, где она купила испорченную пищу, кто-то другой может отравиться и даже умереть, — сказал Том назидательно. — Вспомнить все — это ее гражданский долг.

Мне пришлось согласиться, хотя гражданкой Японии я не была и говорить с лейтенантом Хатой мне вовсе не хотелось. Чего мне хотелось, так это залезть в горячую ванну. Правда, поднявшись, я обнаружила, что без помощи тети до ванной не доберусь.

— Но учти, Рей, сначала тебе следует принять душ. Я тебе помогу, — заявила Норие, когда я выразила намерение побыстрее забраться в ванну с горячей водой.

— Я не смогу так долго стоять! — И это была правда. Моя бедная, исколотая задница молила о пощаде. И мне было совершенно наплевать на тонкости японского этикета, не позволяющие принимать ванну, не отмывшись перед этим до блеска. Это, черт побери, моя ванна. И мой душ.

— О да, я вижу, что тебе нужна моя помощь. Не волнуйся. Я обо всем позабочусь, — твердила тетя, укладывая мне на лоб горячую мочалку и покидая комнату. Она успела высыпать в воду четверть чашки душистой соли, отчего вода стала ярко-желтой. Я вытянулась во весь рост, мои волосы колыхались, будто водоросли, живущие в невероятном, желтом море. Итак, я не могла отравиться никакими остатками. Черт возьми, как противно, что меня рвало на глазах у всей публики в элегантном «Мицутане».

— Рей, девочка, я вернулась. — Тетя просунула голову в дверь. — Цутоми уехал, так что можешь выходить неодетой. Но ты уж выходи поскорее. Лейтенант вот-вот появится, нехорошо, если он застанет тебя в разобранном виде.

«Никуда от них не скрыться», — подумала я, но. вылезая из ванны, поняла, что без тети мне, пожалуй, не справиться. Пришлось позволить ей облачить меня в шерстяную юбку, колготки и жакет — одежда, прямо скажем, не по сезону, но тетя считала, что для разговора с полицией в самый раз. Она задвинула подальше мой матрасик-футон и удовлетворенно вздохнула:

— Теперь садись в кресло и жди лейтенанта. Мне ужас как жаль вытаскивать тебя из кровати, но ты ведь знаешь, что дама не может принимать гостей в своем доме, валяясь в постели. Это недопустимая небрежность.

— Ты же сама сказала Тому, что я слишком слаба, — напомнила я тете. Все, о чем я сейчас мечтала, это забраться в мягкие подушки, да поглубже.

— Цутоми — мужчина в семье, его желания должны выполняться, — вздохнула Норие. — Надеюсь, лейтенант не станет тебя долго мучить. А теперь, если у тебя есть силы, можешь написать благодарственные письма тем, кто прислал тебе эти превосходные цветы.

Тетя подала мне пачку бледно-желтой бумаги для писем, разрисованной, разумеется, цветочками.

Мало того, на каждом листке было оттиснуто слово «florescence»[15] и ниже — цитата из Китса:

Прекрасное пленяет навсегда.

К нему не остываешь. Никогда

не впасть ему в ничтожество[16].

Такое возможно только в Японии, стране, где каждый второй мужчина безо всякой иронии называет себя сарарименом[17]. Думай о высоком, когда покупаешь почтовую бумагу! Думай о цветении, когда пишешь возмущенное письмо в прачечную. Слова о непреходящей красоте выглядели на этих листочках такой же пустой тратой хороших намерений, как и все эти цветы, заполнившие мою комнату и обреченные погибнуть через несколько жарких дней.

Почти все дамы из нашего класса икебаны прислали мне по букету. Мне пришлось написать Лиле Брэйтуэйт по-английски, потом госпоже Коде, Мэри Кумамори и Нацуми Каяме по-японски, причем Норие проверила мои прописи. Ричарду я писать не стала, тем более что присланный им огромный букет цветущей сакуры оказался искусственным. Уж не знаю, пытался он меня рассмешить или ему просто-напросто не хватило наличных.

Тетя Норие приклеила марку на каждое письмецо и сложила всю пачку к себе в сумочку, чтобы отнести на почту. Лейтенант должен был появиться с минуты на минуту, и тетя принялась возиться на кухне, готовясь к непременному чаепитию.

— Ты ведь знаешь, как я сожалею обо всем, — донеслось оттуда.

— О чем, тетушка? О том, что вас со мной не было, когда меня вывернуло прямо на пол в универмаге? Этого никто не мог предвидеть.

— Нет, вообще обо всем. Это ведь я заставила тебя посещать школу, к тому же против твоей воли. Вся эта история началась с икебаны, но, поверь, у меня были самые лучшие намерения. — Она перевела дыхание. — Мне казалось... я хотела... ну, ты ведь знаешь... икебана — лучший способ выдать девушку замуж.

— Да ведь там же одни тетки! — Я не удержалась от смеха, хотя от этого сразу скрутило живот.

— Ты хотела сказать — леди. Но у этих леди есть сыновья и племянники, которым они могли бы тебя представить.

— Ну, как вам не стыдно. Вас с дядей Хироси никто ведь не представлял друг другу!

— Верно, я познакомилась с ним самостоятельно, и будь ты способна на такое, я была бы за тебя спокойна. Но увы! Погляди на себя, погляди на свою жизнь. Твой шотландский красавец-юрист тебя покинул, да и прожили вы вместе всего ничего... А теперь ты одна и тебе двадцать восемь лет. Когда ты заболела, то единственный мужчина, соблаговоливший прислать тебе букет, выбрал сакуру из дешевого полиэтилена. Прислать искусственные цветы, когда вся Япония затоплена цветущей сакурой!

Ну, разъяснять ей тонкости наших отношений с Ричардом я, пожалуй, не стану. Да тетя и сама все знает, хотя мы вслух этого вроде не обсуждали. Меняя тему разговора, я заметила:

— Зрелость как раз предполагает умение справляться самой. И не рассчитывать на друзей и родителей.

— О, я могу тебе рассказать кое-что на эту тему, — пробормотала тетя, поворачиваясь ко мне спиной в поисках какой-то кухонной утвари.

— Так расскажите. — Я устроилась в кресле поудобнее, подтянув колени к подбородку, так у меня чуть меньше болел живот. Просьба Такео — разузнать поподробнее о тетиной биографии — всплыла у меня в памяти, но я выкинула это из головы. Послушаю ради собственного удовольствия, вот так-то.

— Я была студенткой в женском колледже Очано-мидзу, очень стеснительной и неуверенной в себе. В колледже устраивались танцы, но тогда у меня не было даже дружка, с которым я могла бы потанцевать. Однажды я пригласила знакомого парня из университета Кейо, просто знакомого. В те времена женщины там не учились.

Ну да, некоторые и теперь не очень-то учатся. Я вот, например, тоже подумывала о том, чтобы поступить в Кейо или Токийский университет, но с моим знанием кандзи это представлялось непосильной задачей.

— Этот мой приятель попросил найти приличную девушку для его друга Хироси Симуры, происходившего из старинной семьи. Хироси собирался прийти вместе с ним. Я запротестовала, услышав об этом, просто испугалась — как я стану вести себя с настоящим аристократом? О чем говорить? Естественно, прежние времена самураев и слуг прошли, но все же, но все же...

— Тетя, ты же была одной из богатейших невест в Йокохаме! — не удержалась я.

Кстати, когда отец рассказал мне об этом, я здорово удивилась... Уж кто-кто, а тетя Норие никогда не важничала, сама готовила обеды для всех домашних и сама стирала белье.

— Я принадлежала к другому классу, — быстро ответила тетя, и я почувствовала привкус старой обиды. — Мой отец был всего лишь фармацевтом, ему просто посчастливилось заработать хорошие деньги на продаже участков земли в старых районах Йокохамы. После всех этих бомбежек земля подешевела. Что касается семьи твоего дяди, то целых пять поколений Симура жили в огромном поместье, в западном Токио. На их земле можно было бы построить шесть домов и посадить шесть садов!

— Отец мне об этом не говорил. Все, что я помню о бабушке, — это строжайший запрет трогать мебель у нее в квартире, — сказала я.

Забавно, что бабушка, сама того не зная, здорово повлияла на мой выбор профессии. Помня, как мне давали по рукам за желание прикоснуться к старинному серебру и дереву, и, видимо, сохраняя эту так и не утоленную в детстве страсть, я, в конце концов, стала антикваром.

— Поместье пришлось продать после смерти твоего дедушки, налоги на наследство были слишком высоки. Это случилось, когда твой дядя Хироси заканчивал Кейо, а твой отец — свою учебу в Штатах... — В этот момент вода закипела, и тетя налила кипяток в керамический заварочный чайничек, чтобы он согрелся. — Дедушка не хотел, чтобы Хироси занимался бизнесом, а Хироси не хотел идти по академической линии, но пошел бы, разумеется, если бы дедушка был жив.

«Могу себе представить», — подумала я. Дедушка был профессором классической литературы в том самом Кейо. После войны он так и не смог смириться с крушением японской идеи и, хотя ему пришлось уйти из университета, провел остаток лет, сочиняя манифест для правых, своей страстностью способный поспорить с работами Юкио Мисимы. Манифест, который так никогда и не был опубликован.

— Ну, и каким был дядя, когда вы встретились? — спросила я.

— На чем мы остановились? Ах да, на танцах. В конце концов, я пригласила свою подругу Ёрико, которую ты видела в классе икебаны. Хироси ей не понравился, он был на голову ниже ее, и она умчалась танцевать с кем-то другим. Мне было стыдно за подругу, и я осталась с бедным парнем вроде как заговаривать ему зубы. Я болтала без умолку, лишь бы он не спросил, куда подевалась ветреная Ёрико. Какое-то время спустя Хироси признался, что ни одна женщина в его жизни не говорила с ним так долго. А в тот вечер он назначил мне свидание, просто чтобы посмотреть, остался ли у меня хоть какой-нибудь порох в пороховницах!

— Ты чуть не уступила будущего мужа подруге?

— Ёрико теперь жалеет. Ее избранник — высокий, красивый парень, между прочим — оказался безнадежным пьяницей. В прошлом году его уволили из компании. Но ты не волнуйся. Вот выпей лучше чая.

— Это что, бульон? — Я ожидала слабого, приятного напитка, но в чашке плескалась красно-бурая жидкость, к тому же, как выяснилось, солоноватая на вкус.

— Нет, это чай из периллы[18] ужас какой полезный для здоровья.

Судя по оставленным в кухне магазинным пакетам, мне предстояло попробовать множество деликатесов для больных девушек. Я постаралась отвлечься от мысли о говяжьем бульоне и сделала еще один глоток.

— Итак, ты и дядя Хироси решили пожениться.

— Решили — слишком громко сказано. Мы попросили родительского позволения. Мои родители были в восторге. Слишком очевидно. А госпожа Симура и ее высокородное семейство смотрели на этот брак как на мезальянс, — вздохнула тетя. — Это было больно и неприятно. Когда родители Хироси сказали «нет», он был так растерян, что хотел уже от меня отказаться. Тогда моя мама рассудила, что, если кто-нибудь еще предложит мне руку и сердце, это повысит мои шансы на брак с Хироси, сделает меня более ценной в глазах его семьи. Она посоветовалась со свахой, и та сказала, что мне следует учиться икебане и искусству чайной церемонии, мол, это поправит дело. Но занятия отнимали столько времени, что мне пришлось бросить учебу в колледже. Помню, как я боялась, что родители найдут мне жениха на свой вкус.

— Ага, значит, ты тоже не хотела устроенного брака! Как и я.

— Устраивать они были мастера. Они устраивали мне чаепития в компаниях интересных мужчин, — тетя робко улыбнулась, — к тому же у девушек в школе Каяма были братья... И разумеется, в то время Масанобу-сэнсэй был молод и очень хорош собою...

С Хироси мы созванивались время от времени и это могло тянуться еще долго, если бы однажды мама по ошибке не назвала его другим именем, перепутав с кем-то из моих знакомых. Поддавшись внезапной ревности, он заявил, что хочет жениться на мне немедленно. При этом он сказал своей матери, что не потерпит еще одного запрета, мол, если она не согласится на свадьбу, он откажется от фамилии Симура и возьмет мою. На это госпожа Симура пойти не могла.

— И как вы с ней договаривались после свадьбы?

— Моя семья решила, что жить в одном доме с матерью Хироси мне будет неудобно. Они построили нам дом в Йокохаме, куда госпожа Симура, кстати, ни разу не приехала с визитом. Из гордости. Но после рождения Тома мы удостоились чести лицезреть его бабушку, ведь он был настоящий Симура!

— А как насчет девочек? Девочек она признавала?

Я-то увидела бабушку, только когда мне было четыре года. И если я что-то помню об этом посещении, так только ночевку рядом с родителями на футоне, постеленном чуть ли не под роялем в крохотной бабушкиной квартирке.

— Поначалу с девочками было не очень-то. Первый раз тебя привезли в Японию годовалым младенцем, и госпожа Симура наотрез отказалась видеться с твоими папой и мамой. Она заявила, что устала и никого не принимает. Твои родители страшно расстроились. Им пришлось остановиться у нас, и так было каждый раз, пока тебе не исполнилось три года.

— За что она нас так ненавидела? — Щеки у меня горели, как если бы мне надавали пощечин.

— Твой отец женился на женщине другой расы. Его просто вычеркнули. Он перестал быть равноправным членом семьи. Бабушка не хотела видеть ребенка смешанной крови, то есть выродка... извини, Рей, девочка. Я не хотела тебя обидеть. Но это правда о твоей бабушке.

Я спрятала лицо от тетиного озабоченного взгляда. Мне было здорово не по себе.

Не могу сказать, что я испытывала к бабушке родственную любовь, но раньше мне казалось, что она просто слишком старая и сухая, в отличие от тетушки Норие, например, которая возилась со мной, пытаясь сделать из меня хорошего японского ребенка, с самых первых лет моей жизни.

— Как же все-таки вышло, что родителей стали принимать в бабушкином доме? — спросила я.

— Я отправила ей твою фотографию в кимоно, когда тебе исполнилось три года, — улыбнулась тетя. — Кимоно было точной копией того, что она сама надевала в детстве, а ты была копия ее самой. Сердце ее смягчилось, она написала твоим папе и маме, что они могут навестить ее, когда приедут в Японию в следующий раз.

— То есть ее тронуло то, как я выглядела. И только.

— Она была сильной женщиной, — сказала Норие. — Но попробуй встать на ее место. После войны они с мужем потеряли все. Их привычный мир рухнул, и единственное, что осталось — старинное честное имя. И что же — оба их сына совершили позорный мезальянс!

— Разве можно сказать такое о вас, — возмутилась я, сознавая, что этот, поначалу незначительный, разговор не пройдет для меня бесследно. Горечь, проникшая сегодня в мои скудные воспоминания о покойной бабушке, давным-давно скончавшейся от удара, останется там навсегда.

И с этим уже ничего не поделаешь.

10

— Вот и лейтенант Хата! — сказала тетя Норие, когда зазвенел звонок. — Сядь прямо, Рей. Сложи руки на коленях и поставь обе ступни на пол.

Сидеть с ногами в кресле, подтянув колени к подбородку, мне было гораздо удобнее — так меньше болел живот, — однако мне пришлось принять позу хорошей девочки. Лейтенант вошел в комнату, бормоча приличествующие случаю извинения, оглянулся вокруг и заулыбался, увидев тетю Норие.

— Вы приводили дом в порядок, а я помешал. Простите меня.

— Ах нет, я только вытерла пыль. Моя племянница не слишком-то жалует это занятие. Не выпьете ли чаю?

— Нет, пожалуй. Хотя, впрочем... Прошу вас, не беспокойтесь из-за меня!

— Чай уже готов, и я настаиваю на том, чтобы вы его отведали.

Исполнив этот ритуальный танец вежливости, тетя и лейтенант приступили к чаепитию. Предстоял еще непременный разговор о погоде, и лейтенант

Хата его начал:

— Вы нынче долго спали и, должно быть, не знаете, что всю ночь лил дождь. — Он откинул со лба влажные волосы.

— Дождь? Теперь, наверное, облетят вишневые деревья. Не успели лепестки раскрыться, как на них напустились дождь и ветер... — красиво расстроилась тетя Норие.

— Как ни странно это звучит, но дождь помог нам в нашем расследовании. — Хата наконец-то перешел к основной теме. — Наши ребята из патологоанатомической лаборатории отправились было на вечеринку в честь цветения вишен, но из-за дождя все отменилось. Так что, когда понадобились эксперты, они оказались под рукой и быстро сделали все анализы.

— Но вы ведь не знаете, что я ела в пятницу и субботу, — перебила я лейтенанта, — значит, придется еще кое-что проделать.

— Не придется. Мы уже нашли причину отравления. Обнаружили следы тяжелых металлов в вашем желудке. — Сказав это, лейтенант произнес традиционное итадакимасу и потянулся за своей чашкой.

— Получается, я сжевала кусочек фольги? Ерунда, я бы почувствовала, если бы мне в рот попало что-то металлическое! Вкус металла я бы отличила от чего угодно.

— Если уж говорить о металлах, то этот — из адской плавильни, Рей. Это яд! Называется мышьяк. Приходилось вам слышать о чем-то подобном?

Я согнулась от внезапного спазма в животе. Чистой воды психосоматика.

— Мышьяк — это серьезно, — озаботилась тетя Норие. — Это долгоиграющий яд, он задерживается в организме надолго. Он до сих пор отравляет мою племянницу! — Она поглядела на лейтенанта с возмущением, как если бы он только что признался в преступлении или показал ей свои руки по локоть в этом самом мышьяке.

— Его было не так уж много... — Он не успел договорить.

— Рей, детка, ты обедала в дешевых ресторанах? Ужас-ужас! — Тетя взялась за меня как следует. — А ведь ты могла жить со мной припеваючи и каждый день кушать свежую японскую пищу!

Мы с лейтенантом переглянулись. Я поняла, что он знает, о чем я подумала.

— Мисс Симуру, несомненно, отравили в универмаге «Мицутан», — пояснил он тете. — Она там пила чай с сахаром. В сахар кто-то добавил средство от муравьев. Это средство, собственно, и есть мышьяк, смешанный с сахаром. Сахар нужен, чтобы привлекать муравьев, они любят сладкое.

— Это же антимуравьин, я его знаю! — воскликнула тетя. — Я сама его подсыпаю в свои пионы! Это ужас как неприятно, но муравьи просто безжалостны!

— Как занятно, что вы это упомянули.— Лейтенант обратил к тете свой проницательный взгляд. — Дело в том, что баночка из-под этого — как вы сказали? — антимуравьина была найдена в служебном помещении на выставке икебаны. Частицы пыли и цветочной пыльцы совпадают с частицами, взятыми на анализ в вашем саду, в вашем сарайчике. Одним словом, баночку с ядом в «Мицутан» принесли из вашего сада.

Тетя Норие поперхнулась чаем. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла только жалобно мяукнуть.

— Не волнуйтесь, тетушка. Я не верю, что вы меня отравили, — утешила я ее и с негодованием обернулась к лейтенанту: — Не пытайтесь даже намекать на это! Если бы вы знали, какой заботой тетя окружила меня с первого дня моей жизни, и если бы вы знали, каким чудесным другом она была мне все это время, вы никогда не посмели бы...

— Дайте вашей тете самой сказать, — перебил меня лейтенант.

— Это я во всем виновата, — сказала тетя и, помолчав, добавила: — Я же никогда не запираю сарайчик! Кто угодно может зайти туда и взять что угодно.

— Не понимаю, с какой стати вы устроили обыск в тетином саду? — Я почувствовала, что начинаю сердиться не на шутку. — Вы что же, облазили все до единого садовые сарайчики в районе Канто? В каждом из них найдется горстка похожей пыли, и не сомневайтесь. Какое отвратительное шпионство!

— Мы получили разрешение от сына госпожи Симуры. Вчера, когда вы были еще в больнице. И это было не шпионство, а грамотный розыск. Нам нужно было установить, каким именно ядом вас хотели убить.

— Убить? Но меня ведь не подозревают... в убийстве? — Последнее слово тетя произнесла с запинкой.

— А следовало бы? — быстро спросил лейтенант.

— Я признаю себя виновной в том, что оставила опасный яд в доступном месте. Я также признаю себя виновной в том, что не смогла защитить свою племянницу от покушения на ее жизнь. И еще — в том, что терпеть не могла Сакуру Сато и говорила с ней неподобающим образом...

— Но это же бред какой-то! — Я снова не выдержала. — Мы все прекрасно знаем, что тетя Норие не могла этого сделать, ее даже не было в тот день в универмаге «Мицутан»! Она собиралась прийти, но я ее отговорила. А в пятницу она не могла принести этот несчастный антимуравьин, потому что  я видела все, что она принесла! Две корзинки ирисов! И это все!

Лейтенант Хата поднял руку, останавливая меня, и стал говорить с нами мягко, как с двумя непослушными, раскапризничавшимися детьми:

— Мы вовсе не собираемся отправлять вас в тюрьму, Симура-сан. Но мы, без сомнения, должны наблюдать за вами и вашей племянницей для вашей же безопасности. И, разумеется, для безопасности остальных.

Тетя кивала с несчастным видом. Ей было так же не по себе, как и мне. А у меня ко всему еще и горло саднило просто ужас-ужас как. Я протянула руку, чтобы налить себе чаю, и чуть подвинулась в своем кресле. В этот момент в глаза мне бросилась шелковая ткань старинного кимоно, висевшего за спиной лейтенанта, рядом с его форменным дождевиком. Оранжевый геометрически правильный узор по белому полю. Длинные, до самого пола свисающие рукава. Глядя на эти рукава, я вдруг вспомнила такие же — длинные и глубокие, — принадлежавшие госпоже Коде. В тот день в универмаге «Мицутан» на ней тоже было старинное кимоно! В такой рукав можно засунуть все что угодно, не говоря уже о баночке с ядом. А дальше — просто дождаться, когда я отвернусь.

«Похоже, именно у госпожи Коды была возможность отравить меня», — подумала я и тут же поделилась своей догадкой с лейтенантом.

— Как ты можешь говорить такое, Рей, деточка моя! — встрепенулась тетя Норие. — Госпожа Кода — моя подруга, я знаю ее всю жизнь! Она ни в коем случае не способна на подобную подлость.

— Как насчет остальных ваших подруг, тетушка? — напомнила я ей. — Некоторые с вами даже разговаривать не пожелали в тот день, на цветочной выставке. Это ли не доказательство нежной дружбы!

— Версия о виновности госпожи Коды не представляется мне интересной, — заметил лейтенант Хата. — Мышьяк положили в сахарницу, следовательно, угоститься мог любой посетитель, пожелавший выпить чаю. Убийца намеревался отравить по меньшей мере несколько человек.

— Неужели террористический акт? — На тетины глаза уже наворачивались слезы.

— Почему бы и нет? — заявила я с надеждой. — Че Фуджисава и его сторонники как раз торчали перед входом в универмаг, когда я туда приехала.

— Это нам известно. Но вряд ли они замешаны в отравлении. Дело в том, что Сакуру Сато отравили таким же образом, и это наводит нас на размышления...

«Нет, он меня с ума сведет, этот лейтенант, — подумала я, — его это, видите ли, наводит на размышления, а я вот в первый раз об этом слышу. Неужели так трудно поделиться информацией? Сакуру Сато отравили, вот это номер! В таком случае меня это тоже наводит на размышления!»

— Мы нашли ее с ножницами, торчащими из горла. Неужели яд был на лезвиях ножниц? — Мне пришлось почти закричать, потому что кто-то на улице принялся сигналить, нажимая на клаксон.

— В этом-то и загвоздка, — ответил лейтенант, — это я и хотел с вами обсудить. Правда, боюсь, вам не слишком понравится то, что я скажу...

— Говорите смело, я готова к любым неожиданностям, — заверила я его.

— Когда вы обнаружили мертвую Сакуру, вы до смерти испугались вида крови, не правда ли? — начал он. — Вам показалось, что тело лежало в кровавой луже. На самом деле крови было совсем немного: струйка на шее и несколько капель на блузке. И вот почему: кровь в теле Сакуры остановила свой бег еще до того, как ножницы воткнулись в ее горло.

Лейтенант умолк, внимательно поглядев на тетю. Видимо он опасался, что она может упасть в обморок. Но тетя еле заметным кивком разрешила ему продолжать.

— Госпожу Сато отравили тем же ядом, что и мисс Симуру. Только она оказалась слабее и не выдержала дозы. У нее случился припадок, повлекший за собой летальный исход. Мы предположили, что она выпила чашку чая, куда кто-то бросил яд специально для нее. Вскоре ей стало плохо, и она покинула студентов, удалившись в дамскую уборную. Чаепитие закончилось, и любой из его участников мог пойти туда вслед за ней. Вероятно, она встретила своего убийцу, когда была уже совсем слаба, ее отвели — или отнесли? — в классную комнату и там, дождавшись, когда сердце остановится, воткнули ножницы в мертвое тело — пафосный и бессмысленный жест.

Итак, судя по театральной манере совершать преступления, убийца имел склонность к некоторой изощренности. Не иначе как заядлый флорист, те, как известно, любители отточенных нюансов. Им мало обрезать цветочные стебли и выкрутить их самым странным образом, надо еще так их усовершенствовать, чтобы мать родная не узнала. Убийство Сакуры было обставлено в лучших традициях искусства икебаны, и убийца хотел, чтобы мы это поняли.

— Это мог сделать кто угодно, — сказал лейтенант Хата, когда я озвучила свое предположение. — Вам стоит подумать, нет ли в вашем окружении кого-нибудь, кто получил бы особое удовольствие от того, что подвел вас с тетей под монастырь?

— Да что же это такое! — Тетя Норие залилась слезами. — Я думала, все меня любят... Кроме Сакуры, конечно.

В прихожей раздался звонок, и лейтенант Хата слегка насторожился.

— Вы ждете гостей?

— Нет, — всхлипнула тетя. — Мой сын настоятельно рекомендовал, чтобы к Рей пока не являлись с визитами.

— Я просто не в силах никого видеть, — сказала я лейтенанту, и он поднялся, чтобы посмотреть, кто пришел.

Неслышно пройдя по комнате, Хата отодвинул сёдзи, поглядел в окно и тихо выругался.

— Вот так новости. Почему же вы не сказали мне, мисс Симура?

— Не сказала что? — спросила я, предчувствуя неприятный сюрприз.

— Что у вас роман с Такео Каямой, вот что. Он сейчас как раз стоит у порога. Разумеется, с букетом цветов.

11

— Не открывайте! — взмолилась я. — Мне не велено никого принимать!

Моя необычная покорность объяснялась просто: у меня не было сил разыгрывать сцену с реверансами по поводу букета под прицелом двух пар настороженных глаз. Неужели Такео не мог послать свои цветы в больницу, как это сделали все остальные?

— Давайте сидеть тихо, он подумает, что никого нет дома, и уйдет, — предложила тетя Норие.

— Ну уж нет. Было бы очень жаль упустить такой удобный случай для разговора, — строго сказал лейтенант Хата и распахнул дверь. — Здравствуйте, Каяма-сан!

— Простите. Я, кажется, ошибся дверью, — поспешно произнес Такео, увидев полицейского на пороге, и повернулся, чтобы уйти.

— Минуточку, Каяма-сан! Рей Симура здесь, если вы ищете именно ее.

Прятаться было поздно. Я выпрямилась в своем кресле — вот ведь дурацкий вид! — и ждала, не шевелясь, пока Такео проходил в заваленную цветами комнату, сопровождаемый неумолимым Хатой.

— Я вижу, у вас гости. Пожалуй, мне лучше уйти. Моя машина неудачно запаркована. — Такео кивнул мне из-за плеча лейтенанта. «Рейндж-ровер»? Мое смущение мгновенно перешло в возмущение:

— Моя улочка всего десять футов в ширину! Вы что же, перегородили своей машиной всю дорогу? Никто даже пройти не сможет!

Ну вот, теперь соседи увидят Такео выходящим из моего дома и решат, что я связалась с нуворишем. Плакала моя репутация. Защитник окружающей среды, называется. Занял все наше экологическое пространство своим бензиновым монстром.

— Моя племянница только что вернулась из больницы, — колко заметила тетя Норие. — Она слишком слаба. Даже в ванную не может пройти без моей помощи. Какая уж тут развлекательная поездка... А куда вы, кстати, собирались ехать?

— Перестаньте, тетушка! — Мне становилось все больше не по себе.

— Сожалею. — Такео взглянул на меня с любопытством, но без сочувствия. — Я не знал, что вы были больны.

— Но все-таки принесли цветы, — заметил лейтенант Хата.

— Вовсе не за этим. Я хотел показать мисс Симуре, какие цветы я выращиваю. И, разумеется, взять ее на прогулку по своему загородному саду.

— Пожалуйста, проходите. — Лейтенант протянул руку за потертой кожаной курткой Такео. Тот и не подумал ее снять, зато избавился от свертка в серой бумаге васи[19] который держал в руках, положив его на мой комодик-тансу, и, сняв ботинки, ступил на татами моей крохотной гостиной.

— Неужели вы не слышали о том, что случилось в «Мицутане»? — не отставал от него лейтенант Хата.

— Я заезжал туда ранним утром в субботу проверить, как идут дела. Но остаться на открытие не смог. С тех пор как погибла Сакура, все идет кувырком... — Он беспомощно пожал плечами.

— Не так уж и кувырком, раз вы намеревались провести день за городом, — усмехнулся Хата. — А разве ваши отец и сестра не упоминали дома об отравлении Рей?

— Я не виделся ни с отцом, ни с сестрой в эти выходные…

— Ни со мной, — многозначительно перебил его Хата. — Я пытался найти вас, чтобы побеседовать, но безуспешно.

— Прекрасно. — Такео оживился. — Давайте запланируем нашу встречу на завтрашнее утро. А вы, Рей-сан, непременно позвоните мне, когда вам станет лучше.

— Моя племянница не звонит молодым людям, — вмешалась тетя с неожиданным проворством.

— Вообще-то, — сказал мой проснувшийся дух противоречия, — я хотела бы поговорить с Такео прямо сейчас! А вам, лейтенант, я предлагаю подождать с тетей Норие на кухне, тетя с удовольствием напоит вас еще чашечкой этого чудесного периллового чая.

Как только они устроились в кухне, удалившись от моего кресла всего лишь на метр, Такео сделал мне знак, кивнув головой на дверь.

— Там, — проговорил он одними губами.

Нет уж, ваше высочество, соблаговолите сами подойти. Я улыбнулась самой слабой из арсенала своих улыбок и томно проговорила:

— Я вряд ли смогу подняться с кресла.

Такео преодолел расстояние между нами, сделав пять уверенных шагов. Он опустился на колено возле кресла и прошептал мне на ухо:

— Вам нужно было позвонить мне и все отменить. Я вовсе не рассчитывал встретить здесь ее. И его, кстати, тоже.

— Отменить что? Я сроду не обещала, что поеду с вами на Идзу. И вообще, как вы посмели явиться сюда без приглашения? — прошептала я в ответ.

— А вот это грубо! То есть понятно, что вам больно, но не стоит так распускаться. Однажды я тоже отравился — цыпленком. — но все закончилось в три дня, без всяких больниц. Не драматизируйте, Рей.

— Какой еще цыпленок! Меня отравили мышьяком!

Такео отшатнулся от меня и, казалось, застыл.

В этот момент я пожалела, что позволила себе удовольствие сказать ему правду. Может быть, лейтенант собирался придержать подробности моего отравления при себе для каких-нибудь своих, лейтенантских целей.

— Но вас-то, вас-то за что? — выдохнул он наконец.

— Именно это мы и обсуждали, когда вы нас прервали.

Я не стала передавать Такео версию лейтенанта о возможном большом мицутанском отравлении. Пусть Хата сам решает, говорить ли с ним откровенно. Что до меня — в моем списке потенциальных отравителей имя Такео еще присутствует. Значит, с ним надо держать ухо востро.

— Странные вещи происходят, — продолжал он тем временем. — Я хотел рассказать вам в машине. Но похоже, что вас не скоро удастся вытащить из дому.

— Какие именно вещи?

— Не торопитесь. Я расскажу все, когда вы расскажете мне все. Как мы и договаривались. — Он кивнул головой в сторону кухни. — Когда они уходят?

— Они не уходят. И мы не договаривались. То есть лейтенант, естественно, пойдет в свою контору, а тетя останется со мной. Я пока не могу сама о себе позаботиться. Может, это и драматизация, но я чуть было не рассталась с жизнью.

Такео вдруг согнулся и уставился на татами, как будто был не в состоянии поднять глаза, и мне стало неловко за свою резкость. Правда, он тут же разогнулся, показав мне найденную им на полу белую розу, выпавшую, наверное, из присланного кем-нибудь букета.

— Терпеть не могу эти привозные цветы, — сказал он как ни в чем не бывало. — Разве можно сравнить их приторную, конфетную пышность с изысканной простотой горького паслена.

Он показал мне на сверток, который принес с собой. Из роскошной серой бумаги ручной выделки выглядывали несколько веточек, усеянных мелкими желтыми цветами. Так вот это что. Скромники.

Такео аккуратно воткнул выпавшую розу обратно в букет, красовавшийся на чайном столике. Его руки мелькнули у самых моих глаз, и я заметила черноту под ногтями, совершенно не вязавшуюся с его элегантным видом. Не думаю, что кто-то еще из семьи Каяма стал бы возиться с сорной травой в этом их загородном доме на Идзу.

— Рей, детка, давай договоримся. Ты не станешь больше видеться с младшим Каямой.

Я ушам своим не поверила. Это говорит моя тетя, моя заботливая тетя, которая спит и видит, как бы поскорее выдать деточку замуж? Но поверить все же пришлось: с тех пор как за Такео закрылась дверь, тетя Норие заливалась слезами. Я должна была оставить семью Каяма в покое. И никуда не годного братика, и грубую, невоспитанную сестрицу.

— Тетя, вы ничего не поняли. — Я прикрыла глаза, чтобы не видеть ее сердитого, заплаканного лица. — Сто лет мне не нужен ваш Такео.

— Зато ты ему нужна! — возопила тетя. — Кто принес тебе эти цветы? Не он ли?

— Это не цветы, это аргумент! Он пытается убедить меня, что сорняки прекраснее роз. Назад к природе, и все такое прочее.

— Жаль, что я не выписал ему штраф за неправильную парковку, — вмешался лейтенант Хата.

Он пытался догнать Такео, но вернулся ни с чем, мокрый и раздраженный.

— Представляете, я бежал за его «рейндж-ровером» целых два квартала, но парень и не подумал остановиться. Ничего, я сейчас пойду и достану его в его собственной конторе, в Каяма Каикан!

— Погодите, лейтенант! Я хочу вам кое-что показать. — Я повернулась к рассерженной тете и попросила ее достать бумаги из верхнего ящика моего комода. На листке бумаги я выписала в столбик имена людей, присутствовавших на месте преступления или неподалеку, как в здании школы, так и в универмаге «Мицутан». Напротив нескольких имен я поставила восклицательные знаки: Лиля Брэйтуэйт, Нацуми Каяма, Ёрико, Мэри Кумамори. Эти четверо были и здесь, и там. Больше всего мне не хотелось впутывать Мэри, и без того натерпевшуюся в последние дни, но на войне как на войне — ей тоже достался неприятный значок.

— А как насчет Такео Каямы? — ехидно спросил лейтенант, повертев в руках мой список. — Он и Нацуми вместе вышли из лифта в здании школы, как раз когда я прибыл туда с полицейским отрядом. Что касается универмага «Мицутан», то ваш друг сам признался, что приезжал туда в субботу утром. Вполне мог поколдовать над сахарницей, разве нет?

— Ладно, запишем и Такео.

Мысль о том, что молодой Каяма может оказаться убийцей, показалась мне на удивление неприятной. Но на войне как на войне, или как?

— Могу я высказать свое мнение? — спросила тетя и, не дожидаясь ответа, высказала его: — Я тут подумала о словах лейтенанта. О том, что он говорил перед тем, как нам помешали. Если целью убийцы было дискредитировать школу, то это, несомненно, человек со стороны. «Зеленый» террорист, например, фанатик, не побоявшийся пробраться в Каяма Каикан и «Мицутан», чтобы доказать всем свою правоту.

— «Зеленый» активист, тетя, — поправила я. — И если уж говорить о человеке со стороны, то как насчет конкурентов школы Каяма? Например, школа Согэцу? Могли же они заслать диверсанта, чтобы подпортить репутацию иемото?

— Надо же, ты знаешь о школе Согэцу! А говорила, что совершенно равнодушна к икебане, — парировала тетя.

— Тетушка, но ведь хозяина Согэцу знает вся Япония! В шестидесятых он снял этот знаменитый фильм — «Женщина в песках».

— Ну и что? Все равно ему далеко до артистизма нашего иемото — фыркнула тетя.

— До снобизма вашего иемото — поправила я. — Хорошенькая у вашего учителя манера делать критические замечания: взять молоток, разбить все вдребезги и назвать это путем к совершенству. Понятно, у кого Сакура научилась грубить ученикам и смотреть на всех свысока.

— Я тоже всему научилась у Масанобу-сэнсэя, — заявила тетя. — Ты видела, как я веду свои уроки. Разве я груба с ученицами и гляжу на них свысока?

— Да нет же! Я хотела сказать... — Я оборвала себя на полуслове, понимая, что вот-вот обижу тетушку Норие.

— Дамы, я думаю, на сегодня мы закончили все необходимые дела, — вмешался лейтенант Хата. — Мисс Симура, я проверю ваш список подозреваемых. И разумеется, я буду благодарен, если вы припомните что-нибудь особенное о том дне в «Мицутане». Любая деталь может оказаться важной для следствия.

После его ухода я попыталась наладить отношения с тетей:

— Пожалуйста, поймите, я не звала Такео, он явился без приглашения! И все-таки что вы имеете против него? С ним что-нибудь не так?

— Он тебе не подходит. — Тетя поджала губы. Она все еще сердилась.

«Конечно же, не подходит», — должна была ответить покорная племянница, но произнести это мне почему-то было трудно. Я еще помнила прикосновение его губ к своему уху, когда мы шептались здесь, в гостиной. Этот жест был нечаянным, невинным, но странным образом заставил меня на минуту забыть о существовании человека по имени Хью Глендиннинг.

— Тетушка, совсем недавно, в этой же комнате, вы убеждали меня в необходимости найти себе японского кавалера, — напомнила я. — И к тому же разве не вы всегда восхищались семьей Каяма?

— Кавалер? Да этот Такео в любую минуту может быть арестован как убийца! И даже если он невиновен, то все равно тебе не подходит.

— Мы просто знакомы. Даже не друзья. Хотя, признаться, у меня была мысль пригласить его на чашку чая, чтобы вы могли узнать друг друга получше...

— Я достаточно знаю Такео, — обрезала тетя. И, помолчав немного, добавила: — Не пора ли выбросить из головы Каяма и их неприятности? Мы могли бы заняться чем-нибудь полезным, например разобрать цветы, присланные тебе друзьями и сочувствующими. Я поставлю их здесь, на чайном столике, чтобы тебе не нужно было вставать.

Разумеется, в доме не было ни одного приличного сосуда для икебаны, так что тете пришлось перерыть все шкафы в поисках подходящих мисок и вазочек. В конце концов в дело пошла моя коллекция фарфора, где было несколько вещиц с плоским донышком. Наткнувшись на тарелки госпожи Мориты, тетя поглядела на меня с удивлением.

— Десятой тарелки не существует, — ответила я на ее молчаливый вопрос. — Но я все же надеюсь продать этот набор, так или иначе. Не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы заинтересоваться?

— Я подумаю. Лучше бы ты вложила деньги в красивые сосуды для икебаны. Было бы куда цветы поставить. Впрочем, можно попробовать вот эти хибачи. — Она показала на несколько посудин с бело-голубым узором, которые в старину использовали как жаровни. — Желтые нарциссы будут неплохо смотреться на голубом, правда, назвать это икебаной можно с большой натяжкой. Это скорее западная манера составлять букеты, чем восточная.

— Не хотелось бы использовать вещи, предназначенные для продажи, — попробовала я возразить, но тщетно. Тетя уже водрузила хибачи на чайный столик, поставила рядом посудину с водой, положила пару ножниц и наконец кензан — небольшую железную штуковину с шипами, которая поддерживает стебли в правильном положении.

— Я выйду ненадолго. Отправлю твои благодарственные письма и куплю что-нибудь к ужину. Телефон возле тебя, если что-то случится, сможешь позвонить.

— Ладно. — Я помахала ей рукой на прощание.

— И не открывай двери, пожалуйста. Никому! — сказала тетя, покидая квартиру. — Слышишь, никому!

Как только за Норие закрылась дверь, я дотянулась до телефонной трубки, устроилась на подушках поудобнее и набрала номер Ричарда Рэндалла.

— Это я. Не мог бы ты прийти и спасти мою жизнь? Похоже, тетя у меня навеки поселилась.

— О я вижу, тебе уже получше! Я пытался дозвониться, узнать, почему ты не пришла на ту субботнюю вечеринку, но тетя сказала, что ты в больнице с пищевым отравлением. Чем тебя угостили там, куда ты пошла не со мной? Спагетти с дурной репутацией? Пастой со скверным прошлым?

— Вкусной ложечкой мышьяка меня угостили. Так ты приедешь или нет?

— Я бы с удовольствием, Рей. Но — увы! — не могу. Жутко опаздываю.

— В пять часов вечера? — Я посмотрела на часы. — Рановато для свидания.

— Это вечеринка в честь осыпания вишневых лепестков. Энрике ждет меня в клубе «Сальса-сальса». И уже поздно что-либо отменять. — Он немного помолчал и добавил: — Мы могли бы заехать к тебе вдвоем, завезти пару-тройку фирменных коктейлей. Представляешь, водка со льдом, а в каждом кубике заморожены вишневые лепестки! Лед наверняка растает, пока мы доедем до Янаки, зато можно будет плеснуть еще водки!

— Милое угощеньице для человека, которому промыли желудок. — Я даже не старалась скрыть своего раздражения. — Водка меня, пожалуй, добьет без особого труда. Знаешь что, приезжай лучше с пустыми руками и один. Мне нужно поговорить с тобой, неужели не ясно?

— Рей, дорогая, тебе придется смириться с существованием Энрике. Я влюблен до потери пульса.

— Буквально с первого взгляда, не так ли?

— Этого вполне хватило! — Он говорил именно с той невыносимо самодовольной интонацией, которая отличает влюбленных в первые, медовые дни.

— Надеюсь, ты вскоре представишь его кузине Лиле? — Я все еще злилась.

— Не думаю, что она бы с этим справилась. — Ричард немного сник.

Но у меня было еще кое-что в запасе:

— Ричард, твоя кузина — весьма продвинутая женщина. И весьма искушенная. Во многих вопросах. Некоторые из этих вопросов просто вертятся у меня на языке. Лучше я задам их тебе, понимаешь?

— Ну ладно, я мог бы заехать после полуночи. — Он, кажется, начинал понимать. — Но мне придется остаться ночевать у тебя, в Янаке. Поезда в такое время уже не ходят.

— Ничего не выйдет. — Я была к нему на удивление безжалостна. — Мой запасной футон оккупирован тетей. Она вряд ли позволит мне спать с тобой в обнимку, хотя ты, как известно, совершенно безопасен.

— Не квартира, а девичья спаленка в католическом пансионе, — фыркнул Ричард. — Придется что-нибудь придумать. А теперь прощай. Я уже стою в дверях, предвкушая пьяную вишню во льду!

С розами пришлось повозиться, но я справилась. Тетя, однако, все еще не возвращалась. Тогда я занялась пасленом, по-прежнему лежавшим в изящной упаковке на моем тансу. «Не такой уж это и сорняк», — подумала я, расправив тонкие веточки, вьющиеся естественным образом, будто локоны, не нуждающиеся в папильотках. Сначала я соединила их с азалией, присланной госпожой Кодой, но букет получился так себе: на сдержанном фоне паслена крупные цветы азалии казались претенциозными. Заглянув в учебник, я составила букет из одного только паслена. Этот урок — как составить букет только из одного материала — предстоял бы мне в школе месяцев через шесть.

Прошло несколько часов, в квартире сгустились сумерки. Я зажгла лампу и подумала, что зря поторопилась убрать подальше газовые обогреватели: в доме было холодно, вопреки радостным весенним прогнозам. Достать тяжелые железки с верхней полки чулана мне было не под силу, так что я натянула два свитера и еще одну пару шерстяных носков и устроилась поудобнее смотреть вечерние новости.

Грустный репортер сообщил мне, что за последние три дня в Токио отмечено сто пятьдесят случаев отравления алкоголем. Все пострадавшие попадали в больницу после вечеринок, посвященных цветению вишни. Если кто и обрадовался начавшемуся дождю, так это медики — для них он означал передышку. Правда, не долгую — сводка погоды обещала солнечные дни и новые вишневые вечеринки. После новостей началось скучное шоу, где участники напяливали на себя дурацкие колпаки из вишневых цветов, и я нажала кнопку переключения каналов. Час от часу не легче. Документальный фильм о вишневой ферме: камера наезжает на широко раскрытый влажный розовый цветок с отвратительным жуком, копошащимся в середине. Мерзость какая. Я выключила телевизор. Хватит с меня, пожалуй, на сегодня вишневого цвета.

Странный звук привлек мое внимание в наступившей тишине. Кто-то возился за дверью, поворачивая ручку вправо и влево.

«Прекрасно, — подумала я, — тетя Норие возвращается, не прошло и полгода. Хотя нет, у нее есть ключи. Может, она их забыла?»

— Погодите, сейчас открою! — крикнула я, напрягая воспаленное горло. Кое-как поднявшись, я заковыляла к двери. За дверью молчали. Наверное, мой голос был слишком слабым, а на улице — слишком шумно. В узком просвете между дверью и полом показался краешек чего-то белого. Конверт?

Меня пробрала внезапная дрожь. Кто и зачем станет подсовывать письмо под мою дверь? Это могло быть какое-нибудь напоминание от брата господина Ваки, который был председателем сообщества жильцов, но тот обязательно позвонил бы в дверь. Человек, который принес письмо, точно знал, что я дома, но не хотел меня видеть. Я остановилась в задумчивости. Затаиться и не открывать? Открыть дверь и посмотреть? Набравшись смелости, я открыла и посмотрела. Две школьницы на велосипедах, да и те направляются сюда, а не отсюда. Я заперла дверь и положила письмо на стол, под яркую лампу. Надев белые перчатки, хранившиеся у меня для работы со старинными свитками, я вскрыла конверт длинным ножом для писем. Представляя довольного моей аккуратностью лейтенанта Хату, я вынула из конверта — тонкий листок рисовой бумаги, изукрашенный бутонами вишневых цветов. Текст был написан в три строчки, автор хотел, чтобы я все поняла, и использовал азбуку хирагана.

Yotte nemu

nadeshiko sakeru

ishi no uе

Я знала, что надесико означало «гвоздики», а сакеру означало «цвести».

Остальное я поняла смутно: что-то о сне и камнях. Дикость какая-то. Но, судя по расположению строк, это не что иное, как хайку.

Я доползла до телефона и набрала номер господина Ваки в магазине «Фэмили Март».

— Случилась странная вещь, — сказал он, когда услышал мой голос. — Ваша тетя пришла покупать продукты в мой магазин.

— Я же говорила, что в прошлый раз произошло недоразумение, — уверила я его. — И что же дальше?

— Дальше? Она потребовала яйца, которые хранились в холодильнике. В холодильнике! Кто же это кладет яйца в холодильник?

— Когда она ушла?

— Часа два назад. Хорошо, что на улице прохладно и все продукты будут доставлены домой неиспорченными, или как? — сказал он, передразнивая тетину манеру задавать риторические вопросы.

Мне не хотелось объяснять ему причину своего волнения. Вместо этого я прочитала ему многозначительное хайку о гвоздиках.

— Это же Басе! — обрадовался господин Вака. — Самый знаменитый автор хайку на свете. Я его стихи учил наизусть, когда был еще мальчиком.

— Разве хайку бывают с четырьмя слогами в первой строке?

Господин Вака с удовольствием взялся объяснять: в оригинале первая строка состояла из пяти иероглифов кандзи и хирагана. Ага. Выходит, письмо перевели нарочно, для меня, бестолковой.

— Все равно до меня не доходит смысл, — сказала я. — Глаголы в первой строке, эти йотэ и нему, никак не сочетаются.

— Вы правда не знаете, что такое йотэ нему?

— Знаю только, что нему переводится как «спать».

— Йотэ нему значит напиться... как это... до бессознательного состояния. И заснуть. Как, например, делают созерцатели вишен, что целые дни проводят на кладбище Янаки за вином и разговорами. — Он ухмыльнулся. — Если хочешь испытать йотэ нему на практике, попробуй к ним присоединиться.

Теперь мне стало ясно, о чем шла речь в послании на рисовой бумаге. Не утруждая себя классическим размером — не барское это дело — хайку писать, — я составила слова в три строчки:

Опьяненная

почивает среди гвоздик,

распростершись на камне.

12

Первое, что я почувствовала, был гнев. Надо же, кому-то на выставке могло прийти в голову, будто я отключилась, напившись допьяна. Чем больше я об этом размышляла, тем неприятнее были выводы, что лезли мне в голову. Кому-то хотелось видеть меня распростертой на камнях, мертвой среди цветов, украшающих мой гроб. Я вспомнила, что несколько дней назад мне снился гроб. Наверное, таким образом мое подсознание пыталось сообщить мне, что моя жизнь находится в опасности. Выходит, гроб, который мне снился, был моим, а не тети Норие.

Закончив разговор с господином Вакой, я позвонила лейтенанту Хате. На месте его не оказалось, и я оставила сообщение секретарю. Письмо и конверт я положила в пластиковый пакет — деталь, подсмотренная в телевизионном полицейском сериале «Фурухата Нинзабуро» — и спрятала в погребке-юкасита, что находился под полом кухни. Я еще стояла на коленях, закрывая тяжелую крышку, когда вошла тетя Норие.

— Я не должна была оставлять тебя одну! — воскликнула она. — Ты не ушиблась? Где твой обогреватель? Здесь так холодно, зуб на зуб не попадает.

— Обогреватель в туалете. Я чувствую себя неплохо, вот только мой желудок противится тому, чтобы я стояла прямо.

О зловещем хайку я расскажу ей позже, когда она перестанет так переживать за мое здоровье.

— Я собираюсь дать тебе еще того болеутоляющего, что оставил Цутоми. Извини, что не расстелила футон, чтобы ты могла отдохнуть. Я была плохой сиделкой, но постараюсь компенсировать этот недостаток чудесным обедом.

И что же это будет? Может быть, она говорит о воздушной овощной темпура или о моей любимой лапше под кунжутовым соусом? Что ж, наконец-то для меня настало время увидеть, как моя тетя занимается домашним хозяйством.

Окаю. Она говорит о жидкой рисовой кашке. Последний раз я пробовала ее в дзенском монастыре. Монахи и пожилые прихожане ели ее с удовольствием, я же едва могла проглотить ложку этой размазни.

— Некоторые необходимые ингредиенты я обнаружила рядом с тобой, в «Фэмили Март», но за солеными сливами мне пришлось отправиться в универмаг «Сейбу». Я приготовлю тебе совсем немного, потому что Цутоми просил не слишком нагружать твой слабый желудок.

Что ж, чтобы иметь возможность в будущем попробовать тетины кулинарные шедевры, мне следует теперь налечь на кашку и поскорее доказать, что силы ко мне возвращаются. Я сказала, что могу помочь ей вытаскивать косточки из слив, и она усадила меня за чайный стол, на котором уже находились разделочная доска, нож и горшочек с солеными сливами. Запустив руку в пакет из универмага «Сейбу», я вытащила чек и с удивлением уставилась на сумму.

— Теперь у меня достаточно продуктов, чтобы готовить для тебя всю неделю! Вопрос только в том, куда все это сложить? Пожалуй, мы используем твой погребок-юкасита

— Нет! Там совсем нет места, — быстро сказала я, думая о письме с хайку.

— Но, дорогая, овощи надо хранить в прохладном месте. Цутоми совершенно справедливо замечает, что нам, японцам, следовало бы изменить свою концепцию хранения продуктов. Яйца нужно держать в холоде, а теплый рис нельзя оставлять в рисоварке дольше чем на пару часов. И я должна об этом помнить, иначе Цутоми отошлет меня, а тебя заберет обратно в больницу.

— Может быть, задний дворик будет достаточно прохладным для овощей? Я как раз оставила там тансу, который кончаю полировать. Если овощи завернуть, то их можно сложить в один из выдвижных ящиков. Не думаю, что насекомые до них доберутся.

— Но ведь на улице дождь! Как же ты оставляешь мебель снаружи?

— Я еще не закончила полировать тансу, а потом он закрыт пластиковой пленкой.

Не беспокойтесь, тетя, тансу надежно упакован, как и тот секрет, которым я еще не готова с вами поделиться.

На следующее утро я чувствовала себя гораздо лучше. Скатившись с футона, я отправилась в ванную и только там сообразила, что еще совсем недавно не могла выпрямиться. Таблетки Тома подействовали!

Накормив меня завтраком, состоявшим из надлежащим образом сохраненной в холодильнике кашки-окаю, которую я не смогла доесть вчера, тетя Норие вооружилась принесенной из дома тряпкой, бутылкой надежного моющего средства и приступила к генеральной уборке моей квартиры.

Я довольно твердо держалась на ногах и поэтому приняла участие в уборке, а в заключение спросила тетю Норие, не опоздает ли она на свой вечерний поезд.

— Я же намеревалась оставаться с тобой всю неделю, или как? Разве я смогу чувствовать себя хорошо в Йокохаме, зная, что преступники вломились в мой садовый сарайчик? Нет, я не уеду до тех пор, пока дядя Хироси не вернется из Осаки.

— Но вас же ждут в Йокохаме... Студенты, которых вы учите собирать букеты, ваш сын, которому нужно, чтобы вы для него готовили...

— Все изменилось, — оживленно возразила тетя Норие. — Своим студентам я сообщила твой адрес, и около полудня некоторые из них появятся здесь. У тебя есть какие-нибудь учебники? Ты бы могла поработать с нами.

— Тетя Норие, вчера, после того как вы ушли, я собрала три букета, — сказала я.

— Ага. И, глядя на них, я отчетливо вижу, что вчера ты находилась под воздействием болеутоляющих таблеток. Зато сегодня ты выглядишь прекрасно, ты полна сил и поэтому можешь составить все заново. Хотя мне хотелось бы самой составить композицию из паслена. Он, кстати, совсем рассыпался, и, кроме того, я обнаружила на нем этих противных насекомых.

«Вот отчего Такео отдал его мне», — подумала я. Неприязненное любопытство тети Норие к Такео граничило с паранойей. Впрочем, что касается неприязни, Такео отвечал ей тем же. Развивать эту тему было неуместно, и я сказала:

— Я подготовлю вам комнату для занятий, но Том хотел бы видеть меня в больнице. Кроме того, у меня назначено несколько деловых встреч.

— То, что ты самостоятельно дошла до ванной, еще не означает, что ты сможешь дойти до вокзала. Особенно вверх и вниз по ступенькам.

— Все будет хорошо, — уверила я ее.

— Но ты так быстро устаешь, когда ходишь. Это у тебя с самого детства.

— Только не с вашим завтраком в желудке. — Для убедительности я похлопала себя по животу. — Если позвонит лейтенант Хата, попросите его перезвонить мне вечером.

Я отправилась в путь, прихватив с собой пластиковый мешок, свежие носовые платки, а в спину мне неслись тетушкины советы и благословения.

Как и обещали по телевидению, солнце светило почти по-летнему, и вишневые деревья, выстроившиеся вдоль дороги на кладбище Янаки, стояли во всей своей красе, покрытые розовой пенкой, как свежесваренное клубничное варенье. Розовый ковер из лепестков под деревьями свидетельствовал о том, что дождь потрудился на славу. Жаль, но что поделаешь, так уж устроены времена года.

Я медленно спустилась по лестнице к станции, что было довольно просто, потому что толпа уже схлынула, а потом повернула в сторону больницы Святого Луки. После того как лаборант взял у меня анализ крови, врач-интерн осмотрел меня и сообщил, что мое здоровье успешно восстанавливается. Когда с этим было покончено, я отправилась в приемную искать своего кузена.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера! — Том встретил меня широкой улыбкой. — Ты готова пойти пообедать?

Посидев какое-то время на кашке-окаю, я определенно была готова к настоящему токийскому ланчу. Том сменил свой белый халат на пиджак, и мы отправились на рынок Цукиджи, где с самого утра на прилавках лежат огромные скользкие рыбины — их обычно покупают повара токийских ресторанов. К этому часу уже всё, конечно же, было распродано, но поблизости находилось несколько скромных забегаловок.

— Сейчас для тебя нет ничего полезнее, чем хорошо приготовленная еда, — строго сказал Том. — Неподалеку находится небольшой магазинчик, где торгуют осадзуке. Я и мои коллеги регулярно в нем обедаем, и я точно знаю, что там соблюдаются все правила гигиены.

Вскоре мы сидели за чистеньким прилавком и поедали осадзуке — бульон с рисом и плавающими в нем морскими водорослями. На мой вкус это не слишком сильно отличалось от окаю. К бульону подавалась паста васаби. Я хотела взять васаби палочками, чтобы смешать с бульоном, но Том покачал головой:

— Не делай этого. Твой желудок еще слаб, и не стоит его раздражать.

— Но без васаби блюдо кажется совершенно безвкусным, — запротестовала я.

— Я думаю, что после такого отравления твой желудок нуждается в пресной пище.

— Но я же отравилась не какой-то там пищей, а средством против муравьев. Если я стану держаться подальше от цветов, все будет хорошо.

— Да, я читал отчет лейтенанта Хаты, но для тебя лучше, если ты будешь есть то, что готовит моя мама с соблюдением всех правил гигиены, или спрашивать нашего совета прежде, чем соберешься посетить тот или иной ресторан. Ты должна серьезно относиться к тому, где и с кем ты ешь.

— Что значит «с кем»?

— Такео Каяма... — Его губы скривились так, как будто он попробовал на вкус что-то противное. — Мама говорит, что он заходил к тебе и приглашал поехать с ним за город.

Я улыбнулась своему ревнивому братцу и сказала:

— Том, ты и твоя матушка просто терпеть не можете, когда кто-то проявляет интерес к моей персоне. Даже и не надейся, что я поверю, будто он хуже, чем кто-нибудь другой. По крайней мере, он японец!

— Рей, я знаю Такео еще со времен учебы в университете Кейо.

— Как это? Ты же на шесть лет его старше.

— Да, но я работал в университетской клинике как врач-интерн и хорошо его помню.

— Каким образом? По его медицинской карточке? У него что, были какие-то венерические заболевания или еще что-нибудь в этом роде? Если даже так, то могу тебя успокоить: единственное, что мы с ним делали, это пили вместе пиво, понятно? — резко оборвала я.

— Рей, детка, ты знаешь, что по закону я не могу разглашать информацию, содержащуюся в медицинских карточках. Кроме того, я никогда не стал бы судить о моральном облике пациента по состоянию его здоровья. Но однажды, когда меня вызвали для оказания срочной помощи во время бунта в кампусе, мне открылось истинное лицо твоего Такео.

Эти слова — особенно «твоего» — заставили меня выпрямить спину и на мгновение забыть о больном животе.

— Бунт в частном университете, которым всегда так восторгалась наша семья?

— Да. Дедушка, будь он жив, очень бы этому удивился. Это началось, когда несколько выпускников начали выступать против увеличения оплаты за обучение. Они решили нарушить университетское водоснабжение и тем самым создать проблему для администрации. Студенты договорились о том, что они пойдут во все имеющиеся туалеты и там одновременно спустят воду. Таким образом, университетский запас воды был бы израсходован.

— И что же, Такео спустил воду в туалете? Это выглядит как совершенно безобидная проделка.

— Нет. Он был на другой стороне. Такео был президентом студенческого клуба по охране окружающей среды. Ратуя за сохранение воды, он просил студентов выразить свой протест каким-нибудь другим способом. Бунтовщики отказались, тогда Такео и его друзья позаимствовали оружие из клуба кендо и стали угрожать расправой тем, кто собирался сливать воду в туалетах.

— О! Неужели это действительно было так опасно?

Кендо — это разновидность воинского искусства, когда противники сражаются длинными бамбуковыми палками, издающими при ударах страшный треск. Удары бамбуковыми палками довольно чувствительны, поэтому соперники перед боем надевают специальную защитную одежду.

— Да. И поскольку именно Такео был зачинщиком, то именно на нем и лежит ответственность за стычки, которые произошли в туалетах кампуса. Много студентов оказалось в клинике, включая одного, впавшего в кому на целую неделю. Такео никогда не обвинялся в покушении на убийство, хотя мне кажется, что это следовало бы сделать. Тем не менее его выгнали из Кейо. Не думаю, что у него есть какие-то другие ученые степени.

— Кажется, он заканчивал что-то в Калифорнии, — сказала я, вспоминая, что Такео говорил о какой-то садоводческой программе.

— Не хочу тебя обидеть, Рей, но американские дипломы не имеют здесь никакого веса. После того как он покинул Кейо, никто, кроме, конечно, его отца, не взял бы его на работу, я в этом уверен.

— Спасибо за разъяснение. Том. — Я отвела взгляд от его нахмуренного лица.

— Ты не могла представить себе, что человек, который целые дни проводит среди цветов, может быть таким жестоким?

— Он, несомненно, не такой, каким хочет казаться. — Я перебирала зернышками риса, оставшимися на краю моей пиалы. — Думаешь, это он убил Сакуру?

Том пожал плечами:

— Не знаю. Но когда я увидел, как высокомерно он беседует с полицией в школе Каяма, я сразу же вспомнил, как он разговаривал с полицией после туалетного бунта — свысока и сквозь зубы. Говорят, что достигший зрелости побег риса склоняет свою голову, но Такео этого не сделал. Он не изменился.

— Не потому ли твоя мать так не любит его?

— Я ей никогда об этом не рассказывал. Она всегда восторгалась семьей Каяма, не мог же я разрушить ее иллюзии.

— Должно быть, она где-то что-то слышала. Такео ей определенно не нравится. — Мне хотелось услышать продолжение истории. — Ну и чем же закончился туалетный бунт в Кейо?

— Собственно говоря, драка привела к тому, что воду спустили одновременно только в пятидесяти туалетах, и это не нарушило водоснабжения. Затея Такео сработала, но чего это стоило университету?

Какое-то время я молчала, осмысливая услышанное.

— А что же случилось со студентами, которые были на стороне Такео?

— Никто не был наказан. Более того, Такео заявил, что он персонально принимает ответственность за все, что произошло в кампусе.

— Это очень по-японски, — сказала я, вспоминая историю банкротства трех компаний, промелькнувшую в новостях год назад. Три приятеля, президенты трех компаний, сняли номер в гостинице, выпили, а потом повесились. При этом каждый из них принял на себя ответственность за банкротство всех трех компаний.

— Как ты можешь называть японцем этого лицемера в костюме от Армани, — фыркнул Том.

— И вовсе не от Армани, а от Исси Мияке, которому посчастливилось быть японским дизайнером. Я знаю это, потому что видела его костюм в «Татлере». Ты же мне сам намеренно дал этот журнал, чтобы продемонстрировать фотографии Хью Глендиннинга с его подружкой.

— Рей, у тебя слабость к хорошо одетым мужчинам. Но внешний вид не всегда выражает внутреннюю сущность.

Я бы могла сказать Тому, что живот Такео даже под драной гринписовской майкой выглядит очень подтянутым, не то что у некоторых. Но это бы только сильнее его разозлило. Поэтому я вернулась к мысли, которая меня пугала больше всего. Прочистив горло, я с трудом произнесла:

— Я видела, как Такео говорил о чем-то с Че Фуджисавой, лидером группы «Народ против цветов-убийц». Мне кажется, они что-то замышляют.

— Думаешь, они как-то связаны с убийством Сакуры? — спросил Том.

— Разве что Сакура являлась источником загрязнения окружающей среды, — предположила я, но он даже не улыбнулся.

— Рей, ведь ты не станешь связываться со всем этим, не правда ли?

Я промолчала, и тогда он перешел на колючий тон, который я так ненавидела:

— Конечно, тебе представилась возможность помочь полиции, и это хорошо. Но не забывай, что за эту работу тебе никто не заплатит. Ты перенесла серьезное отравление. Все, что ты должна делать — это приходить в себя и думать о своем здоровье.

— Спасибо за заботу, дорогой кузен. Кажется, я уже совершенно пришла в себя.

Мой ответ был ужас каким японским, но весь вид моего кузена свидетельствовал о том, что он мне не верит. Сакура Сато и Такео Каяма были моей проблемой. А вовсе не его.

13

По дороге домой я зашла в несколько антикварных магазинов, чтобы показать поляроидные снимки с тарелками госпожи Мориты. Равнодушные отказы укрепили мои опасения, но признавать свое поражение я не собиралась. Достаточно того, что раньше в моей жизни все было наперекосяк. Хоть однажды что-то должно ведь получиться.

Тетушкины занятия икебаной были в самом разгаре, когда я пришла наконец домой. Три незнакомые мне женщины возились с цветами за моим заваленным газетами чайным столиком, а подруга Норие — Ёрико — занималась тем же за кухонной стойкой.

Никогда не видела так много людей у себя дома. Дамы приветствовали меня поклонами, я же почувствовала странное и необъяснимое желание немедленно выйти вон. Норие представила меня своим студентам, но я была слишком усталой и расстроенной, чтобы запомнить их имена. По крайней мере, я была знакома с Ёрико, которая достала для меня подушку, чтобы я могла прилечь. Похоже, она одна здесь понимала, что я совершенно выдохлась.

— Ты вовремя, Рей. Мы оставили цветы и для тебя, — сказала беспощадная Норие.

Рассмотрев незнакомые сумки, из которых торчал упаковочный пузырчатый пластик, я пришла к выводу, что студенты принесли с собой из дома свои собственные сосуды для икебаны. Составленные в одном из них хризантемы и побеги папоротника показались мне подозрительно знакомыми.

— Откуда цветочки? — спросила я.

— Из цветочной лавки, что находится на твоей улице. В Янаке есть где купить цветы, поскольку на холме — кладбище, как тебе известно, — ответила Норие. — Они, конечно, не в лучшей кондиции, но мне нужно было организовать что-то по-быстрому.

Ага. Значит, эти вялые хризантемы предназначались для покойников. Меня передернуло. Похоже, тетя это поняла, потому что добавила:

— Мы должны готовиться к экзамену, который будет проходить в следующем месяце. Хризантемы входят в обязательную программу, поэтому сегодня у нас хороший шанс попрактиковаться.

— Что еще за экзамен? Я думала, что студенты автоматически получают сертификат после окончания учебного курса.

В моем пособии для иностранцев черным по белому было написано, что, пройдя двадцать уроков и заплатив десять тысяч иен, я спокойно получу диплом четвертой ступени.

— Это касается только иностранцев. Японцы должны сдать два экзамена, то есть собрать две композиции, — объяснила Норие. — Один экзамен — это работа по заданной теме, второй — произвольная программа. Мастер, обладающий высокой степенью, должен высказать свое мнение и поставить оценку.

— Это как же? Экзаменатор осматривает букеты, а потом вслух обсуждает их достоинства и недостатки? — спросила я, припоминая, каких нервов стоило ожидание окончательных вердиктов Сакуры и Масанобу Каямы.

— Нет. Сначала студенты самостоятельно работают в классе, потом оставляют номер возле своих цветов и выходят из класса. Таким образом, все происходит честно и беспристрастно: оценивают мастерство, а не конкретного человека, — поучительно сказала Норие. — Вообще-то, я надеялась, что и ты, Рей, будешь сдавать экзамен. Не в следующем месяце, конечно, но, может быть, уже в следующем году.

— Почему бы нет? Ваша композиция в универмаге «Мицутан» была восхитительной, — поддержала ее Ёрико.

— Правда? — Норие повернулась к подруге. — И что же говорил иемото?

— Особого восторга я не заметила, — сказала я. — Он вдруг вспомнил, как однажды Такео и Нацуми украсили ирисами бамбуковую изгородь. Думаю, тем самым он хотел сказать, что наша композиция — это детский лепет.

— О! — Лицо Норие вытянулось, и внезапно я поняла, что совершила бестактность, позволив себе подобное замечание в присутствии тетиных студентов. Было видно, что я ее сильно расстроила. Так недолго и лицо потерять, ученицы — народ капризный и требуют от учителя совершенства.

— Я думаю, мастеру понравилась ваша работа, поэтому он и предался ностальгическим воспоминаниям, — сказала Ёрико, пытаясь спасти ситуацию. — Рей просто не поняла всех нюансов его речи.

— Да, у меня проблемы с японским, это все знают. — До меня наконец дошло, что нужно позаботиться о тетиной репутации. — Как бы то ни было экзамены ваших студентов важнее, чем все выставки вместе взятые. А кто будет принимать экзамен?

Норие держала паузу так долго, что одна из ее студенток не выдержала:

— Раньше это была мисс Сакура Сато!

— Она и кто-нибудь еще из старших мастеров школы, — поправила ее Норие.

— А вы когда-нибудь принимали экзамен? — спросила я у тети.

— Нет, потому что мы с твоей тетей еще не обладаем достаточной степенью мастерства, — ответила мне Ёрико. — Думаю, на этот раз экзамен будет принимать госпожа Кода или Нацуми Каяма как представительница семьи.

— Надеюсь, это будет госпожа Кода. У нее такой большой опыт! К тому же она снисходительна и добра. Уверена, что продвинутые иностранные студенты, такие как Лиля Брэйтуэйт, хотели бы сдавать экзамен именно ей, если бы представилась такая возможность, — сказала я.

— Гайдзинам не присваивают настоящую степень, — продолжала наставлять меня Ёрико. — Для них это всего лишь развлечение, просто им нужно чем-то заняться, пока они живут в Японии. Зато этим дамочкам будет что показать своим подружкам в женских цветочных клубах, когда они возвратятся к себе на Запад.

— Вы что же, бывали на Западе в этих самых цветочных клубах? — резко спросила я. Мне совсем не понравилось, в каком тоне она говорит о моих соотечественницах.

— Конечно нет, но я встречалась с подобного рода женщинами. — Ёрико высоко подняла свои подрисованные, похожие на полумесяцы брови.

— Мы не должны забывать, что именно иностранцы спасли школу Каяма. — Тетя удивила меня, заговорив на эту тему. — Сразу после войны у японцев не было денег даже на рис, что уж тут о цветах рассуждать! В то время только американцы посещали занятия по икебане. Сначала студенткой школы стала жена одного адмирала, потом присоединились ее знакомые, а позднее и другие иностранцы. Эти прекрасные женщины делали пожертвования, поддерживая школу до тех пор, пока посещать занятия и покупать цветы стало возможным и для нас, японок.

Сказав это, тетя сочла тему исчерпанной и переключилась на работу одной из студенток, сделав несколько замечаний. Мне понравилось, что студентка не склонила покорно голову, как это делалось в присутствии Сакуры или иемото, а улыбнулась и бережно поправила веточки.

Увидев, что тетя поглощена занятиями, Ёрико прошептала мне:

— Рей-сан, я вовсе не хотела задеть вас своим высказыванием об иностранных студентах. Я считаю вас равноправной ученицей, одной из нас. Извините, что заставила вас почувствовать себя неловко, тем более что вы еще не оправились от болезни.

— Благодаря тетиной и вашей заботе я быстро поправлюсь, — сказала я. Японский этикет требует, чтобы вы демонстрировали здоровье и успех во всех ситуациях, когда к вам обращаются. Вспомнив о том, что Норие говорила о финансовых трудностях в семье Ёрико, я добавила: — Огромное спасибо за изумительные белые розы. Это такая роскошь!

— Сначала я принесла вам розы в больницу, но вы были слишком слабы, чтобы обратить на них внимание. Но взгляните же на эту замечательную комнату! Сколько здесь цветов от ваших благожелателей... И даже от Такео Каямы. — Ёрико одарила меня лукавой улыбкой. Должно быть, тетя рассказала ей о визите Такео.

— Ничего такого нет на самом деле, — нервно сказала я.

— Ну, еще бы. Ваша тетя этого бы не перенесла. — Ёрико смотрела на меня добрым изучающим взглядом. — Если хотите, мы можем поговорить об этом позже. Я понимаю, что с японскими родственниками зачастую бывает очень трудно.

— Со мной все будет хорошо, не беспокойтесь. Право же, не о чем говорить. — Я отклонила ее предложение и опечалилась, сама не знаю почему.

Занятия закончились на час позже. После того как всю мебель расставили по местам, Норие расстелила мой футон, чтобы я наконец смогла улечься. Устроившись в мягких подушках, я проспала весь оставшийся день и проснулась, только когда в комнату начали заползать серые сумерки. Тетя Норие сидела совсем близко к андону[20] чтобы в его слабом, неверном свете продолжать работу над своим шитьем. Она очень старалась меня не беспокоить.

— Вы что там вышиваете? Это что? Сасико[21]? — Я приподнялась на локте, чтобы лучше разглядеть.

— Нет. Я зашиваю твой лифчик. Одна бретелька совсем оторвалась.

Она поднялась, зажгла верхний свет и торжественно продемонстрировала мне результат.

— Вообще-то я намеревалась его выбросить, — сказала я.

— Он был на тебе во время выставки в универмаге «Мицутан». Я его разглядела, когда сестрички в больнице тебя раздевали.

Я хотела уже выразить свое недовольство, но меня прервал телефонный звонок. Норие подняла трубку:

— О, Ричард-сан! Как мило, что вы позвонили.

Она замолчала, выслушивая его ответ. Ричард очень хорошо говорил по-японски. Спустя какое-то время она улыбнулась и сказала:

— Со дес, нэ!

Эти двое о чем-то договорились, не иначе.

— Твоя тетя — просто душка! Не возьму в толк, отчего ты так ее боишься? — спросил Ричард, когда тетя передала трубку мне.

— Никого я не боюсь. Просто иногда я чувствую себя под стеклянным колпаком, — заговорила я по-английски в надежде, что тетя не поймет, о чем идет речь.

— Я сказал ей, что собираюсь пригласить тебя на чашку чая, гомеопатического, разумеется. Тебе известно, что она верит в гомеопатию?

— Мне многое известно, — ответила я загадочно. Я все еще дулась на него за вчерашний отказ.

— Мне осталось записать еще парочку английских предложений для моего студента, и я свободен. К тому времени, когда ты напялишь свои тряпочки, уже буду стоять у твоей двери. — Похоже, Ричард почуял мое сомнение, потому что тут же добавил: — Конечно, если ты все еще хочешь меня видеть.

— Ладно, — сказала я, — мне было бы неплохо немного проветриться.

Я постаралась одеться как можно быстрее, чтобы избежать обсуждений деталей моего гардероба. Выбрав легинсы, которые не слишком раздражали бы мою исколотую задницу, я надела свитер шестого размера (по японским стандартам, шестой женский размер считается большим) с надписью «Сказка станет былью». У дверей я натянула свои любимые кроссовки, с грустью думая о том, сколько миль я пробежала в них в прошлом году. Сейчас я едва была в состоянии дохромать до чайной лавки.

Ричард ворвался в квартиру, как маленькая летучая мышь. На его поношенном кожаном пиджаке блестели капли дождя, а маленькое колечко в нижней губе слегка подрагивало, когда он заговорил с тетей на своем гипервежливом японском.

— Симура-сан, прошу извинить меня за беспокойство. О! Я вижу, вы вышиваете! — Ричард развернулся так, чтобы лучше видеть, чем занимается тетя. — Какая дивная работа! Как бы я хотел научиться шить! Будь у меня под рукой игла и ножницы, все мои проблемы с гардеробом были бы решены.

Норие быстренько упрятала мой лифчик в свою корзинку для вышивания. Если уж мой расстеленный футон не должен попадаться на глаза посторонним, то что уж там говорить о кружевном белье! Выпроваживая меня, она сказала:

— Возвращайся побыстрее. Обед будет скоро готов.

— А меня вот на обед не пригласила, — пожаловался Ричард, когда мы вышли на улицу.

— Ты же знаешь, японцы никого никогда на обед не приглашают. И вовсе не потому, что они такие скупердяи, а потому что им кажется, что их квартиры слишком маленькие, а выбор блюд слишком скуден, — объяснила я, когда мы проходили мимо якитори[22], над которым развевались традиционные цветные флажки. Соблазнительный запах жареного цыпленка заставил меня на секунду пожалеть о своем вегетарианстве.

— М-м-м... Якитори. Не удивлюсь, если ты решишь изменить свой план. А что? Может, по бокалу пива и?..

— Боюсь, тетя унюхает все эти вкусности. Кроме того, я сомневаюсь, что у тебя есть время на что-то большее, чем чашка чаю. Разве обычно в эти часы ты не встречаешься со своим новым дружком?

— Тебя точит червячок ревности, — поддразнил меня Ричард. — Ты должна радоваться, что вчера вечером в «Сальса-сальса» я виделся с Энрике.

— С чего бы это мне радоваться?

Рядом с лавкой, где торговали тофу, тротуар был мокрый, я поскользнулась, и Ричард заботливо подхватил меня под руку.

— С новостями я подожду, пока мы окончательно не усядемся.

— И насколько существенны твои новости? — спросила я, намеренно замедляя шаг, когда мы вошли в аллею, ведущую к Чайному дому Янаки.

Наряду с магазином господина Ваки эта лавка была моим излюбленным местечком. Маленький деревянный домик, построенный в начале века, до сих пор сохранил свой первозданный вид, включая резную панель над входом, изображающую самурая и даму, наслаждающихся беседой. Внутри на ярко-красных стенах висели деревянные таблички с рекламой разнообразных чаев, начиная с тех, которые пьют при запоре, и заканчивая чаем, способным излечить разбитое сердце. По одной стене небольшой комнаты тянулись полки, где стояли коробки с чаем, предназначенным для продажи; напротив располагалось несколько столиков для тех, кто хотел выпить чая прямо здесь.

— Самый популярный напиток месяца — эликсир из змеиной крови. Непревзойденное средство от похмелья, как говорят знатоки. Но цена непомерная. — Ричард замолчал, вчитываясь в меню. Его знание кандзи и в сравнение не шло с моим. — Как насчет сакура-ю? Это чай, приготовленный из соленых бутонов вишни. Значит, будет солененьким, не так ли?

Я кивнула, хотя вишня во всех видах меня, мягко говоря, изрядно утомила. К счастью, официант предложил мне попробовать женьшеневого чая, который «дает энергию и укрепляет влюбленное сердце». Поскольку Ричард не был озабочен романтикой, он выбрал комбу-ча — питье из водоросли ламинарии, которое, если верить описанию в меню, продлевает жизнь.

Чай здесь подавался в небольших керамических чашках, покрытых изнутри гладкой глазурью. Снаружи они казались грубыми и шершавыми, совсем как та посуда, которую Мэри Кумамори приносила на выставку.

После нескольких глотков я решила, что женьшеневый чай не слишком отличается от зеленого, и стала оглядываться по сторонам. В чайной было полно стильных молодых людей, с томным видом подносивших чашки ко рту. Это что же? Пить чай снова становится модным?

— Итак, расскажи мне о вчерашнем вечере. Горячий чай согрел мое воспаленное горло, и я почувствовала себя лучше.

— Ну, Энрике все еще присматривал за баром, поэтому я заказал себе выпивку и стал бродить по залу туда-сюда. Но как только я услышал, что кто-то в разговоре упоминает школу Каяма, мои ушки насторожились.

— Трудно поверить, что такое заведение посещают флористы!

— Флористов и в помине не было. Сплетничали обыкновенные парни-работяги. Причем оба говорили на испанском. На одном была джинсовая куртка с вышитыми английскими и испанскими словами. Это заставило меня задуматься: не могла бы твоя тетя сделать аппликации в виде вишневых цветочков на моих любимых джинсах «Ливайз». Они бы чудненько закрыли дырки, которые ты называешь неприличными.

— Че. Это слово было вышито на куртке?

— Точно. Разве это имя?

— Кажется, это прозвище, которое обозначает «приятель» или «друг». Такое неформальное обращение. Ты разве никогда не слышал о Че Геваре, аргентинском революционере, который причастен к свержению нескольких режимов в Латинской Америке?

— Кто бы мог подумать, что мне понадобится испанский в Японии, — хмыкнул Ричард. — Вообще-то, это было странно. Я почти ничего не понял, кроме нескольких слов.

Лицо Ричарда скривилось, когда он глотнул своего чая, из чего я сделала вывод, что ламинария не пришлась ему по вкусу.

— Почему же ты не попросил Энрике перевести? — спросила я.

— Я же говорил тебе: он был занят за стойкой бара, а потом я вообще не был уверен, что разговор стоит того, чтобы его переводить. И все же я подумал о тебе и записал на салфетке те несколько слов, которые понял.

Он вытащил из кармана бледно-голубой кусочек бумаги с нацарапанными фломастером словами. Я прочитала: «Школа Каяма. „Мицутан". Больница Святого Луки. Рей Симура. Янака».

— Они знают, что меня пытались отравить. Посмотри, между словами, очевидно, существует связь! — Во мне боролись гнев, страх и ликование. Наконец-то появилась реальная ниточка, осталось только размотать клубок.

— Успокойся, Рей. Куча народу знала, что ты заболела.

— Откуда? — спросила я. — В газетах об этом не писали. Может быть, ты кому-нибудь рассказывал?

— Я рассказал Энрике, детка. Он хотел знать, почему тебя не было на субботнем вечере.

Мог ли Энрике случайно проговориться об этом Че? А может, проговорился Такео Каяма, который умудрился пролистать мою записную книжку и знал, где я живу?

— Человек, которого ты подслушал, говорил о том самом месте, где мы сейчас сидим. Я живу рядом. Ты слышал какие-то цифры? Они упоминали мой домашний адрес?

— Трудно сказать. Они же говорили по-испански. Рядом было несколько японских парней, которые, кажется, тоже понимали, о чем идет речь. А может быть, это были латинос японского происхождения. Кто ж их разберет...

— Эх, если бы мне удалось убедить лейтенанта Хату установить наблюдение за «Сальса-сальса» и использовать при этом испанского переводчика, — подумала я вслух.

— Только, прошу тебя, не впутывай Энрике. — Глаза Ричарда тревожно блеснули. — Он — мое сокровище.

— Было бы невредно вытащить твое сокровище за пределы бразильского клуба. Сдается мне, что ваше внезапно вспыхнувшее чувство рискует захлебнуться в бушующем море кайпиринъи.

— Подумаешь. У меня хоть кто-то есть. Хотя вас, мисс Обстоятельность, разумеется, не могут устроить такие любовные обстоятельства.

— Энрике знаком с Че? — Я пропустила его выпад мимо ушей.

— Вот оно! — оживился Ричард. — Лучшие новости я оставил на сладкое. Выяснилось, что они действительно знакомы, и я попросил Энрике представить меня Че. Кстати, очень приятный мальчик. Он даже предложил нам временную работу, но мы с Энрике сказали решительное «нет».

— Что еще за работу?

— Он сказал, что это связано с садоводством. Энрике сделал вывод, что здесь что-то нечисто, что пахнет черной бухгалтерией, ну ты понимаешь, нелегальщина. Сейчас у него нормальная работа в «Сальса-сальса», хорошая виза, и совершенно очевидно, что он не хочет попусту рисковать.

Сердце у меня внезапно забилось. То ли на меня так подействовал женьшеневый чай, то ли у меня созрел гениальный план.

— Как ты думаешь, удобно было бы попросить Энрике разузнать об этой загадочной работе?

Ричард мотнул головой так, что его забавная сережка с распятием заплясала в ухе, оловянно поблескивая.

— Энрике тверд как алмаз, недаром он — сокровище. Если он решил проводить все свое время со мной, то так тому и быть.

— В таком случае почему бы тебе самому не попробовать?

Ричард задумчиво провел пальцем по влажной кромке своей чашки:

— Ты знаешь, я бы не отказался снять рубашку и позагорать. Рядом с Энрике я выгляжу совсем бледным, как спагетти.

Я придвинула чашку Ричарда поближе к себе.

— Кстати, ты в курсе, что я умею гадать по чайной гуще? — спросила я. Посмотрев на темные кусочки водорослей на дне его чашки, я сказала:

— Этот узор говорит мне, что тебе было бы крайне полезно поработать на свежем воздухе. Ради меня.

Ричард обреченно вздохнул:

— Ты говоришь совсем как Лиля, когда ей надо, чтобы я отвел ее детей в токийский Диснейленд.

— То, что я тебе предлагаю, будет гораздо интереснее, чем дурацкая страна с дурацкими играми, — пообещала я. — Я просто прошу тебя немного покопаться в грязи. Сверхурочно. За мной не заржавеет.

— Для тебя, детка, я эту грязь лопатой грести готов, — сказал Ричард и чокнулся со мной своей чашкой.

Он был в деле.

14

Иногда мне кажется, я делаю на удивление правильные вещи. А потом, несколько часов спустя, я понимаю, что совершила очередную глупость.

Выходя из чайной, я была в восторге от своей находки — сделать Ричарда и Энрике своими агентами в стане врага. Когда я укладывалась в кровать, мой живот был полон женьшеневого чая, а голова — новых идей, порожденных новыми возможностями. Проснувшись, я ощутила острую необходимость пойти в туалет и не менее острую тревогу, точнее предчувствие катастрофы. Шансов преуспеть на поприще разведчика у Ричарда Рэндалла было не больше, чем у меня прославиться в роли мастера икебаны. К тому же неизвестно, что за птица этот Энрике и можно ли ему верить. Откуда он вообще взялся, этот новый дружок Ричарда?

— Хочешь, я отвечу на звонок, Рей, детка? — донесся голосок тети Норие, лежавшей на гостевом футоне, разложенном сантиметрах в десяти от моей постели. Первых звонков я не услышала, спуская воду в туалете, и мой автоответчик уже начал записывать голос лейтенанта Хаты.

— Не надо, тетя. — Я взяла трубку радиотелефона и удалилась обратно, туда, откуда пришла. Мне так много нужно было ему рассказать! Что я и сделала, открыв кран, чтобы струя воды заглушала мой голос, и любопытство тети Норие на сей раз осталось неудовлетворенным. Первым делом я прочла лейтенанту злополучное хайку, полученное два дня назад.

— Это Басе, — сообщил он незамедлительно. — В школе мне приходилось учить это наизусть.

— Да знаю я! Но не знаете ли вы, часом, отчего у меня мороз по коже, когда я это читаю?

— С чего бы это? В Японии принято преподносить стихи в качестве подарка друзьям и знакомым. Скажем, в старые времена такое письмо мог отправить галантный юноша, проведя ночь с куртизанкой. Ничего особенного. Неужто вы и вправду не знаете, кто решил вас порадовать?

Я помолчала, осмысливая скользкий намек.

— Я не провожу ночей с Такео, если вы об этом...

— Допустим. Тогда зачем было шептаться с ним, выставив меня на кухню? А потом помогать ему смыться. — Его интонация заполнила горечью телефонную мембрану.

— Такео не смылся, а ушел, — сказала я спокойно. — Вы бы лучше тратили свой темперамент на Че Фуджисаву. На мой взгляд, он главный подозреваемый. Он и его банда.

— Мисс Симура, вам следует вернуться в больницу Святого Луки, у вас появились навязчивые идеи! С каких это пор группа защитников окружающей среды называется бандой?

— С таких самых пор, как в клубе «Сальса-сальса» защитник окружающей среды Че с друзьями обсуждали школу Каяма, универмаг «Мицутан», больницу Святого Луки и мой адрес в районе Янака.

— Да ну? — Лейтенант насторожился. — О вашем отравлении, насколько мне известно, в газетах не писали.

— Вот именно. Откуда бы им знать? Не иначе как они и есть зачинщики.

— Что конкретно вы слышали? — Я различила деловитый скрип его перышка. Он начал записывать. Дошло, слава милосердным небесам.

— Слышала не я, слышал мой приятель. — Я помнила, что Ричард не хотел, чтобы его имя упоминалось в полицейском досье. Наверняка не хотел и Энрике. — Разговор шел по-испански, они произнесли лишь несколько японских слов.

— Где эта «Сальса-сальса»?

— Это в районе Роппонги-дори, на границе с Ниси-Адзабу. Но вам не следует идти самому, вас там сразу вычислят. К тому же понадобится испанский переводчик. — Я внезапно разволновалась.

— Переводчиков у нас хватает. А у меня хватает штатской одежды. — Я услышала нечто напоминающее смешок.

Мне оставалось только поблагодарить лейтенанта и отключиться. Тем более что в дверь ванной уже стучалась тетя Норие и нужно было идти открывать.

— Не стоило вешать трубку, — заявила она, возникнув в дверном проеме; ее юката была небрежно накинута поверх фланелевой пижамы. — Я знаю, что это был тот полицейский.

Тетины взлохмаченные волосы и жирные мазки ночного крема на лице делали ее похожей на персонаж из комикса.

— Не хотела вас будить, вот и все.

— Не лезь ты в это дело, — сказала тетя. — Лейтенант сам разберется. Тем более что к семье Каяма опасно приближаться. Уж я-то знаю.

— Между вами и семьей Каяма что-то произошло? Может быть, все-таки расскажете?

— Все течет, как вода, все забывается навсегда, — многозначительно продекламировала тетя.

Ого, в ход пошли любимые поговорки, эту тетя использовала, когда собиралась кого-нибудь простить.

— Кстати, о воде. Ты собираешься принимать ванну или только разговаривать в ней по телефону? Я могла бы приготовить окаю.

Сидя над огромной чашкой каши-размазни, приготовленной из остатков риса, я размышляла о том, как заставить тетю Норие расколоться, но в голову ничего не приходило. Тем временем тетя завела разговор о моем дяде Хироси, который должен был вот-вот возвратиться из Осаки. Мой стойкий дядя Хироси, вечно отсутствующий, вечно работающий где-нибудь еще... Японцы называют таких мужей тансин-фунин, то есть «месяцами не видящий своей жены и сына». Тетю практически обвинили в убийстве, она сходила с ума от неизвестности, а муж перебирал бумажки в банковском офисе. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Японские газеты писали, что мое поколение — поколение трудоголиков, но я в этом сомневаюсь. Каждый день, катаясь по линии Хибия, я наблюдаю за симпатичными яппи, некоторых уже стала узнавать в лицо. Все они чем-то неуловимо похожи: высокий рост, острые скулы, зачесанные назад гладкие волосы, деловые европейские костюмы. Про себя я их называю яхлами — ястребами хибинской линии.

Настоящего яхла ни с кем не спутаешь: усевшись на скамейку в метро, он непременно покачивает острым носком английского ботинка. Усядется он обязательно, яхлы никогда не стоят в метро. Сегодня напротив меня уселся один такой — классический яхл. Не успела я им залюбоваться, как он разрушил мои иллюзии, вытащив из папки журнальчик под названием «Джамп», последний выпуск. Как можно всерьез принимать мужчину, читающего дурацкие комиксы для мальчишек? «Нет, дорогой, — подумала я, отводя глаза, — ничего бы у нас не вышло».

Такео Каяма жил в трех шагах от станции Хибия, у него имелся весь необходимый реквизит: точеные скулы и высокий рост, но к снобскому семейству яхлов я его причислить не могла. Правда, волосы у Такео выбивались из образа — длинные свободные пряди, не казавшиеся слишком ухоженными, как, впрочем, и его черная одежда. Даже деловой костюм, в котором он был в день убийства Сакуры, казался сроду не глаженным. К тому же яхлы делают уверенную карьеру, а Такео был мальчиком на побегушках в семейном бизнесе. Его использовали для сбора взносов со студентов и учителей. Марионетка. Абсолютно не мой тип.

«Вот тут ты врешь», — сказал мой внутренний голос. Чтобы отвлечься, я уставилась на красавчика с комиксами. Красавчик поежился и поглядел на меня, на секунду оторвавшись от страницы. Его губы неслышно сложились в презрительное словечко. Хентаи. Извращенка.

Несчастный придурок подумал, что я к нему пристаю! Смеяться было невежливо, но я засмеялась. Зажав рот рукой, я опустила глаза в пол и так просидела до самой станции Камиячо. Выходя из вагона, я даже не оглянулась на обиженного красавчика. Езжай домой, бедный настороженный яхл!

«Антиквариат Исиды» располагался на нижнем этаже здания, где мой друг Ясуси Исида родился семьдесят пять лет назад.

Со времен Второй мировой дом перестраивали каждые десять-двадцать лет, так что из деревянного домика, похожего на тот, в котором я жила в Янаке, он постепенно превратился в аккуратную оштукатуренную шкатулку, похожую на все остальные коробочки на этой улице. Господин Исида жил наверху, над магазином, заставленным старинной мебелью. Единственным предметом, не предназначенным для продажи, был миниатюрный алтарь, установленный над входом. Его украшали полоски бумаги с пожеланиями и надушенный восковой персик, который здесь меняли каждый день, так что в магазине всегда вкусно пахло. Когда я вошла, хозяин разговаривал с клиенткой — стильно одетой японкой лет под шестьдесят. Яхла, пол женский. Господин Исида бросил на меня быстрый взгляд — погуляй, мол, пока я тут закончу. В магазине царило такое же вишневое безумие, как и во всей стране, точнее, в ее коммерческом пространстве. На стенде лакированного дерева красовалось розово-лиловое кимоно с узором из вишневых бутонов. На старинном тансу хозяин, как полагается, пристроил икебану из вишневых веток в округлом низком сосуде — сюибане. Вокруг него стояло еще несколько таких же, но без воды и цветов.

Я взяла пустой сюибан в руки и перевернула, чтобы посмотреть на подпись художника. Два иероглифа кандзи, впечатанные в керамическое донце, были мне знакомы: «цветы» и «гора». Сложив их вместе, вы получали не что иное, как «ка-яма».

«Неужели кто-то в этой семье занимался гончарным ремеслом? — подумала я. — Нет, не может этого быть».

Скорее всего, сюибаны заказали когда-то для школы, как и всю остальную разношерстную посуду, заполняющую полки в классной комнате. Единственное, что меня смущало, так это слишком веселые цвета — оранжевый, розовый и зеленый. Такое сочетание вызывало в памяти залихватский модерн тридцатых годов. Правда, оно также вызывало в памяти американскую посуду для пикников. И еще — классическое японское кимоно.

Пока я вертела керамику так и сяк, дела у господина Исиды заметно пошли на лад. Клиентка, разглядывавшая тансу, прошла стадию сомнений и приближалась к тому моменту, когда ей придется подписать чек на семьсот тысяч иен — четыре тысячи восемьсот долларов. Глядя, как она нежно поглаживает лакированный деревянный бочок, я почувствовала что-то вроде укола зависти. Какое же все-таки наслаждение — покупать умопомрачительную антикварную вещь и знать, что не выбрасываешь деньги на ветер. Старинные штуки вроде этого тансу просто не умеют падать в цене.

Заключив сделку, дама покинула магазин, оставив господина Исиду согнувшимся в глубоком поклоне. Он позволил себе разогнуться, кряхтя и потирая поясницу, только когда дверь за клиенткой закрылась, и тут же проворчал:

— Я пропустил всего два занятия тайчи, но уже чувствую себя полной развалиной.

— Да бросьте, вы полны сил и здоровья. — Я улыбнулась своему учителю и присела к чайному столику, заваленному книгами и бумагами. Это его любимое местечко, здесь можно было всегда напиться чая и вволю посплетничать.

— Удачный нынче денек, Симура-сан. Этот тансу громоздился здесь восемь месяцев. Я уж думал, его никто не купит.

— Знакомое чувство. — И я рассказала ему историю про тарелки госпожи Мориты.

— Сожалею, но не смогу вам помочь, — развел руками господин Исида. — У меня у самого завалялся похожий комплект, только там двенадцать предметов. Пять месяцев не могу от них избавиться! Рынок антиквариата просто-напросто лежит и умирает.

— Похоже на то, — подтвердила я с важным видом, думая обо всех своих сделках последнего времени. Скоро для моих удачных покупок придется снимать отдельный склад.

— Расскажите мне об этой, розовой. — Я взяла в руки посудину для икебаны цвета мокрой раковины.

— Этот сюибан сделан на заказ на острове Кюсю, специально для школы Каяма. В первой половине столетия таких ваз изготовили довольно много, их даже стали называть каямской посудой. Именно эта, розовая, похоже, сделана в тридцатых годах.

Господину Исиде и в голову не приходило, какие неприятные ассоциации могло вызвать имя Каяма, впечатанное в донышки его сюибанов. Он вообще не читал газет, только серьезные журналы об антиквариате. И телевизора у него не было. Убийца мог день и ночь бегать вокруг станции Камиячо, но если в руках у него не было окровавленного самурайского меча, желательно подлинного, на внимание господина Исиды он вряд ли мог рассчитывать.

«Так себе задумка, — отметила я, — не всякий цветок будет выглядеть достойно в керамике розового оттенка».

— Зачем же вы купили этот новодел? — спросила я Исиду, поднимая вазочку повыше. — Обычно вас такие простые вещи не интересуют.

— Я вдруг подумал, что окажусь единственным антикваром в Токио, а то и во всей Японии, владеющим полным собранием такой посуды. Наступит день, и ученик или, скажем, поклонник школы Каяма придет и купит все скопом. Например, из любви к прошлому.

— Я, наверное, и есть такая ученица. Но отнюдь не поклонница. — Я сухо улыбнулась.

— Понимаю. Но ты встречаешься с особенной породой людей в этом вашем мире икебаны, не так ли? — Он немного помолчал. — Не думаю, впрочем, что ты знакома с членом семьи Каяма, который принес мне эти вазы.

— Членом семьи? — Я оторопела.

— Ну да. Женщина в возрасте твоей тети.

— В семье Каяма нет женщин в таком возрасте! Только Нацуми, а она моя ровесница.

— Этой леди было за пятьдесят. Хотя по лицу японской женщины трудно судить о ее возрасте. Теперь столько замечательных средств... Эта дама выглядела очень мило, должен признаться. Правда, не слишком дружелюбна и сильно напряжена. Думаю, что ее смущала необходимость расставаться с фамильной коллекцией. Такое часто бывает с людьми, которых тягостные обстоятельства вынуждают продавать личные вещи.

Что я слышу? Семья Каяма во власти тягостных обстоятельств? Впрочем, откуда мне знать.

— В чем именно выражалось ее напряжение? — спросила я, почувствовав себя заинтригованной.

— Она потребовала немедленного ответа: да или нет. Либо я покупаю все целиком — двести предметов, — либо она поворачивается и уходит. И еще — когда речь зашла об условиях сделки, она запросила для себя восемьдесят процентов от объявленной цены.

Да, это, пожалуй, многовато. Шестьдесят процентов было бы в самый раз, такова традиция.

— И что же вы ответили?

— Я предложил ей шестьдесят пять. Если бы посуда не продалась за два месяца, ей пришлось бы все забрать обратно. Она согласилась. Без сомнения, эта дама побывала у нескольких антикваров, и ей везде отказали. В этих предметах было что-то особенное. — Он поводил пальцем по розовой глазури. — Я просто чувствовал, что должен их взять.

Еще одна жертва болезни всех антикваров. По той же причине я взяла на комиссию тарелки госпожи Мориты — соблазн подержать у себя прекрасную вещь. Хотя бы недолго. Разумеется, формальной причиной по-прежнему оставалось желание заработать. Но в глубине души я догадывалась, что дело в другом: мне просто хотелось закатить вечеринку на девять человек и поставить на стол эту несусветную красоту. Хотя бы разок.

— Понимаю, — сказала я. И это была чистая правда.

— В тот момент я, похоже, был не в себе. Записал ее телефон как попало, и по этому номеру никто не отзывается. Сама она мне не звонит, хотя за три месяца я продал девять сюибанов и мог бы заплатить ей деньги.

— Ладно, я попробую вам помочь. Разузнаю, по крайней мере, есть ли в семье Каяма хоть одна женщина в таких летах.

— Но ты только что сказала, что равнодушна к икебане. — Голос господина Исиды был полон скепсиса. — С какой стати ты станешь этим заниматься?

— Я тоже хочу знать, кто эта дама, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Думаешь, есть шанс раздобыть ее телефонный номер?

— Может быть. Такео сказал мне, что его мать умерла. Думаю, что эта дама — самозванка. Или дальняя родственница, приехавшая в Токио с визитом и заодно быстренько распродавшая фамильную посуду.

— Ну, это вряд ли... — В голосе господина Исиды зазвучало сомнение. Однако я чувствовала, что он взволнован.

— Обещаю вам, что сделаю все осторожно. Пожалуй, придется купить один из сюибанов, чтобы оправдать внезапный интерес к каямской посуде. — Мне на самом деле захотелось приобрести эту вещицу. Например, чтобы подарить ее тете Норие. Благодарный жест, означающий, что ее уход за больной племянницей был в должной мере оценен. И что пора домой. В Йокохаму. Где ее ждут все те же уроки икебаны и те же пленительные лилии.

Вернувшись в Роппонги, я первым делом купила местную «Тайме». Англоязычная пресса уже потеряла интерес к убийству в школе Каяма и со вкусом принялась за банковский кризис. На мировой бирже рейтинг Японии скатился вниз, уступив первые два места Англии и США, но правительство упорно не теряло оптимизма. Тоже мне новости. Я скатала газету в трубку и сунула ее в свой рюкзачок, изрядно раздувшийся от сегодняшней покупки. Взвалив неуклюжую поклажу на спину и с ужасом поглядевшись в витринное стекло, я свернула на Гайен-Хигаси-дори и отправилась в «Волшебный лес», возле которого, к счастью, сегодня не толпились демонстранты.

Миновав греческую колоннаду у дверей, я вошла в магазин и вдохнула его привычные запахи: сырой земли, мха и душистых экзотических цветов. Мне нужен был королевский букет, и букет ждал меня: розовые розы на длинных стеблях, к тому же со скидкой — некоторые лепестки уже начали подсыхать.

— Откуда цветочки? — спросила я продавщицу, неохотно возившуюся с жасминовыми ветками.

— Латинская Америка, — сказала она с явным раздражением. — Не знаю точно, из какой страны, но могу вас заверить, что никто из животных или людей не пострадал от пестицидов в зарослях этих роз!

«Здесь был Че», — отметила я про себя, а вслух сказала:

— Между прочим, они немного подвяли. Видите коричневые пятнышки?

— Их привезли два дня назад. Никто их не купил, и мы снизили цену. Если госпоже не нравятся розы, я могу предложить голландские тюльпаны или тайские орхидеи.

— А местные цветы у вас бывают?

— Да, но они дорогие. — Она окинула быстрым взглядом мой переполненный рюкзак, подумав, наверное, что все свое имущество я ношу с собой. Пришлось сбросить лямку с плеча и поправить пальто таким образом, чтобы клетчатая подкладка Барберри бросилась ей в глаза. Эти клеточки действуют на японцев безотказно, и, хотя пальто было из маминого гардероба тридцатилетней давности, уловка сработала. Глаза наши радостно встретились.

— Цена меня вряд ли смутит, если дело касается икебаны, — добавила я важно, чтобы добить девицу окончательно.

— Госпожа преподает икебану? — спросила она, не дожидаясь, впрочем, ответа и таинственным жестом приглашая меня следовать за собой. И мы пошли сквозь розоватый вишневый сад и сквозь белоснежный сливовый сад, мимо деревьев в кадках, деревьев в горшках и деревьев с обернутыми джутом корнями — по шестьдесят тысяч иен штука, а то и покруче. По дороге я отвергла вишневые ветки — похоже, «пепел сакуры» все еще стучал в мое сердце — и выбрала цветы апельсина, несколько листьев лотоса и пурпурные космеи, похожие на георгины, только поменьше. Пришлось расстаться с пятью тысячами, но для нас, любителей английской клеточки, тридцать пять долларов, разумеется, не деньги.

— У нас имеется экологичная оберточная бумага и блестящая серебристая бумага с логотипом «Волшебного леса». Что предпочтет госпожа?

Я колебалась недолго. Серебристая. Я ведь не куда-нибудь отправляюсь, а в замок, где выше крыши всяких блестящих господ и дам, приятных во всех отношениях. В Каяма Каикан.

15

Уткнувшись лицом в букет, я проскользнула мимо швейцара. Не очень-то хотелось быть опознанной как «та самая Рей, вестница несчастья». Но я напрасно беспокоилась, он усердно приветствовал немецких туристов, с которыми я, пристроившись в хвосте группы, и прошла к дверям лифта, оставшись никем не замеченной. Правда, лифт мне был не нужен. Офис, куда я направлялась, располагался на втором этаже, но путь к нему преграждала дверь с табличкой «Только для персонала».

С персоналом в Каяма дела обстояли следующим образом: все клерки по вторникам после обеда были какое-то время свободны и могли предаваться изучению икебаны с удвоенным рвением. Или, на худой конец, заниматься своими делами. А я как раз собиралась заняться своими.

Административный офис выглядел идеально — в японском смысле этого слова. Огромное пространство, пол покрыт серым ковром, на рабочих столах ни бумажки, ни точилки, одни только таблички с именами. Хорошо, что я знала, как пишутся имена Кода и Сато.

Стол госпожи Коды обнаружился у стеклянной стены, оттуда можно было любоваться цветущими деревьями внизу, на аллее. Сначала я так и сделала, потом отошла от окна, опасаясь быть увиденной, но вспомнила, что стекла в Каяма пропускают свет только в одну сторону, и вернулась к столу. Его местоположение говорило о многом. Например, о том, что роль госпожи Коды в Каяма отнюдь не была главной. Иначе ее стол стоял бы посреди зала, так удобнее отдавать приказания и лучше видно, кто чем занимается. Зато теперь было понятно, где искать стол Сакуры. Разумеется, Сакура, пчелиная царица, устроилась в самом центре улья. Стальная поверхность ее стола и ручки ящиков еще хранили следы черного порошка. Ясное дело. Полиция здесь уже побывала. Кажется, при помощи этой штуки снимают отпечатки пальцев.

Со столом госпожи Коды было еще интереснее: солнце светило на него под таким углом, что между крышкой стола и выдвижным ящиком виднелась тень — едва заметная темная полоска, говорящая о том, что ящик не заперт. Соблазн заглянуть туда был невыносимым, он подтачивал мою порядочность, как маленькие жучки точат соломенные татами. Что, если я открою его только чуть-чуть? Это же не взлом, а так, легкая проверка. Я могла бы найти записную книжку госпожи Коды, аккуратно ее полистать и — возможно — обнаружить что-нибудь занимательное на букву «К». Загадочную госпожу Каяму, например.

Ящик открылся практически сам — выехал беззвучно, показав мне несколько блокнотов, коробку с ручками, коробку с карандашами и пачку салфеток. И все. Полистав блокноты, я поняла, что не прочту ни слова, разве что названия двух-трех цветов и пару адресов в Токио. Список учителей школы был тоже отпечатан на кандзи, но с английской версией на той же странице. Подумав, что такая бумага может мне еще понадобиться, я направилась к копировальной машине. Лучше бы я этого не делала. Стоило нажать кнопку, как аппарат взвизгнул, застучал и залязгал так старательно, что если хоть одна живая душа находилась на втором этаже, то скандал был бы неминуем. К тому же, несмотря на производимый им шум, ксерокс работал очень медленно. Когда я закончила, на часах было без десяти два. Через десять минут секретарши вернутся, все до единой.

Я подошла к столу госпожи Коды, чтобы положить список на место. Заметив, что на ручке ящика остались черные крупинки — полицейский порошок со стола Сакуры, — я потянулась за салфеткой и нащупала в глубине ящика что-то вроде пластиковой коробочки. Обернув пальцы салфеткой, я извлекла находку на свет — оранжевый пластиковый флакон с английской надписью «Мотрин 800 мг». Знакомое название. Не знала, что эта штука помогает еще и от артрита.

Пробка была завернута неплотно, она легко соскочила, и одна таблетка выпала мне на ладонь. Маленькая белая таблетка с выпуклым женским профилем на одной стороне, наподобие камеи. Любопытный дизайн для обыкновенного болеутоляющего. Я перевернула таблетку и увидела надпись: «Нолвадекс 600 мг». Итак, госпожа Кода хранит одно лекарство во флаконе из-под другого. По всей видимости, у нее есть на это причины.

Я была отравлена мышьяком. Сакура — тоже. Пока я вертела белую таблетку в руках, к моему горлу стала подступать знакомая тошнота. Такая же, как тогда, в универмаге «Мицутан». Что за отрава этот «Нолвадекс»? И сколько его надо выпить, чтобы яд подействовал?

Завернув находку в свежую салфетку, я спрятала ее в карман дождевика. Затем закрыла ящик, смахнула с его ручек остатки черной пудры и выключила скандальный ксерокс. Использованные салфетки я выкинула по дороге в корзину для бумаг с повелительной надписью: «Использовать бумагу повторно!». И здесь экология.

Надпись напомнила мне о Такео. Нет, он бы, пожалуй, употребил более вежливую форму. Я немного подумала о нем, спускаясь по служебной лестнице. Судя по доносящимся сверху звукам шагов, кто-то — несколькими пролетами выше — тоже спускался вниз. Я пошла быстрее, потом еще быстрее, слегка задевая перила своим неудобным букетом: несколько стеблей погнулись, лепестки посыпались на пол. Собирать их не было времени. Я сделала последний рывок и почти что выбежала в холл. Первый этаж. Отлично.

Я прикрыла лицо букетом и вознамерилась проскользнуть мимо охраны так же легко и непринужденно, как час тому назад.

— Простите, мадам, но я должен проверить вашу ручную кладь.

Голос швейцара, раздавшийся за моей спиной, был на удивление строгим.

— Вы говорите о моих цветах? Но я их даже не разворачивала. Я перепутала время и пришла не по расписанию. То есть я думала, что у меня урок... — пробормотала я, не отрывая букета от вспыхнувшего лица.

— Нет, я проверю только ваш рюкзак. Прошу прощения за неудобство, но это наше новое правило. Мы проверяем всех посетителей. Ради вашей же безопасности.

Я положила рюкзак и цветы в серебристой бумаге на полированный столик орехового дерева.

— Симура-сан! Как ваше здоровье? — Мисс Окада вышла из-за стойки, чтобы со мной поздороваться.

— Замечательно. Как видите, я закрутилась настолько, что перепутала свое расписание. — Я не отрывала глаз от охранника, медленно перебиравшего мои вещи. Я молила богов, чтобы он не наткнулся на список учителей, чьи странички, еще теплые после ксерокопирования, были заложены между страниц «Джапан тайме».

— Может быть, вы возьмете эти цветы? — Я попыталась отвлечь внимание мисс Окады от разбросанных по столу предметов. — Их нужно передать госпоже Коде. Я ее не застала, к сожалению.

Бесполезно. Она кивала мне, но при этом смотрела прямо на швейцара, извлекающего из упаковки розовый сияющий сюибан. Разглядев мою покупку, тот принялся заворачивать все обратно, но мисс Окада остановила его.

— Минуточку. Могу я взглянуть на это поближе?

— Разумеется, — сказала я с готовностью, хотя спрашивали, судя по всему, не меня.

Она взяла керамический горшок в руки и, перевернув его, взглянула на клеймо.

— Это принадлежит школе Каяма! Это наша посуда!

— Совершенно верно. Я как раз собиралась показать эту вещицу кому-нибудь из ваших. Например, Нацуми-сан.

— Ее сегодня нет. Не могли бы вы присесть на минутку, мисс Симура? Я позвоню госпоже Коде и попрошу ее спуститься вниз.

Я присела на стальную скамейку и уставилась на инсталляцию из серого песчаника в школьном вестибюле, изображавшую что-то двусмысленное. Темна вода во облацех. Мое нынешнее положение было не менее двусмысленным, если уж на то пошло.

Не надо было придумывать три причины посетить здание Каяма вместо одной, это всегда звучит подозрительно. Только госпожи Коды тут сейчас не хватало. Первое, что она сделает, это поднимется в офис, заглянет в свой стол и пересчитает таблетки. Или просто заметит смятую салфетку в корзине для мусора. Или пощупает неостывший еще бок копировальной машины. Или... Нет, я положительно схожу с ума.

Мисс Окада разговаривала по телефону, не сводя с меня глаз. Закончив один разговор, она слегка поклонилась невидимому абоненту и тут же принялась звонить кому-то еще. Глаза ее блуждали по моему лицу. Я старательно разглядывала шершавый песчаник, прислушиваясь к шуму приближающейся кабины лифта. В дверях кабины появилась улыбающаяся госпожа Кода с тросточкой, в традиционном японском стеганом жакете, накинутом поверх европейской одежды. Вылитая добрая старушка из народных сказок. Продолжая улыбаться, она кивнула мне издалека и направилась прямо к стойке администратора, куда госпожа Окада уже перенесла мой розовый сюибан. Он стоял на том же самом месте, куда тетя Норие недавно положила злополучные ножницы, предназначенные в подарок Сакуре.

Глаза госпожи Коды блеснули, когда, перевернув горшок, она увидела знакомое клеймо, впечатанное в глиняное донышко.

Бросив несколько неслышных слов в сторону мисс Окады, она направилась ко мне.

— Пожалуйста! — Я вскочила, уступая ей место.

— Ничего. Я сяду рядом с вами, — сказала она, знаком предлагая мне сесть. — Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за ваше любезное письмо. Я чувствовала себя виноватой в том, что с вами случилось. Это просто ужасно, что именно я предложила вам выпить чаю, в котором, как оказалось, была отрава.

— Вы напрасно так переживали. Яд был не в чае, а в сахаре. Так что виной всему моя любовь к сладкому. — Терпеть не могу этих японских церемоний с обменом преувеличенными извинениями, но сегодня мне хотелось попробовать.

— О нет, это мое эгоистичное желание выпить чаю послужило всему причиной. В этом нет никаких сомнений! — Тут она посмотрела на мои цветы, лежавшие на столике, и поменяла тему: — Какая прелесть, право! Они гораздо красивее тех азалий, что я послала вам. Теперь так трудно найти приличные цветы, они бывают только в дорогих магазинах.

Это надо понимать так, что азалии были куплены не в «Волшебном лесу», а в цветочной лавке рангом пониже. Либо госпожа Кода недолюбливает «Волшебный лес», либо у нее просто не было денег, причем скорее — последнее. Семья Каяма не слишком-то балует своих служащих, надо полагать.

— О нет, азалии были ужасно обаятельные! — Я лихорадочно пыталась придумать комплимент, способный убедить в моем расположении человека, который верил, что цветы — это живые существа. — Я поставила их в хибачи — голубой с белым, — и мое неумение подбирать достойный сосуд было скрыто свежестью и прелестью самого букета.

— Какое там еще неумение? Не надо сомневаться в своих возможностях, — проворчала госпожа Кода. — Вы смотрите в сердце цветка, я же вам говорила. Хотя, разумеется, выбрать достойный сосуд — это серьезный шаг. Например, вот этот ваш сюибан, сделанный в тридцатых годах, совсем не похож на изощренно украшенные, узорные сюибаны девятнадцатого столетия...

— Это достойный сосуд? — перебила я ее, думая о цене, которую заломил сегодня господин Исида.

— О да. Их сделали всего тысячу штук. Печь для обжига находилась тогда на Кюсю, мастера работали только для школы Каяма. Потом началась война, гончарную мастерскую реквизировали для военных нужд. Вплоть до пятидесятых годов денег не хватало, и школе было не до собственного производства, зато теперь у нас появились другие возможности...

Я кивнула, пытаясь догадаться, к чему она клонит.

— Удивительно, как вам удалось найти такую редкую вещь, — продолжила госпожа Кода.

— Чистая удача. К тому же я заплатила не слишком дорого, — заверила я ее, не подумав даже, как сомнительно это прозвучало. Еще бы — артефакт великой школы Каяма за смешные деньги.

— Как вы сказали? «Заплатила»? — Она заметно удивилась.

В этот момент дверь, ведущая из холла на лестницу, хлопнула, и в холле появился Такео Каяма. В той же самой гринписовской майке и старых джинсах. Выглядел он так, как будто собирался заниматься тяжелым ручным трудом. Даже если и так, то, полагаю, не за деньги.

— Это было в ее рюкзаке? — спросил он у госпожи Коды, даже не взглянув на меня.

— Совершенно верно. Мы как раз обсуждали покупку мисс Симуры.

— Предоставьте это мне. — Он наконец перевел на меня мрачный взгляд. — Поднимайтесь в мой офис. В этот раз мы поедем на лифте.

Ясно. Он дал мне понять, что заметил оборванные лепестки на служебной лестнице. Растрепанный букет лежал у него перед носом на ореховом столике. Об остальном нетрудно было догадаться.

— Такео-сэнсэй, вы меня простите? Я чувствую себя усталой, — промурлыкала госпожа Кода.

— Ну конечно. Хотите, я провожу вас наверх? — Его голос смягчился.

— Не стоит. Я, пожалуй, выпью чашку чая и вернусь к своей работе. Не беспокойтесь за меня.

Я собрала свой рюкзачок и послала охраннику любезную улыбку. Как мило было с его стороны заварить всю эту кашу. Затем я последовала за Такео, который нес мой сюибан в руках, к лифту, вошла в кабину и стала считать проносящиеся этажи. Третий, четвертый, пятый... Девятый. Этаж, на котором, как говорила Лиля, располагалась частная резиденция семьи Каяма.

— Выходите, — скомандовал он, когда двери лифта распахнулись.

— Я собиралась пропустить вас. Мы ведь в Японии — здесь мужчины заходят и выходят в первую очередь.

— Полагаю, что вы собирались нажать другую кнопку и сбежать от меня. Спуститься на другой этаж, выйти на лестницу и выскользнуть из здания, верно? Ничего не выйдет. Швейцар не выпустит вас отсюда, пока я не разрешу.

— Это если бы я пошла через холл. Но в таком большом здании всегда найдется служебная лестница или пожарный выход, верно? В этом вашем лабиринте много неизведанных тропок.

— Что есть, то есть. Одну такую тропку вы сейчас увидите. Она ведет в мой офис.

— Офис у вас в квартире?

— Вы же знаете, что я живу не здесь. — Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Теперь налево. Пятая дверь.

Эту часть здания Каяма дизайнеры отделали более стильно, чем скупо декорированный административный офис на втором этаже и пустые, залитые светом классные комнаты на четвертом.

Небольшие пейзажи, развешанные на стенах цвета киновари, были подсвечены яркими крохотными светильниками, в одной из картинок я узнала работу Яёи Кусамы, потом, кажется, мелькнул полосатый Марк Ротко.

— Неужели это?.. — Я остановилась как вкопанная.

— Да, это Ротко, — высокомерно произнес Такео. — Удивительно, что вы его не стащили.

— Что-что? — Я оторвалась от созерцания картины.

— Не придуривайтесь. Для простой ученицы вы слишком хорошо знаете все ходы и выходы.

— Мне просто рассказала одна из здешних студенток. Ее сюда приглашали на обед.

— Лиля Брэйтуэйт, — произнес он безразличным голосом, открывая почти незаметную дверь.

Я вошла вслед за ним. Страшно мне не было. Что могло со мной случиться? Госпожа Кода, мисс Окада и швейцар знали, что я в офисе Такео, если этот уютный кавардак мог сойти за чей-нибудь офис. На стенах висели фотографии полевых трав и цветов, на столе стоял компьютер, вокруг стола — пара клубных кресел, обтянутых старинным коричневым хлопком. Эта комната была вызовом лаконичной минималистской концепции Каяма Каикан.

Такео убрал с одного из кресел стопку журналов «Нэшнл джиогрэфик» и подал мне знак садиться. Я села, нет, скорее, провалилась внутрь старого, продавленного кресла, пружины которого сломались, наверное, году в семидесятом.

— У нас есть кое-что общее, — сказала я из глубины кресла. — Я тоже покупаю старую мебель. Скажите, на какой из воскресных распродаж вы это приобрели?

— Эти кресла не с барахолки! — Голос Такео повысился на целую октаву. — Это семейная мебель из дома, где все мы раньше жили. Кресла стояли в комнате моей матери.

Тут мне стало здорово не по себе. Кажется, моя американская бесцеремонность снова меня подвела.

— Так или иначе, вы здесь не затем, чтобы оценивать мебель. Мне хотелось бы услышать подробности об этой истории с вещью, обнаруженной в вашем рюкзаке.

— С которой из них?

— Керамика в стиле арт-модерн, изготовленная в тридцатых годах специально для нашей школы.

Таких сюибанов всего тысяча штук. Найти их довольно нелегко.

— Да, госпожа Кода мне говорила. — Этот факт, между прочим, мог порадовать и господина Исиду.

— Двести различных видов дизайна. — Такео перекинул свои длинные ноги через ручку кресла, устраиваясь поудобнее. — Пять экземпляров каждого вида. Некоторые были подарены учителям школы. Некоторые разбились или просто пропали.

Я уставилась на его подошвы, перепачканные красноватой землей. Ботинки такого фасона давно вышли из моды в Штатах, но в Японии до сих пор считались стильными.

— Потом началась война, — продолжал он, покачивая ногой. — Правительство завладело кое-какой нашей собственностью. Металлические сосуды для икебаны переплавили и отлили из них пули. Керамика, особенно та, что без золотых листьев и искусных виньеток, никому не понадобилась. Таким образом, наш арт-модерн пережил войну. Правда, в сороковые годы интерес к икебане угас, и продолжать производство не имело смысла. Мода сменилась, но не это стало причиной упадка. У людей не было денег, чтобы покупать керамику, вот и все.

— Разве что у жен американских офицеров, изучавших икебану.

— Нет. В сороковые годы все увлечения образца тридцатых представлялись таким же допотопным старьем, как нам теперь, скажем, пластик и нейлон семидесятых. Что касается американок, то они, как говорил мой отец, хватались за антикварное барахло, стремясь вывезти старый Ниппон в своих кожаных баулах за океан. Как, впрочем, поступаете и вы.

Насчет семидесятых я могла бы с ним поспорить, но не теперь.

— Я ничего никуда не вывожу! То, чем я занимаюсь, только поднимает цену на японское декоративное искусство... Если хотите, речь идет о культурном самосознании нации! — Ну и словечко вылетело, лучше бы мне прикусить язычок. Трудно придумать что-то более напыщенное и калифорнийское. Такео холодно взглянул на меня.

— Как у вас это мило получается — использовать высокие слова, чтобы оправдать простое, банальное воровство.

— Воровство? — Я оторопела.

— Разумеется. Если полиция до сих пор не здесь, то только потому, что я не уверен в их добросовестности. После смерти Сакуры, например, я не получил от них вразумительных объяснений. Так что сегодня я сам желаю услышать подробности.

— Подробности чего? Неужели кто-то украл школьную собственность?

— Вы украли, Рей. Поэтому вы здесь. А теперь рассказывайте: когда вы похитили коллекционную керамику из школы Каяма, каким образом и для чего.

16

— Послушайте, Такео... — Я нарочно назвала его по имени, не добавляя частички сан, он ведь тоже со мной не слишком церемонился. — Вы, без сомнения, относитесь к происходящим событиям на свой особенный лад, я бы сказала — творчески. За это, я полагаю, вас непременно назначат директором школы. В недалеком будущем.

— Вы украли этот сюибан и всю коллекцию школы Каяма. Понятия не имею, как вам это удалось. Браво. Прекрасная работа. — Он говорил со мной в той же безапелляционной манере, что и с полицейскими, прибывшими в здание Каяма после убийства Сакуры.

— Так в чем же дело? Вызывайте полицию, — подбодрила я его. — Я с удовольствием препровожу их в магазин, где нынче утром приобрела этот прелестный горшочек.

— Вы фантастическая лгунья, Рей. Вы лжете так же непринужденно, как и танцуете.

Вопиющее нахальство. Со мной так никто никогда не разговаривал.

— Взгляните на счет из магазина, — сказала я, с трудом сдержавшись и только слегка подняв брови. Затем я медленно достала кошелек из рюкзака, открыла его и расправила бумагу, выданную мне господином Исидой.

— Только не говорите мне, что старый Исида — ваш соучастник!

— Сдается мне, вы знакомы.

— Ясуси Исида был упомянут в нескольких заметках, написанных о вас в прошлом году. Достопочтенный эксперт замешан в краже антиквариата... Как вам такой заголовок?

Снова он за свое. Стараясь не сорваться и не закричать, я процедила:

— Краже? Откуда?

— Из архива нашей школы.

— И когда же это случилось?

— Шесть недель тому назад. Впрочем, вам лучше знать. Вы пытаетесь морочить мне голову? — Такео нахмурился.

— Шесть недель назад я была в Саппоро. Оценивала одну коллекцию.

— Ну и что? Точной даты я не знаю. Вы или ваш соучастник могли украсть керамику раньше. А мы спохватились полтора месяца назад.

— Ну да. Особенно если учесть, что первый раз я появилась в Каяма Каикан две недели назад. Гуляла по зданию в сопровождении госпожи Коды. Она показала мне все, кроме, вероятно, архивных помещений. Спросите ее сами! — Я говорила громко, стараясь скрыть некоторую неуверенность. Перед глазами у меня стояло лицо госпожи Коды, каждая складка которого выражала подозрение.

— Что ж, если вы не были в здании, то ваша тетя вполне могла сделать это для вас. Она знает все ходы и выходы.

— Как и сотни, а то и тысячи других учителей и студентов. Но, право же, не стесняйтесь, развивайте вашу версию. Моя тетя настолько расстроена и напугана с тех пор, как обнаружила тело Сакуры и стала одной из подозреваемых, что ваши обвинения вряд ли смогут расстроить ее еще больше. — Я уже еле сдерживалась. — А может быть, поговорим о вас, Такео? Вы ведь тоже могли присвоить коллекцию, и даже очень давно. А потом попросили кого-нибудь продать ее господину Исиде. Вы ведь прекрасно знали, что мы с господином Исидой друзья и рано или поздно я зайду в его магазин. А значит, есть шанс, что я соблазнюсь одним из сюибанов. И — вуаля! — улика у меня в руках и можно свалить на меня всю керамическую историю.

— Вы хоть представляете себе, во сколько оценивается мое состояние? — спросил Такео, немного помолчав. — Миллиард иен. Это семь миллионов американских долларов, если верить сегодняшнему курсу. И вам наверняка известно, что я получу еще больше, когда умрет мой отец. С чего бы это мне воровать незначительную коллекцию керамики тридцатых годов?

— Незначительную? Не вы ли только что рассуждали о ее ценности? Чему же верить? — Я разозлилась не на шутку, но, кажется, причиной этому было нечто далекое от темы разговора. Просто противно, когда у твоего ровесника невесть за какие заслуги оказывается такая куча денег.

— Керамика школы Каяма имеет для меня особую ценность. И дело здесь не в долларах или иенах. Речь идет о фамильной собственности. — Он взглянул на меня, насупившись. — Если вы и вправду купили сюибан в «Антиквариате Исиды», это мало что изменит. Это ворованный товар. Исида может здорово пострадать за торговлю краденым. Один звонок в полицию, и у него будут крупные неприятности.

Я представила себе своего семидесятипятилетнего друга стоящим на коленях в сырой тюремной камере, и меня захлестнула такая тоска, что я не смогла больше смотреть в насмешливое лицо Такео и опустила глаза в пол. Как же мне выбраться из этой комнаты и выкрутиться из этого положения? Ума не приложу.

Внезапно я услышала, как скрипнули пружины кресла, и почувствовала руку на своем плече. На том самом месте, где должна была быть бретелька лифчика, когда бы тетя Норие не конфисковала эту важную деталь моего туалета.

— Но ведь я не звоню в полицию.

— Нет?

— Нет. Хватит с нас убийства и попытки отравления. Школа Каяма уже изрядно утомила полицию Токио.

Я выпрямилась и стряхнула руку Такео со своего плеча.

— Я не против того, чтобы встретиться с лейтенантом Хатой. Но вы должны позволить мне остаться здесь и участвовать в разговоре. Я полагаю, что кража керамики напрямую связана с убийством Сакуры. И уверяю вас: господин Исида вовсе не собирался наживаться на ваших семейных сокровищах.

Я рассказала ему о женщине, явившейся в «Антиквариат Исиды» с предложением, от которого старый торговец не смог отказаться. О подробностях сделки и о фальшивом телефонном номере. Я рассказала ему все, что знала, но выражение его лица ни разу не изменилось. Только когда я замолчала,

Такео подошел к своим заваленным всякой всячиной полкам, нашел там какую-то вещицу и протянул ее мне.

Фотография в рамке. Стройная молодая дама с двумя детьми на фоне сада. Прелестные дети в одинаковых хлопковых кимоно бело-голубой расцветки, черные кудряшки, умытые круглые мордочки, большие глаза — все как положено, не чета сопливым, хнычущим отпрыскам Лили Брэйтуэйт.

— Не тратьте времени, разглядывая нас с Нацуми, вы нас и так знаете, — раздраженно заметил Такео. — Взгляните на мою мать. Единственная и неповторимая госпожа Каяма. Если не считать моей бабушки, которая скончалась пять лет назад.

— Той даме, что посещала господина Исиду, было за пятьдесят, — уточнила я.

Такео задумчиво хмыкнул.

— Моей матери сейчас было бы пятьдесят три. Других женщин Каяма в этом возрасте не существует.

Такео нервно зашагал по комнате и, споткнувшись о стопку «Нэшнл джиогрэфик», рассыпал журналы по камышовому коврику. Нагнуться и собрать их ему даже в голову не пришло.

— Вам следует поговорить с господином Исидой об этой женщине, — сказала я твердо. — Но у меня есть одно условие: вам придется умерить свой пыл и вести себя прилично. Не станете же вы набрасываться на честного старика с обвинениями, как безумный пес, сорвавшийся с цепи.

— Пес, сорвавшийся с цепи? — Губы Такео обиженно поджались. — Я действительно так выгляжу? Ладно. Я постараюсь не набрасываться на вашего старика. А вы отведете меня туда прямо сейчас.

— Этого я сделать не могу. — Я отрицательно покачала головой. Исиду нужно было предупредить о визите молодого дознавателя. — Его магазин закрывается в шесть, и если я что-то и могу сделать сегодня, так это пригласить его на обед.

Теперь покачал головой Такео.

— Нас с вами не должны видеть вместе.

Чувствуя себя оскорбленной, я проронила:

— Как насчет идзакая? Той, где мы пили пиво после убийства?

— В этой дыре меня никто не знает.

— Ах вот оно что. Что ж, я получила удовольствие от беседы и желаю вам удачи во всех ваших начинаниях. А мне пора отправляться восвояси. Не будете ли вы так любезны позвонить на первый этаж и отозвать ваших придворных ротвейлеров? — Я помахала ему рукой и направилась к двери.

— Рей... — Он смотрел мне прямо в лицо. Казалось, я вижу черную кофейную гущу на дне его зрачков.

— Ну что?

— Перестаньте. Нас не должны видеть вместе потому, что вы близкая родственница женщины, подозреваемой в преступлении, нанесшем ущерб достоинству семьи Каяма. Если вы сочтете возможным встретиться со мной и Исидой-сан сегодня вечером, я приду в то место, которое вы назовете. Любое место в другом районе Токио.

Набрасывая ему на листочке схему проезда от станции Сёндаги до чайной в Янаке, намеченной для свидания, я заметила с нарочитой небрежностью:

— Неплохо было бы надеть костюмчик поприличнее и сменить башмаки с рифленой подошвой на туфли с острым носком. Тогда в Янаке вас уж точно не примут за наследника миллиардов Каяма.

— Вы хотите сказать, что я должен выглядеть как клерк? — возмутился наследник.

Я не ответила и потянулась за своим сюибаном, втайне желая, чтобы Такео остановил меня и брякнул что-нибудь о краденом товаре и семейных реликвиях. Но он промолчал.

Спустившись в вестибюль, я увидела поджидавших меня с умильными лицами швейцара и мисс Окаду. Они кланялись мне не переставая, как деревянные болванчики.

— Не могу передать словами степень своего сожаления! — причитала мисс Окада. — Я понятия не имела о вашем историческом проекте! Такео-сэнсэй изволил нам все рассказать! Он только что звонил!

— Прошу прощения, госпожа, за то, что посмел задержать вас, — бубнил охранник, склонившись так низко, что его ресницы почти касались колен. Его зеленые форменные брюки протерлись на коленях, я этого раньше не замечала.

— Ради бога, не извиняйтесь. — Я вдруг прониклась к ним сочувствием. — Это моя вина. Нужно было все как следует объяснить.

— Мы с нетерпением ждем появления вашей статьи о значении керамики в истории школы Каяма, — выпалила мисс Окада.

— Моей статьи?

— Я говорю о той статье, что выйдет нынешней осенью в журнале «Стрелы бамбука». Такео-сэнсэй сказал, что вы согласились писать о школьной коллекции. Это такая честь для нас.

Я одарила их слабой улыбкой и направилась к дверям, за которыми уже сгустились весенние сумерки.

Однако он умник, этот Такео. Его наскоро слепленная версия по поводу сюибана звучала убедительно, но кто, скажите на милость, будет писать эту дурацкую статью? Я? Нет уж, увольте. Рей — не писатель, а если бы и была писателем, то не стала бы тратить свое писательское время на горшки и черепки досточтимой семьи Каяма.

И все же надо отдать ему должное. Он мог позволить себе разозлиться и заварить такую бататовую кашу, что я сто лет бы не отмылась. Краденые сюибаны мерещились бы мне на каждом шагу.

Вместо этого я вышла на улицу со слегка помятым букетом апельсиновых цветов, керамическим сосудом в рюкзаке и загадочной таблеткой госпожи Коды, завернутой в салфетку. Добавьте к этому список учителей школы, приятно хрустевший в моем кармане. К тому же предстоящий вечер в компании Такео и господина Исиды обещал быть занятным. Детские радостные крики и велосипедные звонки отвлекли меня от раздумий, когда полчаса спустя я сворачивала на свою улицу в Янаке. Решив, что сейчас увижу крошек на трехколесных машинках, я не посторонилась, и тут на меня вылетели две девицы лет по пятнадцать на тяжелых горных велосипедах, едва не сбив меня с ног. Ну да, я же в Японии. Здесь девушки щебечут и лепечут как дети, до тех пор пока это не становится смешным. Западные же дети хотят вырасти как можно быстрее, взять хотя бы надутого сынишку Лили Брэйтуэйт.

Зайдя в квартиру, я почувствовала запах чистящего средства. Очевидно, тетя Норие недавно наводила порядок. Самой ее дома не было. Включив автоответчик в надежде обнаружить ее сообщение, я услышала два других: от родителей, интересующихся моим здоровьем, и — вот неожиданность — от Хью Глендиннинга. Он увидел в какой-то газете фотографию цветущей вишни и вспомнил о Японии и обо мне. «Слишком поздно, дорогой», — подумала я, стирая его голос с пленки.

Я позвонила господину Исиде, назначив ему свидание в чайной, а потом позвонила кузену Тому. Том сказал, что слышал о «Нолвадексе», но узнает поподробнее, полистав фармацевтический справочник.

Разочарованная, я повесила трубку. Я ожидала, что он немедленно назовет мне степень токсичности и все такое прочее. Поглядев на татами, по которому недавно прошлись пылесосом, я заметила бумагу рядом с дверью. Тетя Норие не пропустила бы такого безобразия, значит, она очутилась здесь после ее ухода. Бумага оказалась конвертом, сложенным вдвое. Внутри лежал листок со знакомым узором из вишневых лепестков и текстом в три строки, написанным, как и в прошлый раз, на хирагана.

Ветер весенний

красотку разгневал,

на камни толкнув.

Я зажмурилась и представила девушку, споткнувшуюся под порывом резкого весеннего ветра, раздраженно поднимающуюся на ноги, поправляющую волосы. Но это ли имел в виду тот, кто послал мне хайку? Текст показался мне двусмысленным, как и тот, что был прислан до него.

«Красотку толкнув». Звучит угрожающе. Хорошо бы сравнить этот листочек с тем, что прислали раньше. Хотя и так ясно, что корреспондент один и тот же. Я зашла на кухню и подняла крышку маленького погребка-юкасита, в котором оставила первое письмо, прикрыв его коробкой бельгийского шоколада. Отодвинув коробку, я недоуменно уставилась на дно ящика для продуктов. Ящик был начисто вымыт, жирные пятна исчезли, а с ними и конверт со стишком про «опьяненную».

Черт бы побрал мою тетку. Тоже мне гений чистоты. Я сунула листочек с хайку в карман плаща — единственное безопасное место в этом доме, судя по всему, и вышла на улицу. Я брела куда-то, почти бессознательно, по дороге, ведущей через кладбище Янаки, обсаженной вишневыми деревьями, по длинной дороге к моему любимому храму.

Небо наливалось дождем, но мне не хотелось заходить внутрь. Правда, мой спокойный садик возле храмовых ворот выглядел сегодня из рук вон плохо. Пожухлые вишневые лепестки, пустые бутылки из-под саке, пластиковые коробки из-под суши. Я присела на скамейку, вынула бумажки из кармана плаща и развернула. Первой оказалась записка с хайку, второй — листовка группы «Народ против цветов-убийц», которую сунул мне Че возле универмага «Мицутан», напечатанная на трех языках, причем английский вариант был на редкость убедителен.

Колумбия — второй по величине мировой поставщик живых цветов, государство, где на плантациях работают в основном молодые женщины. Цветы обильно опрыскиваются пестицидами, содержащими такие отравляющие вещества, как метилбромид, эндосульфан и парафион, запрещенные в большинстве стран.

Мало того, во время распыления пестицидов работницы в теплицах получают только маски и перчатки, в результате чего многие женщины падают в обморок, заболевают экземой, получают осложнения в виде неврологических болезней и поражений дыхательных путей. У беременных работниц часто случаются выкидыши, рождаются недоношенные дети или дети с врожденными дефектами. Согласно результатам исследований, проведенных среди женщин, работающих на гавайских цветочных плантациях, пестициды также являются стимуляторами онкологических заболеваний, в частности рака груди. Поскольку колумбийские законы предусматривают ответственность за использование пестицидов, активисты охраны окружающей среды заявили протест правительству, пытаясь заставить фермеров соблюдать правила безопасности труда. Но так называемые инспекторы здоровья с трудом проникают на частные территории цветочных плантаций, хозяева последних просто-напросто запрещают какую бы то ни было проверку своих владений.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себя на месте колумбийской работницы, срезающей цветы в химическом тумане, в гадких испарениях, ради того, чтобы за океаном другая женщина смогла украсить свой стол искусно подобранными веточками в стильной низенькой вазе.

Этим колумбийкам лет по тридцать, как и мне, но им меньше повезло. От горсточки муравьиного яда мне стало смертельно худо — что же тогда говорить о ядовитом облаке, в котором они простаивают целыми днями?

Среднего возраста парочка приблизилась к храмовому фонтанчику, чтобы омыть руки в бегущей воде, перед тем как войти — символическое очищение перед молитвой, — и мысли мои невольно переключились на другое.

Деньги вот так же, как эта вода, пробегают сквозь мои пальцы, не задерживаясь ни на минуту. С тех пор как я продала позолоченную ширму тому антиквару из Киото, мне не удалось провернуть ни одной мало-мальски приличной сделки. Вместо этого я изрядно потратилась на огромный букет из «Волшебного леса» и розовый сюибан из «Антиквариата Исиды». Если дальше все пойдет в таком духе, то скоро мне придется питаться одним рисом и хранить в сюибане неоплаченные счета за свет и за воду.

Что-то знакомое мелькнуло в фигуре женщины, сполоснувшей руки для молитвы и теперь застывшей в нескольких метрах от храмового здания — деревянной постройки, чьи распахнутые двери открывали взгляду бронзовую статую Будды. Приглядевшись, я узнала ее пальто цвета лаванды.

Тетя Норие! Рядом с ней стоял мужчина с чемоданом, склонивший голову так низко, что можно было видеть намечающуюся лысину на его макушке, такую же, как у моего отца. Это был не кто иной, как мой дядя Хироси, вернувшийся из Осаки. Эти двое только что встретились и, не успев завезти дядин багаж ко мне домой, сразу направились в кумирню — помолиться. Они прошли к дверям храма мимо моей скамейки, не заметив меня, укрытую склоненными вишневыми ветками, и я не стала окликать их, подумав, что после долгой разлуки им хочется побыть вдвоем. Тетя Норие закончила молитву, бросила горсть монет в деревянный ящик для пожертвований и обернулась, наверное почувствовав мой взгляд. Охнув, она произнесла мое имя. Дядя Хироси тоже обернулся и поклонился мне, но не в пояс, как предписывает формальный этикет, а по-родственному — слегка склонив голову.

— Добро пожаловать домой, дядюшка. Так приятно снова вас увидеть. — Мое приветствие прозвучало довольно сухо, но я чувствовала себя немного неловко, встретив его здесь, на кладбище, после двухлетней разлуки. Пребывание в Осаке, вдали от семьи, не пошло ему на пользу: он погрузнел, погрустнел, на лице застыло скорбное выражение... Короче говоря, он выглядел таким усталым и некрасивым, что я невольно подумала: каково тете Норие вспоминать свою борьбу за молодого Хироси во времена их далекой юности.

— Какой хороший знак — моя племянница под сенью вишен в цвету. — Голос дяди Хироси тоже напоминал отцовский, такой же сочный и глубокий. Да и манера говорить — тихо, выдерживая длинные паузы — выдавала в них братьев, несмотря на то, что отец говорил по-английски. Во всяком случае со мной.

Я поторопилась объяснить тете свое присутствие здесь, чтобы она, не дай бог, не подумала, что я за ней слежу.

— Не правда ли, замечательное место? Я иногда прихожу сюда позавтракать.

— Так ты здесь завтракала? — Тетя Норие с неодобрением оглядела разбросанные по поляне пластиковые обертки и кожуру.

— Нет! Это осталось от вечеринки созерцателей вишневого цвета, я полагаю.

— Ужас-ужас! Так замусорить священное место! Этим созерцателям уже не хватает городских улиц! Давайте-ка наведем здесь порядок.

Единственная урна для мусора в скверике была, разумеется, забита до отказа. Здесь могли бы поставить еще парочку, но неписаное правило гласило: каждый забирает свой мусор с собой. Правда, поскольку это правило соблюдалось далеко не всеми, нам с тетей Норие и дядей Хироси пришлось изрядно потрудиться. Собрав препротивнейшую кучу объедков, мы сложили ее в пластиковый мешок и водрузили на груду похожего мусора, давно переполнившую контейнер во дворике за моим домом. Дяде Хироси пришлось несладко: мешок оказался тяжелым, а все мужчины Симура, как я знала, отличаются слабой спиной и хрупким позвоночником. Зато и он, и тетя выглядели такими довольными, как будто разгребли авгиевы конюшни по всему Токио.

— Уходя, оставляй порядок, даже если его не было, когда ты пришел, — поучительно произнесла тетя. — Это должно стать твоим кредо, Рей, детка.

— Да уж. Вы это умеете делать, как никто другой! — заметила я, думая о порядке, который тетя навела в моем погребке, и о пропавшем письме с японскими стихами.

Мы подошли к моей двери, оставили обувь на пороге и, зайдя в квартиру, первым делом тщательно вымыли руки. Затем я поставила чайник и предложила гостям рисовые крекеры.

— Очень милая квартирка, Рей, детка, — огляделся дядя Хироси. — Ты сама ее нашла или кто-нибудь помог?

— Тетушка была так добра, что подписала за меня контракт, — ответила я. — Иностранец не имеет права снять квартиру в Токио, но это может сделать для него местный житель.

— Совершенно идиотский закон, особенно если учесть, как Рей чудесно все тут переделала, — вмешалась тетя. — Когда я впервые увидела это помещение, со стен свисали грязные обои, в татами водились жучки... Что до ванной, то ее вообще не было. Наша племянница вдохнула жизнь в эти руины!

— Да, теперь здесь опрятно и свежо. — Дядя Хироси еще раз огляделся, приняв из моих рук чашку с чаем.

— Это не моя заслуга. Тетушка Норие на днях безупречно вычистила всю квартиру, начиная с окон и кончая моим грязным юкасита. — Тетушке следовало знать, как я оцениваю ее привычку совать нос в чужие погребки.

— Ну да, я слегка прибралась тут... Рей еще не совсем выздоровела, и ей не стоит заниматься физической работой. А в доме столько посетителей! — Голос тети задрожал, она начинала нервничать. — Мне, пожалуй, не стоило позволять Рей участвовать в нашей уборке возле храма. Прости меня, детка!

Не подозревая о подтексте нашего разговора, дядя Хироси отхлебнул еще чая и произнес с блаженным видом:

— Давненько я не пробовал такого изумительного питья. Это перилла, не так ли?

— Именно она. Тетя принесла этот чай, когда я болела. Если бы не ее нежная забота, не знаю, что бы со мною стало. Милая тетушка, я хочу отблагодарить вас за все. У меня есть для вас подарок! — Я протянула ей букет в серебристой бумаге, едва заметно потертой на сгибах. Вот он и пригодился, красавец.

Тетушка ахнула.

— Тебе не следовало так тратиться! — заметила она, разворачивая упаковку. — Это цветы апельсина? Какое продуманное сочетание с листьями лотоса и космеей! — Она лукаво улыбнулась мне. — Твой вкус заметно улучшился, Рей.

— Я подумала, что они подойдут к тем восхитительным фаянсовым вазам, что стоят в вашем доме в Йокохаме, — сказала я скромно.

— Конечно же! И мы составим из них икебану! Рано или поздно тебе придется получать сертификат, не так ли? Вот и привози свой учебник, я заодно проверю твои знания.

Последнее замечание меня не порадовало. Где-где, а в Йокохаме мне делать совершенно нечего. Я собралась с силами и спросила самым сладким из своих голосов:

— Тетушка, вы ведь сегодня возвращаетесь домой? Теперь, когда дядя Хироси вернулся, ему самому нужна ваша забота, верно?

Я поглядела на них обоих умоляющими глазами. Как бы тетя Норие ни переставляла скудную мебель от одной стены к другой, факт оставался фактом: моя квартирка не вынесет троих. «Две комнаты» звучит неплохо, но в этих комнатах умещаются ровно четырнадцать ковриков татами, и ни одним ковриком татами больше.

Тетя Норие со стуком поставила чашку на стол.

— Цутоми говорит, что журналисты оставили наш дом в покое. У нас к тому же есть просторная спальня для гостей. Не сомневаюсь, что ты поедешь с нами. Рей, чтобы провести еще одну ночь под присмотром родственников.

— Но я не смогу! У меня вечером важная встреча с господином Исидой! Вы же знаете, как я в последнее время запустила дела. Отменить встречу — значит выказать неуважение. Кроме того, я не могу пренебрегать работой так долго, а эта встреча касается моего антикварного бизнеса.

Еще бы она не касалась. Розовый сюибан все еще покоился в моем рюкзаке. Но тетя Норие сдаваться не собиралась.

— Что за вздор — назначать деловое свидание после шести вечера! Молодой женщине неприлично расхаживать по ночному городу одной.

— Но господин Исида — учитель Рей. Она права, когда говорит об уважении, — важно изрек дядя Хироси.

— Ну, вы-то меня понимаете, дядюшка, — подхватила я. — Вам тоже хочется жить в Йокохаме с тетей Норие, но бизнес заставляет вас находиться в Осаке почти безотлучно, не правда ли?

В комнате повисло тяжелое молчание. Дядя и тетя как-то странно смотрели друг на друга. Мне стало неловко, как будто я брякнула что-то непристойное.

— Видишь ли... Дядя больше не поедет в Осаку, — наконец произнесла тетя Норие. — Его фирма закрывает тамошнее отделение.

— Так вы теперь вернетесь в Токио! — воскликнула я. — Потрясающая новость!

Через несколько секунд мне стало ясно, что новость не такая уж потрясающая. Дядя Хироси, казалось, еле сдерживался, чтобы не заплакать, тетя Норие задумчиво уставилась в свою чашку и не поднимала глаз.

— Теперь все изменится... — продолжила я неуверенно.

— Мы не хотели расстраивать тебя, Рей, — перебила меня тетя. — У тебя и без того довольно неприятностей.

— Ты ее уже расстроила, — недовольно заметил ей дядя Хироси, но при этом взял ее руку в свою, что я сочла хорошим знаком, как бы то ни было.

— Рей принадлежит к нашей семье. Она имеет право знать правду, — тихо сказала тетя Норие.

— Не делай из этого такой трагедии, — оборвал ее дядя неожиданно высоким голосом. — Я уверен, что найду себе другую работу!

Его интонация напомнила мне разговоры бизнесменов в метро. Они перебрасывались такими же отрывистыми бесстрастными фразами. К тому же до меня стало доходить, что речь идет о дядиной работе. Вероятно, его отозвали в Токио, чтобы понизить в должности. Посадить за стол поближе к окну.

Я посмотрела на дядю вопросительно, но он отвел глаза.

Тетя Норие поднялась и пошла в ванную комнату, кивнув мне на ходу. Я тоже встала и последовала за ней. Войдя в ванную, она закрыла дверь, повернула кран и — под шум льющейся воды — заговорила так тихо, что мне пришлось подойти к ней совсем близко.

— Дядюшка не может произнести этого вслух. Он и мне этого не сказал. Но мне сказал его начальник. Дядин банк закрывается по причине финансовых затруднений. У твоего дяди больше нет работы.

17

Служащий без службы в Японии — это вещь непростительная. Дядя Хироси поступил в свой банк в начале шестидесятых. Отец рассказывал мне, что в те тяжелые времена в домах еще не было приличного отопления и люди грелись у печурок хибачи, а маленькие дети донашивали одежки, перешитые из родительских юката. Для служащего большой компании, новой или восстановленной, не существовало ни дня, ни ночи, только работа, работа, работа. Хироси начал младшим клерком с шестидесятичасовой рабочей неделей, когда же его повысили, работать пришлось и вовсе без продыху. Три года назад компания дала ему хорошую должность, но потребовала перевестись в Осаку, и он поехал.

Теперь же банк, которому он служил верой и правдой, просто вышвырнул его на улицу. В самом увольнении не было ничего постыдного, объяснила мне тетя Норие. Ничего такого, вроде присвоения чужих денежных средств или интрижек с подчиненными. Просто в дядином возрасте — пятьдесят восемь лет — он почти не имел шансов подыскать другую работу.

— Но у вас же есть сбережения? — спросила я тетю. Как большинство японских жен, она занималась оплатой счетов и выдавала мужу деньги на личные расходы.

— Естественно. Я вложила в различные акции часть дядиной зарплаты и свое приданое. Но Азиатская биржа сейчас в плачевном состоянии, и наши бумаги сильно упали в цене, процентов на пятьдесят. Нет смысла продавать их теперь, лучше дождаться повышения.

Когда она обернулась ко мне, я внезапно заметила морщинки у ее рта и гусиные лапки вокруг глаз. А раньше мне казалось, что кожа тети Норие безупречна. Так вот почему они направились к храму сразу, как только дядя Хироси приехал в Токио — оба были напуганы и расстроены до крайности.

— Дядюшка не должен ставить крест на своей карьере. Я уверена, что агентство по трудоустройству подыщет для него что-нибудь подходящее в другом банке...

— Ну да, например, дежурным по этажу, — сказала тетя без всякой иронии. — Но нам пора возвращаться к нему. Постарайся быть оживленной и веселой, как ни в чем не бывало. И не задавай ему лишних вопросов.

Она потянулась к крану, чтобы выключить все еще бегущую воду, но я перехватила ее руку и спросила:

— Тетя, перед тем как мы выйдем отсюда, ответьте на один вопрос. Зачем вы взяли тот конверт с письмом из моего юкасита?

— Это было письмо для меня. — Тетя вздохнула.

— Откуда вы знаете?

— Я получала такие письма в течение многих лет. Все хайку были известными классическими текстами, так что формально я не могла считать их угрожающими. Но их смысл... — Она поежилась.

— Тот текст, который вы взяли, относился ко мне, — продолжала я. — Кто-то желает, чтобы я уснула навеки, напившись пьяной.

— Да, он о смерти. Но не о твоей смерти, не беспокойся.

— Не беспокоиться? Я уже рассказала об этом лейтенанту Хате. Он считает, что это достаточный повод для беспокойства!

— Вот этого не стоило делать! — У тети пресеклось дыхание. — Обещай, что не станешь больше говорить с ним об этом.

— Но ведь это наверняка связано с убийством Сакуры! Это улика...

— Это связано с другим делом, — перебила она меня. — Пойми же наконец, я получила уйму подобных писем задолго до событий, о которых ты говоришь! Это касается только меня! И, разумеется, моей репутации.

— Почему бы вам не показать лейтенанту остальные письма? Он, без сомнения, мог бы установить личность того, кто вам досаждает. Надо прекратить это издевательство раз и навсегда!

— В том-то и дело, что писем у меня нет, — холодно сказала тетя.

— Да вы просто-напросто засунули их в укромное...

— Я спустила их в туалет! — Она не дала мне договорить. — То же самое я сделала с письмом, которое ты пыталась спрятать от меня в юкасита. Это лучший метод избавиться от ненужной бумаги, можешь мне поверить.

«Вода смывает все следы». Ее любимая поговорка зазвенела у меня в ушах. Я так разозлилась, что не могла поднять глаз на тетю Норие. Вместо этого я смотрела на сток моей ванной цвета персика, куда вода сбегала, медленно завихряясь у самого отверстия, и с мягким чмоканьем втягивалась в черную дыру. Мне представилось, как с таким же издевательским звуком в клоаку проваливаются все мои хитроумные выводы и предположения по делу Сакуры Сато.

— Вы обращаетесь со мной как с ребенком, не способным принимать решения! — сказала я, намолчавшись вдоволь. — Не думаю, что вы столь же бесцеремонно обходитесь с собственными детьми. Это потому что я не японка? Чужая, да?

— Не смей так говорить! — Тетя Норие прижалась к двери. Она так дрожала, как будто я собиралась, по меньшей мере, прыгнуть на нее.

— О да! Вам так хочется, чтобы я вообще не говорила. Ни с кем и ни о чем! — Я резко повернула дверную ручку и с шумом распахнула дверь. — Да только ничего у вас не выйдет!

Едва не задев тетю, я вылетела из ванной, схватила свой плащ, потом зонтик и рюкзак и выбежала на улицу, даже не взглянув на дядю Хироси. Дорогие тетушка и дядюшка могли теперь делать все, что им угодно. Меня это больше не касалось.

До назначенного в чайной свидания оставалось еще четыре часа, и, хотя их нужно было куда-то девать, это было к лучшему. Меня всю трясло, и видеть сейчас Такео, господина Исиду или вообще кого-нибудь мне было бы просто не под силу. Найти в Токио местечко, где можно собраться с мыслями и успокоиться, не видя вокруг ни одного человека, это задача не из легких. Такое счастье возможно только в абсолютно темной комнате. И я пошла в кино.

В кинотеатре «Юбису гарден» крутили старый фильм под названием «Мабароси но хикари», которое я перевела как «Призрачный свет». История молодой женщины, оставшейся в одиночестве после того, как муж покончил жизнь самоубийством без видимых причин, и пытающейся выкарабкаться из ямы своими силами. Действие происходило то в депрессивно-серой Осаке, то в живописной рыбацкой деревушке, где героиня постепенно приходила в себя. Когда в зале вспыхнул свет, зрители — в большинстве своем женщины — зашуршали плащами, защелкали застежками сумочек и стали подниматься с кресел. Я сидела, читая бегущие по экрану титры и всячески оттягивая момент, когда придется снова нырнуть в шумные мутные воды города.

Конечно же, мне мало что было известно о старинных японских деревнях, где люди ловили рыбу на обед и сушили водоросли на ужин, но деревушка, которую мне нынче показали в кино, выглядела гораздо привлекательнее города, где я жила уже четвертый год. «Если бы дядя Хироси и тетя Норие махнули рукой на свою жизнь в Йокохаме и переехали в деревню, они, возможно, обрели бы новое счастье, — думала я. — Дядя мог бы рыбачить, а тетя возиться в саду в свое удовольствие. Они ходили бы молиться в крошечную деревенскую кумирню, построенную в саду, где никто не разбрасывает коробки из-под суши и прочий мусор».

А главное, переселившись за город, желательно подальше от Токио, километров на четыреста, они бы оставили меня в покое, и я смогла бы сама принимать решения, сколько моей душе угодно.

Невесело усмехнувшись своим мыслям, я собралась было подняться с кресла, когда мимо меня прошелестела тонкая знакомая фигурка. Девушка слегка сутулилась, как сутулятся слишком высокие или рано созревшие барышни, последние — пытаясь спрятать слишком большую, по их мнению, грудь. Я уже видела эту походку раньше. И этот плащ тоже. Мэри Кумамори, застенчивая Мэри из моего класса в школе Каяма!

Я улыбнулась ей, но она меня не заметила, зато заметили идущие за ней зрители, приняв мою улыбку на свой счет и ответив мне серией коротких поклонов, на которые мне тоже пришлось отвечать. Слегка смутившись, я принялась пробираться к выходу, стараясь держать Мэри в поле зрения.

Я обнаружила ее на улице медленно бредущей по направлению к станции Юбису. Меньше всего мне хотелось напугать девушку, но и упустить ее в густой вечерней толпе тоже не хотелось. Я быстро пошла за ней, потом побежала, не обращая внимания на летящие в лицо капли дождя. Доставать зонтик из рюкзака было некогда, это значило бы остановиться и потерять Мэри из виду. К тому же пробежаться под дождем было приятно. Я уже неделю не бегала, но, догнав Мэри, с удовольствием отметила, что дыхание даже не сбилось.

— Кумамори-сан! — окликнула я, и она обернулась.

— Мисс Симура, — отозвалась она удивленно, без единой нотки приязни в голосе.

— Сдается мне. мы с вами были на одном фильме.

— «Мабароси но хикари»? — Я кивнула, и она продолжила: — Я нынче смотрела три фильма подряд, такой уж выдался день. Сегодня не было занятий по икебане, а возиться в мастерской у меня что-то нет вдохновения.

— О, я понимаю, о чем вы говорите. У меня случаются дни, когда я готова заниматься чем угодно, только бы не торговать антиквариатом. Иногда нужно просто сделать паузу.

— Я подумываю о том, чтобы насовсем оставить это занятие, — сказала она. — Вы же видели, что сделал иемото с моими вазами. Он их разбил! Так следует поступить со всем, что выходит из моей печи. Сакура Сато однажды дала мне совет: разбейте все свои поделки на мелкие-мелкие кусочки, тогда от них будет толк — их можно будет использовать как дренаж, укладывая на дно цветочных горшков.

Я могла бы возразить Мэри, что Сакура просто хотела ее уязвить, но сдержалась. Я уже начала постигать сущность отношений Мэри с остальным миром: ей нравилось чувствовать себя приниженной: ниже травы, да что там — ниже последнего земляного червяка. Поэтому я хорошенько подумала о том, как составить слова в предложение, прежде чем обратилась к ней с просьбой:

— Видите ли, Мэри, мои дела тоже из рук вон плохи. Но вы могли бы помочь мне советом, если бы захотели.

— Не могу поверить, что такому человеку, как вы, понадобился совет такого человека, как я. Но, пожалуйста, скажите мне, в чем дело. — Она внезапно остановилась. Мчавшийся на всех парах прохожий с безумным лицом тут же налетел на нее и больно задел портфелем пониже спины. Я состроила ему противную гримасу, пока Мэри балансировала на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие.

— Я была бы страшно благодарна, если бы вы позволили посетить вашу гончарную мастерскую. Дело в том, что я безуспешно пытаюсь продать один старинный сервиз. Зная о вашей компетентности во всем, что касается керамики, я подумала, что, взглянув на коллекцию, которую вы собрали, я могла бы набрести на какую-нибудь идею. Я пыталась искать тарелки такого сорта, как мои, в магазинах, но... — Я безнадежно махнула рукой.

— Тарелки? Какого периода? — заинтересовалась Мэри. Глаза ее расширились и заблестели. Кажется, я нащупала нужную струну.

— Точно не могу определить, — пожала я плечами. — Поэтому я хотела бы привезти их с собой, чтобы вы высказали свое мнение. А если тарелки вам понравятся, можно будет использовать их в качестве моделей.

— Моя коллекция — это собрание пустячков, а мой дом слишком скромен. Я живу в маленьком, никому не известном городке Дзуши, на юге Йокохамы. Боюсь, вам придется проделать слишком длинный путь.

— Дзуши! Разумеется, я слышала об этом городе.

Записав телефонный номер Мэри на театральном билете, завалявшемся у меня в кармане, я нащупала там же листок с хайку и невольно подумала: «Не этот ли стишок был причиной того, что Мэри провела весь день в Токио? Не поплатилась ли Сакура жизнью за свои убийственные отзывы о глиняных горшочках Мэри? И вообще, как она оказалась в этом кинотеатре — на том же месте, в тот же час? И кто сегодня за кем следил: я за Мэри или она за мной?»

У меня мурашки бегали по спине при мысли, что тетя Норие и дядя Хироси до сих пор остаются у меня в квартире, так что я не стала заходить домой, тем более что почти уже опаздывала на свидание в чайной. Я надеялась, что к моему возвращению кузен Том уже погрузит своих родителей в машину вместе с постельным бельем и кухонной утварью и благополучно доставит их в Йокохаму.

Проходя мимо старинных, разделенных на мелкие квадратики окон чайной, я заглянула внутрь и увидела Такео, точнее, часть его точеного профиля, затененную упавшими на лицо волосами. Господин Исида тоже был там, он расположился за соседним столиком, за спиной у Такео. Мой старый друг, не признававший телевидения и газет, не узнал наследника Каяма в лицо, хотя наверняка слышал это имя не в первый раз.

Я быстро подошла к господину Исиде, на ходу бормоча извинения за задержку, хотя появилась ровно в назначенное время. При этом я успела кивнуть Такео, давая ему знак покинуть свое место и присоединиться к нам. Согласно японскому этикету, иначе и быть не могло — Исида был старше, к тому же он оказывал Такео услугу, согласившись встретиться с ним в нерабочее время.

Такео подошел и поклонился господину Исиде вежливо, но не слишком глубоко, точь-в-точь как его отец.

Господин Исида едва заметно склонил голову и плечи. Ему не было нужды вставать, для этого собеседник был слишком молод.

— Прошу прощения за опоздание, — повторила я, на этот раз для Такео.

— Что вы будете пить, Рей? — спросил он. — Здесь подают чай из водорослей. Полагаю, это именно то, что пьет теперь Исида-сэнсэй?

Господин Исида едва заметно поднял бровь, несомненно заметив, как Такео произносит мое имя — без частицы «сан», что означало некоторую степень близкого знакомства.

— Да, именно это я и пью, — произнес он доверительно. — Замечательное в своем роде послеобеденное питье, весьма способствует пищеварению.

— В прошлый раз я пила здесь женьшеневый чай. Сегодня, наверное, обойдусь обыкновенным зеленым, — сказала я, вспомнив, какие страхи терзали меня после здешнего женьшеня.

— Что касается меня, то я в сомнениях, — важно изрек Такео. — И женьшень хорош, и водоросли. Но я, пожалуй, последую выбору досточтимого сэнсэя.

Мне казалось, что в семье Каяма никого не жалуют особо почтительными обращениями, но сегодня их представитель вел себя безупречно. Для разговора с моим наставником он нашел подходящую интонацию. Исида был явно доволен, а я послала Такео одобрительный взгляд. Этому я научилась у тети. Таким же взглядом она тайком от присутствующих награждала меня за хорошее поведение в обществе.

Господин Исида завел долгий разговор о достоинствах различных токийских чайных, и я нетерпеливо заерзала — у нас ведь имелась тема поважнее, но таков уж был его старомодный стиль, и к беседе, ради которой все собрались, мы приступили не раньше, чем пригубили третью чашку чаю.

— По всей видимости, мне следует извиниться перед Каямой-сан, — произнес наконец господин Исида.

Я предупредила его по телефону, о чем пойдет речь, но он даже не удивился. Слова «краденый товар», казалось, не смутили моего друга, он только выразил желание услышать подробности из уст настоящего хозяина керамики.

— Ничего подобного, — быстро возразил Такео. — Вы стали жертвой преступного умысла, как и я сам. Сожалею, что она доставила вам столько хлопот.

«Кто это она? Надеюсь, он имеет в виду таинственную даму с сюибанами», — подумала я.

— Как правило, я не практикую сделок с незнакомцами, — продолжил господин Исида. — Но в этот раз я изменил своим принципам.

— Женщины иногда заставляют нас делать то, чего делать не следует. — Такео сочувственно усмехнулся.

На мой взгляд, замечание было неуместным, и я легонько пнула его ногу под столом. Господин Исида охнул и скривился, из чего можно было сделать вывод, что нога принадлежала вовсе не Такео.

— Ах, простите! — Тут я увидела сувенирную мышку на стойке бара и добавила: — Мне показалось, что-то маленькое прошмыгнуло под столом.

— Мышей не следует бояться, — поучительно произнес Такео. — Они такая же часть экологической системы, как и мы.

— Ну да, бывает даже чай из мышиных костей... — задумчиво протянул господин Исида.

— Что?! — воскликнули мы с Такео, одинаково вздрогнув от отвращения. Это как-то разрядило обстановку, и все рассмеялись.

— Дети мои, я, разумеется, пошутил, — довольно объявил мой старый друг, — но позвольте мне вернуться к нашей беседе. Итак, я нарушил свои правила по двум причинам. Первая причина: леди заявила, что принадлежит к семье Каяма, и я не усомнился в этом ни на минуту, ведь она принесла продавать предметы, находящиеся в семейной собственности. Вторая причина: коллекция сюибанов, которую доставили на следующий день, оказалась невероятно большой — двести предметов. Я предложил хозяйке подать рекламное объявление в журналы «Икебана интернэшнл» и «Дарума» и поделить расходы, но она отказалась. Тогда я подумал, что она не желает тратить лишних денег, а теперь понимаю, что она не хотела лишнего шума.

Покопавшись в рюкзаке, я достала глянцевый журнал, купленный на станции метро, и протянула его господину Исиде.

— Любопытно, сможете ли вы найти здесь женщину, хоть немного похожую на вашу клиентку? Или, на худой конец, показать нам похожую прическу.

— Это типичный женский журнал? — спросил Исида, с недоуменным видом листая пестрые страницы.

— Не совсем. Это журнал для женщин, обдумывающих новую прическу. — Произнеся это, я вспомнила о своей собственной прическе, если так можно было назвать едва просохшие пряди, грустно свисающие вдоль щек. Чего же еще ожидать после сегодняшней беготни под дождем. Я заправила волосы за уши и положилась на судьбу.

— Да, это была классическая прическа, — вспомнил господин Исида. — Вот такая.

Он показал на фотографию женщины, подстриженной под пажа, с гладкими волосами до плеч.

— Моя мать подстригала волосы точно так же, — сказал Такео. — Я видел, как она подвивала кончики перед зеркалом такой специальной раскаленной штукой.

Точно так же подстригали волосы почти все мои знакомые женщины: тетя Норие, Ёрико, Мэри Кумамори. Да и сама Сакура, как ни странно, соответствовала приметам — дама лет пятидесяти двух, с аккуратной стрижкой, блестящей от лака. Ее волосы казались более жесткими, чем у остальных в нашем классе, это я хорошо помнила.

— Не припомните ли вы дату ее прихода в магазин? — спросила я.

Господин Исида порылся в бумажнике и, достав квитанцию, поглядел на число.

— Четырнадцатое января.

«В этот день Сакура была еще жива», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Как она была одета? — спросил Такео.

— О да, я ждал, что вы это спросите. Весьма своеобразно. На ней было оранжевое шелковое кимоно с желтым исподом. Кимоно периода Сева с вытканным по шелку рисунком, изображающим луну и звезды. Слишком, я бы сказал, вызывающее. — Господин Исида задумчиво поскреб подбородок.

— Что в этом вызывающего? — спросил его Такео, но учитель кивнул на меня — уж что-что, а японский текстиль я изучила досконально.

В годы правления императора Хирохито — двадцатые и тридцатые — появились наконец машины, способные ткать узорные шелка для производства кимоно. Прежде сложный рисунок на шелке означал дни и ночи утомительного ручного труда, теперь же японские художники наслаждались открывшимися возможностями. Кимоно периода Сева были великолепны и не похожи ни на что. Их можно было купить в приличном состоянии и не слишком дорого: японцы, в отличие от меня, не принимали одежду эпохи Сева всерьез и уж тем более не считали антиквариатом.

На улицах Токио пожилая женщина в ярком кимоно семидесятилетней давности выглядела бы, по меньшей мере, эксцентрично. С удовольствием разъяснив это Такео, я спросила у господина Исиды, способен ли он повторить ее слова в точности. Нет, он мог утверждать только одно: дама происходила из самого Токио или окрестностей, ее выговор не был провинциальным. Они договорились об условиях сделки, и женщина быстро ушла, прихватив свою копию договора.

— Рей говорит, вы продали девять сюибанов, но не смогли отдать ей причитающиеся деньги, — сказал Такео.

— Это не представляется возможным, — подтвердил господин Исида. — Телефон, который оставила эта дама, не отвечает, а сама она с тех пор больше не появлялась. Весьма нетипичное поведение. Люди, сдающие вещи на комиссию, отличаются тем, что досаждают мне на манер москитов, жужжа над ухом, пока не получат свои деньги.

Такео и я обменялись взглядами, каждый из нас подумал о Сакуре Сато, которая подходила здесь по всем статьям.

— Похоже, что вернуть проданную керамику нам уже не удастся. — Такео отхлебнул своего чая из водорослей. — Можно, наверное, разыскать всех покупателей и объяснить им положение дел. Но это дурно отразилось бы на вашем бизнесе.

— На моем складе еще сто девяносто один предмет, — встрепенулся Исида. — Не волнуйтесь, господин Каяма, у вас на руках практически вся коллекция.

— У меня? Вы хотите сказать, что намерены вернуть мне сюибаны? Я потрясен вашей щедростью! — Такео сверкнул улыбкой.

— Естественно. Как только вы предоставите мне список. — Исида тоже улыбнулся.

— Какой еще список? — насторожился Такео.

— Ну, как же... Имущественный список, который, без сомнения, хранится в вашей школе. Там должны быть перечислены все предметы, взятые из архива, с подробным описанием каждого экземпляра.

— Я его непременно отыщу, — твердо сказал Такео, но что-то непривычное в его голосе, какой-то едва заметный надлом подсказали мне, что никакого списка в школе Каяма не существует.

Керамические образцы каямской посуды были, скорее всего, отправлены в архив во время Второй мировой войны безо всякой переписи, потому что никто не считал их ценным имуществом, да и не до этого было хозяевам разоряющейся школы. На школьных складах стояла посуда поинтереснее и подороже.

Выходит, Такео напрасно угрожал мне полицией? Для того чтобы передать дело в суд, у него не было достаточных оснований. Ни единого документа.

— Надеюсь, вы меня правильно поймете, — любезно сказал Исида. — Представьте, что женщина вернулась, а у меня нет ни одной бумаги, подтверждающей, что я отдал вещи настоящему хозяину. Покуда мы не имеем доказательств, что она взяла сюибаны, принадлежащие школе, мы не вправе считать ее преступницей.

— Пожалуй, что нет, — осторожно согласился Такео. — К тому же мы прекрасно можем разобраться без вмешательства полиции. Когда она появится, вы могли бы позвонить мне — немедленно! — и я без труда завершу расследование сам.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — вмешалась я. — Вы же сами говорили, Такео, что живете далеко за городом. Вы просто не успеете прибыть в лавку господина Исиды так быстро, как потребуется. Нужно позвонить в полицию, и никакой мороки.

— Успею. — Такео поглядел на меня с усмешкой. — И еще: я немедленно займусь поисками списка, даже если для этого придется перевернуть все здание Каяма Каикан. И если я его не найду, — тут он торжествующе улыбнулся, — то куплю у вас сто девяносто один сюибан, и никакой мороки. Из этого следует, что коллекцию нужно немедленно снять с продажи, не так ли?

— Меньше всего мне хотелось бы, чтобы вы понесли убытки! — воскликнул обеспокоенный господин Исида. — Я не из тех, кто станет наживаться на чужих неприятностях, и моя репутация важнее, чем деньги!

— Деньги важны для меня не больше, чем для вас. — Такео опять улыбнулся, на сей раз примирительно.

Господин Исида кивнул и потянулся за счетом. Я успела его прибрать и направилась к стойке бара, чтобы заплатить за наш чай. Почти тысяча иен за удовольствие свести вместе двух людей, которым без меня вряд ли пришлось бы познакомиться. Двух таких людей. Я могла позволить себе оплатить этот счет, черт побери.

Когда я вернулась, Такео уже помогал господину Исиде надеть пальто.

— Я подвезу его в западный Токио, — бросил он мне. — Присоединяйтесь. У меня в машине достаточно места.

— Спасибо, но я живу буквально за углом. — Можно подумать, он этого не знает. К тому же мне не хотелось, чтобы его «рейндж-ровер» еще раз перегородил мой узенький переулок. Моя репутация в Янаке и так уже слегка зашаталась. Запустив руку в рюкзак, я достала вещицу, послужившую причиной сегодняшней бури в стакане воды. Розовый гладкий сюибан из коллекции Каяма.

— Я решила вернуть его вам. Для вас он, по-видимому, значит больше, чем для любого из нас.

— Да, это так, — невозмутимо произнес Такео, принимая сюибан из моих рук. — Спасибо. Я верну вам потраченные деньги.

— Право, не стоит. Вы вольны распорядиться им, как благотворительным взносом одной из учениц школы Каяма, — парировала я, скрывая переполнявшие меня чувства.

Что это были за чувства?

Печаль. Страх. Тревога. И где-то глубоко еле слышное позвякивание знакомого колокольчика: желание.

Я надела плащ, перекинула опустевший рюкзак через плечо и вышла в мокрую и черную токийскую ночь.

18

Вещи Норие исчезли: ни следа, ни записки. Похоже, я слишком много себе позволила. Да и сообщение от кузена Тома на моем автоответчике настораживало: он просил позвонить ему на работу, не домой. Вслед за его недовольным голосом пробился требовательный голосок госпожи Мориты: она желала знать, какова судьба ее тарелок и когда она наконец получит свои деньги. Прав был учитель Исида: нетерпеливые клиенты жужжат над ухом, как весенние осы. Или он сказал — москиты?

«Полдесятого, слишком поздно, чтобы звонить тете, — подумала я, — к тому же неплохо было бы что-нибудь перекусить». Готовить у меня не было сил, и, обнаружив в холодильнике остатки окаю, я принялась за них с аппетитом. Пока вчерашняя кашица разогревалась на плитке, я разглядывала лопающиеся на ее поверхности скучные серые пузырьки и, наверное, впала бы в гипнотическое состояние, пересчитывая их, если бы в ноздри мне не ударил запах подгоревшего риса. Я выключила газ и зачерпнула порцию каши, нащупав первую попавшуюся тарелку на сушилке для посуды. Керамическая поверхность издала странный стонущий звук. Я взглянула повнимательнее на то, что приняла за свою тарелку, и поняла, что это тарелка, но отнюдь не моя. То, что захныкало так жалобно, было старинной золотой глазурью, вовсе не предназначенной для кипящей молочной массы. Тарелка госпожи Мориты — а это была именно она — лопнула по всей своей гладкой поверхности. Прощайте, цветная эмаль и позолота!

Тетя Норие умудрилась насолить мне даже в мое отсутствие. Зачем было использовать антикварные тарелки, а потом еще и ставить их в сушилку, где громоздились обыкновенные, к тому же не чужие? Я сгребла остатки каши ложкой и сбросила их в суповую миску. Торопливо сполоснув тарелку прохладной водой, я поднесла ее к глазам. Почудившаяся мне трещина исчезла. Уф-ф... В следующий раз все может кончиться гораздо хуже. Успокоившись, я вернулась к своей окаю и, размешав в ней ложкой коричневый сахар, поела быстро и без удовольствия. Мне не терпелось кое-куда позвонить и кое-что выяснить.

— «Фэмили Март»! — бодро откликнулся господин Вака.

— Вака-сан, это Рей. У меня еще один вопрос по поводу хайку. О той девушке, которую толкнули.

— Вы все еще занимаетесь японским стихотворным наследием? — Господин Вака одобрительно поцокал языком. — Сейчас я не могу вам помочь, у меня в магазине полно народу и нет времени.

— Созерцатели вишен пришли за своими суши? Ладно, я понимаю. До свиданья...

— Нет, дело не в этом! Здесь приключилась авария. Какой-то придурок на «рейндж-ровере» врезался в фонарный столб! Ума не приложу, как его занесло на нашу узкую улочку. Да он просто напрашивался на неприятности. Мой брат, который, как вы знаете, является членом районного управления, недаром говорит, что такие громоздкие машины должны быть запрещены...

Он увлекся не на шутку, хотя и заявил, что у него нет ни одной свободной минуты. Что он там сказал... «рейндж-ровер»? По моей спине пробежал тревожный холод.

— Там было два человека?

— Да! И легко догадаться, что за рулем был юнец, а на месте пассажира сидел старик — наверное, его отец. Или начальник. Теперь уже все равно не узнаешь, они забрали тела.

— Тела? — Я почти задохнулась. — Они оба мертвы?

— Сказать по правде, я пока не знаю. Думаю, что кто-нибудь из «скорой помощи» появится в магазине и расскажет подробности.

Заметавшись, хватая то плащ, то зонтик, то сумку, я совсем забыла о телефонной трубке, оставленной на полу.

— Симура-сан? — доносился оттуда пронзительный голос господина Ваки. — Что случилось?

— Я сейчас приеду! — прокричала я, подобрав трубку. — Это напротив вашего магазина?

— Нет, на маленькой улице позади здания. Но вы не пройдете, там кругом полиция!

На секунду я задумалась.

— Я пройду по аллее. Увидимся позже.

«Идеальные условия для катастрофы», — думала я, мчась по залитой дождем улице, где на каждом шагу можно было поскользнуться и сломать себе шею. Черный, таинственно мерцающий туман висел над городом, напоминая старые фильмы с Бэзилом Рэтбоуном.

Такео следовало ехать по прекрасно освещенной Кототои-дори, сейчас он уже был бы в западном Токио. Его, вероятно, смутило отсутствие дорожных знаков в старой части Янаки. Если бы я только была в этом несчастном джипе и показала дорогу!

Здешние переулки я знала как свои пять пальцев и легко проскользнула к месту аварии с другой стороны дороги. За несколько десятков метров я увидела фонарный столб, торчавший из смятой в лепешку передней части автомобиля. Машина беспомощно приткнулась к бордюру на правой стороне улицы. В мокрой темноте светились только огни «скорой помощи». Точнее — тревожно подмигивали, напоминая мне вращающийся серебристо-алый шар на потолке клуба «Сальса-сальса».

«Каким невыносимым и бесконечным казался мне тот вечер с танцами! А ведь это были милые детские глупости», — думала я, пробираясь поближе к машине Такео.

Теперь я смогла различить разбитое лобовое стекло и что-то белое, похожее на облако, заслоняющее передние сиденья.

Группа спасения пыталась открыть дверцу со стороны водителя. Вторая дверца была уже распахнута, но пробраться к шоферскому месту они не могли из-за раздувшихся подушек безопасности. Я подошла почти вплотную к машине, когда что-то острое вонзилось мне в ногу, проткнув даже толстую ребристую подошву кроссовок. Особой боли я не почувствовала, но остановиться все же пришлось. Я села на бордюр и посмотрела на свою ступню: это была обыкновенная кнопка. Впрочем, нет, не слишком обыкновенная, не из тех, которыми пришпиливают объявления и фотографии над конторским столом. А из тех, которыми пользуются для обивки мебели, — очень острая и очень длинная.

Я выдернула кнопку из подошвы и положила в карман. Но следующий шаг вдоль бордюра принес мне новый трофей — такой же коварный и острый. Чертыхнувшись, я наклонилась и пошарила рукой по асфальту. Даже на ощупь в темноте было ясно, что дорога вокруг меня усеяна кнопками, тысячами кнопок. Пешеходного тротуара на этой улочке не было, и мне пришлось ступать по самой кромке, стараясь уберечься от колючих сюрпризов. Из машины Такео послышались два гулких хлопка — лопнули подушки безопасности. Наверное, служба спасения проткнула их, чтобы вытащить господина Исиду.

Вскоре я увидела его самого, стоявшего возле машины на подгибающихся ногах. Он плотно прижимал руку к лицу.

— Исида-сан! — закричала я и побежала к нему, не обращая внимания на гневные жесты одного из санитаров. Кто он, черт побери, такой, чтобы мне указывать?

— Мой глаз, мой глаз! — причитал господин Исида.

Второй санитар ловко уложил его на носилки и посветил фонариком прямо в лицо.

— Глаз этого человека сильно поврежден! Успокойтесь, сэр. Мы быстро доставим вас в госпиталь.

Наверное, господина Исиду ударило подушкой в лицо, ведь он всего пяти футов росту, панель управления в «рейндж-ровере» и та повыше будет.

— Вы повезете его в больницу Святого Луки? Там хорошее травматологическое отделение, верно? — спросила я фельдшера, стоявшего возле развороченного джипа.

— Зачем это? — Он шмыгнул носом. — Мы повезем его в Университетский госпиталь, это гораздо ближе. А вы останетесь здесь. Посторонним не положено.

— Я не посторонняя!

— А кто? Родственница? — рявкнул он.

— Не то чтобы... — заколебалась я.

— Она мне как внучка, — тихо произнес господин Исида, и я крепко сжала его руку.

Мой учитель не сердился на меня, хотя, как ни крути, очутился в этой машине по моей вине. Это я вытащила его из тихого, уютного дома и окунула в кошмар на заднем дворе «Фэмили Март».

— Вы поедете с нами в госпиталь немедленно, сэр. Пожалуйста, отпустите руку этой женщины. Это может вам только повредить.

Интересно, каким образом? Тоже мне знаток. И вообще — фельдшер из него был тот еще. Я не была просто любопытной прохожей — я смотрела на все здесь происходящее внимательно, как положено дочке хорошего доктора. Вытаскивая господина Исиду из джипа в сидячем положении, а затем разрешив ему встать на ноги, они рисковали его здоровьем гораздо больше, чем могли себе представить. Я уж молчу о том, что раненого положили на носилки, не проверив толком его состояния. Если бы позвоночник оказался поврежден, то паралич господину Исиде был бы обеспечен. «Надеюсь, все обойдется», — подумала я и обошла машину кругом. Такео стоял здесь как ни в чем не бывало и беседовал с полицейским инспектором. Его тоже ушибло подушкой, судя по тому, как он морщился, прикасаясь к своей груди. Зевак вокруг ограждения становилось все больше, они толпились за желтой лентой, оживленно переговариваясь.

— Оба живы!

— Ага!

— Пошли еще пивка глотнем! — раздавались в толпе хриплые возгласы. Я с трудом могла расслышать то, что сержант Мори, симпатичный полицейский из отделения Янаки, втолковывал Такео.

Мори кивнул мне небрежно, как и положено полицейскому при исполнении кивать девушке, живущей по соседству.

— ...ваши документы? — разобрала я, подойдя поближе.

— Удостоверение? Я не уверен... — Такео замялся.

— Посмотрите в бардачке, — вмешалась я.

Сержант порылся в кабине со стороны пассажира. Обнаружив то, что искал, он вернулся к нам и посветил фонариком на страничку удостоверения.

— Вы живете в здании Каяма Каикан в районе Роппонги?

— Это официальный адрес.

— Так вы... Вы что же, Такео Каяма?

— Да. Вот мои права, — резко сказал Такео и вынул бумажник. Его интонация почему-то напомнила мне тот день в Роппонги, когда он объяснял мне, что нас не должны видеть вместе. И вот нас снова видели вместе, и при гораздо более удручающих обстоятельствах.

— Господин Каяма, не могли бы вы рассказать о том, что произошло? — Инспектор был подчеркнуто вежлив.

— Почему эта женщина до сих пор здесь? — К нам подошел санитар, все еще точивший на меня зуб.

— Она может оказаться полезной, — буркнул сержант Мори, и я удивленно посмотрела на него. Спорить с ним мне вовсе не хотелось. Первый раз в жизни я искренне желала, чтобы полиция меня подольше не отпускала.

— Мы направлялись домой после чаепития с мисс Симурой, — начал Такео в совсем не похожей на него манере: просто и убедительно. — Впереди маячил черный грузовик, двигавшийся подозрительно медленно. Я решил, что он не хочет разгоняться на узкой улице, и послушно следовал за ним, надеясь, что его водитель знает, как выбраться поближе к центру. Внезапно нас ослепил яркий свет, ударивший прямо в лицо. Я принялся сигналить, пытаясь заставить водителя выключить опасную игрушку. Я сразу понял, что было на кабине его грузовика — охотничий прожектор, такие прожекторы используют, чтобы ловить диких животных. И убивать их... Только вот что... обычно он направлен вперед, на дорогу, а в этом случае его развернули назад... Прямо мне в глаза!

Речь Такео становилась все более бессвязной, и я поняла, что последствия аварии начали проявляться только теперь.

— То есть вы были ослеплены, когда врезались в фонарный столб? — вмешался в беседу помощник сержанта Мори.

— Полагаю, что у меня лопнуло правое колесо, и я потерял контроль над автомобилем. Помню, как изо всех сил выворачивал руль вправо... Потом — грохот, звон разбитого стекла и темнота.

— А как же грузовик? — спросил помощник писклявым голоском. — Вы хотя бы запомнили его номер или на худой конец модель машины? А пассажиры? Кто-нибудь еще сидел в кабине? Почему они не остановились, чтобы помочь вам?

— Похоже, что это был «ниссан», — раздраженно бросил Такео. — Больше я ничего не знаю. Свет был слишком ярким, и я не смог разглядеть, кто сидел в кабине.

— Вы счастливо избежали ранений, а ваша машина сильно повреждена. Пострадало также городское имущество. — Помощник указал на фонарный столб, как будто Такео сам его не видел. Сияющий хромированный бампер «рейндж-ровера» был безнадежно, безжалостно смят толстой железной трубой.

— Я готов возместить причиненные убытки. — Такео набрал побольше воздуху. — Охотно заплачу и за столб, и за улицу.

— Не правда ли странно, что именно роскошные размеры вашей машины, говорящие о ее прочности и безопасности, подвели вас, господин Каяма? Или наоборот — то, что на узкой улице представляет опасность для движения, спасло вашу жизнь? — произнес сержант Мори с задумчивой миной. Похоже, что «роскошные размеры» настроили его на философский лад.

Тем временем я вертела историю Такео и так и сяк, пытаясь связать ее со своей недавней находкой.

Набравшись смелости, я все-таки вытащила кнопку из кармана и протянула ее сержанту Мори.

— Думаю, вы найдете такую же в проколотой шине, — сказала я. Кнопка поблескивала на моей ладони в прерывистом свете мигалки «скорой помощи».

— Вы? Но как... Как вы посмели!.. — Такео задохнулся от нахлынувшего гнева. Он явно принял эту сцену за признание Рей Симуры полиции.

— Я наступила на нее, когда бежала сюда! — Я поторопилась с объяснением. И зря, надо было его помучить. — Вся улица усыпана этими железками, и я не удивлюсь, если их рассыпал водитель того самого грузовика.

Двое полицейских с фонарями направились в том направлении, которое я указала. Несколько болезненных возгласов, последовавших через минуту, уверили меня в том, что кнопки были там и поныне.

— Ничего не трогать! — велел сержант Мори. — Нам нужен фотограф со вспышкой, чтобы зафиксировать улики. До тех пор пока это не будет сделано, вся улица считается местом преступления.

— Я, я хочу сфотографировать место преступления! — К нам пробился какой-то подгулявший созерцатель вишен, на ходу вытаскивая цифровую камеру последней модели.

Сержант Мори, даже не взглянув на него, властно распорядился:

— Господин Каяма, вам следует проехать в госпиталь на предмет обследования вашего здоровья. Вместе с господином Исидой.

Я взглянула туда, где только что лежал на носилках господин Исида. Там было пусто. Носилки уже загрузили в фургон «скорой помощи». Я отпустила руку моего друга, и он остался один на один со своей белой и глупыми санитарами.

— Я пожалуй, поеду домой, — возразил Такео.

— Позвольте мне позвонить вашим родным и сообщить им о том, что случилось. — настаивал сержант.

— Нет!

— Но как вы доберетесь? От вашей машины осталось одно воспоминание! — Сержант Мори недоуменно пожал плечами.

— На такси. Или на метро. Все равно на чем.

Такео в отличие от меня вовсе не стремился ехать в госпиталь, и мое намерение следовать за господином Исидой стало заметно ослабевать. Мой старый друг поранил глаз и нуждался в поддержке. Но он был в руках профессионалов, разве нет? А бедный, измученный Такео был предоставлен самому себе. Вдруг у него сотрясение мозга?

Я заверила сержанта Мори, что прослежу за тем, как мой знакомый доберется до дому, и мы с Такео отправились прочь, причем он старательно держал спину и следил за походкой до тех пор, пока мы не скрылись за углом. Как только он убедился, что ни полиция, ни врачи «скорой помощи», ни зеваки не могут нас видеть, он остановился и прислонился к стене какого-то здания, чтобы отдышаться.

— Вы паршиво себя чувствуете, — констатировала я очевидный факт, начиная нервничать.

Ему нужно было ехать в госпиталь, вот что. В любую минуту Такео мог потерять сознание, и мне пришлось бы тащить его на себе — добрых сто семьдесят фунтов, — не думаю, что я бы справилась.

— Меня всего лишь слегка трясет, нужно немного отдохнуть.

«Не отдохнуть тебе надо, а на больничную койку», — подумала я мрачно. К сожалению, единственная койка, которую я могла ему предложить, была далека от идеала.

— Мы могли бы зайти ко мне. Просто отдышаться. А потом я посажу вас в такси.

— Я поеду в Каяма Каикан. У меня есть там дело.

— Вы же едва не погибли! — напомнила я ему, когда мы снова тронулись в путь.

— Мне не терпится выяснить подробности истории, которую рассказал Исида-сан. О той женщине в его магазине. — Теперь мы стояли возле «Фэмили Март». Мерцающая вывеска отбрасывала неприятный красноватый отсвет на его точеное, надменное лицо.

Сквозь витринное стекло я видела господина Баку, что-то оживленно говорящего покупателю возле прилавка с леденцами.

— Вы подозреваете, что та женщина... Та, что украла коллекцию школы Каяма... Это Сакура Сато?

Он помотал головой.

— Тогда кто?

Он потихоньку пошел вперед, а я за ним. Такео сильно пошатывался, он даже не возражал, когда я взяла его за руку.

— Сумасшествие какое-то. И эта авария, как назло! Не думаю, что вы мне поверите... — Он сыпал горячечными словами, как будто в спешке.

— Расскажите, — попросила я.

— Когда Исида-сан упомянул о старом кимоно... том, что было на женщине... Моя мать любила старинные ткани, она собирала кимоно и еще свитки с классическими стихами. Вы ведь тоже это любите... — Он снова остановился, прислонившись к автомату с газированной водой и колой. — Помните ту фотографию, что я вам показывал? На матери надето именно это кимоно — периода Сева, — оранжевое с желтым исподом!

Так вот почему Такео так многозначительно посмотрел на меня, когда господин Исида описывал кимоно своей клиентки. А я-то думала, что он хочет побольше узнать о технике вышивания сливовых веток и птиц на шелке. Внезапно меня осенило:

— Кимоно вашей матери тоже было украдено!

— Возможно. Но я предпочитаю думать... Что дама, приходившая к Исиде-сан... — Он замялся, как будто ему было больно произнести следующее слово. — Это была Каяма.

Нацуми? Нет, это не могла быть Нацуми. Клиентке Исиды было за пятьдесят, он не мог ошибиться.

— Нет, Рейко Каяма. Моя мать. Некоторое время назад я начал думать, что она жива.

19

Что тут скажешь? Любому ребенку, оставшемуся без матери, кажется, что она вот-вот за ним вернется.

— Давайте заглянем ко мне и поговорим об этом, — предложила я нежно, пытаясь скрыть прорывающуюся жалость. — Это совсем рядом.

— Нет, я должен идти домой. К тому же я хотел бы показать вам кое-что сегодня вечером. Пока в вестибюле Каяма Каикан никого нет, мы можем пройти незамеченными. А завтра мы поедем на Идзу... Вы ведь водите машину, верно?

— Вожу, но завтра я занята. — Я начала понемногу напрягаться. Слишком много всего. Он и не сомневается, что я сделаю все, что он потребует. Ладно, все-таки ему здорово досталось.

— Вы вечно заняты! Прекрасно, не стану задерживать. Тем более что здесь есть такси. — Он отошел от меня и поднял руку, подзывая медленно едущий по улице автомобиль.

— Наверняка там есть пассажиры, — заметила я, полагая, что в такую погоду токийские таксисты нарасхват.

Но машина была пуста, дверца послушно распахнулась, и Такео скользнул внутрь.

— Ну, что же вы стоите? — послышалось оттуда.

«Богатому черти деньги куют», — подумала я с раздражением — ради меня ночной таксист и пальцем бы не шевельнул.

— Каяма Каикан, — скомандовал Такео водителю, пока тот разглядывал его в зеркало заднего вида.

Еще бы, наследники стоимостью в миллиарды иен нечасто прыгают в такси в ночном Янаке.

Такео съежился на заднем сиденье, молча разглядывая огни, размытые проливным дождем.

Отодвинувшись от него как можно дальше, я смотрела в окно, пытаясь расправить влажные пряди, падающие мне на глаза. Не стоило продолжать разговор о матери Такео при любопытном таксисте, это я понимала. Но мне не терпелось услышать его версию, и я мысленно подгоняла осторожно скользящее по мокрым улицам авто.

«И как же мы попадем внутрь? — спросила я себя, когда водитель затормозил у здания школы. — Такео прижмет пальцы к специальной панели, распознающей отпечатки? Или воткнет в невидимую щель магнитную карточку? Или, подобно Джеймсу Бонду, произнесет кодовое слово?»

К моему разочарованию, модерновый небоскреб из стали и стекла открывался как ларчик — простым ключом. Тяжелая стальная дверь распахнулась, и я пропустила Такео первым, полагая, что он должен отключить сигнализацию. Но никакой сигнализации внутри не оказалось.

— Эта ваша школа охраняется так же тщательно, как один из клошарских картонных ящиков на станции Синдзюку, — заметила я. — Даже на двери моей квартирки в Янаке три замка, а у вас только один!

— Так удобнее, никаких лишних кнопок. Хотя, наверное, вы в чем-то правы. Я поговорю с отцом, — ответил он, отпирая еще одну дверь. Волна холодного воздуха ударила мне в лицо. Комната была завалена продрогшими букетами и ветками, усыпанными цветами и листьями.

— Тут мы держим материал для занятий, — пояснил Такео. — Школа доверяет постоянным поставщикам, но небольшой запас всегда пригодится.

Мы перешли в другую комнату, где атмосфера была более влажной, а температура значительно выше.

Стены комнаты были заставлены полками снизу доверху. На полках теснились ящики с аккуратными надписями. Такео на ходу объяснил мне, что внутри хранятся деревянные сосуды для икебаны, различные подставки и приспособления для проведения церемоний.

— Здесь и хранились украденные сюибаны? — спросила я, не заметив ни одного свободного места на полках.

— Нет, в другой комнате. — Он толкнул дверь в следующее прохладное помещение, где было много пустых полок. — Вот здесь находились вещи из коллекции Каяма.

— Странно, что вор не оставил коробок, посуды бы еще долго не хватились, — сказала я.

— И вовсе не странно. Вор знал, что посуда будет стоить дороже, если она упакована в традиционные коробки школы, украшенные школьным клеймом с датой и подписью художника.

— Нет, странно. Кто-нибудь из служащих должен был заметить, что посуда исчезла, — настаивала я. — Кто имеет право заходить в эту комнату?

— Да кто угодно. Если нужно составить букет для стойки в вестибюле, кто-нибудь спускается сюда и берет нужную посудину вместо того чтобы одалживать в классе. Старинные вазы выглядят гораздо круче, особенно для представительских целей.

Третья комната оказалась сухой, заполненной невысокими ящичками.

— Это коллекция моей матери, свитки со старинными стихами. Она любила каллиграфию, копировала классические хайку, особенно те, в которых говорится о цветах.

По моему позвоночнику пробежали ледяные мурашки, как если бы мы все еще находились в холодной комнате.

— Вам никто, случаем, не присылал такие хайку?

Такео уставился на меня, как будто впервые увидел. Затем он прошел своей мягкой кошачьей походкой к двери, запер ее на ключ и только после этого спросил:

— Как вы узнали?

— Я тоже их получаю. И тетя Норие. Только ей посылают уже много лет, а я лишь два дня назад обнаружила первое у себя под дверью. А вы?..

— Три месяца... — Такео покачал головой. — Но я не принимал их всерьез. Наверное, оттого, что письма подсовывали на парковке, на манер штрафной квитанции. Конвертики из рисовой бумаги. Я думал, это секретарши балуются или...

«Или кто-то в тебя влюбился, — мысленно закончила я. — Этим тебя, разумеется, не удивишь».

— Конверты попадали к вам одинаковым способом, подсунутыми за дворники «рейндж-ровера» — спросила я вслух.

— В тот день, когда умерла Сакура, письмо подсунули под дверь моей конторы. Классическое хайку поэта по имени Исса:

Спешиться рыцарь спешит.

Что этому стадо причиной?

Сакуры розовый вихрь.

— Ну, здесь все ясно, — уверенно сказала я. — Смерть Сакуры заставила вас — такого важного даймиё — спешиться и оглянуться. За метафорическим конем тоже далеко ходить не надо — это ваш любимый «рейндж-ровер»!

— Если все так просто, то это могла состряпать моя сестра. Вы знаете, что мы не слишком-то с ней ладим.

— Почему?

Такео выдержал паузу, медленно выдвигая и задвигая ящички со свитками.

— Когда мама была жива, мы с Нацуми проводили вместе почти все время. После ее смерти все стало по-другому. Нас развели по разным комнатам, что в тот момент казалось отцу естественным, а меня и сестру изрядно озадачило. К тому же я увлекся икебаной — я тогда во всем подражал отцу, — а Нацуми интересовали только куклы и подружки.

— А теперь ее интересуют хайку?

— Вряд ли. По крайней мере, сочинять их она точно не способна, — усмехнулся Такео. — Человек, который присылал вам хайку, сочинял их сам?

— Какое там! Классика. Когда меня пытались отравить на выставке, я получила текст, взятый у Басё. В нем говорится о том, как кто-то напился допьяна и распростерся меж гвоздик, на скале. А сегодня мне подсунули хайку про весенний ветер, уронивший девушку на камни. Не вижу никакой связи между этими письмами!

— Хм-м-м-м... — Он задумчиво поглядел на меня. — Попробуем отыскать этот стих в маминой коллекции. Свитки в ее архиве разложены по названиям цветов, так что у нас есть шанс обнаружить текст про гвоздики. Кажется, он здесь. — Такео вынул из архивной стены узкий деревянный ящичек, похожий на пенал, и, сунув его под мышку, открыл дверь, ведущую на лестницу. Я быстро одолела первый пролет, но тут же вернулась, вспомнив, что Такео только что побывал в аварии.

— Давайте поедем на лифте. Девятый этаж все-таки! — сказала я смущенно.

— Не выйдет. Панель этого лифта показывает, куда мы поднимаемся, и если Нацуми, вернувшись со свидания, увидит это, она станет задавать вопросы. Вам на этом этаже как бы делать нечего, вы же понимаете.

Мы осторожно поднимались вверх. Такео держался за перила, а я подстраховывала его с другой стороны. На девятом этаже было темно, мерцала только красная лампочка, обозначавшая выход.

Наши красноватые тени задвигались по стенам самым зловещим образом. Наконец Такео открыл дверь своего офиса и повернул выключатель. Я огляделась, обнаружив, что со времени моего визита кое-что изменилось. Журналы, валявшиеся по всей комнате, были аккуратно сложены в стопки, а на столе появилась крошечная икебана из ромашек со слегка объеденными листьями.

— Вот поглядите. — Такео пододвинул ко мне фотографию, где он и Нацуми — четырехлетние малыши — играли с матерью, одетой в роскошное кимоно. Оранжевое кимоно с лимонным исподом, расшитое луной и звездами. Именно то, о чем говорил господин Исида!

— Я должна показать эту фотографию своему учителю, — сказала я. — Вы ведь позволите мне одолжить ее ненадолго?

— Показать? Он же ничего не видит!

— Одним глазом не видит, но с другим-то все в порядке! Он единственный, кто может сказать, эта ли дама приходила к нему в антикварную лавку.

— Я не могу отдать вам фотографию. — Он все еще придерживал ее за рамку. — Она у меня одна. Если вдруг вы...

— Я не потеряю! — резко перебила я. — Это моя профессия — сохранять у себя редкие и неповторимые вещи.

— Да? А про меня вот этого не скажешь. — Он грустно помотал головой. — Тот сюибан из коллекции Каяма, что вы мне подарили, я не сохранил. Когда мы врезались в столб, ваш подарок разлетелся на кусочки. И я их даже не стал подбирать.

Мне стало жалко Такео, но на разговоры о безвозвратно утерянном у нас не было времени.

— Открывайте шкатулку, посмотрим на свиток вашей матери.

Смахнув канцелярскую мелочь со своего стола, он расстелил свиток, поставив на края листа, чтобы не закручивались, по стаканчику для скрепок. Мы разглядывали изысканное письмо Рейко Каямы: иероглифы были невероятно изящны и только отдаленно напоминали те, что я видела в письме от незнакомца. Как бы то ни было, сравнить их было уже невозможно. Спасибо вездесущей тете Норие, спустившей в канализацию одну из самых важных улик.

— Эти хайку выглядят совсем иначе. Хотя записка уничтожена, я хорошо помню, как она выглядела. К тому же у меня с собой вторая — та, что про девушку на камнях. — Я протянула ему листочек, за день измявшийся в моем кармане.

Такео прочел его молча и невольно поежился.

— Что-нибудь не так?

— Нет, просто зябко.

— А есть ли у вас другие образцы маминого почерка? Того, что на каждый день, без особых красот? — Я углубилась в изучение свитка. Кроме столбиков со стихами там было еще кое-что. Маленькая акварель, изображающая розовые бутоны, разбросанные на серой прибрежной гальке.

Такео покачал головой:

— Она никогда никуда не уезжала. Ей не было нужды писать нам письма. Возможно, у отца нашлись бы несколько писем, но я не хочу его просить. Мы почти не разговариваем. — Он пожал плечами и добавил: — У вашей тети, между прочим, могли бы отыскаться образцы маминого почерка.

— Тетя Норие была обыкновенной студенткой, с какой стати ваша мать стала бы вступать с ней в переписку?

Такео осторожно опустился в кресло, поморщившись от боли, и я снова вспомнила сегодняшний вечер и развороченный «рейндж-ровер» на темной улице, под проливным дождем. Некоторое время он молчал, не глядя на меня.

— Помните, как мы ходили в идзакаю, пили там пиво, и я попросил вас разузнать побольше о вашей тетке? Вы еще возмущалась, говорили, что не станете шпионить, или что-то в этом роде... Наверное, вы подумали, что я пытаюсь повесить убийство Сакуры на вашу родственницу. Это было не так. Мне интересно другое: как получилось, что она и моя мать подружились?

— Почему?

— Известно ли вам, что говорили о вашей тете в школе Каяма? О ней говорили, что она ходит в любимчиках: слишком быстро получает сертификаты, слишком легко сдает экзамены. У нее всегда были лучшие места на выставках. Ей даже предложили работать в школе, хорошее преподавательское место.

— От которого она отказалась, — вставила я, чувствуя себя обиженной. — Она вообще отказалась от икебаны, когда родилась моя кузина Чика.

— Сколько лет Чике?

Я посчитала в уме. За последние годы я видела сестру Тома не так уж часто, ведь она училась в Киото. Но я помнила год ее рождения.

— Двадцать три.

— Моя мать умерла двадцать три года назад. Занятное совпадение? — Такео пристально взглянул мне в глаза. — Рождение Чики было удобным поводом для вашей тети. Она сразу ушла из школы. Сакура однажды намекнула мне, что... что Чика не совсем Симура. Вы ведь понимаете, что я хочу сказать?

Я резко отвернулась и уставилась в широкое окно, залитое сверкающим в огнях рекламы дождем. Понятно, для чего здесь затемненные стекла, нас видно как на ладони из каждого окна напротив. Лучше бы здесь были тяжелые шторы, я смогла бы спрятаться за них и укрыться от неотрывного взгляда Такео.

— Сакура ненавидела Норие, — сказала я после долгой паузы. — Она могла сочинить что угодно, лишь бы унизить ее.

— Извините, — донеслось из глубокого кресла в дальнем углу.

— И вообще, если ваша мать жива, почему она скрывается?

— Нас было двое с Нацуми, и мы были далеко не подарок. Может быть, она просто устала?

— Я уверена, что дело не в этом. Достаточно взглянуть на ее счастливое лицо, — кивнула я на фотографию. — Она любила вас обоих.

Говоря это, я вспомнила маленьких монстров Лили Брэйтуэйт. Она тоже их любит, хотя эти трое могут свести с ума и терпеливого буддийского монаха. Не думаю, что маленькие Такео с Нацуми были хоть немногим лучше. Но эта женщина на фотографии — Рейко Каяма — не похожа на капризное деревце, способное сломаться от порыва ветра. Весеннего ветра, швыряющего девушек на камни.

— А что, если... — глуховатым голосом продолжал Такео. — Если, узнав о чувствах отца к Норие, мама решила просто исчезнуть? Развестись ей бы все равно не разрешили. Подумаешь, любовница, они были и у дедушки, не говоря уже о прадедушке. В семье Каяма это не считается пороком.

— Но разве никто не видел ее тела? Ведь это единственное доказательство, позволяющее считать ее мертвой.

— Коронер и свидетели могли быть подкуплены. Кто угодно мог быть похоронен вместо моей матери.

Как же ему хотелось, чтобы это было правдой. Одержимый призраками, он был так трогателен, что я не могла найти слов, чтобы продолжать разговор.

— Ну хорошо, допустим, — сказала я, собравшись с силами. — Допустим, она посылала все эти зловещие письма, чтобы отравить тете существование. Наказать ее за свои страдания. Но при чем тут я? И при чем тут вы?

— Она не хочет, чтобы история повторилась, — еле слышно произнес Такео.

— Еще чего не хватало. Ваш отец видел меня однажды — согнувшуюся в приступе рвоты посреди выставочного зала. Вряд ли это зрелище вдохновило его настолько, чтобы он пригласил меня пообедать.

— Дело не в отце, — засопел Такео в своем глубоком кресле. — Это не он рискует повторить пройденное.

— А кто же, черт возьми? — Эти японские экивоки уже начинали меня утомлять. Я подошла к окну и отвернулась от Такео. Он выбрался из кресла, сделал несколько шагов и оказался у меня за спиной. Я почувствовала его дыхание на своем затылке.

— Вы, вероятно, думаете, что я гей. Люблю цветочки и все такое...

— Ничего я не думаю. Я вполне в состоянии отличить, — ответила я довольно резко, но не потому, что сердилась на него. Я сердилась на себя, на свое задрожавшее и завилявшее хвостиком эго. На себя, тающую, как мартовский лед, под его неровным дыханием. Но это было еще не все. Он осторожно взял меня за плечи и провел ладонями по моим голым рукам. Электрические мурашки наперегонки побежали по моей коже.

— Это было непросто. Я вырос в башне из слоновой кости, запертый там с отцом, не желавшим со мной разговаривать, с сестрой, у которой на уме только винтажные платья, и с кандидатками на роль моей мачехи, сменяющими одна другую и покидающими дом, давясь разочарованием. Вы стали первой настоящей гостьей в этой башне. И вы так молоды...

— Можно подумать, вы не молоды... — попыталась вставить я, обуреваемая смущением.

— Вы были единственной, кто мне не кланялся. И не кокетничал. И кто выглядел чудесно в старых платьях своей матери, не снисходя до приевшейся всем Шанели.

— Я не кланялась вам, потому что приняла за мальчика на побегушках. А потом было уже поздно что-то исправлять. К тому же вы явно не питали ко мне симпатии, так что кокетничать не было никакого смысла, — пробормотала я, поеживаясь от гуляющего у меня под кожей электричества.

— Ты мне нравишься, Рей. Но не могу сказать, что мне нравится твоя жизнь. Господин Исида успел рассказать мне кое-что. Ты жила с европейцем, с адвокатом, и он бросил тебя прошлой осенью, верно? У вас все кончено или?..

Меня будто ткнули пальцем в селезенку. Я оторопела не столько от внезапного «ты», сколько от того, что в глазах Такео я выглядела совершенно беспомощной. Хью меня бросил? Как странно слышать эти слова произнесенными вслух. Но ведь это правда, как ни крути. Хью меня бросил.

Я сняла руки Такео со своих плеч и повернулась к нему лицом.

— То, что я одна, еще не значит, что я в свободном доступе. У меня нажата кнопка Off, нажата и удерживается в таком положении.

Зачем я это ляпнула? Чтобы избежать прямого ответа на прямой вопрос?

— Что правда, то правда. Ты как раз тот абонент, который всегда недоступен, — улыбнулся Такео. — И все твои кнопки я очень хорошо ощущаю.

Что он этим хотел сказать? И почему, произнося это, не сводил глаз с моей груди, до которой уже добралось чертово электричество?

Я попыталась отодвинуться, не столько для того, чтобы отойти, сколько для того, чтобы скрыть явные признаки своего волнения от его пристального взгляда. Но даже это оказалось мне не по силам. Его руки были везде. И он сам был везде. Боевое искусство кендо, многолетние тренировки.

Я удивленно подставила ему губы. Не то чтобы это был первый японский парень, с которым я целовалась, но совершенно точно — первый, кто перед этим не попросил меня принять душ. Я не против того, чтобы помыться прежде чем дотронуться друг до друга, но я против того, чтобы делать из этого культ. С Такео все было иначе. Его волосы были влажными от дождя, а не от душа, а его губы пахли не зубной пастой, а чем-то естественным, вроде слабо заваренного чая. Электричество уже бушевало во мне вовсю, кончики его пальцев бродили по моей груди. Он чуть слышно охнул, когда я слишком крепко прижалась к нему, забыв, что после аварии любое резкое движение может оказаться болезненным. Это меня внезапно отрезвило.

— Не надо бы нам... — пробормотала я, с трудом оторвавшись от него, и отошла на полшага.

Лицо его горело наверняка точно так же, как мое.

— Ты мне нравишься, Рей, — повторил он необычно низким голосом. — И ты меня поцеловала, значит, ты чувствуешь то же самое. Что-то распускается между нами, как вишневый цветок, и теперь все пойдет — должно пойти! — совсем по-другому.

«Ох, только не надо бы про вишню», — подумала я, поднимая с пола «Нэшнл джиогрэфик» и делая вид, что разглядываю обложку.

— Завтра у нас много дел, — продолжал он. — Мы найдем мою мать. И вернем твоей тете ее доброе имя.

Не смея поднять на него глаза, я смотрела на глянцевую картинку, изображающую семейство тигров в африканской саванне.

— Не так-то просто вернуть кому-то доброе имя, когда твое собственное держится на ниточке, — произнесла я, содрогнувшись от собственной грубости.

— Рей, дорогая, меня ничуть не беспокоит то, что ты японка лишь наполовину. Как и то, что твоего заработка едва хватает тебе на жизнь.

Он ничего не понял. Подойдя ко мне так близко, что я уже не могла говорить, он снова прижал меня к себе. Я положила голову ему на грудь. Мы простояли так несколько блаженных секунд, и я стояла бы так до утра, если бы не слова, которые жгли мой язык, пытаясь вырваться наружу.

— Я говорю о тебе, — сказала я, пряча от него лицо. — О тебе говорят, что ты чуть было не стал причиной смерти одного юноши в университете Кейо.

Такео окаменел, но руки его не разжались.

— Я был против того, чтобы они брали с собой бамбуковые палки и тем более пускали их в ход. Но мой голос потерялся во множестве других голосов. В течение двух месяцев после того, как случилось несчастье, я каждый день приходил в клинику к этому парню. И приводил их всех. Об этом тебе не говорили?

Я отрицательно помотала головой.

— Я взял всю вину на себя. Поэтому выгнали меня одного. Тогда я поступил в университет Санта-Круз на отделение садоводства.

— Так вот где тебя научили так целоваться? В Калифорнии, да? Юные студентки в общежитии? Теперь ты знаешь, как следует обращаться с американками? — Я сыпала словами, пытаясь скрыть свою растерянность.

Это сработало. Он отпустил меня так резко, что я чуть не потеряла равновесие. Я все еще стояла зажмурившись, но слышала, как он отошел в другой конец комнаты и сел в свое любимое кресло.

— Прости, — донеслось оттуда. — Я поторопился. Мой отец всегда говорил, что я слишком нетерпелив и это плохо кончится.

— Я пойду, — сказала я, открывая глаза. — Лучше я...

— Разумеется, — сказал он спокойно. — Спасибо, что зашла. Надеюсь, ты сумеешь выбраться из здания самостоятельно?

О да, я выберусь. Перспектива блужданий по темной школе была все же более приемлемой, чем мучительное пребывание в темной комнате вдвоем с Такео. Точнее, втроем: он, я и мое сумасшедшее электричество.

Я вышла вон, не произнеся ни слова.

20

На следующее утро я проснулась в совершенном отчаянии. Тетя Норие ушла от меня, и Такео меня покинул. В доме больше не пахло супом мисо, не было слышно привычного шарканья тетиных тапочек, когда она выходила по утрам за газетами. За эти несколько дней я так привыкла к присутствию Норие, что сейчас мне начало казаться, будто из-за своего несносного характера я потеряла что-то очень существенное.

Я сползла со своего футона. Не хотела бы я, чтобы тетя Норие видела меня в таком состоянии. Вернувшись домой в час ночи, я была так потрясена происшедшим, что залила в себя семисотграммовую бутылку пива «Кирин». Вместо того чтобы меня усыпить, алкоголь подействовал возбуждающе, и я проснулась посреди ночи. Долгое время я просто лежала, уставившись на светящиеся цифры часов, размышляя о связи между смертью Сакуры и матерью Такео, которая, возможно, жива.

Утро начиналось паршиво. В ожидании, пока закипит электрический чайник, я набрала номер Мэри Кумамори и уже начала думать, что она дала мне неправильный телефон, но наконец на десятом гудке она подняла трубку. Она согласилась встретиться со мной в полдень. Потом я позвонила Тому в больницу. Меня попросили подождать, и за это время я успела выпить чая и размять ноги. Я решила, что, несмотря на то что еще слаба, мне все равно следует заняться бегом. Это было бы очень кстати.

— Привет, Рей, — сказал Том, когда он наконец подошел к телефону. — Тебе совсем не следовало придумывать себе дурацкое врачебное имя, чтобы меня позвали. Тебя в моем отделении и так все узнают.

— Извини, это все из-за моего акцента, — удрученно сказала я.

— Нет, это все потому, что ты слишком вежливо разговариваешь. Никому и в голову прийти не может, что врачи могут так вежливо разговаривать.

В его самоуничижительном ответе явно содержался комплимент в мой адрес, но я решила не вникать.

— Что происходит с твоими родителями?

— Они рассказали мне, что отец потерял работу. Это тяжело, но все мы рано или поздно проходим через это.

— А как держится твоя мама?

— Она расстроена даже еще больше, чем отец.

— Это из-за меня. Я пыталась заставить ее рассказать мне кое-что из ее прошлого, но она была к этому не готова.

— Зато я готов рассказать тебе о «Нолвадексе», ты ведь этого хотела?

Я перестала разминать правую ногу и потянулась за блокнотом, чтобы записать детали.

— Итак, это лекарство, которое используют при лечении рака груди, — сказал Том. — Довольно часто бывает, что уже после удаления опухоли пациент проходит курс химиотерапии. После этого ему выписывают «Нолвадекс», чтобы предотвратить возможность рецидива.

— Надо же, а я-то считала, что рак груди в Японии довольно редок. Я думала, что у восточных женщин к подобным болезням существует иммунитет, — сказала я и непроизвольно прикоснулась к груди. Вспомнив руки Такео, я вздрогнула и смутилась.

— В Японии довольно много женщин, болеющих раком груди, но они не бегают повсюду с красными повязками на рукавах и не кричат об этом на каждом углу.

— А может быть, и следовало бы. Ладно, послушай, а это лекарство могло быть назначено пожилой женщине, которой, скажем, уже за семьдесят?

— Ты имеешь в виду госпожу Коду?

— Да, — призналась я. — Но не рассказывай об этом своей матери. Мне кажется, что если госпожа Кода прячет лекарство в коробочку из-под «Мотрина», то она не хочет, чтобы об этом знали.

— Да, ты, наверное, права, — согласился Том. — То-то я заметил, что за последние несколько лет она стала совсем прозрачной. Я всегда думал, что это связано с возрастом. Теперь я понимаю, почему она ходит с палочкой: головокружение и тошнота — побочные эффекты, вызванные «Нолвадексом».

— Похоже, это довольное сильное лекарство, — сказала я. — А к чему приводит передозировка? От этого можно умереть?

— Если ты думаешь, что «Нолвадекс» послужил причиной твоего обморока на выставке икебаны, то спешу тебя заверить, что это не так, и тебе не следует волноваться. «Нолвадекс» просто снижает действие гормонов, и передозировка не опасна. Ты была отравлена обыкновенным мышьяком.

Я утвердительно хмыкнула, хотя вовсе не была уверена, что все было именно так, и попрощалась с Томом. Потом я позвонила в госпиталь Ниппон, чтобы поговорить с господином Исидой. Я была рада услышать, что его выписали, хотя, когда я позвонила в его магазин, никто не отозвался. Может быть, он просто отдыхал в своей квартире на втором этаже. Как позвонить ему домой, я не знала и немного расстроилась.

Пришло время моей ежедневной пробежки. Я пыталась отделаться от волнений, с силой впечатывая подошвы своих кроссовок в растрескавшуюся мостовую. Сейчас я жалела, что тем дождливым вечером любезничала с Такео, вместо того чтобы проводить господина Исиду в больницу.

Я бежала по улице, где Такео разбил свой «рейндж-ровер». Несколько дорожных рабочих сметали оставшиеся кнопки, в то время как другие поднимали опрокинутый фонарный столб. Заворачивая за угол, я продолжала думать о «Нолвадексе». Либо госпожа Кода сама больна раком, либо она прятала в своем столе лекарства против рака, принадлежащие кому-то еще. Последнее показалось мне сомнительным.

Когда я побежала быстрее, мои мысли переключились на листовку «зеленых», где говорилось о пестицидах, которые используют в Колумбии для выращивания цветов. Информация Че о рабочих, которые постоянно болели, была, возможно, первой частью уравнения. Очевидно, пестициды, которыми обрабатывают растения, остаются на соцветиях и после того, как их завозят в Японию. Может быть, человек из школы Каяма, который принимает «Нолвадекс», заработал себе рак, долгое время имея дело с цветами, обработанными пестицидами. Если бы «зеленые» знали об этом, у них появился бы сенсационный материал, которым они могли бы поделиться с японской общественностью. Слухи о пестицидах, красителях и пищевых добавках уже много раз наносили ущерб экспорту из Америки.

Я оставила позади извилистые улочки, заставленные мотороллерами и фургонами, представляя себе, что бегу по полям и лугам, усеянным дикими цветами и травами. «Никакого пластика, все вокруг естественное и свежее», — уговаривала я себя. Я даже представила, как после каждого моего шага трава вновь поднимается нетронутой и несмятой. Должно быть, загородный дом семьи Каяма стоит посреди настоящего поля: земля, которую они приобрели в старинные времена, была покрыта буйной растительностью, и они могли позволить себе оставить все как есть. Такео с этим здорово повезло. Я даже рассердилась на него за это. Впрочем, я больше сердилась на ту повседневную интонацию, с которой он, презрительно скривив рот, пересказывал несусветные сплетни Сакуры о Норие. Не прошло и пяти минут, как этот же самый рот прижался к моим губам.

После пробежки я приняла душ и влезла в любимые черные джинсы, которые теперь сидели на мне даже лучше, чем раньше. После истории с отравлением я заметно похудела, правду говорят — нет худа без добра. Я заправила полосатую майку в джинсы и повязала шарф вокруг шеи. Мои кроссовки были влажными после бега, и я надела легкие кожаные туфли. Даже тетя Норие одобрила бы наряд, в котором я собиралась показаться у Мэри Кумамори.

В полуденном экспрессе до Дзуси оказалось свободное место, поэтому я могла спокойно изучить список учителей школы Каяма, залезая время от времени в словарь, чтобы уточнить то или иное слово, написанное на кандзи. Спустя час на железнодорожной станции Дзуси я с трудом продиралась сквозь толпу разнообразных Юмико, Марико и Сасико. В японском языке суффикс -ко означает «дитя» и обычно входит в состав женских имен. Мне посчастливилось, что меня назвали Рей, а не Рейко. Последнее является очень распространенным японским именем, означающим «прелестная женщина-дитя». Мать Такео звали Рейко. «Прелестная девочка». Мне снова пришло на ум зловещее хайку, но я постаралась выбросить его из головы. Что бы там ни говорил Такео, а по японским стандартам я вовсе не была привлекательной.

Из списка я узнала, что настоящим именем Сакуры было Сидзуко, что означает «спокойное дитя». Трагическое несовпадение. Вспомнить хотя бы ее высокомерные повадки и неоправданную раздражительность. Я поймала себя на том, что даже к мертвой Сакуре я немилосердна. В каждом человеке есть что-нибудь хорошее, даже в такой вот Сакуре. Вот Такео, тот всегда говорил о ней с почтением, вспоминая, как она заботилась о нем после смерти матери.

Мэри рассказала мне, как лучше добраться на автобусе до ее дома, заверив, что путь от железнодорожной станции займет не больше семи минут. Я собиралась идти пешком, но она предупредила, что здешние улицы не слишком подходят для прогулок. Разглядывая дорогу из окон автобуса, я поняла почему. Пригороды в Японии лучше проезжать на колесах. Я увидела несколько супермаркетов, стоянки возле которых были уставлены спортивными машинами и мотороллерами, парочку кафе заброшенного вида, но не заметила ни одной чайной или хотя бы лавки, где торгуют тофу.

Дом Мэри располагался в холмистом районе, где все дома походили друг на дружку, как близнецы, будто их спроектировал один архитектор в поздних восьмидесятых, перед тем как японское экономическое чудо лопнуло, словно радужный пузырь. Все они были построены из материала, напоминающего желтый кирпич, но это не кирпич, а подделка. Окна были сделаны из зеркального стекла, крыши крыты красной черепицей, короче говоря, марципановый домик, нелепое подражание европейскому стилю. Выглядело это безвкусно, зато дорого.

Я нажала кнопку дверного звонка и стала ждать. Потом я позвонила еще раз и спустя минут пять решила, что Мэри не собирается меня впускать. Сомнений насчет адреса у меня не было — на почтовом ящике у ворот значилась ее фамилия.

Я уже надела на плечи свой рюкзак, чтобы отправляться восвояси, но вдруг краем глаза заметила какое-то движение за кирпичной стеной рядом с домом. Мэри медленно несла какую-то картонную коробку по направлению к покрытому жестью сараю с окнами. «Гончарная мастерская», — догадалась я. Рядом с сараем находилась самая настоящая, кирпичная печь для обжига керамики, тоже покрытая жестяной крышей, а недалеко от нее, к своему удивлению, я увидела небольшую деревянную кумирню. Под жестяной крышей кумирни располагались фигурки вылепленных из глины медведей, покрытые темно-коричневой глазурью. Ну да, понятно: фамилия Кумамори означает «медведь в лесу».

Мэри вышла из сарая уже без коробки и, завидев меня, приветливо улыбнулась:

— Не ожидала увидеть вас так скоро.

— Какое волшебное место, — сказала я. — Вот уж не думала найти здесь кумирню.

— Медведи — это божества, которые охраняют мою печь. Я их сделала сама, поэтому выглядят они так себе.

— Они очень милые, — возразила я. — Вы бы могли их продавать.

Мэри хмыкнула:

— Вы только и думаете, что о купле-продаже. Это не входит в сферу моих интересов.

— Я это не к тому, что вы нуждаетесь в дополнительных средствах. Просто иногда занятно испытать себя в роли деловой женщины.

— Мне и без того есть чем заняться. — Мэри жестом предложила мне зайти в гончарную мастерскую. Весеннее солнце лилось в большие чистые окна. Один угол мастерской занимали стул и гончарный круг, а у стен стояли полки с уже законченными вазами и горшками для икебаны. Я заметила ряд классических ваз серого, кремового и коричневого цветов — наиболее любимые оттенки школы Каяма. Ниже на полке я увидела керамические сюибаны, окрашенные в изумительные пастельные тона. Все они были цвета морской волны, но различных оттенков, от водянистых бледно-голубых до глубокого желто-зеленого.

Таких я в школе не видела ни разу. Их интенсивная окраска, должно быть, противоречила девизу школы «Истина в естественном», хотя на старинных цветных гравюрах вазы для икебаны часто были именно цвета морской волны. Работы Мэри не расходились с традицией.

— Этот цвет морской волны просто невероятен, — сказала я. — А какое разнообразие оттенков! Этого, наверное, сложно добиться?

— Некоторые места в печи не такие горячие, как другие, это и определяет густоту цвета. Все изделия я покрываю одной и той же глазурью. — Она улыбнулась мне, правда немного нервно.

— Давайте-ка я покажу вам, что принесла.

Я развернула тарелку. Я сомневалась, что Мэри купит набор из несчастных девяти тарелок госпожи Мориты, поэтому захватила с собой только одну, оставив остальные дома.

— Похоже на фарфор сомецуке. Обеденные тарелки подходящего размера. У вас есть еще?

— Еще восемь таких же. Все совершенно одинаковые. Клейма нет ни на одной. Вам не кажется, что это похоже на Имари? — поинтересовалась я.

— Да. Они определенно изготовлены в мастерских Имари в эпоху Мейдзи. Я думаю, что их можно продать по пятнадцать тысяч иен за тарелку. Если бы у вас был полный набор из десяти тарелок, его можно было бы продать за сто восемьдесят тысяч иен.

— Откуда вы это знаете. — Я удивилась тому, как Мэри все быстро расставила по своим местам.

— Я выросла недалеко от деревни Имари на Кюсю. Вот уже шесть поколений в моей семье занимаются гончарным делом. Мы никогда не делали белый или синий фарфор; нашей специальностью была керамика цвета морской волны.

— Известно, что корейцы большие специалисты в этом деле, — сказала я, слегка смутившись.

Мэри открыла коробку, которую принесла, и вытащила оттуда длинную колбаску мокрой глины. Стоя у стола, она мяла глину и рассказывала:

— Много лет назад гончары были похищены в Корее, их перевезли в Японию и расселили по деревням на Кюсю, где заставляли делать посуду для японских аристократов.

— Так ваша семья научилась этому искусству от корейских мастеров?

Мэри продолжала мять глину, придавая ей форму, отдаленно напоминающую цветок хризантемы.

— Мы корейцы. Разве вы не знали?

Я была в замешательстве:

— Но у вас же японская фамилия!

Мэри фыркнула:

— Конечно же, я не говорю по-корейски. Да и никто из моих родственников не знает корейского языка. Однако в детстве у меня взяли отпечатки пальцев, а кроме того, у меня нет нормального паспорта. Я никогда не могла снять квартиру или купить дом без поручительства гражданина Японии.

Мэри говорила о тех самых бюрократических процедурах, через которые и мне как иностранке пришлось пройти в Японии. Но ведь Мэри родилась в Японии, и это выглядело чертовски несправедливо.

— Могу я узнать вашу девичью фамилию? — спросила я.

— Нагаи. Нашей семье, как и большинству остальных корейцев, дали японские имена. Кроме того, с годами у нас появились смешанные браки. Однако в государственных реестрах наша семейная линия по-прежнему значится корейской. Однажды я встретила и полюбила мужчину, который проводил свой отпуск в наших краях. Мы поженились, и я переехала в Токио. Его семья не могла позволить, чтобы мое имя было вписано в их официальный японский генеалогический лист. Поэтому я — Кумамори, и это, в общем-то, не совсем легально. По этой же причине у меня нет детей. Его родители думают, что их также нельзя будет вписать в официальный генеалогический лист.

Рассказ Мэри о бездушности местных законов напоминал историю тети Норие. Но поскольку моя тетя была чистокровной японкой, ее история закончилась благополучно. Я только удивлялась, почему тетя, которая никогда не говорила о Мэри плохо, так и не стала ее подругой. Может быть, дело в каких-то предрассудках?

— Симура-сан, отчего у вас такой грустный вид? — Мэри почувствовала мое состояние и улыбнулась. — Я горжусь тем, что являюсь японской кореянкой. Поэтому я делаю керамику цвета морской волны. Это придает мне уверенность, я чувствую себя ближе к своим корням, к своей семье, которая находится так далеко.

— Вы никогда не приносили эту керамику на занятия.

— Я приношу посуду, окрашенную в скучные цвета, потому что это соответствует девизу «Истина в естественном».

Почувствовав в ее голосе скрытую обиду, я решилась:

— Вы думаете, что проблемы, которые у вас возникли в школе, связаны с тем, что вы кореянка?

Мэри с силой хлопнула ладонью по куску глины.

— Сакура никогда не любила меня. Думаю, до нее дошли какие-то слухи, а может быть, она специально этим интересовалась. Два года назад она попросила меня задержаться после занятий. Тогда она сказала мне, что я должна оставить свои занятия в школе Каяма и перевестись куда-нибудь еще, потому что Каяма никогда не выдаст диплом кореянке. К этому она добавила что-то вроде: «Только по доброте своей я делюсь с вами этими соображениями. Мне не хотелось бы, чтобы вы зря тратили время».

— Вы могли бы пойти к госпоже Коде.

— Не будьте такой наивной. Кода-сан происходит из старинной самурайской семьи. Она отнеслась бы ко мне так же, как и Сакура-сан.

— Но у вас же так хорошо все получается! И чем выше вы поднимались бы в иерархии, тем больше денег приносили бы школе. На какой ступени вы сейчас находитесь?

— Самая последняя ступень перед получением преподавательского диплома. Вообще-то, последние два года я сижу на уроках из четвертого учебника. Завершение этих занятий предполагает экзамен на преподавательское звание. Я уже три раза сдавала этот экзамен, но так и не сдала.

— Это тот самый экзамен, в котором композиции студентов отмечаются номерами? Когда вы стоите за дверью аудитории, а учителя осматривают композиции?

— Да, предполагается, что все должно быть именно так. — В голосе Мэри звучало отчаяние. — Но когда я возвращаюсь в аудиторию, происходит странная вещь: моя композиция выглядит совсем не так, какой я ее помню. Кто-то намеренно придает ей совершенно безобразный вид, поэтому-то я и не могу сдать экзамен.

— Вы думаете, это дело рук Сакуры? — Я вспомнила, как она поправила мою и без того беспомощную композицию с вишневыми ветками, после чего моя работа стала нелепой и претенциозной.

— Да, я так думаю, но у меня нет никаких доказательств. — Мэри взяла с полки скалку и принялась раскатывать глину как тесто. — Сейчас, когда она умерла, все пойдет по-другому, не так ли? Если повезет, то спустя два месяца я снова могу сдавать экзамен.

Я решила поменять тему:

— Вы слышали когда-нибудь о старой керамике школы Каяма? В тридцатые годы специально для школы были изготовлены замечательные сюибаны.

— Не припомню, чтобы я об этом слышала. — Она подняла глаза от куска глины, который под ее руками уже стал превращаться в подобие вазы. — У вас есть с собой образец?

— Уже нет. Свой сюибан я отдала одному человеку, и он у него разбился. Но мне кажется, что старая керамика Каяма окрашена в более яркие цвета, чем та, которую предпочитает использовать иемото. Вам бы она понравилась.

— Я использую стили разных периодов, но только не двадцатого века. — Она осторожно поставила на стол уже готовый сосуд — длинную узкую вазу, напомнившую мне своей формой каноэ — и пошла к умывальнику мыть руки. — Если хотите, я покажу вам свою скромную коллекцию.

Выйдя из мастерской, мы вошли в дом через незапертую заднюю дверь. В отличие от внешнего вида дома, внутреннее убранство было лишено претензий на европейский модерн. В комнате стояли несколько красивых корейских сундучков-тансу с характерными металлическими защелками в виде бабочек.

— Как мне нравится эта мебель! К вам она перешла по наследству?

— Кое-что мне досталось от моих родителей, кое-что я купила. К счастью, моему мужу тоже нравилась корейская мебель.

Она открыла крышку одного из сундучков, и я увидела аккуратно уложенные тарелки, чашки и пиалы. Некоторые из них были цвета морской волны, другие — из сине-белой керамики. Ее коллекция была меньше моей, но предметы были явно старше и затейливее.

— Вы все это сами собрали? — спросила я.

— Да. Вы заметили, что здесь нет ни одного полного набора? Я покупаю отдельные предметы, поэтому и цена не слишком высокая. — Со дна сундука она вытащила тарелку, которая была отдаленно похожа на тарелки из набора госпожи Мориты. — Вот еще одна причина, позволившая мне с определенностью говорить о возрасте фарфора, который вы мне принесли.

— Жаль, что она не подходит. Мы могли бы дополнить набор недостающей тарелкой и продать его за хорошие деньги.

— Меня не интересуют деньги, — напомнила мне Мэри.

— Что ж, это большая редкость.

Внезапно я испытала замешательство оттого, что приставала к Мэри со своими предложениями. Она была совсем не похожа на меня — прожженную материалистку.

— Кажется, ваша миссия закончилась ничем, — сказала Мэри. — Я весьма сожалею.

— Зато я многое поняла. И не забивайте себе голову моими проблемами с тарелками Имари. В конце концов, я верну этот злополучный набор своей клиентке, и все.

— Может быть, выпьете на дорогу чашечку чая? — спросила Мэри.

По взгляду, который она бросила на свою печь для обжига, я поняла, что ей не терпится поскорее приняться за работу. Я отрицательно покачала головой:

— Вы очень добры. И, пожалуйста, не надо меня провожать.

На обратном пути я прошла мимо кумирни с керамическими медведями. Когда я впервые увидела их, мне показалось, что они улыбаются, теперь же они смотрели на меня сердито. Я сочла, что это моя мнительность, только и всего.

21

Вернувшись в Янаку, я заскочила в «Фэмили Март» повидаться с хозяином магазинчика. Когда я вошла, он был занят тем, что расставлял коробочки с жевательной резинкой на полке рядом с кассой. Увидев меня, господин Вака улыбнулся:

— Трудная выдалась ночка, да? Я слышал, вы раскрыли преступление.

— Кто вам сказал? В «Джапан тайме» ничего не писали об аварии. Видимо, решили, что история с машиной, врезавшейся в фонарный столб, на серьезную статью не тянет.

— Да заходили тут полицейские. Им нужно было отбуксировать машину Я, конечно, посоветовал им своего брата. А пока они ждали и разговаривали между собой, я наслушался о том, как вам удалось определить, что за кнопки были разбросаны на дороге. Улицы замусорены так, что скоро станет опасно просто прогуливаться.

— Тот, кто подбросил кнопки, хотел, чтобы Такео Каяма разбился. Полицейские об этом, случаем, не говорили? — Благодаря господину Ваке мне удалось узнать полицейские секреты.

— Они об этом спорили. Один полицейский так и сказал: «Я так и думал», а другой придерживался мнения, что все это шутки чинпира. — Открыв упаковку клубничной жвачки, он протянул мне пластинку.

Чинпира — это мелкие хулиганы, которые надеются стать полноправными членами Якудзы.

— Если даже это и были чинпира, то их кто-то нанял, — сказала я.

— Удивительно, как это вы находите время для работы между погоней за преступниками и занятиями хайку.

— В том-то и проблема, что времени мне не хватает. — Я жевала отвратительную сладкую жвачку, которую непременно выплюнула бы, если бы не боялась обидеть господина Баку.

— А что это за хайку, о котором вы мне говорили по телефону?

У меня не было стихотворения с собой, но я его запомнила и прочитала вслух господину Ваке.

— Это старинное стихотворение о девушке, которую дождь и ветер застали врасплох. Если я не ошибаюсь, его автор — Гётаи. Он жил в восемнадцатом веке.

— А вам не кажется, что строчка «на камни толкнув» звучит как-то зловеще?

— Почему это «толкнув»? Здесь просто говорится о том, что сильный порыв ветра растрепал ее волосы и кимоно.

— Сдается мне, здесь есть какой-то скрытый смысл.

— Да, бросьте вы, это классика. Это стихотворение можно найти во всех школьных учебниках. А если вы хотите побольше узнать о хайку, то можете записаться в наш вечерний кружок по изучению хайку. Мой брат является членом совета. Он мог бы замолвить за вас словечко и подсказать расписание.

— Спасибо. Кажется, через пару дней я снова обращусь к вам за консультацией по поводу хайку.

— Что значит через несколько дней? Хайку требует к себе серьезного отношения, этим нужно заниматься каждый день. И вообще, я хотел бы послушать ваши собственные стихи.

— Когда-нибудь почитаю, — пообещала я, наверняка зная, что вероятность того, что я когда-нибудь напишу хайку, равна тому, как если бы я написала статью о посуде Каяма в журнал «Стрелы бамбука». То есть практически нулю.

Придя домой, я обнаружила на полу письмо. Мне опять стало нехорошо, но, по крайней мере, теперь я знала, что оно адресовано мне, а не моей тете. Кроме того, я могла вычеркнуть Мэри Кумамори из списка подозреваемых. Вряд ли бы она специально поехала за мной в Токио для того, чтобы подсунуть под дверь письмо в тот момент, когда я болтала с господином Вакой.

Я надела перчатки, открыла конверт и прочла:

Что осыпает

сакура лепестками?

Мертвые кости.

Это хайку мне удалось перевести без труда. Оно вполне могло быть написано по случаю невинного созерцания цветения вишни на кладбище Янаки, но все равно мне стало как-то не по себе.

Я положила письмо в пакет, где уже лежало хайку о красотке, которую застал дождь. Теперь мне не нужна была помощь господина Ваки. Я думала о другом своем старом друге, о господине Исиде, который нуждался в моем участии. Я еще раз набрала номер телефона магазина Исиды в надежде, что он чувствует себя лучше и может снять трубку. Он снял.

— Как я рада, что вы дома и в добром здравии! — сказала я, даже забыв поздороваться.

— Более-менее. С глазом все будет в порядке. У меня повреждена роговица. Это чертовски больно, но со временем пройдет. Хорошо, что обошлось, а то без глаз при моей работе я бы пропал.

— Извините, что вытащила вас вчера. Если бы я пошла одна, то ничего бы не случилось, — сказала я.

— Вы все сделали правильно, — ответил господин Исида. — Если Каяма говорит, что его фамильная коллекция керамики пропала, я ему верю. С другой стороны, не исключено, что мне прислали посуду, которой не было на школьном складе. Мне нужен каталог этой керамики, чтобы понять, что к чему.

— Почему бы вам не согласиться продать вазы Такео. Ему все равно, сколько это стоит, лишь бы вернуть их обратно.

— Это невозможно, Симура-сан. Моя репутация пострадает, если люди узнают, что я заставил жертву ограбления выкупать вещи, украденные из его собственного дома.

Мы поговорили еще, но выхода из хитросплетений коммерческой этики так и не обнаружили.

Потом я позвонила в цветочный магазин по соседству и попросила составить для господина Исиды весенний букет, только чтобы он не был похож на похоронный. К букету я приложила открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления от меня и Такео. Разорившись на четыре тысячи иен, я позволила себе заварить изысканного чаю и погрузилась в размышления.

Мне нужны были деньги. Хотя на моем счету в банке еще было около десяти тысяч долларов, а еще больше было вложено в неприкосновенный мебельный фонд Хью Глендиннинга, с того времени, как меня отравили, я не заработала ни цента. Покупателей пока не было, а антиквары, с которыми я разговаривала в надежде что-нибудь продать, только сочувственно качали головами.

Воскресная ярмарка — многообещающее место. Правда, если бы мои знакомые увидели, как я торгую вещами, разложенными на постеленную на землю клеенку, то я сразу же была бы причислена к третьеразрядным продавцам. На моей визитной карточке сообщалось, что я специалист по дорогому антиквариату, а не по рухляди с блошиного рынка.

Я посмотрела на календарь. На этой неделе ассоциация рыночных торговцев антиквариатом планировала устроить распродажу у храма Того, что находится неподалеку от престижного района Омотесан-до, где живут в основном иностранцы. Пожалуй, стоило рискнуть репутацией и попытаться хоть что-нибудь продать.

Приняв решение, я переключилась на следующую проблему. Госпожа Кода. В школе я не смогла с ней поговорить, там даже стены имеют уши. Сейчас у меня был список учителей школы Каяма с телефонами и домашними адресами. Госпожа Кода жила в Хиро — спокойном и недешевом районе неподалеку от Каяма Каикан.

На часах было семь вечера. Я представила, как она готовит себе ужин: немного риса, немного овощей и, может быть, рыба. Я даже голод почувствовала, думая об этом. В последнее время я не баловала себя домашними кушаньями. А кулинарные изыски тети Норие, несмотря на кашку-осаю, произвели на меня впечатление.

— Извините, если я прерываю ваш ужин, — сказала я, когда госпожа Кода подошла к телефону.

— Я не готовлю себе ужин, когда я одна, Рей-сан. А вот вам вредно ложиться так поздно! Вы должны отдыхать и выздоравливать.

— Спасибо за заботу, я уже почти поправилась. Сегодня утром я даже пробежала милю, а потом побывала в Дзуси, чтобы посмотреть на керамику Мэри.

— Она очень талантливый керамист, да и цветочные композиции собирает просто превосходные. Очень редко кому удается одинаково хорошо понимать как тяжесть глины, так и легкость цветочных лепестков. У нее золотые руки.

У меня просто язык чесался сказать о том, что Мэри намеренно завалили на экзамене, но по телефону это прозвучало бы слишком провокационно. Я напомнила себе, что моей целью является свидание с госпожой Кодой наедине.

— Какие у вас планы? — спросила я. — Мне хотелось бы пригласить вас на чашечку чаю.

— Вы очень добры. С удовольствием выпью с вами чая. В помещении Каяма Каикан есть кафе. Вы не собираетесь завтра прийти на занятия?

Такой поворот событий меня не устраивал.

— Вообще-то днем я очень занята, деловые встречи и всякое такое, но вечером я с наслаждением провела бы с вами часок-другой. Мне нужно многое вам объяснить.

— О, вы имеете в виду историю с сюибаном? Не волнуйтесь. Такео-сан уже все мне объяснил.

— Но есть еще кое-что... — Я сделала многозначительную паузу, надеясь вызвать у госпожи Коды любопытство. Но она никак не отреагировала.

— Вы знаете, мой японский не слишком хорош. Особенно когда я говорю по телефону. Мне хотелось бы объясниться с вами с глазу на глаз. Я хотела бы быть уверенной, что между мной и преподавательницей, которую так уважает моя тетя, нет никаких недоразумений.

— Ваша тетя волнуется? О, она вовсе не должна этого делать! — Голос госпожи Коды внезапно потеплел. — Вам следует успокоить ее как можно скорее. Конечно же, я буду счастлива, если вы зайдете ко мне домой, когда у вас выдастся свободная минутка.

— Она у меня как раз есть. Буду у вас через четверть часа. Вы очень добры. — Я повесила трубку раньше, чем госпожа Кода успела мне возразить.

Мне никак нельзя было опаздывать. Я промчалась вниз по холму к станции Сёндаги, маневрируя между группками одетых в темно-синие униформы рабочих и студентов. Люди в этом районе уже привыкли видеть меня постоянно бегущей, они не замедляли шаг и не пялились на меня, как это бывало в районе Роппонги. Соседи, с легкой руки господина Ваки, называли меня Бегущей девушкой — прозвище несколько эксцентричное, но не обидное. Когда на моем пути встречались парни из клуба бегунов Токийского университета, они приветливо кланялись мне на бегу.

Впереди я увидела стриженного ежиком блондина, одетого в консервативный клубный пиджак и серые брюки. Рядом с ним вышагивал высокий темноволосый юноша. Мне показалось, что это Ричард Рэндалл и его новый дружок Энрике. Мы могли бы проехаться в метро вместе.

Увеличив скорость, я их быстро догнала и игриво схватила Ричарда за полу его пиджака.

Мой приятель не обернулся, а только коротко охнул. В следующий момент его попутчик сгреб меня в охапку и с силой прижал к грязной стене. Я увидела перед собой разъяренное лицо Че Фуджисавы — борца за чистоту окружающей среды, который возглавлял акцию протеста у магазина «Волшебный лес».

— Что за дурацкие шутки! — прорычал Че.

— No problemo! Уверен, что леди не собиралась сделать ничего плохого. Она умудрилась даже не порвать пиджак! — пробормотал Ричард на дикой смеси испанского и японского.

Наконец я сообразила, что наш с Ричардом конспиративный план внедрения в организацию Че находится под угрозой провала.

— Гомен насаи, гомен насаи! — Я извинялась, склонившись в глубоком поклоне. Че стоял так близко, что я, выпрямляясь, угодила ему головой в челюсть. Судя по тому, как он клацнул зубами и отскочил, я ушибла его сильнее, чем ударилась сама.

— Дура! — выругался Че. — Твое лицо мне кажется знакомым. Уверен, что я тебя знаю.

— Эта сумасшедшая работает в «Фэмили Март», — быстро проговорил Ричард. — Владелец мне сказал, что она на меня запала.

— Гомен насаи. — Я еще раз поклонилась и стрелой пронеслась через турникет, благо проездной билет был у меня в руке.

Оглянувшись, я увидела, как Ричард копается в карманах в поисках мелочи на проезд. Несомненно, он намеренно тянул время, давая мне возможность уехать на ближайшем поезде. Ричард жертвовал собой ради меня. Когда на станции Че прижал меня к стенке, он был готов меня ударить. Страшно представить, что бы он мог сделать с тем, кто меньше меня ростом и не в такой хорошей форме.

Я думала, что знакомство Ричарда с Энрике послужит хорошим прикрытием и у «зеленых» не возникнет никаких подозрений. Теперь я понимала, что ошибалась и что мне нужно как можно быстрее вытащить Ричарда из этого опасного предприятия. Кроме того, я сердилась на себя за то, что не всыпала Такео по первое число за его связь с экологическими террористами, как выражается тетя Норие. Может быть, госпожа Кода имеет какое-то представление о том, какую игру ведет Такео: с кем он все-таки — со школой Каяма или с ее противниками?

Я доехала на метро до Хиро. Здесь я вынуждена была спросить дорогу у полицейского, который сидел на посту в своей будке. Полицейский указал мне на дом, где на каждом окне стояли вазоны с цветами. Издалека дом казался очень милым, но вблизи цветы выглядели неестественно, настоящая красная герань на каждом окне — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Да и сам дом оказался белой бетонной башней, посеревшей от времени и влаги. Никогда не могла понять, почему японские архитекторы красят городские здания белой краской. Это же заранее проигранная битва с грязью. В начале девяностых годов казалось, что новые белые дома вырастают в Токио как грибы после дождя. Теперь же в сумерках они выглядели будто тусклые призраки.

В вестибюле, украшенном искусственными цветами на европейский манер, я обнаружила интерком и позвонила в квартиру госпожи Коды.

— Вы уже внизу? Я не была уверена, что вы придете сегодня.

Мне казалось, что я выразилась вполне определенно.

— Если это неудобно для вас, то я уйду...

— Поднимайтесь на лифте на девятый этаж. Там я вас встречу.

Когда дверь лифта открылась, я увидела, что пол под ногами застелен изумрудно-зеленым ковром. На бледно-голубых стенах были нарисованы облака и восход солнца над Фудзи.

— Довольно интересное здание, — сказала я госпоже Коде, когда мы медленно шли по направлению к ее квартире. Войдя внутрь, я с облегчением увидела привычный японский дизайн: белое на белом. Квартира была чистой, уютной и не заставленной цветами. Вернее, цветов здесь не было вообще.

— Мне очень нравится жить здесь, в самом центре. Долгое время мы с мужем жили в пригороде, и мне было скучно, — призналась она.

— Я принесла вам небольшой гостинец, — протянула я ей изящно упакованную коробочку с клубникой, которую купила на выходе со станции. В Японии я не могла позволить себе ходить в гости с пустыми руками.

— Что вы, не нужно было, — сказала госпожа Кода, забирая у меня коробочку, после того как три раза отказалась принять подарок, соблюдая этикет. — Я положу ее в холодильник, а завтра попробую. Не хотите ли чая?

— Нет, спасибо. Я уже пила дома... Действительно, спасибо. Пожалуйста, не утруждайте себя.

Не обращая внимания на мои протесты, она сделала мне чашку чая, поставив ее на цветастую салфетку, которой был покрыт лакированный поднос. Я разглядывала эту прекрасную композицию из фарфора, текстиля и дерева, надеясь, что госпожа Кода не заметит, если я не буду пить чай. У нее был вид доброй старой женщины, но факт остается фактом: я была отравлена чаем, который мы пили с ней вместе. Я бы могла вылить чай в цветочный горшок, если бы она ненадолго вышла из комнаты. К сожалению, здесь не было никаких растений в горшках.

— Давайте присядем, — предложила госпожа Кода. — Извините, что мой диван недостаточно удобен.

— Ну, что вы, наоборот, он мягкий, как облако! Эта новая мебель гораздо удобнее и красивее того старья, что стоит у меня дома.

— Тетя еще живет с вами? — с улыбкой спросила у меня госпожа Кода. Наша беседа проходила в полном соответствии с требованиями этикета, и мне было неловко переходить к делу. — Я уже поправилась, и она вернулась к себе домой. Кроме того, из Осаки приехал мой дядя, и он нуждается в ее помощи.

Решительно переходя к делу, я объявила:

— Мы должны поговорить о пропаже коллекции в Каяма.

— Такео рассказал мне, что вы пишете статью для журнала. Если бы тогда вы сразу поставили нас с мисс Окадой в известность, мы не поднимали бы шума.

— Вы сильно расстроились оттого, что вся керамика Каяма исчезла из хранилища?

Госпожа Кода выглядела испуганной.

— Да, — призналась она после некоторой паузы.

— А кто обнаружил пропажу? — спросила я.

— Шесть недель назад это заметила мисс Окада. Она довольно часто заходит в хранилище, чтобы подобрать контейнеры для икебаны, выставленной в холле. Она сразу же сообщила об этом мне, а я — Такео, но у него не хватило смелости рассказать о пропаже иемото. Он надеялся, что сюибаны кто-то перенес в другое место и позднее они обнаружатся.

— Тот розовый сюибан, что вы видели, я купила в антикварной лавке неподалеку отсюда. Видимо, там же находится и вся остальная коллекция. Но для того чтобы вернуть ее, необходимо представить владельцу лавки доказательство, что вся эта керамика зарегистрирована как собственность школы.

— Что за доказательство? — спросила госпожа Кода. Я заметила, что ее совершенно не интересует, кто принес посуду Каяма в антикварную лавку.

— Инвентарный список. Такео-сан полагает, что он должен существовать.

— Ну конечно, такой список существует, — подтвердила она. — Я составляю списки всего имущества школы. Лет двадцать назад я составила список керамических изделий, принадлежащих Каяма. Не волнуйтесь, я обязательно найду его для вас. Спасибо, Рей-сан, что вы мне об этом сообщили. Вы поступили правильно.

— Если уж говорить об исчезнувших вещах, то у меня есть еще кое-что. — Я вытащила из кармана таблетку «Нолвадекса», завернутую в бумажный носовой платок, и протянула ее госпоже Коде. — Я беспокоилась, что вы это ищете.

Госпожа Кода скосила глаза на таблетку, взяла ее и повертела между пальцами.

— Где вы это нашли?

— В офисе школы. Это «Нолвадекс», не так ли?

— Я стала совсем беспомощной. — Госпожа Кода со стуком положила таблетку на край стола и опустила руки. Она выглядела очень расстроенной.

— Это рак? — спросила я.

Она еле заметно кивнула:

— Только Такео-сан знает об этом. Никто больше.

— Представляю, как вам тяжело. Уверена, что, узнай об этом в школе, все поддержали бы вас во всех смыслах этого слова.

— Как бы не так. Они предложили бы мне уволиться. И мне пришлось бы это сделать, — возразила она. — И что бы у меня осталось? Икебана — это вся моя жизнь. Я хочу заниматься этим до последнего дня.

— А вы никогда не думали о том, что цветы могли оказаться причиной вашего заболевания?

— Я не знаю.

По выражению ее лица я поняла, что она уже задавала себе этот вопрос раньше.

— А ваша мама или тетя случайно не болели раком груди?

Она отрицательно покачала головой и протянула мне свои руки:

— Посмотрите, какими старыми выглядят теперь мои руки! В самом начале, когда я маленькой девочкой составляла композиции из цветов, что росли в нашем саду, мои пальцы были мягкими и гладкими. Когда я собирала цветочные композиции для своего будущего мужа, он всегда говорил, что влюблен в мои руки.

— Какой романтик! Но позвольте мне вернуться к нашей теме: если в истории вашей семьи не было больных раком, то, может быть, какой-нибудь внешний фактор способствовал развитию болезни.

— Мой муж стремился контролировать всю мою жизнь, — продолжала она предаваться воспоминаниям. — Он не хотел, чтобы я работала, хотя я получила очень выгодное предложение от Масанобу Каямы, который унаследовал школу от своего отца в начале шестидесятых. Масанобу-сэнсэй нуждался в моей помощи, но муж считал, что женщина моего положения не должна работать. Поэтому я начала посещать школу... как бы это выразиться... на общественных началах. В дневное время, пока муж был у себя в офисе. Только после того как он умер, я была зачислена в штат.

— И в течение тридцати лет вы имели дело с цветами, привезенными из-за границы? — спросила я.

— Даже дольше. Уже в конце пятидесятых школа могла позволить себе закупать цветы за границей.

На мгновение я ощутила себя одной из камарадос Че Фуджисавы и сказала:

— Цветы до сих пор опрыскивают очень сильными пестицидами. Особенно тщательно обрабатывают розы и гвоздики из Колумбии. Это могло послужить причиной вашей болезни. Я думаю, что нужно использовать только те цветы, которые выросли в естественных условиях и не подвергались химической обработке.

— Сейчас уже поздно об этом говорить. — Она слегка прикоснулась к правой груди, вернее к тому месту, где должна была быть правая грудь. — Они отняли ее. Но если я прекращу работать с цветами, это отнимет и мое сердце.

— Я понимаю вашу боль. Не беспокойтесь, никто об этом не узнает. Но вам не кажется, что, рассказав о своей болезни, вы предупредили бы и других женщин о возможной опасности?

— Не думаю. Те мои подруги, что занимаются икебаной, чувствуют себя хорошо. Я — исключение. Наверное, за свою жизнь я составила больше композиций, чем мне было назначено судьбой. Может быть, я не всегда мыла руки после занятий. Такео-сан распорядился, чтобы везде в классах над умывальниками были развешаны специальные призывы мыть руки после занятий икебаной. Это он предложил мне убрать из квартиры все живые цветы.

— А как Такео-сан узнал о вашем заболевании? — спросила я.

— Когда Такео-сан еще учился в университете Кейо, у него случались всякие неприятности, и он часто приходил ко мне поговорить. Однажды я была в отпуске и проходила курс химиотерапии, а он пришел без предупреждения. Увидев, что я лишилась большей части своих волос, он потребовал объяснений. Я не могла больше скрывать правду и рассказала мальчику все.

Постепенно все разрозненные части этой истории складывались воедино. Именно в университетские годы Такео так сильно озаботился охраной окружающей среды. Возможно, болезнь госпожи Коды и направила его на эту дорожку.

— В то же самое время Такео-сан помог мне сделать так, чтобы я продолжала свои занятия. Он достал для меня парик, который в точности повторял мою прическу, и никто не догадался о состоянии моего здоровья. Он также разрешил мне отдыхать в его комнате в любое время, когда я почувствую слабость. Если бы кто-нибудь заинтересовался моим отсутствием, я всегда могла сослаться на то, что выполняла какую-то работу для Такео.

— Когда умерла Сакура, вы были в его офисе? — спросила я.

— Вообще-то я посещала доктора. Но я так часто отсутствовала в школе раньше, что не осмелилась об этом сказать. Мне было проще притвориться, что я находилась в здании.

Я покачала головой и вздохнула:

— Вы понимаете, что у вас было очевидное алиби, которым вы даже не воспользовались? Своим заявлением о том, что вы были в здании, хотя никто вас там не видел, вы навлекли на себя серьезные подозрения. Если бы вы сказали полиции правду, они бы вас так не допрашивали.

— Рей-сан, но вы же не думаете, что... я убила Сакуру-сан? — Глаза госпожи Коды быстро заморгали. — Ну да. Конечно же, вы так и решили. Вот почему вы до сих пор не прикоснулись к чаю.

Я посмотрела ей прямо в глаза:

— После того как мы с вами последний раз пили чай, я серьезно заболела. Полиция до сих пор не нашла того, кто меня отравил. С этих пор мне приходится быть осторожной.

Она немного помолчала, а потом сказала:

— Да, я вас понимаю. На вашем месте я бы тоже, наверное, так себя вела.

— Я хотела вас спросить еще об одной вещи. Почему Мэри Кумамори три раза сдавала экзамен, но так и не смогла пройти это испытание?

— Обычно на занятиях она прекрасно со всем справляется, но на экзамене слишком волнуется и допускает серьезные ошибки. Вопиющие ошибки!

Мне хотелось бы, чтобы она получила степень, но я ничего не могу поделать.

— А случается во время экзамена так, что в комнате, где стоят композиции, никого нет? Я имею в виду промежуток времени, когда студенты уже покинули комнату, а члены экзаменационной комиссии еще туда не зашли.

— За комнатой всегда кто-нибудь наблюдает. Мы должны быть уверены, что студенты не хитрят, а с другой стороны, важно, чтобы к их работам отнеслись справедливо.

— Это вы приглядываете за комнатой после того, как студенты выходят?

— Десять лет назад это входило в мои обязанности. Потом иемото попросил меня передать это другому преподавателю.

— И кому же? — спросила я, хотя уже и сама могла догадаться.

— Сакуре Сато. Но сейчас, после ее смерти, нам нужно будет подыскать кого-нибудь другого.

22

К чаю госпожи Коды я даже не притронулась, но, выходя от нее, чувствовала себя отравленной и напряженной. Мне хотелось позвонить Мэри и раскрыть страшную тайну ее переэкзаменовок, но тут подошел мой поезд и я решила сделать это позже, позвонив из дома. Усевшись поудобнее и скрестив усталые ноги, я разглядывала заполняющую вагон публику: те же клерки по дороге домой, пытающиеся читать газету, но газета выпадает из сонных рук, и, откинув назад голову, сараримен засыпает и видит, быть может, свою семью, оставшуюся в другом городе, как это случилось с дядей Хироси.

«Интересно, что он и тетя Норие делают сегодня вечером?» — подумала я, почувствовав легкий укол совести. Тетя возилась с моим бесчувственным телом три дня, а я, не успев выздороветь, выставила ее за дверь, толком даже не попрощавшись. Позвонить ей и извиниться? Теперь сделать это будет труднее: в ушах у меня еще звучала история Такео о любовной связи тети с его отцом, с иемото.

Добравшись до дома, я позвонила Мэри Кумамори и рассказала все, что узнала об интригах Сакуры. Мэри, казалось, ничему не удивилась:

— Я попробую еще раз, Симура-сан. Не правда ли, странно, что трагедия в школе может обернуться выгодой для меня одной. Не наведет ли это полицию на подозрения?

— Я так не думаю.

И правда — что за пустяковый мотив для убийства: месть за классическое корпоративное вставление палок в колеса. Или не пустяковый?

Все еще думая о Мэри, я набрала номер тети Норие в Йокохаме, но кузен Том тихо сообщил мне, что родители отправились в постель.

— Но сейчас только полдесятого! — В японской семье мало кто способен улечься спать до полуночи, так уж заведено. Дети и мужья возвращаются домой между десятью и одиннадцатью.

— Они теперь часто так делают. — Том перешел на шепот. — Это очень хорошо и правильно.

— Ты хочешь сказать, что они... — Я запнулась. Даже не знаю почему, но я не могла представить себе тетю и дядю в объятиях друг друга.

— Не будь такой циничной! Они просто разговаривают. Ему необходимо выговориться. Беда в том, что мать совершенно забросила и дом, и меня. Мне приходиться стряпать самому, пока они ведут беседы в уединении.

— Зато ты научишься готовить и тем обрадуешь свою будущую жену, — поддела я его. — Ты сейчас далеко от них, они могут тебя слышать?

— Не могут, я в гостиной, а они наверху, в спальне.

— Я хочу кое-что у тебя спросить. Твоя мама упоминала об анонимных письмах, которые она получала в течение многих лет. В письмах были хайку известных поэтов. В этих хайку зашифрованы некие сообщения. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Первый раз слышу. Мама никогда об этом не говорила. Правда, в прошлом году я застал ее плачущей в комнате, где у нас стиральная машина, со смятым письмом в руке. Я спросил, в чем дело, и она наскоро сочинила историю о слишком большом счете за какие-то домашние покупки. При этом я успел заметить, что на конверте не было ни названия компании, ни даже почтовой марки.

— И что же? Ты сделал вид, что поверил, и оставил ее в покое?

— Мне и в голову не пришло, что она мне лжет. В тот момент я думал только о том, что ланч запаздывает, а мне нужно идти на работу. Пожалуй, это было эгоистично, да?

— Приходилось ли тебе слышать, как она говорит о иемото? — поменяла я тему.

— Почти никогда. Подробности своей жизни в мире икебаны мать всегда держала при себе. К тому же эта жизнь стала такой активной, только когда Чика поступила в колледж и уехала из дома.

Ну да, Чика. Моя кузина Чика. Ее рождение, воспитание и связанные с этим обязанности довольно долго удерживали тетю вдалеке от школы Каяма.

— А что, иемото имеет отношение к этим письмам с хайку? — насторожился Том.

— Думаю, что да, — ответила я. — Как бы там ни было, тебе следует присмотреть за матерью. Я за нее волнуюсь.

— А я волнуюсь за тебя, Рей. Похоже, ты снова вышла на тропу войны. Что там, кстати, с этим «Нолвадексом»?

— Ты оказался прав. Я спросила у госпожи Коды, и она подтвердила, что лекарство ей прописали после того, как диагностировали рак груди. Я, разумеется, пообещала, что сохраню все в секрете, но ведь ты все равно уже знаешь...

— Насчет меня можно не беспокоиться. Я умею хранить врачебную тайну. Нет ли у нее рецидива? Я мог бы помочь ей, устроив консультацию с хорошим врачом в онкологической клинике.

— За ней есть кому присмотреть. Но с врачом-онкологом я сама хотела бы побеседовать. У меня есть вопрос: существует ли связь между раком груди и пестицидами.

— Вот как? Ты работаешь рука об руку с этими экологическими зилотами, напавшими на мою мать? — ужаснулся Том.

— Нет, но подумай: это ведь может повредить и твоей матери, да и не только ей. Женщины, имеющие дело с цветами...

— Послушай, Рей, — перебил он меня, — существует множество вещей, способных повредить моей матери. Погоди, кто-то открывает дверь наверху. — Он понизил голос. — Они спускаются. Я должен буду положить трубку...

И он ее тут же положил.

Всю ночь мне снились непомерно разросшиеся цветы, источающие ядовитый аромат, так что я проснулась слишком рано. Досматривать этот сон у меня не было ни сил, ни желания. На часах было всего семь утра, на календаре суббота, так что моя традиционная пробежка обещала оказаться приятной. Ни тебе бензинового смога, ни утреннего трафика, ни спешащих прохожих, можно пробежаться от Янаки до самого Очаномидзу как по гладкой парковой тропинке.

Я бежала по аллее, под сенью вишневых деревьев, размышляя о том, как люди — сознательно или бессознательно — делят опадающий вишневый мусор на листья и лепестки, когда подметают дорожки. Листья были сметены и собраны в аккуратные кучки на обочинах, лепестки же никто не трогал, они по-прежнему покрывали асфальт тонким шуршащим слоем. Мои кроссовки безжалостно вминали лепестки в землю, я бежала по аллее, а за мной тянулось серое полотно в розовый горошек.

«Том застал Норие в слезах над стихотворным посланием», — думала я. То есть я думала, что это было именно хайку. Такое же загадочное, как и те, что получила я.

Мне не терпелось рассказать обо всем Такео, но что-то меня удерживало. Я была в нем не слишком уверена, вот что. Хотел ли он найти убийцу Сакуры и тем самым снять обвинение с моей тети? Или сам пробирался ощупью в потемках, толком не зная своей цели? «Не ищет ли он черную кошку там, где ее вовсе нет», — думала я.

Я думала обо всех мужчинах, что окружали меня: о кузене Томе с его вечными медицинскими советами, надежном, как настоящий старший брат; о господине Ваке с его сплетнями и лакрицей; об учителе Исиде с его мудрыми рассуждениями; о моем лучшем друге Ричарде, которого я впутала в историю с Че Фуджисавой. Надо с ним поговорить об этом откровенно и как можно скорее. Думая о Ричарде, я заметила, что пробегаю мимо школы, где он работал в последнее время.

«It's happening! Школа английского языка» — гласило объявление на окне второго этажа. Было еще слишком рано, но несколько сотрудников уже пришли на работу, так что у меня был шанс оставить Ричарду предостерегающую записку. Я нажала на кнопку звонка, пытаясь привести дыхание в норму.

— Да? — услышала я усталый мужской голос.

— У меня записка для одного из учителей. Могу я подняться к вам и оставить ее? — Я сказала это, представляя себя ученицей, забежавшей в школу по дороге на работу.

— Рей?

В этом здании мог быть только один человек, способный опознать мой голос, на такое везение я даже не надеялась.

— Рэндалл-сэнсэй, неужели это вы? — спросила я, все еще говоря по-японски.

— А кто же еще? Давай поднимайся сюда.

Я бегом поднялась на второй этаж, проскользнув в дверь офиса, которую Ричард придержал для меня. На нем были те же рубашка и брюки, что и вчера вечером, через плечо перекинут пиджак, за рукав которого я вчера так отчаянно цеплялась.

Он выглядел взъерошенным и помятым, отчего смахивал на клерка, опоздавшего на полуночный поезд и ночевавшего на вокзальной скамейке.

— Ричард! — Я потянулась к нему, чтобы обнять, но он оттолкнул меня.

— Ты такая потная! — Он взял со стола стаканчик с кофе, сделал долгий глоток и уставился на меня с подозрением.

— Кофе горячий? — спросила я.

— Относительно. Он из автомата в вестибюле. Будешь пить?

— У меня ни копейки. Бедная девушка на беговой дорожке. — В доказательство я вывернула карманы шорт.

— Ладно, ладно. Так и быть, разорюсь на стаканчик. Я все еще должен тебе за ту кайпиринъю в «Сальса-сальса».

— Спасибо. — Я отхлебнула кофе, усевшись прямо на пол, чтобы не оставлять влажных следов на офисных стульях. — Я ужас как сожалею, что втянула тебя в эту историю. Мне и в голову не пришло, что все может так обернуться и тебе придется прятаться от Че Фуджисавы и ночевать в школьном классе.

— Да не в этом дело... — Ричард зевнул, блеснув продетым в язык колечком. Я и не знала, что он до сих пор его носит. — Я прячусь тут от этого зануды Энрике. Он на днях переехал в мою квартиру, и это сводит меня сума.

— Ты хочешь сказать, что с Че у тебя все в порядке?

— Почему бы нет? Я даже получаю удовольствие... в каком-то смысле... А вот ты чуть не угробила мою легенду, когда набросилась на меня там, на станции!

— Прости. Но со спины он так похож на Энрике...

— Забудь про Энрике! — Он оборвал меня резко и с явной неприязнью.

— Надо же, как все быстро поменялось. Ты ведь, кажется, упоминал слово «любовь»...

— Мы поссорились, — произнес он нехотя. — Ему, представь себе, не нравится мое увлечение защитой окружающей среды. Он предпочитает плясать и тусоваться, нежели тратить время на спасение человеческих жизней.

Я посмотрела на Ричарда с изумлением. Откуда этот пафос? Он что, шутки со мной шутит с утра пораньше?

— Ладно, я больше не стану произносить запретное имя, которое начинается на букву «Э». Но расскажи мне, как проходит твоя бондиана в тылу Фуджисавы? Что-нибудь новенькое?

— О новеньком они лопочут по-испански, и это здорово затрудняет мою задачу. Но несколько японских фраз я уловил и расшифровал. Готовится нечто величественное и грозное, некая акция... После этого все газеты забудут о сезонной лихорадке и начнут кричать о Че и его славных соратниках! — Тут Ричард замолчал, любуясь произведенным эффектом.

— Ты хотел сказать: они забудут о вишневых лепестках?

— Они забудут обо всем!

— Как мило. Мотивы этих ребят мне понятны. Но, надеюсь, они не перейдут черту и не прибегнут к слишком убедительным мерам.

— Ну, что тебе сказать? — Ричард загадочно выгнул бровь. — Их мирные протесты никого особенно не трогают, пресса почти не откликается, японский импорт знай себе импортируется. На этот раз они устроят настоящую заварушку. Вот увидишь, это будет во всех воскресных газетах.

— Ты шутишь? Об этом надо немедленно сообщить лейтенанту Хате! Ты ведь можешь оказаться в гуще этой заварушки, и что тогда? Тебя арестуют! — Я так разволновалась, что стаканчик, стоявший у меня на коленях, дрогнул. Горячий кофе расплескался, оставив на светлом ковре предательскую полосу.

— Попробуй только! — Ричард схватил со стола салфетки и, скомкав их, прижал к коричневому пятну. — Ты такая мамочка, Рей! Так за всех беспокоишься, что даже руки трясутся. Я хотел тебе рассказать, но теперь не стану, не то ты натащишь в мою финальную сцену целую ораву эпизодических полицейских!

Мамочка! Нет, он заслуживает порки, этот сыночек. Я постаралась не показывать, что уязвлена до глубины души, и спокойно сказала:

— Раз уж они тебя так приручили, подумай об ответственности. Кто, по-твоему, в ответе за то, что отучилось вчера со знакомым тебе господином Исидой и Такео, до которого тебе, разумеется, и вовсе дела нет? А может, ты и сам принимал участие в этой акции? Очень мило. Учитель английского постигает азы терроризма.

— Да, я слышал об этой аварии, Че рассказал мне вчера вечером. Но мы здесь ни при чем, — сказал Ричард и добавил с важностью: — С какой стати нам подкладывать свинью — а тем более кнопки! — человеку, который стоит на страже наших интересов.

— На чем, на чем он стоит? — Меня рассмешил этот неуместный пафос. — Такео что же, вступил в «Народ против цветов-убийц»?

— Вступить не вступил, но поливать — поливает! Он пожертвовал нам кое-какие деньги. Че говорит, что молодой Каяма не может присоединиться к нам по семейным обстоятельствам.

Да, это похоже на Такео, противоречивого Такео, которого я уже начинала понимать. Как, впрочем, и мотивы организации Че Фуджисавы. Оставалось выяснить, участвует ли наследник иемото в таинственной акции, намеченной на воскресенье.

— Разумеется, нет! — самодовольно заявил Ричард. — Это развлечение только для членов клуба!

— Вон оно что. — Наверное, я должна была обрадоваться, но меня угнетало еще кое-что. Если Ричард не расскажет мне, что они там затеяли, это будет означать не только тот факт, что я не смогу предупредить лейтенанта Хату. Это будет означать, что я потеряла лучшего друга. Из-за мелочи, если уж на то пошло.

— Я всегда знал, что ты считаешь меня радостным кретином, начисто лишенным социальных амбиций, — заявил мой лучший друг, — но кое-что изменилось, видишь ли. «Народ против цветов-убийц» открыл мне глаза на многое. Но ничего из этого многого я тебе не расскажу, потому что я не стукач.

— С чем тебя и поздравляю, — сказала я, бросая прощальный взгляд на его упрямое точеное лицо в венчике белокурых волос.

Мой маленький падший ангел, позаботься о себе сам. И помни, что произошло в середине девяностых, когда мальчики и девочки из хороших семей на глазах превращались в демонов, распыляющих в подземке убийственный газ[23]. Надеюсь, подобный метод борьбы за экологию во всем мире тебя не прельщает. А коли прельщает, то окстись.

23

Остаток утра я провела в разнообразной административной суете, которая была просто необходима, чтобы мой дебют на барахолке состоялся. Похоже, в Японии и шага ступить нельзя без бумажки. Затем я позвонила господину Исиде в магазин. Он поблагодарил меня за цветы и дал несколько советов касательно того, что лучше продавать в таком экзотическом месте, как блошиный рынок. Поскольку его зрение не позволяло ему садиться за руль, он любезно одолжил мне свой фургончик. Я припарковалась неподалеку от своей квартиры и целых два часа перетаскивала аккуратно запакованные коробки с керамикой, укладывая их в машину. Затем я загнала фургон в подземный гараж, который находился в двух милях от моего дома, что обошлось мне в четыре тысячи иен за ночную парковку.

Вернувшись домой, я вспомнила, что забыла показать господину Исиде фотографию матери Такео. Я достала ее и переложила в пояс для денег, который собиралась надеть завтра на блошиный рынок. Господин Исида обещал посетить меня там всенепременно.

Я принялась разбирать свою воскресную почту. В основном это были счета за газ, заставившие меня пожалеть о том, что в весенние дни я все еще пользуюсь отоплением. Неожиданно из пачки счетов выпал квадратный кремового цвета конверт с обратным адресом школы Каяма.

Я распечатала конверт и прочитала письмо, которое было набрано претенциозным каллиграфическим шрифтом по-английски; впрочем, на другой стороне листа был и японский вариант:

Иемото Масанобу будет счастлив насладиться Вашим обществом на вечере, посвященном созерцанию цветения вишни в саду камней, в воскресенье 7 апреля. Мы будем благодарны, если Вы подтвердите свое участие до 5 апреля.

Пятое апреля было вчера. Госпожа Кода могла бы и упомянуть об этом вечере, когда я ее посещала, но она почему-то этого не сделала. Не исключено, что она не хочет, чтобы я пошла. Мне вспомнилось хайку, которое я получила недавно, где говорилось о вишневых лепестках, укрывающих мертвые кости. Не намекал ли его отправитель на то, что затевается какая-то гадость, и не где-нибудь, а на вечеринке у Каяма?

Неожиданно зазвонил телефон, и я услышала в трубке голос тети Норие.

— Рей, детка, извини, что я перезвонила тебе не сразу. Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Но я очень сожалею о том, что произошло между нами. Простите меня, тетя.

— Тебе не за что извиняться, — сказала Норие примирительно. — Я звоню справиться о твоем здоровье, а кроме того, чтобы узнать, найдется ли у тебя что-нибудь приличное из одежды для вечера созерцания вишневых цветов. Он состоится в саду камней, в загородном доме семьи Каяма.

— Вы получили приглашение только сегодня? — спросила я, предполагая, что ей, так же как и мне, вчерашнюю почту доставили нынче утром. — Вам не кажется странным, что вечер назначен на завтра?

— Ну да, приглашение немного опоздало, но все это потому, что очень трудно поймать момент, когда цветы вишни раскроются во всей своей красе. Видишь ли, климат на полуострове Идзу сильно отличается от нашего, токийского.

— Полуостров Идзу? Вы уверены, что стоит тащиться в такую даль?

— Теперь, когда Хироси вернулся, он с удовольствием нас отвезет. Загородный дом Каяма стоит того, чтобы на него взглянуть.

— И все-таки не думаю, что нам следует ехать. Мне снова подсунули под дверь письмо. И снова хайку! На этот раз про мертвые кости, тетя. Похоже, в нем есть намек на завтрашнюю вечеринку. Сдается мне, это плохой знак.

Тетя Норие притихла. Я ожидала подробных расспросов, но вместо этого она угрюмо сказала:

— Если я не появлюсь на этом вечере, то другие женщины будут думать, что меня выкинули из школы. Они подумают, что я сдалась и сижу взаперти. Это недостойное поведение.

Черт бы побрал эту пресловутую честь семьи Симура. Как бы там ни было, я не могла отпустить ее одну.

— Ладно, поехали, — согласилась я скрепя сердце.

— Вот и чудненько, — сказала тетя, будто не сомневалась в моем согласии. — А сейчас мы должны обсудить, что ты наденешь. У меня есть одно кимоно, в самый раз для юной девушки. Я для него слишком стара. Надеюсь, у тебя найдется пара дзори[24] для твоих немаленьких американских ножек. Еще понадобятся таби... Но таби-то у тебя есть?

— У меня все есть, тетя, не сомневайтесь. Но следует ли нам брать с собой дядю Хироси? Ему наверняка будет там скучно.

Я предпочла бы поехать с Томом. Неизвестно, что нас ожидает. Молодой и сильный попутчик в таких обстоятельствах всегда пригодится.

— Твой дядя спит и видит эту поездку. За последние несколько лет он уже успел соскучиться по таким вечеринкам. Цутоми тоже поедет с нами. Надеюсь представить его дочерям некоторых наших учителей. Я уже сообщила устроителям, что мы прибудем в полном составе: Хироси, Цутоми, ты и я. Вся семья Симура!

Снова Норие втянула меня во что-то такое, чего мне вовсе делать не хотелось. Сомнения раздирали меня. С одной стороны, было бы лучше остаться в Токио и понаблюдать, как продвигаются дела у Ричарда с организацией Че, но с другой — чувство ответственности не позволяло мне оставить тетю. Хотя все могло обернуться так, что Ричард и моя тетя оба окажутся в саду камней, только с разными намерениями.

Размышляя над этой проблемой, я открыла сундучок, где хранились мои самые ценные кимоно. У меня их больше двадцати. Есть из чего выбрать. Но сделать это было непросто. Некоторые из них сводили с ума драгоценной вышивкой и нежным цветом испода. Я перебрала груду скользкого шелка, прежде чем отложила несколько нарядов свежих, весенних оттенков.

Прием был назначен на вечер, и цвет кимоно должен быть достаточно ярким, чтобы не затеряться среди вечерних теней.

Остановив свой выбор на кимоно цвета персика с узором из зеленых листочков, я накинула его прямо поверх пижамных штанов, которые носила дома, и принялась размышлять над второй проблемой: какой оби будет здесь наиболее уместен. Не успела я поглядеться в зеркало, как в дверь позвонили. Я слегка раздвинула сёдзи, но ничего не смогла разглядеть. Правда, внушительный «рейндж-ровер», перегородивший всю улицу, говорил сам за себя.

Меньше всего я хотела, чтобы Такео увидел меня полураздетой, как только что проснувшуюся гейшу. Через дверь я крикнула ему, чтобы он немного подождал, а сама начала разматывать пояс, который уже успела обмотать вокруг талии. Потом я застегнула рубашку на все пуговицы, поправила волосы и направилась к двери.

Но у дверей меня ждал вовсе не Такео, а его сестра Нацуми.

— Вы спали? — Нацуми критически меня оглядела, и я поняла, что выгляжу довольно нелепо в пижамных штанах и застегнутой на все пуговицы рубашке. Впрочем, для меня это было вполне обычным облачением. Нацуми выглядела роскошно: блестящее кожаное пальто, лайковые брюки, легкие туфли от Гуччи на наборных каблуках. На лоб была надвинута черная фуражка с золотыми позументами. Ни дать ни взять эсэсовский офицер из фильма про войну или хозяйка садомазохистского салона для преуспевающих бизнесменов, любителей сомнительных развлечений.

— Ну, можно сказать, что я отдыхала. — Я старалась выглядеть приветливой, хотя была несколько растеряна. Теперь она будет думать, что этот неряшливый наряд — моя любимая домашняя одежда. И уж тем более мне не хотелось, чтобы она знала, что я только что любовалась собой, примеряя кимоно, в котором намерена красоваться на их приеме. Внезапно мне пришло в голову, что Такео прислал ее вместо себя, потому что не желает меня видеть. Чтобы как-то прояснить ситуацию, я спросила: — Это ваш «рейндж-ровер» у меня под окнами? Лучше бы не оставлять его на пути соседских машин, а то его могут отбуксировать.

— Агентство по продаже автомобилей дало мне его во временное пользование, поэтому это меня не особенно волнует. К тому же эта машина больше буксировочных и потребуются специальные усилия, чтобы ее оттащить. Когда Такео несколько дней тому назад разбил свою машину, полиции пришлось найти специальный грузовик, чтобы ее увезти.

Итак, несмотря на то что Такео надеялся сохранить инцидент в тайне, Нацуми была в курсе. Осталось понять, хорошо это или плохо?

— Что же вы не проходите? — сказала я ей.

— Не слишком много женщин вашего возраста имеют собственные квартиры, — заметила Нацуми, разувшись и проходя в комнату. — Ваши родители вас поддерживают?

— Я научилась обеспечивать себя сама. К тому же это не такое уж прекрасное место.

— Да бросьте. Мы, японцы, всегда говорим о своих квартирах в таком духе: они, мол, у нас некрасивые, бедно обставленные, но ваша студия — это что-то особенное. Вы определенно имеете склонность к оформлению интерьера.

— Зато с цветами у меня ничего не получается, — сказала я, увидев, что она разглядывает композицию, составленную из паслена, принесенного ее братом.

— Чтобы изучить искусство икебаны, нужны годы. Посмотрите на вашу тетю и ее подруг. Они занимаются этим почти сорок лет.

— А как давно вы этим занимаетесь? — спросила я, проходя на кухню и включая маленький кипятильник, чтобы приготовить чай.

— С шестнадцати лет. А Такео вообще начал заниматься с десяти, потому что именно он должен унаследовать школу.

Кожаные штаны Нацуми заскрипели, когда она присела на низенький стульчик у моего газового обогревателя, пылающего синим искусственным огнем.

— Я им сказала, что собираюсь замуж, и нет никакого смысла учить меня икебане. Но мой отец заявил, что ни один молодой человек из приличной семьи не женится на Каяме, которая не умеет собирать цветочные композиции. Мне пришлось попробовать, и это оказалось даже забавно. Я составляю витринные композиции в токийских бутиках, — гордо добавила она. — По крайней мере, это веселее, чем вечно торчать в Каяма Каикан. — Нацуми помахала своей тонкой ручкой с ногтями, покрытыми лаком цвета крови: — Пожалуйста, никакого чая. Я от него пухну. У вас нет содовой с женьшенем?

— К сожалению, нет. Могу предложить просто воды или грейпфрутового соку.

— Может, у вас есть «Эвиан»?

Я отрицательно покачала головой, и Нацуми сказала:

— Ладно, тогда ничего не нужно. Никак не могу перестать осторожничать.

Несмотря на то что я сама вела себя подобным образом в гостях у госпожи Коды, меня задело ее поведение. Можно подумать, я собираюсь ее отравить. Сидеть рядом с Нацуми и пить чай было бы невежливо, поэтому я отставила в сторону чашку и устроилась напротив нее, подвинув кимоно, второпях брошенное на стул. Шелк зашуршал и сверкающим водопадом стек на пол.

— Идете на костюмированный вечер? — спросила Нацуми.

— Не совсем, — ответила я. Мне не хотелось, чтобы она знала, к чему я готовлюсь: с нее станется заявить, что кимоно никуда не годится. — Может, вам интересно: в прошлом году в Лондоне в музее Виктории и Альберта проходила большая выставка средневековых кимоно. В других странах проявляют к нашим кимоно больший интерес, чем мы сами.

— Вообще-то я пришла к вам не для того, чтобы обсуждать тряпки, — сказала Нацуми, забыв, что о тряпках она заговорила первой. — Я хотела бы предупредить вас о своем братце. Между нами девочками.

— Что такое? — Должно быть, она знала, что несколько дней назад я была вместе с Такео в его офисе. Что еще, интересно, она услышала через закрытые двери?

— Тебе будет больно, очень больно. Он будет играть с тобой как кошка с мышкой, но до серьезного дело не дойдет.

Я почувствовала, как мое лицо заливается румянцем. Она знала. Ужас какой стыд, как сказала бы тетя Норие. И с какой стати она перешла со мной на «ты»?

— О, конечно, я понимаю твои намерения. Он богат, у него никого нет, и возраст вполне соответствует, пока ты не нашла себе кого-нибудь помоложе. — Нацуми ухмыльнулась из-под козырька своей фуражки, став похожей на самого противного полицейского чиновника, какого мне только приходилось встречать здесь, в Японии.

— Я такого же возраста, как вы и Такео. И все мы в равной степени подходим для брака, но хочу вас заверить, что у меня нет никаких видов на вашего брата.

— Как же ты смеешь мне лгать?! — Голос Нацуми зазвенел.

Наверное, ей хотелось бы, чтобы я в раскаянии бросилась к ней в ноги и с просьбой о прощении начала биться головой о татами, но этого от меня дождаться трудно.

— Такео — ваш брат, а не муж, — сказала я. — И если он проводит время с другой женщиной, это не значит, что он вас обманывает, просто у него своя жизнь. А вас он любит по-другому.

— Да что ты знаешь о любви?! И что ты знаешь о семье?! Ты даже не живешь со своими родителями — наверняка они тебя выгнали! Да, ты определенно одной крови со своей теткой. — Нацуми была в страшном возбуждении.

— Никто не выгонял из дома мою тетю. И я должна сказать вам, что по крови мы даже не родственники. Ее муж — брат моего отца.

— Отец-японец еще не делает японкой тебя саму. Мой отец никогда не примет тебя, а это означает, что Такео никогда не женится на тебе.

Я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться:

— Это только у вас свадьбы-женитьбы на уме. А у меня есть о чем подумать и без этого.

— Ну да, небось о твоей блестящей карьере. — Она вызывающе посмотрела на меня. — Зачем ты притворяешься, что тебя интересует икебана? Впрочем, ты совершенно права: у тебя действительно ничего не получается! У кого-то есть к этому призвание, а у кого-то нет. Если говорить о тебе, то ты совершенно безнадежна, занимайся хоть каждый день.

Пока Нацуми источала свой яд, я одним ухом прислушивалась к суматохе, начавшейся на улице. Подойдя к окну, я отодвинула сёдзи и выглянула наружу. Стоя к Нацуми спиной, я спросила:

— Вы уверены, что не хотите чаю? Горло-то наверняка пересохло?

— Нет. Я уверена, что ты подсыпала туда яду! Ты, должно быть, хорошо знаешь, как с ним обращаться, раз сумела разыграть легкое отравление на выставке в «Мицутане». Ты можешь одурачить Коду-сан или моего брата, но не меня! — Нацуми вскочила со стула и пнула ногой мой газовый обогреватель. Она выругалась, и я почувствовала в воздухе едкий запах горелой резины.

— С вами все в порядке? Мне бы не хотелось, чтобы на вас загорелась одежда, — сказала я.

— Я сейчас расплавлюсь, — завизжала Нацуми, в отчаянии хватаясь за свою затянутую в лакированную кожу ногу. Я позволила себе улыбнуться не раньше, чем убедилась, что ей ничего не угрожает.

— Вы слишком горячитесь, Нацуми-сан.

Бросив на меня взгляд, полный злобы, она сорвалась с места и кинулась к двери, спотыкаясь в своих слишком узких туфлях. Когда дверь за ней захлопнулась, я отодвинула сёдзи, чтобы понаблюдать, как брат господина Ваки на тягаче начинает оттаскивать «рейндж-ровер» Нацуми. Когда тягач натужно загудел, поднимая огромную машину, Нацуми закричала. Водитель не обратил на нее никакого внимания, и тягач двинулся вперед. Нацуми, подворачивая ноги на высоких каблуках, побежала за ним, расточая проклятия, которые я никак не ожидала услышать из уст наследницы цветочного короля.

— Мой брат оттащил эту машину на свою собственную стоянку. Злобной принцессе придется заплатить сорок тысяч иен для того, чтобы снова оказаться на колесах, — сказал господин Вака, когда часом позже я зашла в «Фэмили Март».

— Откуда вы узнали, что ко мне приезжала именно Нацуми Каяма?

— Она заходила сюда, чтобы купить сигарет, и спрашивала ваш адрес. Она знала номер дома, но не знала названия улицы.

— И вслед за ней вы нарочно отправили своего брата на тягаче?

— Да ничего подобного. Я просто прозрачно намекнул ей, что машины таких размеров часто оказываются на наших улицах в довольно невыгодном положении. Я сказал ей, что на вашей улице нет места, где можно было бы запарковать «рейндж-ровер», а она назвала меня назойливым старым конем. Тогда-то я и позвонил Юджи, и... — Он весело захихикал. — Мой брат сказал, что Кооперативное сообщество по благоустройству Янаки беспощадно к неправильно запаркованным автомобилям. Произошло то, что должно было произойти.

— Надеюсь, она не вернется сюда устраивать скандал.

— Да, эта молодая леди — одно сплошное беспокойство. — Господин Вака вынужден был отвлечься от разговора, потому что в магазин вошел средних лет мужчина и попросил чашечку оден — густой, обжигающей рыбной похлебки, которая была фирменным блюдом «Фэмили Март». Господин Вака налил клиенту супа и с улыбкой выбил чек, не забыв сдобрить блюдо комплиментами в адрес сына клиента, который так вежливо вел себя вчера, когда заходил в магазин.

После того как дверной звонок возвестил о том, что мужчина вышел, господин Вака вернулся к разговору:

— Нацуми Каяма вполне могла убить Сакуру Сато. Она была в школе в тот вечер, когда все произошло, и, более того, она была на выставке в тот день, когда вас пытались отравить.

— Откуда вы знаете об отравлении? Я вам ничего не говорила.

— Ваша тетя мне рассказала, когда заходила купить яйца. Она вскользь упомянула о случившемся, рассуждая о том, что для восстановления вашего здоровья необходимы самые свежайшие продукты.

— А вы рассказывали кому-нибудь, что меня пытались отравить?

— Зачем? Если уж кто-то нечисто играет, то это прекрасное доказательство вины. Человеку, совершившему такое преступление, нельзя позволить остаться на свободе!

— Полиции об этом известно. А мне не хотелось бы, чтобы вы кому-то об этом рассказывали, потому что это чревато очередным скандалом вокруг семейства Каяма.

— С каких это пор вы стали о них заботиться? — изрек господин Вака.

— А и не забочусь. — Я чувствовала себя неуютно. — Просто довольно уже того, что в здании школы было совершено убийство. А потом еще эта группа защитников окружающей среды, которая делает все возможное, чтобы школу прикрыли.

— И дочь, которая нарушает правила парковки. Иемото должно быть стыдно, — сказал господин Вака. — Интересно, когда же он вычеркнет ее из списка своей семьи.

— Не смешите меня. — сказала я господину Ваке. — Я и так уже чуть не умерла от смеха сегодня.

— Смех полезен для здоровья так же, как и эта новая жевательная резинка! Она содержит экстракты вишневых лепестков и зверобоя, что весьма освежает дыхание в период войны с депрессией. Не хотите ли попробовать?

Как только я вышла из «Фэмили Март», я вытащила резинку изо рта и, завернув ее в фольгу, стала искать место, куда бы ее выбросить. Поскольку вишневые вечеринки были в самом разгаре, вокруг стояло много мусорных контейнеров, и я выбросила жвачку в тот, что располагался ближе к парку.

— Онеесаи! — Кто-то окликнул меня, и я обернулась. Пьяный рабочий, разлегшийся с напарником под деревом на одеяле, назвал меня сестренкой — так обычно мужчины обращаются к девушкам, когда хотят их снять. — Давай глотни пива. По тебе видно, что ты хочешь прилечь, хе-хе.

— Да, иди сюда, отдохни с нами.

Я понимала, что эти мужчины никакой опасности не представляют, но они заметили то, о чем забыла я, выходя из своей квартиры: на мне все еще были надеты пижамные штаны в розово-зеленых узорах. Ужас какой! Почему господин Вака ничего не сказал мне об этом?

Все, что я могла сделать — так это как можно выше задрать подбородок, невольно подражая Нацуми Каяме, собраться с духом и пройти мимо. Смех тянулся за мной, как клубы пара из горшочка с оден в магазине господина Ваки.

Нервы мои не выдержали, и я побежала, но это только усилило всеобщее веселье; пришлось перейти на быстрый шаг. Минуя Чайный дом Янаки, я поглядывала в окна в надежде, что не попадусь на глаза Ричарду или еще кому-нибудь из знакомых. Ричарда в чайной не было, но две девушки школьного возраста начали тыкать пальцами в мои штаны и хихикать. Я поприветствовала их кивком головы и постаралась как можно скорее завернуть за спасительный угол. Попав в квартиру, я закрыла за собой дверь и обессилено свалилась на татами. Затем я встала, налила себе пива и таким образом отметила окончание этого совершенно никудышного дня.

24

Ранним воскресным утром, загрузив фургончик товаром, я отправилась на рынок Того. Место, которое мне выделили устроители, было не слишком удачным — у самого выхода, — так что люди, подходившие ко мне, уже успели потратить свои деньги и успокоиться. Но были и такие, которые замешкались с покупками и спохватились у моего так называемого прилавка, а потому за пару часов я все-таки умудрилась заработать тысяч двадцать.

В девять утра, подсчитывая выручку, я подняла голову и углядела в стремившейся к выходу толпе пожилого человека с повязкой на глазу и небольшим пакетом в руках. Я окликнула его, и господин Исида, а это был, конечно, он, остановился.

— Я искал вас, но с одним глазом это оказалось нелегкой задачей, — посетовал он, облокотившись на бело-голубую хибачи, предназначенную мной для продажи. Со стороны мы, должно быть, выглядели как два сельских жителя, проводящих утро у печурки за неспешным разговором.

— Надеюсь, ваш глаз понемногу заживает? — спросила я.

— Перед глазами до сих пор все плывет, и голова болит, — пожаловался учитель. — Доктора говорят, что должно пройти время.

Он наклонился ко мне, переходя на шепот:

— Я одолжил вам «минивэн», чтобы оказать дружескую услугу, но, кажется, оказал медвежью. Больно смотреть, как дипломированный специалист по антиквариату сидит на брезентовой подстилке и торгуется со всякой деревенщиной. Вам следовало послать кого-нибудь вместо себя, например вашего приятеля Рэндалла.

— Ричарда? Это классический покупатель, он не продал бы и пуговицы! — Мне не хотелось вдаваться в новые подробности наших с Ричардом отношений. — Но почему бы вам не присесть на минутку? Я хотела бы кое-что показать. — Расстегнув свой пояс с деньгами, я вытащила фотографию матери Такео. — Представьте эту женщину двадцать лет спустя. Могла ли она оказаться той дамой с сюибанами, что заходила в вашу лавку?

Господин Исида долго вертел снимок в руках, поднося его к здоровому глазу и старательно щурясь.

— Не могу сказать точно. Кимоно то же самое, без сомнения... — протянул он задумчиво. — Эта женщина так свежа и прелестна. Неужели она могла превратиться в столь заурядную даму средних лет?

— Ясно. Тогда еще одно фото. — Я порылась в своем рюкзаке и выудила рекламный проспект школы Каяма, который мне вручили в первый день занятий. На первой странице красовалась Сакура с ножницами, обрезающая стебли цветов. Под снимком было написано: «Мастер икебаны делится своим опытом».

Господин Исида повертел брошюру тем же манером, что и фотографию, сохраняя на лице безразличное выражение. Затем он коротко кивнул и заявил, нахмурившись:

— Эта женщина вполне могла быть той женщиной. Но та ли это женщина, я утверждать не берусь. Мое зрение сильно ослабело. К тому же мне больно, когда я вынужден пристально вглядываться.

— Ради бога, простите! — вскричала я. — Я требую слишком многого.

— А знаете ли вы, во что я пристально вглядывался полчаса тому назад? — спросил он, явно смягчившись. — Там, за углом, где продаются вещи посерьезнее, я видел тарелку Имари! Точно такую, как те, что вы мне показывали. Правда, она уже продана.

— О нет! — Я расстроилась и не смогла этого скрыть. Но даже если бы тарелка оставалась у продавца, я все равно не смогла бы до нее добраться. Кто-то же должен оставаться в лавке, или как?

— Владелица запросила пять тысяч иен. Она понятия не имеет о ее настоящей цене. Впрочем, одинокая тарелка немногого стоит.

— Какая чудесная у кого-то будет сделка, — произнесла я угрюмо.

— Продав комплект из десяти тарелок, вы могли бы неплохо заработать, что да — то да. — Господин Исида продолжал сыпать соль на мои раны. — Такой сервиз может стоить сто пятьдесят тысяч иен, а то и больше.

— Что теперь говорить. Вы сказали, тарелка уже продана. — Я пожала плечами.

— Разумеется. Она продала ее мне. — Господин Исида поднял свой пакет повыше. — Желаете взглянуть?

Тарелка Имари была восхитительна, как все тарелки Имари. Белая с голубым глазурь, разноцветные птицы и бабочки, золотой бамбук. Все как положено: роспись идеальна, а донышко сияет мягким кремовым светом.

— Не уступите ли ее мне? — У меня пересохло в горле. — Я бы дала вам хорошую цену! Как посреднику вам полагается...

— Мне полагается четыре тысячи, — усмехнулся учитель. — Ровно столько, сколько я заплатил.

— Вы же сказали, она просила пять тысяч иен!

— Мало ли что она просила. Я поторговался, — сказал господин Исида поучительно и поднял указательный палец. — Вот почему мне не нравится ваше пребывание на этом рынке. Здесь все настроены покупать по дешевке.

Я осторожно обернула свое неожиданное приобретение старыми газетами и уложила на сиденье фургончика. Десять изумительной красоты тарелок отправятся в приличный антикварный бутик, тогда как девять еще долго прозябали бы на блошином рынке. Господин Исида присмотрел за моим товаром, пока я бегала к машине, я даже успела перехватить на ходу шоколадный блинчик и, обжигаясь, выпить кофе.

Поблагодарив учителя, отправившегося домой, я заняла свое место и приготовилась дальше скучать.

Усталая толпа текла мимо меня к выходу, за целый час ко мне подошла лишь одна покупательница, да и та взяла три недорогих блюдечка, утверждая, что дома у нее есть такие же, белые с голубым узором.

«Теперь у вас целый сервиз», — сказала я ей, мысленно облизываясь в предвкушении сделки с моим целым сервизом в золоченых бабочках и птицах. Попрощавшись с довольной домохозяйкой, я задумалась о том, что, если верить Ричарду Рэндаллу, сулил городу Токио сегодняшний день. И если это что-то на самом деле страшная угроза, то не стану ли я рвать на себе волосы, вспоминая, что могла все предотвратить, вовремя рассказав лейтенанту Хате. Мои раздумья были прерваны противным звуком чиркнувшего по брезенту ботинка. Точнее, детского ботиночка. Его обладатель — маленький светловолосый мальчик — поскользнулся и, коротко вскрикнув, оказался в самой гуще выставленного на подстилке товара. Мне повезло: там, где он шлепнулся, были разложены старинные плетеные корзины, приземлись он чуть левее, все мои фарфоровые чашки соба лежали бы теперь в осколках.

— Мама! — испугался он и тут же ударился в слезы.

— Ты не ушибся, малыш? — Я заглянула ему в лицо, призывая на помощь всю свою выдержку, чтобы не шлепнуть его за покушение на мою собственность. — Где твоя мама?

— Мама занята! А дядя Ричард меня потерял! — Слезы ручьем текли по испуганной мордашке.

Что-то знакомое мелькнуло в его водянисто-голубых глазах... И этот свитерок с надписью «Дораэмон» поперек груди... Господи, это же юный Брэйтуэйт! Тот самый, что пытался подстричь свою золотоволосую сестренку пластиковыми ножницами. А дядя Ричард — это мой бывший дружок, мистер Рэндалл, увлекшийся, по-видимому, мыслями о своем новом высоком предназначении. В роли экологического террориста.

— Тебя зовут Дональд, не так ли? — спросила я, поражаясь невероятному совпадению. Как вышло, что он поскользнулся именно на моей подстилке, когда вокруг сотня точно таких же кусков брезента?

Не зря Ричард меня поддразнивал — как он там меня назвал? — всехней мамочкой. Похоже, так оно и есть, раз чужие дети буквально валятся мне на голову.

— Меня зовут Дэвид! — оскорбился ребенок.

— Ну, Дэвид так Дэвид. Ты пришел сюда с дядей Ричардом, верно?

Он кивнул и вспомнил, что нужно еще поплакать. Мне, наверное, следовало прижать его к себе и утешить, но почему-то совсем не хотелось. То ли из-за его высокомерной матери, то ли из-за его сопливого носа. Скорее последнее. Я молча протянула ему остаток шоколадного блинчика. Это сработало, по крайней мере, он затих на мгновение.

И что мне, скажите на милость, делать с чужим, перемазанным шоколадом, зареванным детенышем?

Кажется, я была к Лиле несправедлива. Мне хватило десяти минут, чтобы устать от одного, а у нее таких целая троица — поневоле станешь удирать из дому при любой возможности. Необходимо срочно найти растяпу Ричарда и вручить ему дорогую потерю.

— Простите, вы не могли бы присмотреть немного за моим товаром? — обратилась я к своему соседу — мужчине, торговавшему эротическими гравюрами девятнадцатого века. Он с самого утра поглядывал на меня, пристроившись за своим стендом с шедеврами, и появление Дэвида его явно разочаровало.

— Боюсь, что нет, — торопливо ответил он. — Дети должны оставаться дома, им нечего делать на блошином рынке.

— Это не мой ребенок! — Неужели рыдающий белокурый Дэвид смахивал на моего сына?

— Если не ваш, то отведите его в полицию. — Мой сосед нахмурился и демонстративно отвернулся, уткнувшись в свои веселые картинки.

— Придется нам работать вместе, — сказала я Дэвиду. — Ты любишь плетеные корзинки?

О да, он любил корзинки. По крайней мере, он перещупал их все, а в тех, что покрупнее, даже посидел.

Люди обращали внимание на светленького гайдзинского ребенка, копошащегося в старинном барахле, и, как ни смешно, моя торговля заметно оживилась. Одна облизанная и обсосанная корзина даже ушла за хорошие деньги, хотя Дэвид поднял ужасный крик, когда его из нее вынимали. Прошел еще час, досада моя испарилась, но я все же поглядывала в толпу, пытаясь высмотреть Лилю или Ричарда, спохватившихся наконец... Но нет, напрасный труд.

После полудня рынок начал пустеть, покупатели схлынули, торговцы исчезали один за другим, и я принялась паковать оставшиеся предметы старины. Так или иначе, присутствие Дэвида мне не слишком помешало, пару тысяч иен можно было смело записать на его счет. Привязав мальчика к себе шелковым цветастым поясом от кимоно, чтобы он не потерялся еще раз, я быстро совершала переходы от расстеленного брезента к фургону, стоявшему на паркинге. Кое-кому такой способ показался бы не слишком гуманным, но Дэвид был в восторге. Я сказала ему, что мы играем в маленькую куклу и ее шустрого кукловода.

После этого мы обошли рынок два раза в поисках отчаянно ищущих Дэвида родственников.

Я старательно опрашивала торговцев: не попадался ли им на глаза невысокий светловолосый мужчина с двумя детьми?

— Попадался, — ответила женщина, стоявшая у самого входа. — Хорошенький блондинчик в черной кожаной одежде? Он толкал впереди себя коляску с девочкой, а за собой тащил мальчика. Он нервно расспрашивал всех и каждого о ребенке, похожем на вашего. — Она кивнула на Дэвида.

— И куда они пошли?

— Обошли рынок, а потом вышли за ворота. Кажется, я видела их после. Они направлялись в полицейский участок.

— Прекрасно. — Поблагодарив ее, мы отправились туда же. Ричард Рэндалл побывал здесь недавно и оставил заявление о пропаже ребенка. Полицейский оглядывал Дэвида с ног до головы, пока я сбивчиво рассказывала, что знаю мальчика, то есть его маму, то есть дядю... В конце концов он вздохнул с облегчением и посоветовал мне отвести ребенка туда, где тот живет. Полагаю, что этот доверчивый жест был в немалой степени спровоцирован жалобными воплями юного Брэйтуэйта — инспектор с трудом представлял себе, чем его можно утихомирить. Я, между прочим, тоже. Когда Дэвид был наконец препровожден к машине и усажен на заднее сиденье, он продолжал в том же духе, только теперь он скулил и завывал, ни дать ни взять — голодный пес.

— Подозреваю, что ты будешь первой собакой, которой разрешат проживать в Роппонги-Хиллс, — заметила я, не особенно раздражаясь. «Еще немного потерпеть — и ужасный ребенок будет сдан с рук на руки, а если его мать еще не вернулась, то господин Ои всегда на рабочем месте», — думала я, пробиваясь в гуще машин.

— Собакой? Мама говорит, собаки грязные!

— Ну... Такой чудесный мальчик, как ты, непременно был бы чистеньким хорошеньким коккер-спаниелем.

— Нет! Доберманом! Дэвид хочет доберманом! — Слезы брызнули во все стороны.

Добравшись до забитого автомобилями паркинга Роппонги-Хиллс, я припарковала фургончик сикось-накось и, крепко взяв мальчика за руку, повела его домой.

— Миссис Брэйтуэйт дома, — запричитал консьерж, увидев нас с Дэвидом в вестибюле. — Ей, наверное, и в голову не приходит, что с детьми что-то не так. Мистер Брэйтуэйт в отъезде, а с малышами столько хлопот!

— Не сомневаюсь, — проворчала я. — Я видела всех троих в сборе.

— О да, она, вероятно, наслаждается свободной минуткой, — продолжал господин Ои. — Мы позвоним ей прямо сейчас и сообщим радостную новость. Дэвид-сан приехал домой!

Он нажал нужные кнопки на панели интеркома. «Радостная новость Дэвид» получил огромный леденец в форме вишневого бутона и покорно им захрустел.

— Никто не отвечает. — Консьерж взглянул на меня озадаченно. — Вероятно, мадам разговаривает по другому телефону. У нее две линии! Но она дома, без сомнения, я недавно пропустил к ней посетителя.

— Может, нам подняться и постучать? — спросила я, помня, как сама порой не подхожу к телефону, будучи занята чем-нибудь интересным.

— Да, пожалуйста. Если она вдруг не откроет, спускайтесь вниз. Я найду, чем развлечь малыша. У меня тут есть маленький телевизор.

— Дэвид хочет «Дораэмона»! — напомнил нам малыш, хлюпая недоеденным леденцом.

Поднимаясь наверх, я взглянула в зеркало на стене кабины, выпрямилась и поправила Дэвиду волосы. В прошлый раз, глядя в это самое зеркало, я предавалась воспоминаниям о Хью. Сегодня они меня не потревожили. То ли чувства к господину Глендиннингу окончательно сгинули, то ли зеркало было недостаточно чистым. А если верно первое, то когда это случилось?

В тот вечер, когда Такео вышел вслед за мной из бразильского клуба? Или когда мы стояли с ним у окна в офисе Каяма? Как бы то ни было, я влипла — сомнений никаких. Меня угораздило влюбиться в парня, на которого я нагоняю тоску. В парня, тайную мечту которого я почти загубила, предположив, что посуду со школьного склада унесла Сакура, а не Рейко Каяма, а ему так хотелось в это верить.

Седьмой этаж. Двери лифта открылись, и Дэвид со всех ног помчался к своей квартире. Догнав его у дверей, я нажала кнопку звонка. Нет ответа. Я попробовала еще раз. Тихо.

Тревожное предчувствие заскреблось у меня под ложечкой. Консьерж утверждал, что пропустил к Лиле гостя. Он был уверен, что она не выходила. Может быть, ей плохо? Или?.. «Или она убита», — подумала я. Жертва номер два, леди и джентльмены.

— Дэвид хочет пи-пи! — заверещал мальчик, выразительно прижимая руку к молнии на штанишках.

— Погоди. — Мысли мои пугались. Лиля, вероятно, мертва, а Дэвид вот-вот напрудит на роскошный кремовый ковер. За сегодняшний день мы успели так близко познакомиться, что отсутствие на нем памперсов уже не было для меня секретом.

Я настойчиво постучала и громко произнесла Лилино имя. Дэвид обиженно всхлипывал и приплясывал на месте. В этот момент я вспомнила о ключе. На брелоке у меня до сих пор болтался ключ от квартиры Хью, который меня любезно не попросили вернуть. Шанс, что он подойдет к этой двери, был невелик, но попробовать стоило. Я вынула связку из рюкзака и ткнула ключом в замок. Он легко вошел в скважину, но не повернулся. Зато, повинуясь мягкому нажатию, повернулась дверная ручка, и дверь распахнулась. Не заперто.

Дэвид вихрем ворвался в квартиру и исчез в ванной комнате. Я прошла в гостиную, где царил такой же узнаваемый детский беспорядок, что и в прошлый раз. Разбросанные игрушки, посуда... А это что-то новенькое: на кофейном столике появился элегантный букет из длинных вишневых веток, искусно задрапированных дымчатым газом. «Сделано в Каяма». И клейма искать не надо. Я прошла на кухню, надеясь обнаружить там Лилю или то, что от нее осталось. На кухонном столе стояли бутылка шампанского и два бокала. Лиля готовится к приезду мужа, как это мило. Я заглянула в детские спальни, затем в хозяйскую, где постель была не застелена, — никого.

Дэвид вышел из ванной и довольно огляделся.

— Ты и я можем играть целый день!

— Нет, сначала мы должны найти твою мамочку. И убедиться, что с ней все в порядке. А пока мне придется отвести тебя к господину Ои. Он ведь тебе нравится?

— Леденцовый дядя? — Дэвид задумался.

— Он самый. А чтобы ты не заскучал, мы прихватим твою самую любимую игрушку, — уговаривала я. — Где живет твоя любимая игрушка?

— Дораэмон? Он живет вот здесь! — Дэвид потянул меня за руку в мамину спальню и ткнул пальцем в белую дверь маленькой гардеробной.

— Прекрасно. Давай пригласим его в гости к дядюшке Ои! — Я толкнула дверь и вошла внутрь, озираясь в поисках Дэвидова любимца.

Не знаю, кто закричал первым, но через секунду в квартире стоял непереносимый ор. Вместо мультяшного персонажа, набитого поролоновой стружкой, я обнаружила двух героев мыльной оперы. Неглиже. Впрочем, не совсем неглиже: на Лиле был черный кружевной пояс для чулок, а Масанобу Каяма придерживал полотенце на бедрах.

— Мамочка не умеет играть с Дораэмоном! — заявил Дэвид удовлетворенно, вытаскивая огромного голубого кота прямо из-под голых ног иемото. — Дораэмон — мой дружок!

25

Я вылетела оттуда как пробка. Двери хлопали. Лиля причитала: это, мол, незаконное вторжение на частную территорию. Масанобу Каяма грозил мне небесной карой: если я пророню хоть полслова, не видать мне учительского сертификата как своих ушей. Возвращенный в семью Дэвид громко пел. Что-то из «Дораэмона», кто бы сомневался.

Пока я стояла в кабине лифта, меня так трясло, что, спустившись наконец, я с трудом узнала господина Ои, окликнувшего меня, чтобы попрощаться. Забравшись в машину, я сидела несколько минут молча и не двигаясь, чтобы прийти в себя. Руки у меня дрожали.

У Лили Брэйтуэйт роман с иемото. Понятное дело, она знала в Каяма все ходы и выходы. И эти царапины на ее спине, показавшиеся мне следами детских шалостей, были следами шалостей другого рода... Ну и ногти, однако, у достопочтенного господина Каямы!

Теперь вопрос: знала ли об этом Сакура? Наверняка. Думаю, что Лиля была не первой студенткой, на которую господин учитель положил глаз. Хорошенькая чуть старше тридцати дамочка с длинным холеным телом. И мистер Брэйтуэйт вечно в отсутствии, в холодной Канаде. Ему и невдомек.

Кто, скорее всего, был в курсе, так это мой дружок Ричард Рэндалл, не зря же он сидел с тремя малышами, пока мама отлучалась на часок-другой. Да, куража Лиле не занимать. Как она тогда сказала? «Мне нравится, когда что-то происходит, это делает жизнь не такой однообразной».

Я повернула ключ зажигания и направилась в сторону Сибуи, туда, где Ричард снимал квартиру. Полицейские обещали ему позвонить и сообщить хорошие новости. Так что он встретит меня, рассыпаясь в благодарностях.

Я на удивление быстро нашла место для паркинга и, запирая фургон, тщательно проверила все двери: внутри было полно любимого мною драгоценного старья. Вилла Лунного Света — так назывался дом Ричарда. На квартиру здесь моих двух миллионов в год не хватало, но я не слишком расстраивалась. Я поселилась в Янаке, а Янака поселился в моем сердце.

В холле, в пышном псевдовикторианском кресле, расположился молодой человек в красной бейсбольной куртке, уткнувшийся в газету на испанском языке. Я на всякий случай сразу зашла за угол. Вдруг это Че, подстерегающий Ричарда? Но нет, это был не лидер «зеленых» террористов.

— Вы ведь Энрике, верно? — спросила я по-испански, и он радостно встрепенулся.

— Рей-сан! — Он широко улыбнулся, подняв ко мне лицо. — А я здесь сиестой наслаждаюсь, пока Ричард возится с детьми. На мой вкус, они слишком шумные и подвижные.

«На мой вкус, ты — тоже», — подумала я, припомнив танцующий сандвич, который они изображали с Ричардом на дискотеке, зажав меня в тиски.

Присев рядом с ним, я спросила:

— Так Ричард был здесь все это время? Зачем же они отправили меня с Дэвидом в Роппонги-Хиллс? Какая нелепость!

— О да. Ричард ужасно расстроился, когда копы ему позвонили. — Энрике взглянул на меня лукаво. — И как там все обошлось? — На лице у него было написано, что ему многое известно.

— Так себе. Прямо на них и наткнулась, — пожаловалась я. — Теперь чувствую себя идиоткой.

— Че говорил нам, что большой цветочный босс — безнравственный тип. То, что вы увидели, подтверждает его слова?

— А что я такого увидела? Он вдовец и может позволить себе маленькие приключения. Другое дело — Лиля. Она замужем, если я не ошибаюсь.

— Любовь не должна быть такой, — произнес Энрике со значением.

— Вот как? А какой же она должна быть? — спросила я с усмешкой. Честно говоря, меня раздражал тот факт, что Ричард делился с Энрике своими секретами. Вместо того чтобы делиться со мной.

— Любовь должна быть навсегда! А не так: сегодня любовь, а завтра черт знает что. Вот Ричард, например... — Он слегка нахмурился. — Он такой ветреный. Сначала просто с ума сходит, бросается в любовь, будто с обрыва, а потом — фр-р — и мгновенно остывает. Просто как снег в тропиках! Единственное существо, к которому он испытывает постоянное чувство, это вы.

— Ну да, как же, — грустно усмехнулась я. — На меня ему вообще наплевать. Он теперь борется с пестицидами и ни о чем другом знать не желает. Он даже отказался сообщить мне, что за сюрприз готовят «зеленые» воины Че Фуджисавы. Разведчик, называется.

— Да он сам, наверное, не знает, — утешил меня Энрике. — Тень на плетень наводит, вот и все. Если я что-то успел выяснить об этом парне, так это то, что он мастер пускать пыль в глаза.

Я улыбнулась Энрике — люблю, когда используют старые поговорки — и спросила:

— Но вы-то знаете, в чем дело, не так ли?

— Куда уж мне, я мелкая сошка. — Он покачал головой. — Ричард с его умением заговаривать зубы журналистам ценится в организации гораздо больше. Но и ему всего не говорят.

— Это они зря. Он бы им здорово пригодился, — проворчала я. — Ну что ж, я, пожалуй, пойду наверх. Поговорю с ним о Лиле.

— При детях? — ужаснулся Энрике.

— А то как же.

Квартира чистюли Ричарда сияла выскобленными деревянными полами и черной глянцевой кожей диванов. На книжных полках — россыпь цветных корешков и видеокассет с японскими мультиками. Один из них успешно приковал к стульям Дональда и Дарси. «Карманные монстры», сделан в начале девяностых и тогда же заработал дурную славу: тысячи японских детей бились в истерических припадках, напуганные мерцающими глазами одного из персонажей. Непохоже было, что на Лилиных отпрысков фильм подействует таким же образом. Дональд скучно взглянул на меня и вместо приветствия засунул палец еще глубже в нос. Безмятежная Дарси не удостоила меня даже этим, уткнувшись в раскрошенный шоколадный бисквит, который она запивала из пластиковой чашки-непроливайки.

— Умеешь ты с ними управляться, — заметила я с одобрением.

— О нет, это ты умеешь! Мне звонила полиция, и я все знаю о ваших приключениях. Как тебе удалось отыскать беднягу Дэвида? И куда ты его дела?

— Долго рассказывать. Лучше скажи мне, как тебе удалось его потерять?

— Он просто выскользнул у меня из рук, пока я истекал слюной у прилавка с винтажными джинсами «Ливайз». Полчаса я метался по блошиному рынку в надежде его обнаружить, а потом уже испугался — его ведь могли и украсть. — Говоря это, Ричард поманил меня пальцем, кивнув головой в сторону своей спальни. Мы устроились там, оставив дверь открытой, чтобы не выпускать детей из виду.

— Я отвезла Дэвида в Роппонги-Хиллс. Лиля была там. И не то чтобы одна. — Я насмешливо подняла бровь.

— Видишь ли... — Ричард виновато вздохнул. — Вначале я и сам не знал, куда она отправляется по субботам и воскресеньям. Дети болтали что-то невразумительное о цветочном человеке, но я думал, они имеют в виду симпатичного мальчишку, доставляющего букеты. Че и его ребята объяснили мне, как все обстоит на самом деле.

— Это любовь? — спросила я, зная, что он ответит. У меня не было сомнений в том, что брак Лили выживет, а история с иемото увянет, как сорванные луговые фиалки. Что ж, тем лучше для этих детей.

— Какая там любовь... Все дело в ее тщеславии. Лиля стала президентом иностранных студентов — это раз. У нее за поясом три учительских сертификата — это два. Точнее — за подвязкой. У нее должны быть прелестные кружевные подвязки.

— Да, неплохие, — утвердительно кивнула я.

— Вот оно что! Ты их видела собственными глазами? Сегодня в Роппонги, я полагаю?

— Дядя Ричард, я хочу еще бисквитик! — донеслось из гостиной. Малыш Дональд вспомнил о нашем существовании.

— Коробка на столе, мой сладкий. Возьми себе сам, — спокойно ответил Ричард и подмигнул мне. — Я пытаюсь воспитать в нем веру в свои собственные возможности.

— Иемото, на мой взгляд, рискует своей репутацией, — заметила я. — Это классический случай сексуального домогательства. Если он бросит Лилю, она может подать на него в суд.

— Сколько в школе учеников, как ты думаешь? — спросил Ричард.

— Тысяч двадцать. И у двенадцати тысяч есть учительские сертификаты. — Я начала догадываться, к чему он ведет.

— То-то и оно! Если бы он употреблял своих студенток каждый раз, когда выдает лицензию или что-то в этом роде, ему пришлось бы изрядно попотеть. Почище, чем дешевой девке в бангкокском притоне.

— Пожалуй что так, — согласилась я, отметив незаурядность сравнения. — Большинство кандидаток на получение лицензии даже не появляются в штаб-квартире Каямы. Они учатся на дому у преподавателей. Так что кое-кто наверняка обошелся без уплаты оброка.

— Сакура знала о шалостях шефа, — заявил Ричард. — Лиля рассказала мне однажды, как Сакура ее напугала, устроив за ней слежку до самого дома. Кузина решила, что дело в ее жилье в Роппонги: дескать, Сакура хотела удостовериться, что адрес достаточно престижен, чтобы назначить Лилю президентом клуба. Держу пари, что Сакуре было до смерти любопытно, где Масанобу Каяма проводит время за интимным завтраком.

Выходит, у Лили и иемото имелся серьезный мотив для убийства. Но стали бы они рисковать? Репутация школы погибла бы навсегда, а Лиля потеряла бы семью, положение в обществе и право видеть детей.

Мысль о том, что мать симпатяги Дэвида могла быть убийцей, заставила меня вздрогнуть. С этими блондинками ни в чем нельзя быть уверенной.

— Зря я оставила его в Роппонги. Это было безответственно. — Я почувствовала дрожь в коленках и прислонилась к стене.

— Не мели ерунды. Ты буквально спасла мальчика на блошином рынке. Это, черт побери, очень даже ответственно. А вот опираться на мою безупречную стенку — безответственно, уверяю тебя. После тебя останутся следы, которые мне придется оттирать. Ты такая грязная, детка.

— Я же не на балу была, а на барахолке. Кстати, что ты там делал, если не секрет?

— Тебя высматривал, что же еще. Подумал, что было бы неплохо помириться, столкнувшись там неожиданно. Вспомнить старые добрые времена, когда я таскал за тобой по рынку всякую рухлядь. Правда, когда я потерял Дэвида, все эти намерения вылетели у меня из головы.

— Откуда тебе известно расписание блошиного рынка Того? И с чего ты, собственно, взял, что я там буду? — Оттого, что Ричард соврал, мне вдруг стало здорово не по себе. Он помолчал некоторое время, затем поднял на меня свои голубые глаза:

— Я узнал об этом от Че.

— Он что, прослушивает мой телефон? — У меня пресеклось дыхание.

— Еще чего! Мы же не какая-нибудь правительственная организация. — Ричард начинал злиться. — Просто за тобой наблюдают, детка.

— Кто?

— «Народ против цветов-убийц», вот кто. Они хотели убедиться, что ты работаешь на господина Баку, я ведь так им сказал.

— О нет...

— Расслабься, он это подтвердил. Сказал, что ты его ученица. Начинающая. Далеко не лучшая.

— Так это Че засовывал мне письма под дверь? — Я мысленно поблагодарила владельца «Фэмили Март» и простила ему нелестную оценку моих деловых способностей.

— Нет. Но раз уж ты спросила... — Ричард сделал паузу и загадочно взглянул на меня. — Я не должен был тебе этого сообщать... — Еще одна длинная пауза. — Они видели, кто подложил письмо. Те, кто следил за тобой, видели женщину у твоих дверей. Два дня назад. — Он цедил слова, наслаждаясь моим нетерпением.

— Кого? Как она выглядела? — Я чуть не подпрыгнула от радости.

— Средних лет. С охапкой цветов под мышкой. Типичная посетительница курсов икебаны. Я подумал было, что это твоя тетя Норие. Но они знают ее в лицо. И хорошо помнят встречу с вами у «Волшебного леса».

— Почему бы им не забыть о Симура навсегда?

— А тебе о них. Точнее, о нас. — Ричард бросил взгляд на часы. — Сейчас полтретьего. Лиля просила меня привезти детей обратно к трем. Подбросишь нас в Роппонги-Хиллс?

— В моем фургоне нет детских креслиц. Это небезопасно. — Я была сама холодность. — Ты прекрасно доберешься на метро.

— Ага, распрекрасно доберусь, — проворчал Ричард.

— Надеюсь, это не разрушит твоих сегодняшних планов? — спросила я со значением.

— Кто-то, кажется, обещал не задавать мне вопросов о делах организации, — мрачно ответил он.

— Молчу, молчу! Увидимся, дорогой. Если, конечно, переживем этот таинственный день. — Я чмокнула его в колючую макушку и направилась к двери. По дороге я сунула юным Брэйтуэйтам по шоколадному бисквиту. Бедные детки.

26

Выткать узор на кимоно — это искусство, а надеть кимоно — это наука. Военная. Надо быть одаренным стратегом, чтобы разобраться с устройством длиннющей нижней юбки, не говоря уже о нижней блузе с рукавами до пола. И не забудьте подобрать нужный оттенок. У меня была голубая рубашка, я собиралась надеть ее под розовое кимоно с зеленой отделкой. Проведя полдня в попытках выгладить километры скользкой ткани, я оделась, но это было еще не все. Следовало обеспечить тылы: приспособить шелковый воротник вокруг шеи, запастись сложенным листочком бумаги васи на случай отсутствия салфетки и выглаженным хлопковым платочком на тот же самый случай. Все это пришлось заткнуть за пазуху в прямом смысле этого слова. Поверх я накинула легкое кимоно из шелковой ткани и приготовилась к решающей битве: мне предстояло обмотать вокруг себя десять футов парчового оби, а это задача не из легких, если вы, конечно, не увлекаетесь оригами или хотя бы не складываете бумажных журавликов.

Час ушел на процедуру одевания, полчаса на пудру и еще некоторое время на то, чтобы выбрать оттенок помады, отвечающий цвету кимоно. Я выбрала морозный розовый цвет, на тюбике было написано Frenzy, то есть «неистовство». Не знаю как цвету кимоно, а моему настроению это вполне соответствовало.

Больше всего мне хотелось присесть на свой футон и отдышаться, но сесть с обмотанным вокруг бедер толстым, негнущимся оби — это все равно что танцевать в костюме дайвера. Как, скажите на милость, я доберусь в таком виде до Идзу?

Расстроившись окончательно, я услышала сигнал автомобиля. Время выходить на люди.

Подойдя к знакомой «хонде-аккорд», я увидела тетю Норие, которая как раз собиралась пересесть, намереваясь уступить мне место на переднем сиденье. Ее кимоно пурпурного шелка вздымалось и опадало, поблескивая кружевными цветами сливы и щедрой золотой вышивкой на алом оби. Не слушая моих возражений, тетя перебралась на заднее сиденье, устроилась возле Тома и, расправив пышные шелковые складки, кивнула мне:

— Помни о своем здоровье, Рей, детка. Тебя будет меньше укачивать, если сядешь возле дяди Хироси.

— Да, тетя. Спасибо, тетя, — согласилась я, вспоминая печальный опыт совместных поездок на озеро Бива. Правда, я была тогда совсем маленькой, но тетя, судя по всему, ничего не забыла.

— Как долго нам придется пробыть в пути?

— Два часа. Как ты думаешь — вытерпишь? — заботливо спросил меня Том.

— Ничего страшного. Я прихватила пресные крекеры. Буду их грызть, если начнет укачивать. Хотите? — Я протянула им открытый пакетик, купленный заранее в «Фэмили Март».

— Рей! — послышалось вместо благодарности. — Прекрати немедленно, у тебя останутся крошки на кимоно! К тому же ты неправильно оделась — загривок голый, как у гейши!

Она привстала и принялась затягивать мне кимоно со спины. Туже, еще туже, шелк сдавил мне грудь, как железный панцирь... Я же говорила, что это война.

— Хорошо, что у тебя с собой платок. — Вот я и дождалась одобрительных слов. — В доме Каяма подают эти чудесные хираси-суши, и тебе непременно понадобится вытереть рот. Представь себе: рассыпчатый рис со сладким яйцом, зеленым луком и креветками! — мечтательно произнесла тетя. — Теперь, когда тебе снова можно кушать, это будет так приятно!

— На месте Рей я бы подумал, прежде чем прикасаться к пище, приготовленной в доме Каяма, — мрачно заметил Том.

— Не будь таким циником! — фыркнул дядя Хироси. Это были его первые слова, с тех пор как я села в машину. Неладно что-то в королевстве Симура.

После часа в дороге мы увидели, как уродливые, покрытые сажей здания на окраинах Токио и Кавасаки уступили место аккуратным особнякам, окруженным зеленеющими колючими соснами.

Еще один час, и мы въехали на полуостров Идзу, прелестное место, когда бы не серое, нахмурившееся небо над ним. По радио передали штормовое предупреждение, но я не успела услышать подробности — дядя Хироси торопливо повернул рукоятку приемника, переключая на музыкальную станцию. Из колонок полилась старинная японская мелодия. Высокий проникновенный женский голос выводил песню о сакуре. Я закрыла глаза, представляя хлынувший дождь, обрывающий вишневые цветы. Нам пришлось бы повернуть назад и возвращаться домой. Вот было бы здорово

— Дом Каяма высоко в горах, — тем временем рассказывала тетя Норие. — Дедушка иемото мудро поступил, купив недвижимость вдали от пляжных территорий. Береговая линия Идзу превратилась с тех пор в туристический рай, забитый пансионами и сувенирными киосками. Там нечего делать человеку, желающему спокойствия и отдыха.

— И не желающему переплачивать, — добавил дядя Хироси. — За квартирку с видом на тридцать пляжных забегаловок здесь придется отдать столько же, сколько стоят апартаменты в Хиро.

— Такие, как у госпожи Коды, — заметила я.

— Что? Разве она приглашала тебя к себе? — вскричала тетя Норие.

— Я зашла к ней на чашку чая однажды вечером. Хотела поблагодарить за цветы.

— Тебе следовало пригласить ее к себе! Надеюсь, ты не навязывалась в гости? Рей, это американские замашки. В Японии они совершенно не годятся.

— Ей тяжело ходить с этой ее тростью. Мне казалось, что ей проще пригласить меня, чем спускаться в метро...

— Какое мудрое решение, — насмешливо перебил меня Том. — Отец, ты разве не видел знака? Нам нужно переместиться на левую полосу.

— Дорога, казалось бы, должна стать лучше и понятнее, раз здесь так много туристов. Но ничего не изменилось, одно недоразумение за другим, — пожаловался дядя.

— Давай поменяемся, я поведу машину. Ездил же я на ней, пока тебя не было дома, — сказал Том.

— Теперь, наверное, жалеешь, что я вернулся и ты остался без игрушки! — отрывисто бросил дядя Хироси.

Жестяная фигура полицейского со следами ржавчины на вытянутой руке выросла перед нами, обозначая объезд. Дядя Хироси вывернул машину так резко, что бампер «хонды» задел этот шедевр придорожного зодчества, он упал и покатился, загрохотав, как консервная банка. Дядя продолжал путь, даже не оглянувшись.

— А как же другие водители? — подала голос тетя Норие. — Они пропустят поворот. Мы должны вернуться и поставить жестяного полицейского на место. Как было раньше.

— Тебе лишь бы все было как раньше, — буркнул дядя. — Здесь, к твоему сведению, одностороннее движение! Ехать назад — значит нарушить закон.

В машине повисла напряженная тишина, меня даже слегка затошнило. Мне явно нужно было на воздух.

— Если вы остановите машину, я выйду, быстро пробегусь обратно и поправлю полицейского. Всего-то полмили проехали, это минут десять хорошей пробежки.

— В этих твоих дзори? — Тетя кивнула на мои модные плетеные сандалии.

— Босиком!

Дядя Хироси и не подумал остановиться. Мы обсуждали возможность вернуться и поправить полицейского на протяжении десяти следующих миль, гладкая мощеная дорога тем временем кончилась, и мы съехали на узкую земляную тропу.

— Сейчас пригодился бы джип с четырехколесным приводом, — заметила тетя. — В нем было бы значительно безопаснее. Пожалуйста, помедленнее!

Я зажмурилась, вспоминая «рейндж-ровер», раскуроченный возле моего дома в Янаке. И машину, на которой ездила Нацуми. Кожаные сиденья, ореховые панели, классная музыка. Устраивайся поудобнее и кати себе в темный лес на любовное свидание. Любопытно, возил ли Масанобу Каяма белокурую Лилю на свою виллу на Идзу. Если верить японской классике, настоящие свидания назначаются на нейтральной территории: в чайной, в отеле, по крайней мере, не там, где живет семья.

— Рей, ты что, не слышишь? — Тетя потрогала меня за плечо.

— Простите. Что вы сказали?

— Я спросила тебя, как госпожа Кода намеревалась попасть на вечеринку. Ближайшая станция подземки в двадцати километрах от резиденции Каяма. Ужас как далеко! Может быть, они сами ее подвезут?

— Скорее всего, она вообще не приедет. Она даже не упомянула о своих планах в нашем разговоре.

— О да, я понимаю. — Тетя покачала головой. — Приглашения и впрямь были доставлены слишком поздно. Обычно их присылают в самом начале вишневого сезона, так что на сборы остается целая неделя. Но эти события в школе так все перевернули... Неудивительно, что Каяма вспомнили о традиционном вечере в последний момент. И ответная линия была отключена, такого прежде не случалось.

— Что это за ответная линия? — спросила я, заинтересовавшись.

— Телефонный номер, по которому можно позвонить, чтобы подтвердить, что вы собираетесь присутствовать на вечере. Или отказаться. Раньше это всегда был номер госпожи Коды в конторе Каяма, а в этот раз — какой-то частный справочный сервис. Но я все же дозвонилась и даже поговорила с девушкой, записывающей информацию. Она намекнула мне, что это будет настоящий бал — двести человек, а то и больше!

«Молодец Такео, он просто хотел, чтобы госпожа Кода отдохнула, — подумала я. — Чего только про него не говорят: мол, надменен, высокомерен, даже груб, а он заботится о старой больной женщине, как о своей родственнице».

— Отец, когда вы последний раз были на приеме у Каяма? — спросил Том.

— Года три назад. За год до того, как меня перевели в Осаку. Но это была отнюдь не самая интересная вечеринка. Гораздо занятнее был один давний вечер, когда Такео и Нацуми были еще подростками.

— И я помню этот ужин, — вмешалась тетя. — Такео тогда ужас как набедокурил с музыкой...

— Да, да! — подхватил дядя. — В холле, как положено, звучали медленные классические мелодии. И вдруг, не успела закончиться заунывная песня про цветущую на горе сакуру, на гостей обрушился американский нью вэйв!

— Классно! — И правда, что в этом такого? Нью вэйв мне самой нравился. — А Нацуми, какой была она?

— Красивой, — уверенно сказала тетя. — На ней было сумасшедшей красоты кимоно из коллекции ее матери, оно стоило миллионов восемь, не меньше. С тех пор, сдается мне, она его не надевала.

— И что с того? — проворчал дядя Хироси. — Она весь вечер просидела с приклеенной к губе сигаретой. Ужасное зрелище. Рей, ты-то хоть не куришь?

— Нет. То есть я пыталась, когда была подростком, но меня стошнило.

— Тебя от чего угодно тошнит, — фыркнул Том.

— А как, по-вашему, Каяма хранят эти свои безумно дорогие кимоно? В погребе? На чердаке? — Мое собственное кимоно уже казалось мне более чем скромным.

— Разумеется, нет! — Тетя, казалось, знала все на свете. — У них есть специальный склад, такой красивый сарайчик, называется кура. Лет десять назад они даже открыли его для осмотра. Кимоно там сложены в лакированных ящичках, и везде ужас какой идеальный порядок...

— Прямо как в школьных архивах, — не преминула я добавить.

— А ты откуда знаешь про архивы? — удивилась тетя. — Только не говори мне, что тебя водили на экскурсию по школьным складам.

— Вот именно, водили, — пробормотала я, давясь непрожеванным крекером.

— Рей и так уже дурно, а вы мучаете ее вопросами, — выручил меня Том. — Мама, если можно, расслабимся немного. Скоро уже приедем.

— Если мы вообще куда-нибудь приедем, — усомнился дядя Хироси. — Понятия не имею, куда теперь.

Машина стояла в тупике, в конце сомнительной лесной дороги.

— Ах, дорогой, прости! — спохватилась тетя Норие. — Я совершенно заболталась и, наверно, пропустила поворот. Эту поляну я вижу в первый раз!

— Меньше надо сплетничать, — веско заключил дядя Хироси.

— Отец, я помню эти места. Разрешите мне сесть за руль, — осторожно попросил Том.

— Ладно уж. Ты все делаешь лучше, чем я, — проворчал дядя Хироси, отстегивая ремень и освобождая место для сына. Том уселся рядом со мной и с довольным видом взялся за руль. Теперь молодежь сидела в капитанской рубке, а старики — на корме. Корабль развернулся и медленно поплыл в сумерках, разбрызгивая мелкие камушки из-под колес.

Еще две мили по ухабистой дороге, и мы очутились на развилке, которую прозевали, увлекшись разговорами.

— Это тот самый поворот! — воскликнула тетя Норие. — Поглядите-ка на эти чудные розовые фонарики на ветвях деревьев! И вот еще машина на дороге... Мы на верном пути!

Машина мигнула нам огнями и скрылась за толстыми стволами дубов где-то впереди.

— Следи за фонариками, — не унималась тетя. — Они приведут нас к дому Каяма, вернее к их великолепным садам.

«В том числе и к скромному саду сорняков, посаженному Такео», — подумала я. Он ведь тоже где-то здесь. Правда, зеленые пространства, что расстилались вокруг нас, отнюдь не вызывали в памяти слово «скромность». Как жаль, что на Идзу уже постепенно опускалась темнота.

«Неописуемо» — вот слово, которое я смогла подобрать, глядя в окно автомобиля. Поля, рощи, сады, луга. Такая расточительность в маленькой стране, где каждый гектар плодородной земли на счету.

— Ну, видишь? — гордо спросила тетя. — Вот мы и на месте!

Невысокое элегантное плоское здание виллы Каяма прижималось к земле, как зверь, готовящийся к прыжку. Камень — редкость в японском строительстве — и классическая черепичная крыша. «Ранний модерн, начало двадцатого века», — определила я про себя. Ужас как впечатляюще. Мне уже не казалось, что мы ехали сюда слишком долго — здешний Париж, что ни говори, стоил мессы.

— Тетя, у вас есть фотокамера? — Я повернулась назад. — Хочу сделать снимок на память.

— Есть, есть. — Она протянула мне кошелечек из шелка, тяжелый на ощупь. — Там мой «Никон», просто нажми кнопку — и все. Только не трать всю пленку, я хочу сфотографироваться на фоне вишневых деревьев.

— Странно, что они никак не обозначили место для парковки, — удивился дядя Хироси. — Можно оставить машину на этой поляне, здесь мы, помнится, оставляли в прошлый раз.

— Боюсь, это не понравится юному хозяину, — холодно произнес кузен Том. — Он известный любитель травы, крапивы и полевых ромашек. Я лучше подъеду поближе к дому, может быть, там найдется для нас местечко.

С местечком проблем не возникло. На подъездной аллее, как ни странно, стояло всего несколько машин. Я узнала подъехавший «мерседес», из которого важно вышли Лиля Брэйтуэйт и Надин Сен-Жиль, обе в расшитых блестками костюмах для коктейля. Интересно, знает ли Надин, что у ее подруги в этом доме особенный статус? И кто остался с маленькими монстрами в квартире Брэйтуэйтов?

— Ладно, припаркуемся здесь, — заявил Том, выключая двигатель.

Я вышла из машины и с наслаждением потянулась. Тяжелый, туго закрученный оби всю дорогу заставлял меня сидеть чопорно и прямо, будто кол проглотила.

— Взгляни-ка, это случаем не Нацуми? — воскликнул дядя Хироси. — Если это она, то, должен признать, она по-прежнему выглядит на девятнадцать!

Я посмотрела в сторону дома: там, у высоких раздвижных дверей, виднелась женская фигурка. Это, несомненно, была Нацуми. Только не в кимоно за восемь миллионов иен, а в черных джинсах и хлопковой майке.

— А мне вы велели нарядиться! — с укором обратилась я к тете Норие. — Если молодые гости на этом балу будут выглядеть так же, как хозяйка, мне придется весь вечер просидеть в углу.

— Я сама ничего не понимаю, — пожала плечами тетя Норие. — Почему Нацуми не одета? Тс-с! — Она перешла на шепот. — Говори потише, она идет сюда.

— Охаири кудасаи, — невнятно приветствовала нас Нацуми, пошатнулась и оперлась на стену, чтобы не упасть.

— Пьяна, — тихо промолвил дядя Хироси, явно не веря своим глазам.

— Ну и что? — так же тихо ответил Том. — Нам всем необходимо выпить после столь долгого путешествия.

Опьяненная

почивает среди гвоздик.

Присланное неизвестным хайку всплыло в моей памяти, пока я шла к дому, сопровождаемая своей разодетой родней. Сияющая Лиля вздрогнула, увидев меня среди гостей. Ничего, ей придется это пережить.

— Боюсь, что наш дом недостаточно хорош и пища не слишком изыскана, — заученно произносила Нацуми, отвечая на поклоны входящих гостей.

Японское жилище не отличается простором, в большинстве домов хозяева встретят вас в крошечном холле, размером пять квадратных футов. В доме Каяма это был светлый прохладный зал — тридцать на двадцать футов, — выложенный гранитными плитами. Высокий потолок, достойный часовни, поддерживался тяжелыми балками неструганного дерева. «Совершенно неяпонский дом», — подумала я, нащупывая тетин фотоаппарат, висящий у меня на поясе в шелковом кошелечке.

Впрочем, щелкать затвором было еще рано, нужно дать толпе разойтись по всему дому. Да и прибраться тут не помешало бы. Прихожая выглядела так, как будто хозяев застали врасплох: на журнальном столике вместо традиционной икебаны лежали газеты. «Ничего себе, вишневая вечеринка, — подумала я, — а где же цветущая сакура?»

— Хотела бы я знать, куда подевались слуги, — вполголоса заметила тетя Норие, пока мы освобождались от легких шелковых хаори. Тому и дяде Хироси нужно было только разуться, с мужчинами вообще меньше хлопот.

Порывшись в длинном шкафчике, Нацуми вытащила охапку разношенных сандалий и швырнула на пол. Мне пришлось оставить свои изумительные дзори в прихожей и шлепать по сияющему дубовому полу в соломенных домашних тапочках.

Перейдя в просторную гостиную с низкими креслами и диванчиками, мы увидели множество бутылок с крепкими напитками на огромном столе из цельного полированного камня. Это могло бы выглядеть весьма впечатляюще, когда бы не разномастные бокалы, как будто впопыхах собранные со всего дома. Среди них затесался даже пластиковый стаканчик, украшенный голубой кошкой — ба! да это мой знакомец Дораэмон! — которому уж совсем нечего было делать вне кухонных стен.

Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Где, скажите на милость, заблудились гарсоны в таксидо, разносящие напитки? Куда подевались серебряные подносы и крахмальные салфеточки — непременный реквизит на вечере такого размаха? Дом Каяма был великолепен, но прием, который оказывали здесь гостям, был до смешного неуклюжим, даже я устроила бы лучше. Хотя одно из обещанных тетей чудес присутствовало несомненно: вишневые деревья, праздничной толпой обступившие дом. Пылающая белым огнем сакура честно цвела за стеклянными стенами гостиной.

В саду я увидела тетину подругу Ёрико в скромном темно-синем кимоно, беседующую с переливающейся блестками Лилей Брэйтуэйт. Тетя Норие заторопилась к ним, а я осталась, решив, что столкнуться с Лилей лицом к лицу означает испортить вечер нам обеим.

Плеснув себе какого-то питья в один из бокалов поприличнее, я направилась в роскошную столовую, где и узрела того, кого искала глазами с тех пор, как мы сюда приехали, — Такео. Он разговаривал по телефону, нервно вышагивая вокруг обеденного стола — самого поразительного стола, который я видела в своей жизни, — целиком вырезанного из дубового ствола, возраст которого мог служить отдельной темой для беседы.

Вечернего костюма Такео надеть не удосужился, на нем были все те же черные джинсы и любимая майка с надписью «Гринпис форэва».

— Да я понял, понял, что вы за двадцать километров отсюда, — говорил он, нетерпеливо щелкая пальцами. — Но вы должны приехать немедленно! Иначе... Я не знаю! — В его голосе явно слышалось отчаяние.

Он поднял на меня глаза и — к моему удивлению — приглашающе махнул рукой: заходи! и показал на дверь: закрой! Что я и сделала. Примостившись на краю обитого черной кожей стального шезлонга, я приготовилась терпеливо ждать, когда он закончит свой странный разговор.

— Мне нужно много, очень много сасими! Лучшее из того, что у вас есть! Двадцать подносов, и я знаю, что это неудобно. Я готов оплатить ваши неудобства. — Он сделал паузу, прислушиваясь. — А хираси-суши у вас есть? Нет? Какая жалость. Что еще у вас есть?

В этот момент меня осенило. Нас не ждали сегодня в доме Каяма. Никого не ждали. Они вообще не знали, что мы приедем! Поэтому они не одеты, как полагается, а дом не готов к приему. Это же очевидно. Бедняга Такео просто не знает, за что хвататься, а нежданные гости все прибывают.

Тетя Норие говорила про анонимную телефонную службу, которую использовали, чтобы принимать подтверждения и отказы. Теперь мне было ясно, как это сделали: приглашения на вечеринку Каяма были отправлены без ведома самих Каяма и так, чтобы они не успели об этом узнать.

Приглашения разослали в субботу, чтобы в конторе их никто не обсуждал, предвкушая ночные удовольствия на полуострове Идзу.

Прервав мои размышления, Такео положил трубку и сказал похоронным голосом:

— Может быть, мне позвонить в «Макдоналдс»? Как ты думаешь, у них есть служба доставки?

— Не знаю. — Я посмотрела на него с сочувствием.

Такео безжизненно прикрыл глаза и прислонился к стене, он говорил медленно, с трудом подбирая слова, как будто в трансе:

— Это катастрофа, Рей. Все эти люди... Я не представляю, сколько их еще приедет. Я готов убить своего отца за то, что он нам сегодня устроил.

— Твой отец здесь ни при чем, — сказала я, поднимаясь с шезлонга и подходя к нему поближе. — Я пока не знаю, кто это устроил. Но сегодня узнаю. Вот увидишь.

27

Задолго до того, как я получила степень бакалавра в университете Джона Хопкинса и степень магистра в Беркли, мне пришлось обзавестись еще одним знаком отличия — скаутским значком «Спасатель», а значит, я умела держаться на плаву и разводить костер в плохую погоду. Вспомнив свое хладнокровие в скаутских походах, я вздохнула и приготовилась выслушивать Такео. Должен же был кто-то пожалеть его, всполошенного незваными гостями, высаживающимися, как неумолимый десант, на территории его безмятежного зеленого царства. Представляю, как они остолбенели — Такео, который возился с компостом в своем саду, и Нацуми, которая красила ногти в гостиной на диване. Он был не готов: перепачкан землей, одет как попало, к тому же в доме шаром покати. И отец куда-то исчез, как назло.

Слушая его, я думала о том, чего он еще не знает и чего так и не узнает, по крайней мере от меня. О служебном романе его отца с Лилей Брэйтуэйт.

— Ты же цветочный мастер, ты художник, — утешала я его. — Тебе позволено встречать гостей в халате с кистями или в джинсах, перемазанных удобрениями, пусть думают, что таков твой творческий имидж. К тому же это отвечает новой политике школы — чем натуральнее, тем лучше. Держу пари, половина гостей подумает, что ты нарочно так оделся.

— Нет никакой политики школы, — буркнул Такео, залпом опустошив пластиковый стаканчик с голубым Дораэмоном снаружи и водкой с тоником внутри.

— Но ведь ты следующий иемото, — терпеливо объясняла я. — Имеешь право показать им, каким будет будущее Каяма... Не мешало бы и спич произнести. Краткая, но выразительная речь наследника на приеме в родовом поместье, и все такое.

— Ты с ума сошла! Это абсурд!

— Может быть, но не больший абсурд, чем поведение твоих новых друзей. Тебе известно, что они затевают? Что-то потрясающее, если верить таинственным намекам одного моего бывшего друга.

— Но я же дал им деньги! Они обещали не трогать школу!

— Подкуп с такими людьми не срабатывает, тебе пора бы это знать. Владельцы магазинов тоже платят мафии, и что это меняет? Стекла бьются, и лавки полыхают. Но в твоем случае ставка гораздо больше, верно?

Такео мне не ответил, казалось, он загипнотизирован зрелищем прибывающей на вечер публики. Добрая сотня гостей столпилась в холле дома Каяма. Молоденький посыльный с желтыми крашеными волосами разгружал ящики с пивом и саке.

— Скажите, вы могли бы остаться здесь и помочь с сервировкой? — горестно спросила его Нацуми, заглядывая ему в лицо.

— Нет, я... Прошу прощения, но это невозможно, — промямлил юноша. — Я ведь на работе.

— Я вам хорошо заплачу, — настаивала Нацуми. — И даже позвоню вашему хозяину, чтобы вам не влетело за задержку. Пожалуйста, сэр.

— Ну ладно, только ненадолго, — уступил он, польщенный непривычным обращением, встал возле стола и принялся открывать бутылки.

Ловко она его. Я послала Нацуми одобрительный взгляд, который, впрочем, остался без ответа. Ясно, я по-прежнему враг народа. «Ну, ей виднее», — подумала я и обратилась к совсем упавшему духом Такео:

— Все будет хорошо. Тебе нужно расслабиться и подумать о своей речи. Все равно через час-другой придется что-то сказать гостям.

— Пожалуйста, не уходи. — Такео сжал мое запястье, увидев, что я направилась к дверям.

— Да я на минутку, — успокоила я его. — Мне нужно позвонить. Может, покажешь укромное местечко с телефоном?

— Наверху есть, — обрадовался Такео. — Телефоны у нас в спальнях.

Он повел меня наверх, мимо стоящих возле лестницы тети Норие и Ёрико. Тетина подруга ласково мне улыбнулась, а тетя встревожено вспыхнула:

— Рей, детка, ты помнишь, что я тебе говорила?

Можно подумать, мы с Такео поднимались в номера, обитые красным плюшем.

— Тетя, я иду туда, чтобы позвонить, — сообщила я скромно, как положено девочке из хорошей семьи. И заторопилась наверх, пока она не придумала какое-нибудь срочное дело, чтобы меня удержать.

Такео провел меня в небольшую, прелестно убранную комнату со стенами из натурального камня и камином — дизайн, надо заметить, совершенно нетипичный для японской спальни. Сомнений в том, что это спальня наследника, у меня не было: по углам пылились гринписовские журналы, а в нише под традиционным свитком стояла ваза с веточками паслена.

— Может, я позвоню из другой спальни? — спросила я, смущенно опустив глаза. Роль паиньки начинала меня забавлять.

— Ах вот о чем тревожилась твоя тетя, — грустно улыбнулся Такео. — Она думает, я такой же, как мой отец, и в моей спальне барышня рискует репутацией.

Я молча кивнула, думая, что подробности частной жизни иемото, вероятно, не оказались бы для Такео таким уж сюрпризом.

— И ты, похоже, того же мнения, — констатировал Такео, потускнев лицом. — Поэтому ты сбежала от меня прошлой ночью. Считаешь меня порочным типом, не так ли?

— Позволь мне просто позвонить по телефону, пожалуйста, — попросила я, сознавая, что веду себя бестактно. Но у меня не было выхода. Если бы я пустилась объяснять ему, что я думаю на самом деле, это завело бы нас довольно далеко. Поэтому я бесцеремонно отвернулась от хозяина спальни и принялась набирать номер лейтенанта Хаты. За спиной у меня раздались тихие шаги: это Такео вышел из комнаты, не сказав мне ни слова.

— Вы звоните мне в воскресенье? По домашнему телефону? — изумленно спросил меня лейтенант, когда жена позвала его к телефону. Можно подумать, ему никто никогда не звонит по воскресеньям.

— Некоторые вещи происходят, невзирая на праздники и выходные, — интригующе прошептала я, давая ему понять, что дело непростое. — Вы могли бы теперь же приехать на прием в летний дом Каяма? Это на Идзу, но я понятия не имею, как сюда добираться. Спросите у кого-нибудь из местной полиции. Они наверняка знают это имение, оно роскошное...

— Погодите-ка, — перебил меня лейтенант. — С какой стати я туда поеду? Эти джунгли, насколько мне известно, за границей моего района.

— Оставьте вашу иронию. Это серьезное дело! — воскликнула я, если можно воскликнуть шепотом. Он выслушал мои сбивчивые объяснения, не проронив ни единого слова. И про мрачный сюрприз «зеленых» с вечеринкой в доме иемото, и про таинственную акцию протеста. Когда я замолчала, лейтенант Хата вздохнул и кисло произнес:

— Комедия ошибок, вот что у вас происходит. Что касается чудовищных планов «зеленых», то нам уже давно все известно.

— Как? Что они собираются делать? — вскричала я, забыв о конспирации.

— Они уже делают. На кладбище Янаки они устроили фестиваль или акцию — назовите как хотите. Развлечения, разрисованные мимы, народ доволен и веселится, их даже показали по телевизору. Че Фуджисава раздает бесплатные экологичные саженцы вишни и собирает подписи под очередной петицией. Под конец там появились даже трое известных политиков, они заявили, что нужен новый законопроект об импорте цветов в Японию. Это произвело на публику изрядное впечатление.

Так вот кто был джокером в рукаве Че Фуджисавы? Точнее, тремя джокерами.

Это и было секретом, который Ричард так ревниво охранял? И на это он променял нашу нежную дружбу? Я с трудом сдерживала ярость.

— Ладно, я понимаю, что фальшивый прием в летнем доме Каяма устроил кто-то другой, — сказала я, изо всех сил стараясь обрести спокойствие. — Но кто же тогда? И зачем нужно было собирать всех, кто присутствовал в школе в день убийства Сакуры Сато? Сдается мне, что спектакль еще не окончен и грядет второе действие. Кровавое.

— Гости что-нибудь едят? — спросил лейтенант, подумав немного. Кажется, я наконец произвела на него впечатление.

— Угощение еще не доставили, гости выглядят слегка недовольными. Но заказанные сасими вот-вот прибудут, и я не удивлюсь, если злодей уже бродит возле кухни с флакончиком мышьяка в кармане. Разбрызгать отраву над подносом с закусками — что может быть проще!

Тут я, возможно, сгустила краски, но флегматичного лейтенанта иначе не проймешь.

— Допустим, я позвоню в комиссариат Идзу и попрошу их подъехать и разобраться. Но я не уверен, что они примут это всерьез. Ведь кровь еще не пролилась. Одни подозрения и фантазии. Конечно, я мог бы слегка преувеличить... Как насчет жалобы, поступившей от одного из гостей? Шум, ярость и неприличное поведение... Вы подаете такую жалобу, мисс Симура?

— Разумеется. Гости возмущены, господин лейтенант, — подхватила я его формальную интонацию.

Что с того, что почти всем гостям было за пятьдесят и они не собирались раскачиваться на балках и ездить по перилам? Если еду не подвезут в ближайшие полчаса, публика напьется значительно быстрее. И станет немного более шумной, или как?

— Не пейте слишком много, — посоветовал мне мой собеседник, — и дайте мне номер, по которому с вами можно будет связаться.

Диктуя ему номер, я услышала тихий щелчок, будто кто-то третий положил трубку.

Либо это сделала любопытствующая жена лейтенанта, либо кто-то в доме спокойно подслушивал наш разговор.

— Где сейчас ваша жена? — быстро спросила я.

— Жена? — Лейтенант был озадачен моей бесцеремонностью. — Сидит за столом и строгает бонито[25] на ужин. Почему вас это интересует, мисс Симура?

Я не нашла, что ответить, сказать о том, что нас подслушивали, означало дать лейтенанту лишний повод поговорить о моей паранойе.

— Жду полицейских с нетерпением, — пробормотала я и повесила трубку.

Спустившись вниз, я увидела Такео, мирно беседующего с Мэри Кумамори в гостиной.

— Я советую вам еще раз пройти экзамен на степень учителя, — говорил он настойчиво, обретя каким-то образом прежнюю самоуверенность. — К тому же у меня есть некоторые планы на ваш счет. Я хотел бы одолжить керамику вашей работы для осенней выставки.

— Ах нет! — воскликнула Мэри, зардевшись и, кажется, даже задохнувшись от смущения. — Мои горшочки выглядят слишком просто!

— Я полагаю, это нам и нужно. Что может быть лучше глазури натурального цвета? Это ведь новый стиль нашей школы — естественность во всем, даже в вазах для икебаны. — Говоря с ней, он следил за мной краем глаза и схватил меня за руку, когда я проходила мимо, намереваясь обуть свои изящные маленькие дзори.

— Рей, не покидайте нас. — Голос его чуть заметно дрогнул.

— Я только выйду ненадолго. Не беспокойтесь. — Обуваясь, я подумала, что для этой вылазки предпочла бы тяжелые армейские ботинки, как у Шварценеггера.

Череда припаркованных у дома машин уходила в темноту, наверное, метров на сто пятьдесят: в основном типичные японские «седаны» и несколько феерических спортивных моделей. Я шла вдоль автомобильной аллеи, встречая по дороге все новых и новых гостей, которые кивали мне или отвешивали короткие полупоклоны. Ни одного знакомого лица. Ни одного человека из школы Каяма.

Дорога заворачивала за дом и заканчивалась посаженными в круг вишневыми деревьями. Между ними виднелись фонарики, пристроенные на камнях, пространство между камнями было усыпано разноцветной галькой. Помесь сада камней и классического американского садика. Посреди этого эклектического чуда стояли мои родственники, лениво переругиваясь.

— На черта мне любоваться цветочками, когда я голоден, — отмахивался дядя Хироси от тети Норие. — Где эти хираси-суши, о которых ты пела всю дорогу?

— Скоро прибудут. — Я подошла и встала между ними. — У них в доме шаром покати, потому что гостей они не приглашали.

— Что? — Дядя изумленно взглянул на меня. — Как такое может быть?

— Очень просто. Кто-то разослал приглашения от лица Каяма, забыв сообщить об этом самим Каяма.

— Но зачем? Ведь это ужас как неудобно, когда гости приходят в дом, где гостей не ждали! — всплеснула руками тетя Норие. — Это просто унизительно!

Ёрико, подошедшая к нам во время разговора, закивала в знак согласия.

— Мы не знаем, кто это сделал, — продолжала я. — Но сейчас не в этом суть, нам нужно устроить все так, чтобы никто этого не понял. Если народ учует правду, все — и гости, и хозяева — будут чувствовать себя прескверно. Такео успел заказать еду, но ему нужна ваша помощь. Придется изобразить что-то вроде буфета, сервировать сасими и прочее... — Поскольку я обращалась в основном к тете Норие, мне не было нужды добавлять — и поглядеть, чтобы никто не подсыпал отравы. Она догадалась бы и без меня.

— Мы должны им помочь! Еду можно разложить как попало, лишь бы это было интересно, — уверенно заявила тетя. — Я знаю, где стоят фарфоровые блюда и как их следует расставить. — Она сделала паузу. — Рей, детка, так вот зачем ты поднималась с Такео в его спальню? Вы продумывали стратегию и тактику спасения вечера? — Она нежно улыбнулась мне, когда я кивнула. — Моя девочка.

Итак, мир восстановлен, я свободна. Проходя по каменистой тропинке по направлению к дому, я заметила небольшой белый грубо оштукатуренный домик, стоявший в стороне от основной дороги — кура, это и была кура, склад реликвий старинного семейства Каяма. Напротив домика была припаркована машина.

Подойдя поближе, я застыла от удивления: это была чужая машина. Не знакомый мне джип «рейндж-ровер», а черный грузовичок «ниссан». Я приблизилась к капоту машины, из-под которого еще доносилось слабое потрескивание, как если бы мотор только что выключили. Капот был теплым. Приподнявшись на цыпочках, я заглянула в кабину: рыбацкая сеть, складная лестница, смятые бумажные фонарики. Ясно, это грузовичок человека, украшавшего дорогу к дому. Не тот ли это, часом, человек, что пригласил сюда почтенную публику? И если это он, то что он там делает? Прибирает к рукам фамильные ценности?

Идти туда было бы безрассудством, но я могла предпринять кое-что другое. Вытащив камеру, я быстро сделала несколько снимков, запечатлев вещички, лежавшие на пассажирском сиденье, и потом сам грузовичок, стараясь, чтобы номера попали в кадр. Осторожно пробираясь обратно к дому, я пожалела, что у тетиной камеры нет вспышки: тьма была почти беспросветной. Деревья, обступившие особняк Каяма. были на удивление запущенными, их сроду никто не подстригал, и это оказалось мне на руку: меня никто не заметил. Вернувшись на людную аллею, я с ужасом увидела новых гостей, хлопающих дверцами автомобилей и направляющихся к дому. Мне снова пришло в голову, что никто из служащих Каяма не появился на вечеринке — ни госпожа Кода, ни мисс Окада, ни одна преподавательница или секретарша, хотя бы мельком замеченная в конторе.

И разумеется, здесь не было Масанобу Каямы. Наверняка он гневно расхаживал по светлым коврам в своем токийском пентхаузе, придумывая, каким изощренным способом он мог бы отомстить вездесущей Рей Симуре. Застать его неглиже с миссис Брэйтуэйт практически в стенном шкафу!

Но почему сюда приехала Лиля? Мысли мои метнулись в другом направлении. У нее ведь должен быть мотив. Что, если она и есть окруженный тайной аноним, разославший поддельные приглашения? Скажем, чтобы унизить Такео и показать его отцу, что наследник не справляется даже с мелкой проблемой, требующей только быстрой реакции? Допустим на минуту, что Лиля вынашивает матримониальные планы, что она спит и видит, как бы нарожать иемото детей, которые рано или поздно вытеснят Такео и Нацуми из его души?

Нет, чушь это все, не может быть. Только сумасшедший добровольно полезет в эту ловушку — семейку Каяма. Лиля просто любит приключения, вот и все.

Погруженная в свои мысли, я вошла в дом, следуя по пятам за человеком, показавшимся мне смутно знакомым. И вот он обернулся — о нет! Это был не кто иной, как редактор странички развлечений в токийском еженедельнике. Если он напишет о нынешнем приеме честно и беспощадно, то семья Каяма поникнет под бременем незаслуженного позора.

Плохо дело. Подумав об этом, я вошла в холл и, скинув свои дзори, влезла в тапочки, ощущая на себе тяжелый взгляд стоявшей у дверей Нацуми. Дождавшись, когда я поравняюсь с ней, а редактор со своей свитой скроется в гостиной, она схватила мое запястье и прошипела:

— Сей же час идем наверх, мне нужно переодеться в твое кимоно!

— С какой стати? — От нее так пахло саке, что я невольно отшатнулась.

— С той, что я здесь хозяйка. Мне положено быть красивой, неужели не ясно? — Язык у нее заплетался, скулы каменели от сдерживаемой злости, но в голосе проступало то же отчаяние, что и в голосе Такео пару часов тому назад.

— У тебя разве нет своего собственного кимоно? — Я все еще пыталась воззвать к ее разуму. — А как же блистательное кимоно твоей матери, о котором все говорят?

— Я надевала его в прошлый раз. — Она усмехнулась, и я заметила следы бордовой помады на ее передних зубах. — Не могу же я появляться на людях в одном и том же.

— По крайней мере, это было бы не глупее, чем появляться на людях в чужом кимоно, — отрезала я. — И что прикажешь надеть мне? Твою черную кожу? Или вот эти джинсы, которые налезут разве что на ребенка?

— За нашим домом есть кура, там полно всяких одежек. Найдешь себе что-нибудь подходящее из вещей моей матери, ты ведь любишь винтажные платья! Сейчас дам тебе ключ. — Она долго шарила в ящичках комода, с раздражением задвигая их один за другим. — Куда же он делся? Ах да, наверное, кура открыта. Не иначе как мой братец туда отправился. — Она уставилась на меня, выгнув брови. — Тебе ведь хочется побыть с ним наедине, верно? Вот и отправляйся.

— Ты уже наклюкалась, вот что я тебе скажу. И я никуда не пойду, еще чего не хватало. — Мне хотелось говорить с ней в той же манере, в какой она обращалась ко мне. — А тебе советую сесть и успокоиться, все, кому надо, тебя уже видели и признали несравненной красавицей.

— Ты ничего не смыслишь в японском этикете. — Она заговорила медленно и властно, как будто внезапно протрезвела: — Это торжественный прием, а не просто вечеринка. Одежда здесь значит многое, почти все. Поэтому ты отдашь мне свое кимоно прямо сейчас.

Вот это самое, ты не смыслишь в японском чем-то там, я слышала столько раз, что обидеть меня таким образом невозможно. Я посмотрела ей в лицо и так же властно сказала:

— Что ж, Нацуми-сан, коли так, тебе самой придется сходить за кимоно твоей матери и самой в него облачиться...

— Девочки, на весь дом слышно, как вы ссоритесь! — На нас с размаху налетела тетя Норие. — Я пойду с Рей за этим несчастным кимоно. Я знаю, где кура.

— Ах, это было бы так мило с вашей стороны! — Нацуми торжествующе улыбнулась. — Не забудьте также нижнюю юбку, нижнюю рубашку и оби, подходящие по цвету. Я доверяю вашему вкусу!

— Разве вам нечем больше заняться, тетушка? — спросила я вполголоса. — Кто же останется присматривать за угощениями?

— Цутоми, — радостно махнула тетя рукой в сторону столовой. — Он, без сомнения, справится, мой благоразумный мальчик.

— Раз все так прелестно устроилось, я иду к себе наверх. Разденусь и буду ждать свое кимоно, — с довольным видом произнесла Нацуми.

— Разумеется, — подтвердила тетя. Почтительные нотки в ее голосе взбесили меня до крайности.

— Почему вы так сладко с ней разговариваете? Неужели вы не понимаете, что все подстроено? — обратилась я к ней, не скрывая горечи. — Кто-то определенно ждет нас на этом складе. Туда нельзя ходить, поверьте мне.

— Что за детские выдумки! — беззаботно сказала тетя, включила ручной фонарик, вышла из дома и направилась по садовой дорожке в сторону хранилища семьи Каяма. И в сторону черного грузовика.

— Да поймите же, все дело в этом самом складе, в нем корень зла! — Я догнала ее и пошла рядом. — Когда Сакура залезла в кладовые школы, чтобы украсть керамику, она этим не ограничилась. Следующим пунктом была злосчастная кура, куда вы так торопитесь попасть! Сакура хотела только взять кимоно матери Такео и — по нелепой случайности — сунула нос во что-то такое, чего ей знать было не положено. С таким знанием долго не живут!

— Сакура надевала кимоно покойной Рейко? — Тетя остановилась и поглядела на меня с ужасом. — С чего ты взяла?

— Ну... Я не могу этого утверждать, — пожала плечами я. — Но одно я знаю точно: женщина средних лет, одетая в желтое кимоно из гардероба госпожи Каяма, приходила в магазин господина Исиды. Она оставила на продажу комплект сосудов для икебаны, датированный тысяча девятьсот тридцатым годом. Эти сюибаны принадлежат школе Каяма.

— Ох, нет... — Тетя прерывисто задышала. — Значит, я видела ее!

— Кого?

— Женщину в желтом! Это было утром, в саду стелился непроглядный туман, и я не смогла разглядеть ее лица. Но кимоно было мне знакомо, и я подумала, что это призрак Рейко Каямы. Что она явилась мне!

— Почему?

— Потому что это было ранней весной, в тот самый день, когда... В годовщину ее смерти. И так было несколько раз: она появлялась в моем саду всегда в этот день и всегда в желтом кимоно. И хайку я получала от нее, это вне всяких сомнений. — Тетя Норие торопливо нанизывала слова, будто боялась, что не успеет мне все рассказать.

— Но... Если это была Сакура, то кто же посылал хайку после ее смерти? — подумала я вслух.

— Это призрак, а вовсе не Сакура! — возмутилась тетя. — Дух приходил ко мне, чтобы наказать за мои грехи.

Так, это что-то новое. Кажется, я знаю, что это были за грехи. Я откашлялась и ласково начала:

— Вы и Масанобу... Расскажите мне все. Вы его...

— Да! Я его погубила. Я причинила ему зло!

— Тетушка, дорогая, это не такой уж большой грех, поверьте мне. Масанобу совратил многих женщин, он умело манипулирует чужими чувствами. И злоупотребляет своей властью. Тем более все происходило между вами в те времена, когда это еще не называлось сексуальным домогательством.

— Происходило между нами? — Тетя остановилась в недоумении. — Между нами ничего не происходило, слава милосердным небесам. Я совсем не это имела в виду. Я была причиной смерти его жены, вот что самое ужасное.

— Такео сказал мне, что она упала с лестницы в саду. Как вы могли быть этому причиной? — Я не верила своим ушам.

— Я была там. Стояла у подножия садовой лестницы, срезая желтые нарциссы для очередной выставки. Мои ножницы были слишком тупыми, стебли не поддавались. Подняться наверх за новыми у меня не было сил, я тогда носила Чику и еле ходила, переваливаясь, точно утка. К тому же недавно прошел дождь и ступени лестницы еще не успели просохнуть, это было опасно в моем положении. Я окликнула госпожу Каяма, которая стояла пролетом выше, и попросила сказать кому-нибудь из студенток — а там было еще несколько человек из школы, — что мне нужны новые ножницы. Она сказала, что спустится ко мне сама и отдаст мне свои ножницы и чтобы я не волновалась. От такой чести я заволновалась еще больше, еще бы — жена иемото будет прислуживать мне в собственном саду! Но она была так мила и говорила, что хочет помочь мне с нарциссами... И вот она пошла вниз, и поскользнулась, и полетела с лестницы кувырком, и упала с проклятыми ножницами в руках, и ножницы проткнули ей горло.

Тетя Норие замолчала и уставилась в одну точку.

— Так вот почему вы так горевали, когда увидели Сакуру мертвой в классной комнате? Это выглядело так же, как смерть Рейко? Вы вспомнили все?

— Да, — кивнула тетя. — И не только я одна. Сама подумай: опять находят женщину, у которой из горла торчат цветочные ножницы. И кто находит? Норие Симура! Что за кошмарное совпадение! — Она помолчала и робко спросила: — Ты ведь не думаешь, что в этой кура нас ждет такая же находка? Кто-то хочет подстроить, чтобы я снова обнаружила мертвеца?

— Лучше бы нам подождать полицию, — сказала я отрешенно и спохватилась, увидев удивленные тетины глаза: — Я позвонила лейтенанту Хате. Он пришлет местный патруль, он обещал...

— Так вот оно что! — воскликнула тетя. — Вот что ты делала в спальне Такео, верно? Звонила в полицию. И в ресторан. У тебя было полно забот.

— Да, Такео показал мне, где можно спокойно поговорить по телефону.

— Ты ему доверяешь?

Я задумалась, перебирая в памяти образы, в которых Такео представал передо мной в эти дни. Надменный, избалованный наследник. Гринписовский фанатик, помешанный на экологии и сорняках. Растерянный мальчишка в поисках матери.

— Я думаю, да, — сказала я наконец, понимая, что голос мой дрожит так, как если бы речь шла не только о доверии.

— Вот и попроси его сходить в кура и посмотреть, что там происходит, — неожиданно заключила тетя. — Он мужчина. И он хозяин дома.

Норие хотелось посмотреть на Такео в деле. На храброго Такео, сражающегося с призраками. Она забыла, что цель нашего похода — достать кимоно для его избалованной сестренки — показалась бы ему нелепой. Еще более нелепой, чем она показалась мне двадцать минут тому назад.

— Никто не пойдет в кура, пока не приедет полиция, — сказала я твердо. — Пойдемте в дом, сейчас мне хочется увидеть мужчин семьи Симура. Они ведь поддержат нас в трудную минуту, или как?

Тетя Норие не произнесла ни слова.

28

— He пора ли нам отбыть с этого замечательного вечера? — спросил Том, когда я наткнулась на него. — Хозяева, кстати, так и сделали. Видимо, гости их изрядно утомили. Что до меня, я уже шесть раз прогулялся по вишневому саду. Умираю от скуки.

Мы с Норие переглянулись — я была уверена, что она подумала то же, что и я. Для того чтобы умереть, бывают причины посерьезнее.

Ребяческая жалоба Тома прозвучала совершенно невпопад, вот что я хочу сказать. После того, что я сегодня услышала, по крайней мере.

— Цутоми, детка, — пропела тетя Норие, — ты нам можешь понадобиться. Давай побудем здесь еще немного. — Она нежно улыбнулась стоящим рядом гостям, которые могли ее услышать.

— Ты хочешь сказать, я понадоблюсь как профессионал? — сварливо спросил Том. — Когда все они, — он махнул рукой в сторону столпившихся у стола, — напьются вдрызг, меня позовут за ними подтереть? Потому что я единственный врач, да?

— Глупости, — прервала его тетя. — Ты ведь не этим занимаешься в больнице Святого Луки? Для этого у вас есть сестры... Женщины! — добавила она со значением. Что это? Моя тетя — феминистка?

Еще пара едких слов, и они бы поссорились, но, к счастью, прибыл посыльный из ресторана. Такео нигде не было видно, поэтому я принялась распоряжаться сама. Тетя пришла мне на помощь незамедлительно. Мы велели парню из службы доставки отнести все на кухню, отыскали фамильные подносы Каяма — деревянные, с инкрустацией — и принялись перекладывать еду из пластиковых мисочек, затянутых полиэтиленом. Тетя Норие велела Тому понемногу относить все в столовую и поглядывать на всякий случай.

— Поглядывать? Подглядывать за людьми, которые будут есть? — возмутился Том.

— Нет, за людьми, которые станут подсыпать яд! — обрезала тетя.

Том недоуменно поднял бровь, но отправился выполнять указания.

Где же был Такео? Я слонялась по дому в поисках молодого хозяина, пока не наткнулась на дядю Хироси, пытающегося договориться с ресторанным посыльным. Тот был явно недоволен, не обнаружив никого, кто хотел бы заплатить, и размахивал руками перед дядиным лицом, пока тот не достал кредитную карточку.

— Это гарантия, — объяснил дядя. — На случай, если Каяма не заплатят за еду, которую заказали.

— Благородный жест, — заметила я, подходя поближе.

— У меня еще остались кое-какие деньги, — сухо ответил дядя.

Боже мой, я совсем забыла, что он лишился работы и теперь каждая копейка в доме Симура на счету.

Тем временем в столовой нарядная и голодная публика устремилась к долгожданному угощению.

Кто-то вслух пожаловался, что сасими не декорированы цветами, как это принято в приличных домах.

Мы с тетей исправили эту ошибку, украсив подносы вишневыми бутонами. Обступившие стол гости радостно жевали, и теперь, кажется, я была свободна.

Отправившись на поиски Такео, я ласково подумала, что он ведет себя как рассерженный подросток, забившийся в свою спальню, чтобы не видеть скучных родительских гостей. Потом мне пришло в голову, что такое поведение несовместимо с хладнокровными действиями человека, не моргнув глазом заказывающего в пригородном ресторанчике еду на двести человек.

Дверь в его комнату была закрыта, и я тихонько постучала, стараясь не потревожить Нацуми, живущую по соседству. Я ведь так и не выполнила ее просьбу насчет кимоно. С Нацуми сталось бы в отместку стащить с меня мой праздничный наряд и швырнуть взамен свои узкие джинсы малышового размера.

Не услышав ответа, я приотворила дверь и заглянула в щелочку. Никого. Проверив шесть других дверей и ни души не обнаружив, я подошла к последней, чуть приоткрытой — и там была Нацуми. Моему кимоно ничего не угрожало, потому что молодая госпожа Каяма спала мертвым сном, распростершись поперек огромной кровати под шелковым балдахином. На ней были только трусики и лифчик — дорогое пурпурное кружево, которому я, будь это другой день и час, непременно позавидовала бы.

Мертвым сном? Знакомый ужас зашевелился во мне... О нет, только не это. Нет, не это. Я подошла к постели и увидела, что ее маленькие, как у девчонки, груди равномерно вздымались под ажурным кружевом: дышит. Я осторожно потрепала Нацуми за плечо. Безвольно свисавшая с кровати рука шевельнулась и подалась под моей ладонью. Заметив скомканные черные джинсы, брошенные на пол возле кровати, я поняла, что здесь произошло: в ожидании кимоно, которое я должна была принести, она разделась, прилегла и просто-напросто отключилась.

Грех, конечно, злорадствовать, стоя над беспомощным человеком, но то, что я увидела, меня скорее обрадовало, чем огорчило. Теперь, по крайней мере, ни мне, ни тете Норие не придется блуждать в темноте в поисках этой злосчастной кура. «Не было счастья, да несчастье помогло», — подумала я, покидая душную спальню и прикрывая дверь поплотнее. Чтобы хозяйку случайно не разбудили раньше времени.

В этот момент раздался отчетливый звук открываемой кем-то в коридоре двери. Судя по свету вспыхнувшему в цветном витражном окошечке туалетной комнаты, зашли именно туда. Похоже, что лежащая без сознания Нацуми — не последняя жертва собственной неумеренности на этой диковатой вечеринке, где так много выпивки и так мало закуски. Гости подшофе уже разбредаются по дому в поисках укромных уголков. Будет над чем посмеяться приглашенным газетчикам, еще хорошо, если обойдется без фотографий.

Я скользнула в пустую комнату Такео, оставив дверь полуоткрытой, мне хотелось увидеть, кто из гостей забрел на хозяйскую территорию. В этой спальне было заметно холоднее, чем в других комнатах. «Он ее наверняка не топит, бережет лес», — подумала я. разглядывая подставку для дров, на которой вместо поленьев лежала груда гринписовских журналов. Тоже мне настольное чтиво... Даже у меня, барышни, которую никак не назовешь чистюлей, не скапливается в доме такое количество ненужной бумаги.

На стене, прямо над икебаной, собранной из простых колючих веток, висел свиток со стихотворным текстом — работа Рейко Каямы, без сомнения. Я подошла поближе, вглядываясь в иероглифы кандзи, выведенные так ясно и четко, что даже я смогла разобрать. Каллиграфы редко думают о нас, простых смертных, так что суть подобных надписей всегда остается для меня загадкой.

Стоило мне прочесть первые несколько слов, как переводить остальной текст уже не было смысла.

Ветер весенний

красотку разгневал,

на камни толкнув.

То самое хайку, о котором я рассказывала Такео! Я приняла его за угрозу, а это было описание реальных событий. Событий, которые произошли в этом доме давным-давно — финальной сцены в жизни Рейко Каямы. Когда тетя Норие рассказывала мне об ужасной смерти жены иемото, она употребила глаголы «поскользнулась» и «упала». Но ведь все, что она видела, — это падающая Рейко, верно? Значит, не исключено, что кто-то мог ее подтолкнуть? Этого тетя, разумеется, произнести не могла, даже если такая версия вертелась у нее на кончике языка.

Но кто? Кому мешала красавица Рейко Каяма. мать двух чудесных близнецов? Кто из этих достойных и принятых в обществе людей мог решиться на убийство и выдать его за несчастный случай? Сакура Сато или сам иемото. Логика подсказывала мне, что это должен быть человек из школы или связанный со школой. Или... Я вдруг представила себе маленького мальчика, играющего в саду, среди цветов и вишневых деревьев, который, выбежав из-за дерева или из-за угла, натолкнулся на мать, от неожиданности потерявшую равновесие...

Вот она летит вниз с бесконечно длинной лестницы, ушибаясь о каждую ступеньку... Он смотрит на нее сверху, еще не понимая, что натворил. Но яркая безжалостная картина уже запечатлелась на сетчатке его глаз навсегда, на всю его проклятую взрослую жизнь.

Непосильное бремя вины. Такое и взрослого сведет с ума, что уж говорить о ребенке. Ребенке, который вырос и стал проводить дни и ночи, копируя почерк своей матери и посылая идеально выписанные хайку тете Норие, именно тете Норие, потому что думал, что она его видела. И никому не сказала.

Ничего себе версия. Правда, дальше все не слишком-то складывается. Например, посещение лавки господина Исиды. Умелый маскарад? Такео в оранжевом кимоно с желтым исподом?

И еще эта авария. Он что же, сам ее подстроил, рассыпав кнопки по всей улице? Чтобы старый Исида его не узнал? Чтобы замести следы? Чтобы запутать следствие?

Не знаю как следствие, а мысли мои путались. И это еще не все — в глазах у меня стояли слезы. Самые настоящие слезы, заслоняющие белый свет.

Как я могла быть такой дурой и позволить себе влюбиться в Такео? Как там говорила тетя Норие? «Он не годится». Как противно, что она оказалась права.

— Ты что здесь делаешь? — громко спросили у меня над ухом, и я вздрогнула. Лиля Брэйтуэйт — похожая в своих мерцающих блестках на принцессу — стояла в дверях комнаты, разглядывая меня без особого удовольствия.

— Я здесь... Жду, — ответила я, слегка растерявшись. — Мне очень жаль, что днем так неловко получилось.

— А уж мне-то как жаль! — Голос ее зазвенел от гнева. — Когда я впустила тебя в дом, я думала, что ты хочешь продать какое-то антикварное барахло, только и всего. Но нет! Ты хотела разрушить мою жизнь, только и всего! За то, что я не купила твои дурацкие тарелки!

— Тебе не кажется, что ты сама поработала над своей жизнью? — спросила я спокойным голосом. — Ты сама выбрала иемото в любовники, не так ли? Если он тебя заставил силой, то пожалуйся в полицию. Есть закон, защищающий от сексуальных домогательств, я точно знаю...

— Что ты там знаешь? Ты, маленькая специалистка по большой Японии! — оборвала меня Лиля, захлопнув дверь и приближаясь ко мне вплотную. — Что ты знаешь, Рей, шустрая продавщица старой рухляди? Рей, консультант по вопросам семьи и брака! Так вот что я тебе скажу! — Она придвинула свое лицо к моему так близко, что я чувствовала ее дыхание на своей коже. — Масанобу и я — двое взрослых людей, которым не нужны твои советы! Мы хотим заниматься этим, не призывая в свидетели ни собственных детей, ни тем более посторонних наблюдателей!

Я открыла было рот, чтобы ответить ей не менее ядовито, упомянув мистера Брэйтуэйта, который не входил ни в одну из вышеназванных категорий, но удержалась. Она была права. Я открыла дверь в ее дом и вошла без разрешения. Я также открыла дверь в гардеробную в ее спальне. Если это не вторжение в личную жизнь, то что тогда вторжение?

— Я никому не скажу, — произнесла я, сдаваясь. И это была чистая правда. Рассказывать Такео закулисные подробности из жизни его отца я не намеревалась. Семейных переживаний ему и так хватило с лихвой.

— Я тебе не верю. — Голос Лили едва заметно дрогнул.

— Клянусь. — Я смотрела ей прямо в лицо. — При условии, что ты не имеешь никакого отношения к убийству Сакуры Сато.

— Я? Мы... она... — Лиля на минуту потеряла дар речи. — Сакура знала. Она безумно злилась, придиралась ко мне в классе и даже умудрилась намекнуть о своем открытии Масанобу. — Она сделала паузу и продолжала гаснущим голосом: — Он тогда повысил ее в должности. Сделал ее суперграндмастером, в том смысле, что больше нее в школе никто не зарабатывал. Чаще счет, крепче дружба. Масанобу ее и пальцем не тронул — да и зачем, когда можно откупиться.

— Но тебя-то он тронул, — не удержалась я. — Я видела твои царапины!

Лиля растерянно помолчала, потом усмехнулась и сказала:

— Я сама его попросила.

— Ты хочешь сказать... — Тут я запнулась. Эксцентричная и выразительная картинка мелькнула у меня в голове. Чего-чего, а воображения мне всегда хватало.

— Ты не замужем, — снисходительно констатировала Лиля, — и многого себе не представляешь. Поначалу ты хочешь цветов на подушке и золотого дождя. А через пару лет — чтобы тебя выпороли мокрыми розгами. — Я, наверное, покраснела, потому что Лиля фыркнула и добавила: — Похоже, я тебя смутила. Ты ведь еще совсем зеленая. Так вот, можешь зарубить себе на носу: у нас с иемото все кончено. Он меня оставил.

— Он тебя бросил? — Я не сумела скрыть своей радости. Все-таки мне было жаль неведомого мистера Брэйтуэйта — рогоносца с тремя детьми.

— Оставил, — чопорно подчеркнула она. — Он не считает возможным продолжать отношения, которые не являются секретом для публики. Я умоляла его успокоиться и все обсудить. Но он вышел из моего дома, не желая ничего слушать. Я надеялась найти его здесь, но... Похоже, что он просто скрывается от меня. Не пришел даже на свой собственный прием. Совершенно очевидно, что дети не справляются без него, безумно жалкое зрелище!

— А тебя Масанобу пригласил на этот прием?

Лиля метнула на меня оскорбленный взгляд:

— Разумеется, я получила приглашение. Еще вчера. Я просто забыла сказать об этом Масанобу, когда он пришел ко мне... У нас и так было мало времени. Ты понимаешь, о чем я?

— Пытаюсь. Если тебя это утешит, то могу тебя уверить: Масанобу Каяма понятия не имел об этом приеме. И сейчас не имеет, — продолжала я, на ходу понимая, что так все и было на самом деле. — Бедняги Нацуми и Такео узнали о нем пару часов назад, когда появились первые гости. Телефонную службу подрядили отвечать на звонки, чтобы никто из Каяма не узнал ничего раньше времени. Кстати, именно поэтому здесь нет госпожи Коды.

— Но... Тогда... Кто же тогда разослал приглашения? — Глаза Лили смешно округлились.

— Думаю, это сделал некто желающий опозорить дом Каяма в глазах друзей и знакомых.

— Или некто желающий сохранить их доброе имя, — неожиданно сказала Лиля. — Подумай сама: если бы приглашения не разослали, праздник созерцания вишен вообще не состоялся бы. Сто сорок пять лет Каяма приглашали друзей на этот вечер, а в этом году забыли. Выходит, традиция умерла? Тогда умерли и Каяма, потому что для них традиция — это жизнь.

Я все еще размышляла над версией Лили, надо сказать, не лишенной смысла. Сама она покинула меня и легко сбежала по ступенькам, услышав оклик своей подруги Надин, стоявшей у подножия лестницы.

Традиция — это жизнь? При слове «традиция» мне теперь всегда будет мерещиться исписанный замысловатыми иероглифами свиток из рисовой бумаги, висящий в спальне наследника Каяма. Я поймала себя на том, что смотрю на него, не отрываясь. Я знала, что мне следует пойти вниз и поискать Такео, чтобы расспросить его поподробнее. Возможно, он припомнил бы кого-нибудь из студентов или знакомых, кто был особенно озабочен сохранением традиций и соблюдением канонических правил.

Но прежде чем уйти, я хотела сделать копию с бокусэки[26], принадлежащего кисти Рейко Каямы. Даже будь у меня флакон хорошей туши, это заняло бы слишком много времени, так что я просто достала фотокамеру тети Норие из лилового вечернего кошелечка. Хорошо, что я догадалась привязать его к поясу, а то давно бы где-нибудь оставила. Приблизившись к свитку, я вгляделась в искусно выписанные символы. Само собой, они были похожи на те, что подсунули мне под дверь, но какое-то неуловимое различие мучило меня. Я нажала кнопку — вспышка полыхнула, — и в этот момент я поняла, в чем тут дело. Четыре иероглифа кандзи — весна, ветер, красота и женщина — вот что отличало свиток, висящий в спальне Такео, от анонимного хайку на листке простой бумаги.

Пробежав текст глазами в первый раз, я этого не заметила, потому что за последнее время стала лучше понимать кандзи. Тот, кто подсунул мне письмо, был уверен, что я смогу разобрать его только на хирагана, и никак иначе. Значит, это не Такео.

Я ведь приврала тогда, в ресторане, что умею читать по-всякому, и даже с гордостью прочитала названия блюд. Вряд ли он пропустил это мимо ушей.

«Кто думал, что я не умею читать кандзи?» — повторяла я, щеки мои пылали от предвкушения разгадки. И вот разгадка пришла.

— Где твоя мама? — спросила я Тома, спустившись вниз. Он все еще сторожил быстро пустеющий стол с закусками, напряженно улыбаясь.

— А, вот ты где! Мама просила передать, что отправилась куда-то за какой-то вещью для Нацуми.

— Она пошла с дядей Хироси? — спросила я, холодея.

— Да нет же, вон он стоит! — Том кивнул в сторону сада, где дядя, оживленно размахивая руками, рассказывал что-то невысокому старичку. — Беседует с президентом «Сёндаи лимитед». Мама не хотела его отвлекать.

— Как же так, — огорчилась я. — Неужели она пошла одна?

Еще бы. Мацухиро Сёндаи — один из китов японской промышленности. Я знала о нем от своего бывшего дружка Хью. Работать в его корпорации означало проливать семь потов, отвечать на беспрестанные звонки во время ланча и спать когда придется, но эта работа выручила бы дядю Хироси, чего уж тут говорить. Тетя Норие боялась спугнуть удачу.

— Что тут такого? — спросил Том, заметив мое беспокойство. — Возможность поговорить с Сёндаи-сан пойдет отцу только на пользу.

— Но твоей матери не пойдет на пользу прогулка в темноте! Бросай этот разгромленный буфет, мы пойдем ее искать.

— Да не переживай ты так, — успокоил меня Том. — Кто тебе сказал, что она там одна? Они отправились вдвоем, мама и Ивата-сан, и они не пропадут. — Встретив мой непонимающий взгляд, Том улыбнулся. — Ну да, ты же знаешь Ивату-сан только по имени! Мама пошла с Ёрико, своей подругой, так что волноваться не о чем.

29

С тех пор как я была здесь в прошлый раз, несколько фонариков погасли, и лес вокруг кура стал еще темнее и непрогляднее. В кронах сосен гудел невесть откуда взявшийся ветер, в воздухе отчетливо пахло приближающимся дождем. В неуклюжих сандалиях бесшумно подкрадываться было невозможно, и я их сбросила, оставшись босиком, точнее в шелковых чулках. Вечерняя сумочка тоже была неуместна — мне хотелось, чтобы руки были свободны, — и я оставила ее на камне, вынув камеру и повесив себе на шею.

Хранилище семейных ценностей Каяма вблизи оказалось не таким уж маленьким. Не меньше обычного домика в Янаке, к тому же здесь было два этажа. Над входной дверью мерцало окошко с выбитым стеклом, мне показалось, что свет пробивался из верхней комнаты. Вот это новость. В прошлый раз тут было темно, хоть глаз выколи. Кто-то уже побывал здесь. Или все еще находился здесь.

Вход в кура напоминал вход в коровник — с такой же громадной деревенской щеколдой, которая теперь была отодвинута.

Я поступила как грамотный вор, когда сбросила сандалии, в них я бы так бесшумно не зашла; к тому же дверь, за которую я взялась с осторожностью, опасаясь скрипа, оказалась смазанной и распахнулась без звука.

Задержавшись в дверях, я окинула взглядом странное полутемное помещение. Стены были заняты глубокими полками, доходившими до крыши, то есть второй этаж был скорее галереей, на которую можно было подняться, если считать лестницей огромный тансу со ступенчатой крышкой.

Мне и раньше попадались такие тансу, но их использовали как деталь антикварного интерьера, а не для того, чтобы гулять по ним вверх и вниз. Лестница из тансу получилась никудышная, учитывая, что ступеньки или то, что считалось ступеньками, были не только узкими и крутыми, но еще и старыми, казалось, они развалятся от одного прикосновения. На полках теснились плоские лакированные ящики. Один из них, тот, что у дальней стены, был распахнут. Сделав несколько шагов, я разглядела, что через его край переливается красный драгоценный шелк — может быть, одно из знаменитых кимоно Рейко Каямы?

Я услышала треск молнии, ударившей во что-то снаружи, и свет в кура погас. Очень мило. Оставшись в непроницаемой темноте, я вдруг отчетливо ощутила потаенные запахи кура: старое дерево, сено и мох, влажная земля, залежавшаяся ткань. Правда, их скоро заглушил запах моего собственного страха. Дождь стучал по черепичной крыше неутомимо и ритмично, как барабанщик тайко. Начался шторм.

Я попятилась к двери, по крайней мере туда, где должна быть дверь. Мне казалось, что разумнее быть ближе к выходу, я кожей ощущала опасность. К тому же новый резкий запах защекотал мои ноздри: густые и приторные цветочные духи.

Темнота, казалось, сгущалась вокруг меня. Я уже не была уверена, иду я к выходу или наоборот — к полкам, заставленным ящиками с фамильным шелком. Вытянув руки, я попыталась нащупать хоть что-нибудь. Сдерживая участившееся дыхание, я передвигалась мелкими шажками, как танцовщица.

Минуты через три я наткнулась на полки, пальцы мои царапнули лакированное дерево — звук, казалось, был таким же громким, как раскаты грома, доносившиеся снаружи. Держась за деревянные выступы, я сползла вниз, села на пол и попыталась измерить пальцами, насколько вместительны нижние, самые крупные ящики. Они оказались достаточно глубоки, чтобы залезть туда целиком. Оставалось только, не поднимая шума, избавиться от громоздкой коробки с кимоно, что в кромешной тьме представлялось делом затруднительным. Но мне, как ни странно, это удалось. Забравшись в пещеру, я свернулась клубочком и прислушалась. В домике как будто стало теплее, но это могло быть следствием моей собственной паники, разгоняющей кровь по жилам. Откуда-то сверху струился едва заметный дымок, точно кто-то курил сигарету.

Такео курит. Я помню, как он предложил мне сигарету. Я отказалась, и больше он при мне не курил. На мгновение я представила его с сигаретой в зубах неспешно подбирающимся к моему укрытию. Да нет же, какая чушь. Я уже знала, кто здесь воплощение зла. Ёрико Ивата. Ее дзори шлепали сейчас по крутым ступенькам тансу, ее голос прозвучал в темноте ласково, как и раньше:

— Рей-сан, это вы здесь? Ваша тетушка упала и поранилась там, наверху, когда мы искали кимоно для Нацуми. Мне нужна ваша помощь.

Меня затошнило от страха и отвращения. Что творит эта женщина? Я поняла, что она играет в этом жутком спектакле главную роль, когда увидела свиток, написанный матерью Такео на кандзи, а вовсе не на хирагана. Ёрико была единственным человеком, кто думал, что я не способна прочесть ни одного иероглифа кандзи.

И там, в универмаге «Мицутан», она мелькнула возле буфетной стойки, я могла дать руку на отсечение. Она пыталась убить меня. А теперь отыгралась на тете Норие.

Шаги приблизились, и я различила что-то блеснувшее во тьме. Пистолет? Но откуда у нее пистолет? В Японии гражданским лицам не продают оружие.

Ёрико закашлялась, вероятно, дым попал ей в горло, и, судя по тому, что звук кашля удалялся, она прошествовала мимо.

— Я помогу тебе, как уже помогла остальным, — пропела она ласково. — Как помогла иемото.

— Черта с два! Ты навредила ему. И всем нам тоже! — Голос Такео донесся откуда-то сверху. Ёрико не ответила ни слова. Вместо этого она задвинула щеколду — раздался металлический скрежет — и затихла. Ушла? Заперла дверь и ушла?

— Где ты? — обратилась я к Такео.

Широкий сноп света скользнул по стене с полками, я рванулась из своего укрытия в надежде увидеть Такео, но больно стукнулась головой о какой-то выступ и на секунду замерла. В этот момент отчетливое шлепанье дзори раздалось совсем рядом и отрезвило меня. Ёрико была здесь, и у нее был фонарь.

— Спасибо, что подала голос. Так вот ты где!

Теперь сноп света уперся мне в лицо. Она поднесла его так близко, что я ничего не могла различить, кроме сияющего острия, направленного мне в грудь. Самурайский меч.

— Это один из знаменитых мечей Каяма. Я попросила Такео-сан достать его для меня, и он достал!

— Я был уверен, что ты проткнешь им себя саму! — крикнул Такео с галереи. — Разве не это лучший выход для человека, разоблаченного как убийца?

Я не могла понять, что Такео делает наверху и как маленькая Ёрико справилась с молодым и полным сил парнем, на голову выше ее.

— Меч у меня в руках лишь для того, чтобы заставить тебя выполнять мои указания, — вкрадчиво сказала Ёрико. — А теперь вылезай оттуда, Рей-сан. Не хватало еще, чтобы твоя кровь залила дорогие кимоно.

— Так вот как вы заманили Такео в ловушку? — сказала я громко. — Попросили достать меч, а потом направили на него острие? А что вы сделали с моей тетей?

— Твоя тетя со мной наверху! — крикнул Такео на английском языке. — Когда я зашел, Ёрико пыталась убить ее садовыми ножницами! Она еще жива, но быстро слабеет.

Моя тетя умирала. Я знала это, даже не видя ее. Просто что-то съеживалось и никло в моей душе.

— Шевелись, — потребовала Ёрико, размахивая кончиком меча перед моим лицом.

Я начала выбираться, тогда как Ёрико отступала понемногу, держа меч и фонарь направленными мне в лицо. Когда я разогнулась и встала на ноги, стало понято, что левая нога отказывается мне повиноваться. Она онемела, и я знала, что пройдет еще несколько минут, прежде чем я смогу двигаться.

— Иди же! — не унималась Ёрико. размахивая мечом возле самого моего подбородка.

— У меня онемела нога, еще несколько минут...

— Поверьте ей, — громко сказал Такео. — У нее онемела нога, когда я первый раз был с ней в ресторане. Плохое кровообращение. Это проблема многих японцев, которые выросли в Соединенных Штатах. Вам придется дать ей время!

— Лучше скажи, как ты попался? — крикнула я по-английски.

— Я увидел свет в кура из окна своей спальни, и у меня возникли подозрения. Я подумал: что, если Рей права и все это устроили Че Фуджисава сотоварищи? В таком случае мне следует попробовать их успокоить и отговорить от подлости, которую они, вероятно, затеяли. Я зашел в кура и услышал голос Ёрико, доносящийся отсюда, с галереи. Она сказала, что твоя тетя ранена и ей нужна помощь. Пока я поднимался по этим неудобным ступенькам, она накинула мне на голову рыболовную сеть, так что я не мог сопротивляться, и потребовала показать ей, где лежат мечи. Иначе, мол, она выкинет Норие вниз со второго этажа. Она привязала нас обоих к балке. Все эти люди... Она пригласила их, чтобы унизить нашу семью и в суматохе прикончить тебя и Норие...

— Я понимаю английский! — рявкнула Ёрико. — Прекратите переговариваться!

— Что ж, тогда мы будем говорить с тобой напрямую. — Такео сказал это ледяным, презрительным голосом, который, наверное, пускал в ход, разговаривая с ничего для него не значащими людьми.

«Это он зря, — подумала я, — если Ёрико разозлится, с нее станется полоснуть мечом мне по горлу».

— Идите, куда вас просят идти, пожалуйста! — Ёрико перешла на формальный японский, но ее вежливость не сочеталась со свистом меча, вспарывающего шелк — сначала мое кимоно, потом нижнюю рубашку.

— Этот меч будет продан со всеми остальными фамильными ценностями Каяма, — злорадно сказала Ёрико. — Тебе, наверное, приятно будет узнать, что на эту идею натолкнула меня именно ты. Твоя профессия — находить никем не оцененные вещи и продавать их за большие деньги — вдохновила меня на мои поступки.

— Вот как, — сказала я. — Неужели вы думаете, что вас не поймают?

— А зачем меня ловить? — изумилась Ёрико. — Вы с Такео погибнете во время пожара, явившись сюда, чтобы побыть наедине в романтической атмосфере, а Норие погибнет вместе с вами, потому что пришла, чтобы застать вас здесь. Она вечно совала нос не в свое дело. Пожар же случился из-за маленького фонарика, упавшего с ветки. Не правда ли, прелестная история?

— Я же говорил вам, — Такео закашлялся, — вы ловко наломали дров во всех возможных смыслах, но среди них — ветки ядовитого плюща, который растет на заднем дворе кура, вы ведь там его нашли, верно? Ваши руки скоро покроются сыпью. Вернувшись на вечеринку, вы не сможете этого скрыть!

— Ёрико, погасите огонь, — взмолилась я. — Ядовитый дым опасен и для вас, поверьте!

— В таком случае нам нужно поторопиться, — деловито сказала Ёрико. — Рей-сан, вы теперь подниметесь на чердак, чтобы мы могли устроить все как положено.

— Так же было и с Сакурой, верно? — спросила я, спотыкаясь в темноте и чувствуя прикосновение меча через тонкий шелк. — Сначала вы ее отравили. А потом, когда она умирала, проткнули ей горло ножницами для икебаны... — Вжик! Острие сделало еще одну дырку в моем кимоно, но я продолжала: — Вы устроили весьма драматическую сцену. Вот только к чему это все?

— К тому, что нужно было напомнить людям о преступлении Норие, погубившей Рейко Каяму! Она убила ее и осталась безнаказанной! — возопила Ёрико.

— Это было падение, несчастный случай, — сказала я, нащупывая ногой первую ступеньку тансу. — Норие винит себя, потому что Рейко поскользнулась, подавая ей ножницы. Но разве это преступление?

— Твоя тетя рассказала мне это, перед тем как потерять сознание, — сказал Такео из темноты. — Все эти годы я не верил, а теперь понял, что все так и было. Слишком поздно.

— Ничто не должно быть забыто! — с пафосом произнесла Ёрико. — Я напоминала Норие о ее вине каждый год! И вам, Такео-сан, когда вы сбивались с правильного пути и позорили имя своего великого отца. Но вы меня не слушали.

— А я тут при чем? — вмешалась я, одолев еще одну ступеньку. — Зачем вы пытались меня отравить, а потом посылали мне угрожающие хайку? Разве я виновата в смерти Рейко?

— Ты виновата в том, что была слишком близка к истине. Так же, как Сакура. — Тут голос Ёрико снова стал умильным: — Рей-сан, двигайтесь осторожнее, ваше стройное тело не должно быть повреждено. Если вы упадете вниз и разобьетесь, я не смогу собрать нужную композицию.

Я подобрала полы кимоно и шагнула на следующую ступень, коварно заскрипевшую под моим весом. Если учесть, что сзади шла Ёрико, то для старого тансу тяжесть была почти непосильной.

— Не говорите мне, что вы убили Сакуру из высоких побуждений! — С галереи донесся едва слышный, хриплый голос Такео. Он задыхался, наглотавшись ядовитого дыма. Если мы выйдем отсюда, я больше не позволю ему выкурить ни одной сигареты.

— Береги дыхание, — сказала я, обратив лицо вверх. — Сакура каким-то образом узнала, что, одевшись в кимоно твоей матери, Ёрико продала керамику школы Каяма и, может быть, даже что-то еще.

Поднимаясь по крутым ступенькам и чувствуя дыхание Ёрико на своем затылке, я внезапно поняла, что нужно делать. Это был рискованный шаг, но дело того стоило, к тому же я двигалась увереннее в мокрых чулках, чем моя преследовательница в элегантных дзори.

— Сакура угрожала выдать Ёрико, и та стала действовать не задумываясь, как прирожденный убийца — логично и быстро. Заколов Сакуру, она попыталась устроить все таким образом, чтобы подозрение пало на Норие, — продолжала я тихо, отчаянно обдумывая свой замысел.

— Быть слишком догадливой опасно, — ядовито сказала Ёрико за моей спиной.

— А со дес ка? Да неужели? — спросила я, внезапно перепрыгнув через две ступеньки. Я все-таки успела почувствовать холодное прикосновение меча, скользнувшего по моей спине, а потом стремительно обернулась и наставила камеру в лицо Ёрико, будто пистолет. Нажав на кнопку, я послала вспышку ослепительного света прямо ей в глаза.

В белом мерцающем свете я на долю секунды увидела ее лицо — сначала удивленное, потом испуганное, потому что, невольно попятившись и потеряв равновесие, она не удержалась на узких ступеньках и стала падать. Еще через секунду я услышала тошнотворный звук ее падения — мягкий хруст ломающихся костей. Рядом звякнул о цементный пол выпавший из ее рук самурайский меч.

Ёрико всхлипнула, как будто в недоумении, потом громко запричитала. Она умоляла меня о помощи на японском и на английском — она и правда знала английский! — но у меня были дела поважнее. Мне нужно было погасить огонь, остановить кровь, льющуюся из горла тети Норие, и развязать Такео. На Ёрико у меня не было времени. Перекинув руки через низкие перила галереи, я подтянулась и оказалась наверху.

30

Спина у меня жутко болела. Я с трудом разогнулась и воткнула лопату в землю, озирая предстоящую работу: еще один квадрат бесконечной лужайки тети Норие.

Понятия не имела, как горек хлеб садовника.

— Не забывай, что копать нужно достаточно глубоко, Рей. Погляди, как дивно справляется Такео-сан, и бери с него пример! — Тетины команды доносились из патио, где она восседала в шезлонге, наблюдая за нами.

Мы вскапывали эту лужайку уже несколько часов под палящим майским солнцем. Тетя Норие решила, что шторм, обрушившийся на Идзу в тот злосчастный день, был предвестником сезона дождей, и первое, о чем она попросила, придя в сознание в больнице, было:

— Рей, детка, обещай, что мой сад будет посажен вовремя, чтобы дожди поливали его, а не просто землю на лужайке.

Я была в эйфории оттого, что все так хорошо закончилось и тетя жива. Я могла пообещать все что угодно, и она в этом не сомневалась.

Триста швов понадобилось наложить, чтобы зашить тетины раны — порезы от острых садовых ножниц, которыми Ёрико пыталась проткнуть ей горло.

Тетя заслонялась руками, и теперь эти руки были забинтованы до самых запястий, что лишило ее возможности хлопотать по дому и работать в саду.

Особенно ее огорчало то, что она не может посадить дикие растения, которые ей подарил Такео.

Я поправила съехавшую на лоб соломенную шляпу, в которой смахивала на классическую батрачку в рисовых полях. Такео в своей шляпе выглядел великолепно, впрочем, как и во всем остальном. Правда, он лишился своей любимой гринписовской майки. Полиция забрала ее, залитую кровью Норие, как улику. Туда же отправилось и мое изрезанное мечом кимоно. И тетина камера, разумеется. Особенно полицию обрадовала фотография, на которой Ёрико с разинутым от удивления ртом держит перед собой меч, за секунду до того, как, потеряв равновесие, обрушится вниз.

Горстка сгоревшего плюща, найденная в кура, недвусмысленно указывала на поджигательницу, руки которой покрылись обличающей красной сыпью. Столько улик, а Ёрико, по слухам, продолжала упираться и ни в чем не признавалась.

Глядя на кусты паслена, посаженные вдоль каменной стены, я подумала, как это все же грустно, что Такео потерял последнюю надежду на то, что его мать жива.

Тетя Норие потеряла близкую подругу, это тоже не шуточки. Мы с Томом утешали ее, как могли, чего нельзя сказать о дяде Хироси, который с головой ушел в свою новую работу в компании «Сёндаи лимитед». По крайней мере, теперь он ночевал дома, а не в Осаке, что было, на мой взгляд, предпочтительнее для них с Норие.

— Здорово все-таки, что ты можешь жить, как тебе нравится, — проворчала я, втыкая лопату в землю и разгибаясь, чтобы перевести дыхание. — Можно копаться в земле и любоваться сорняками, а служба тем временем идет. Когда ты станешь иемото, сюда будут приезжать люди, чтобы поглядеть на сад, который хозяин Каяма Каикан разбил однажды своими руками.

— Ну, это вряд ли. — Он даже не взглянул на меня, продолжая ожесточенно копать. — Я еще не говорил тебе, что мой отец решил передать школу Нацуми. Так будет лучше для всех.

— Но это несправедливо! — воскликнула я. Хотя мне всегда казалось, что в школах икебаны не хватает женщин-руководителей, сейчас я была в недоумении.

Такео был прирожденным иемото. Его отец скомпрометировал себя злополучной историей с Лилей Брэйтуэйт, и, хотя между ними все было кончено, многие ученицы были разочарованы столь банальным поведением мастера. Школе нужен был новый лидер. Но не Нацуми же!

— Нацуми не навлекла на себя неприятностей на приеме, — ответил на мой немой вопрос Такео. — Она спала у себя в комнате, как хорошая девочка, пока я валялся в кура по уши в крови. Но не тревожься так, Рей. Я никогда не был уверен в своем будущем, я имею в виду роль иемото. После того что с нами случилось, я решил, что жизнь слишком драгоценна, чтобы проматывать ее впустую. Я поговорил с отцом откровенно, в том числе и о своей приверженности зеленому движению. Он, а за ним и совет директоров решили, что в руководители школы я не гожусь, дескать, не сумею сохранить деловые связи с мировой цветочной индустрией. Так что меня вышибли.

— Вышибли из Каяма Каикан?

— Именно. Теперь ты не сможешь дразнить меня мальчиком-миллиончиком! Сейчас я просто безработный садовник.

— Зато теперь ты можешь задать им жару, присоединившись к «Народу против цветов-убийц», — сказала я, пытаясь скрыть свою растерянность. — Ты знаешь, госпожа Кода так и сделала.

Чем изрядно меня удивила, надо заметить. После той безобразной вечеринки в доме Масанобу, госпожа Кода церемонно поблагодарила меня за спасение ценностей и репутации Каяма. Она тоже намерена кое-что сделать, заявила госпожа Кода, а именно — организовать кампанию, собрать средства и заняться изучением влияния цветочных пестицидов на человеческое здоровье.

Когда Ричард и Энрике — которых я лукаво свела однажды в «Сальса-сальса», где они снова влюбились друг в друга — узнали об этом, они сообщили Че Фуджисаве, и тот попросил разрешения участвовать в первой пресс-конференции, которую устроила госпожа Кода.

Мэри Кумамори заявила, что сделает фарфоровый сюибан для того, кто пожертвует серьезные средства. После того как фотография первого чудесного сюибана появилась на страницах «Асахи синбун» в рубрике «Стиль жизни», заказы на изделия Мэри посыпались со всех концов страны. Почта для нее завалила полированную стойку розового дерева в холле школы Каяма.

Единственным, кто остался без работы в этой истории, был Такео, но он вовсе не выглядел огорченным.

— Я хочу быть простым садовником. Разве этого недостаточно для достойной и счастливой жизни? — спросил он меня, втыкая лопату в землю и пристально глядя мне в лицо. Как будто хотел, чтобы я его убедила. Или отговорила.

— Моя тетя даст тебе хорошие рекомендации, — начала я, запинаясь. — У тебя будет множество заказов в пригородной зоне Йокохамы.

Я обернулась на патио и увидела, что тетя Норие скрылась в доме, видимо пресытившись однообразным зрелищем рабского труда.

— Это меня меньше всего заботит. Рей. — Такео подошел ко мне совсем близко и заглянул в глаза. — Закончив этот сад, я хотел бы заняться другим. В старом районе Токио. Мне придется пробиваться через цемент, чтобы посадить там крошечные семена камелии, но дело того стоит. Я уверен, что правление общины Янаки меня одобрит, осталось получить согласие хозяйки дома.

— Этого придется ждать долгие годы! — ляпнула я, не зная, куда деваться от смущения. Но Такео было не до смеха. Его лицо обиженно вытянулось, и я поняла, что если немедленно не скажу ему все, то минута будет упущена.

Сказать? Легко сказать. Слова куда-то пропали. Я молча обняла его, не обращая внимания на перемазанные землей руки и одежду.

Наши губы встретились, и жесткие шляпы стукнулись одна об другую. Такео, издав раздраженное урчание, сорвал и бросил их на землю.

Не знаю, сколько прошло часов или лет, но повелительный голос тети Норие оторвал нас друг от друга.

— Гомен насаи! Простите, что помешала! — Ее ехидная интонация не слишком-то соответствовала смыслу фразы.

Совершенно не чувствуя смущения, я обернулась к Норие и послала ей нежнейшую улыбку.

— Мы вернемся к работе через минуту, тетя. Нам непременно нужно заново познакомиться!

Норие осуждающе поцокала языком, но не смогла сдержать ответной улыбки. Я знала, что она ощущает мою радость, как свою собственную. Я знала, что мы с Такео вскопаем эту землю и посадим целую уйму восхитительных скромников.

Я знала, что на это уйдет время.

И оно у меня было.

Примечания

1

Школа Согэцу основана весной 1927 г. в Токио мастером Софу Тэсигахарой (1900-1979). Слово «согэцу» является сочетанием двух японских иероглифов: «трава» и «луна». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Ikebana International» была создана в Токио в 1956 г. как общественная организация; объединяет членов многих школ икебаны всех национальностей.

3

Ханами - древняя традиция любования цветами сакуры. Символизирует конец холодной зимы, в Токио приходится на начало апреля.

4

Логановая ягода - гибрид малины и ежевики.

5

Гайдзин - иностранец, в японском обозначается двумя иероглифами: «другой» и «человек».

6

У японцев три типа алфавита – хирагана, катакана и кандзи в первых двух около 40 тысяч знаков, кандзи - это китайские иероглифы, их немногим больше пяти тысяч.

7

Фуросики (дословно «расстилать в бане») — шелковые или хлопковые платки, обрели популярность в XVI в. с распространением общественных бань, в них заворачивали все необходимое для мытья. Теперь японцы носят в них покупки, мелкие вещи, используют как ланч-бокс.

8

We were in the wrong place at the wrong time. — Мы оказались в неподходящем месте в неподходящее время (англ.).

9

Бизен — гончарные мастерские в японской провинции Бизен в эпоху Эдо.

10

Название коктейля кайпиринья приблизительно переводится с португальского как «маленькая деревенщина».

11

Adios — прощай (исп.).

12

Идзакая — пивная, закусочная, где обычно царит свободная атмосфера. Ее легко отличить по приметному знаку: обычно у дверей стоит символическая фигурка зверька тануки - енотовидной собаки

13

Сёдзи — рамы из легких деревянных планок, заменяющие в традиционном японском жилище окна

14

Таби — носки с отделением для большого пальца, в основном для ношения национальной японской обуви.

15

Florescence — цветение (англ.).

16

Пер. Б. Пастернака.

17

От англ. salarymen. т. е. .служащий»; Рей произносит это на японский лад.

18

Perilla Frutescens — японский базилик.

19

Васи — традиционная японская рукодельная бумага, ее изготовляют из волокон коры трех кустарников: кодзо (бумажная шелковица), мицумата и гампи. Васи используется в каллиграфии, служит идеальным материалом для оригами.

20

Андон — бумажный фонарик кубической формы.

21

Сасико — техника японской вышивки.

22

Якитори — сеть небольших закусочных, где мясные и вегетарианские блюда готовятся на маленьких вертелах.

23

Рей имеет в виду события, произошедшие в марте 1995 г., когда от распыленного под землей адептами секты «Аум Синрикё» отравляющего газа погибли двенадцать человек, более семи тысяч были ранены.

24

Дзори — плетеные сандалии без каблука, непременный атрибут национального парадного костюма. В отличие от деревянных гэта, дзори чаще делаются из кожи.

25

В японской кухне используются хлопья сушеной рыбы; твердую, как дерево, рыбу строгают специальным инструментом и добавляют стружку в суп-мисо, рис и другие блюда.

26

Бокусэки — традиционный свиток с каллиграфией, сделанный из бумаги и шелка.

Content

Суджата Масси Мастер икебаны

От автора

Действующие лица

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания