СОВРЕМЕННАЯ ФИНСКАЯ ПОВЕСТЬ

Сюльви Кекконен

АМАЛИЯ

Перевод В. Богачева

1

Прямо пролегла дорога — прорубилась сквозь густые леса, гранитные скалы, вытянулась напрямик через болото длинным валом насыпи. По широкой колее, выглаженной автомобильными шинами, едет на велосипеде Амалия. Сзади грохочет рейсовый автобус, и ей приходится свернуть на обочину.

Автобус этот Амалия видела в селе на остановке; шофер с кондуктором и пассажиры сидели тогда в кафе «Лотта» — она видела их в окно, проходя мимо. Амалия приезжала специально в управление народного обеспечения, чтобы выхлопотать новые шины для велосипеда. Господа из управления, чинно восседавшие в старой деревянной пристройке дома Торвелайнена, конечно, уже знали о том, что Таави приехал с фронта в отпуск на время уборки урожая. Ведь через их руки, проходят все прошения об отпусках, и вообще эти господа из управления всегда первыми в приходе узнают любые новости. Конечно, они знали! Неспроста они расспрашивали Амалию, как она управилась с покосом и заготовками сена и когда приступит к уборке хлеба. А затем всей гурьбой пошли осматривать шины ее велосипеда (как будто недостаточно было пойти кому-нибудь одному из них!). А когда хозяин Торвелайнен выписал ордер, Амалии почему-то вдруг стало так неприятно — уж лучше бы она и вовсе не ходила за этими шинами. Хозяин Торвелайнен, давая ордер, как будто радовался чему-то про себя и еще уговаривал Амалию пойти в лавку сейчас же. Он говорил, что ей очень повезло: именно сейчас получены такие шины.

И Амалия вспоминает все, что произошло в лавке. Там было полным-полно народу. Лавочник с супругой невероятно медленно работали ножницами, старательно вырезая талоны в ее карточках.

Женщины со всех концов большого села собрались в лавке и обменивались новостями. Мужей отпустили с фронта на время уборки — это было главной темой разговоров. Вдруг за своей спиной Амалия услышала имя Таави. Кто-то рассказывал, как мужчины, едва выгрузившись из эшелона, сразу бросились обнимать добравшихся на станции девушек. И Таави подхватил под ручку какую-то модницу. Другой отпускник пытался отбить ее у Таави и сказал: «Что же ты к девушке пристраиваешься, у самого ведь дома баба!» Таави ответил: «Что поделаешь, если мне в придачу к хорошему дому подсунули всякое барахло!»

Болтливая рассказчица вызвала общий смех. «Тише, тише!..» — услышала Амалия чей-то голос. Хихиканье и аханье кумушек прекратилось. В это время лавочник как раз отстригал последние талоны в карточках Амалии. Он с трудом сдерживал смех: щеки его подрагивали. В воцарившейся тишине Амалия не спеша собрала с прилавка свои пакеты, завязала рюкзак и отдала лавочнику деньги. В толпе послышался шепот: «Она слышала!..» Амалия спокойно сунула сдачу в карман парусиновой куртки, рывком вскинула на плечи рюкзак, поправила ремни, направилась к выходу и, оглянувшись на стоявших в очереди женщин, сказала громко и отчетливо: «Конечно, слышала».

«Ну и ладно!» — рявкнула ей вслед дверь лавки.

Казалось, в воздухе долго еще звучал решительный голос и стук захлопнувшейся двери... А теперь, гордо подняв голову, смотрит Амалия вперед, на уходящую вдаль дорогу. С трудом едет она по острому, расползающемуся под колесами гравию. Автобус проносится мимо, и камень, выскочивший из-под колеса, больно ударяет Амалию по ноге. В это же время что-то громко хлопает, и Амалия вместе с велосипедом летит под откос, на кочковатую, покрытую осокой болотистую луговину. Лопнула передняя шина.

— Ах ты сатана! — вырывается у Амалии ругательство, которое слышат только болотные кочки.

Слова эти Амалия выкрикнула совсем неожиданно для себя, но они принесли ей облегчение. Она выросла в доме, где никто не смел ругаться. Мать жила в вечном страхе перед богом, постоянно думала о загробной жизни и старалась отогнать от себя нечистую силу при помощи духовных песнопений. Отец иначе относился к религии, но и он никогда не позволял браниться. Никто из детей не посмел бы выругаться при родителях. Но потом красивая сестра Ээва и оба брата Амалии пошли в городскую школу, где многому научились. Когда они приезжали домой на каникулы, мать встречала их как почетных гостей. С тех пор она уже и не пыталась поправлять их речь, не навязывала им своей веры и даже не обращала внимания на бранные слова. Но Амалии, своей тезке, она все же запрещала поминать нечистого. Это она повторила даже на смертном одре. И вот теперь Амалия вдруг выругалась, выругалась от всего сердца. Этим она словно бросала вызов своей прежней жизни в отчем доме.

Амалия поднимается с трудом, опираясь руками о колени, и поправляет сбившийся шерстяной платок. Один плечевой ремень рюкзака отстегнулся. Амалия укрепляет рюкзак на раме велосипеда так, чтобы большая часть груза приходилась на заднее колесо. Руль погнулся. Болит правый локоть. А жесткая болотная трава оставила на руках кровоточащие царапины. «Могло быть и хуже», — улыбается Амалия и втаскивает велосипед на дорожную насыпь.

Велосипед принадлежит Таави, и рюкзак тоже. Таави живет во всем, что окружает Амалию. Он подарил ей и этот бледно-зеленый с красными цветочками, теперь уже сильно поношенный платок. Это было в осенний субботний вечер, вскоре после смерти дочки.

Много мрачных мыслей, завладевших ею после смерти девочки, развеял Таави своим подарком. Никогда раньше не было у Амалии такой красивой вещи. Мать всегда носила черное, одевала в черное или темно-серое и свою младшую дочку, маленькую Амалию. Этим она точно хотела сказать, что Амалия принадлежит ей. Амалии же так хотелось иметь яркое платье, как у цыганок. Но таких нарядов не было даже у красивой Ээвы, которая отличалась нежным румянцем и темными волосами. В четырнадцать лет Амалия вытянулась и переросла сестру на целую голову. Раньше она стыдилась своей бледности, а теперь стала страдать из-за чрезмерного роста. С тех пор она без возражений ходила в темно-сером и темно-коричневом, надеясь, что эти унылые платья скроют ее рост и резкие, размашистые движения.

Амалия толкает велосипед. Рюкзак висит, привязанный лямками к раме, — рюкзак Таави. Для перевозки покупок он удобней, чем сумка Амалии, которую ей прислала в подарок Ээва. Даже сапоги на ногах у Амалии — и те раньше принадлежали Таави. Их в свое время заказал еще отец. В счет годовой платы в имении Ээвала работникам полагались, кроме рукавиц и грубошерстного костюма, также и сапоги. Сапоги были Таави тесноваты, но Амалии они пришлись как раз впору. И очень кстати: теперь, в военное время, даже хозяйке имения нелегко добыть себе такую добротную пару сапог. Наверное, эти сапоги Таави тоже считает барахлом, как и Амалию? Таким же барахлом, которое принимает мужчина иной раз для того, чтобы завладеть домом? Локоть Амалии саднит, рука ноет, и сердце тоже. «Ах, сатана, сатана!..» — машинально повторяют ее губы.

Онемевшими руками толкает Амалия тяжелый велосипед по крупному гравию. Передняя шина разрезана стеклом. Теперь уже не обойдешься простой заплатой. Наверно, это был осколок бутылки. Кто-то прямо на дорогу выбросил бутылку из окна проходящего автобуса. Надо бы найти это стекло и закинуть подальше в болото, а то кто-нибудь еще напорется на него босой ногой. Амалия сердится на себя за то, что не сделала этого сразу. Но возвращаться теперь, искать осколок, пожалуй, не стоит, хотя нет-нет да и приходит ей в голову беспокойная мысль: «Надо вернуться...» Она знает, что многое в ее жизни получается не так, как надо. И вот чувство, похожее на раскаяние, наконец побеждает в ней ярость...

Амалия переводит велосипед на колею, накатанную колесами автобусов. Шаг становится шире, идти легче. Надо спешить домой, ее ждут вечерние работы и сын. Антти играет теперь там же, где когда-то играла в детстве сама Амалия: на лужайке во дворе имения или в тупичке между амбарами и хлевом. Кертту не нравится, что ее Эльви играет в тупичке, в котором почти не бывает солнца. Но Амалия заметила, что летом дети часто играют именно там, где прохладно. В свое время мать Амалии никогда не запрещала детям играть, где им нравится.

Чудесное существо эта Кертту, думает Амалия, хорошо, что брату Пааво досталась такая жена! Красивая Кертту, такая тоненькая и тихая. Пааво выбрал себе подругу, совсем не похожую на него. И все же он полностью доверил Кертту управление домом. А Кертту не хочет поручать какую-либо работу детям. Ведь и ее в детстве не принуждали к труду. Амалию же с малых лет заставляли очень много работать, и она уже тогда поняла, что родилась на свет именно для работы. Все-таки своему сыну Амалия желала более беззаботного детства, чем выпало на ее долю.

Таави тоже был совсем ребенком, когда поступил в имение Ээвала в мальчики. Амалия была старше Таави на пять лет. Потому-то хозяйки в свое время и говорили: «Уж, кажется, великовозрастной дочери Ээвала следовало бы хорошенько подумать, прежде чем запутывать свои дела до того, чтобы беременной идти под венец с несчастным батраком».

То же самое довелось услышать однажды Амалии, когда Ээва разговаривала с тетушкой Ийдой. «Вот дура Амалия, — говорила Ээва, — доигралась, и теперь пришлось ей идти замуж за самого последнего батрака. Да и любви-то настоящей у них не было. И вообще, что она понимает в любви?..» А тетушка рассердилась тогда и ответила: «Работать на совесть — вот это Амалия понимает. От работы она никогда не отлынивала: помогала и на конюшне, и в хлеву, да и с домашними делами неплохо управлялась. А во время болезни матери и хлебы пекла, и белье стирала. Она не проводила вечеров, как ты, за чтением разных любовных историй. Я тоже в любовных делах не слишком много понимаю, но муж есть и у меня, и живем мы в мире и согласии. А детей нет, бог не дал». Насколько известно Амалии, больше Ээва о ее браке ни с кем не говорила. Вероятно, она уже тогда пожалела, что распустила язык и рассердила тетушку. Говоря с матерью, Ээва, конечно, не забывала взвешивать каждое слово, но тетушка Ийда гораздо моложе матери; веселая, жизнерадостная, она всегда обращалась с племянницами как старшая сестра. Но все же давала им понять, что в их отношениях должна быть какая-то граница, которую не следует переступать. А мать вообще была настолько суровой и замкнутой, что даже отец старался всегда тщательно выбирать слова, разговаривая с нею.

Амалия идет дальше и думает о том, что напрасно она не зашла навестить тетушку. Она собиралась зайти к ней, но сцена в лавке так ее расстроила, что уже никого не хотелось видеть.

Тетушка Ийда относилась к Амалии значительно мягче и ласковей, чем мать. Дарила ленты, расчесывала щеткой ее густые волосы, заплетая их в две косы. Амалия улыбается, вспоминая, как радовалась она когда-то широким голубым шелковым лентам. Расчесывая и приглаживая щеткой волосы Амалии, тетушка рассказывала, что так же заплетала она когда-то косы своей сестре. Но и тогда у Амалии-матери не было таких густых волос, как у дочери. По мнению тетушки, Амалия больше похожа на отца, чем на мать. В молодости отец был видным, красивым, работящим. Мать и тетушка познакомились с ним на деревенской свадьбе. А после того как мать стала его женой и хозяйкой Ээвала, тетушка тоже переехала в эти края.

Когда-то родители их имели большой торговый дом, мельницу и ферму в далеком приморском приходе. Все это после их смерти было обращено в деньги. Единственный брат тетушки и матери переселился в город и открыл торговое дело. Тетушка на свои деньги купила дом здесь, в Такамаа, неподалеку от церкви. Там она и теперь ведет торговлю вместе с хромой Сельмой. Сельма живет у тетушки с тех пор, как Амалия помнит себя.

От тетушки Амалия слышала, что жилой дом Ээвала был заново перестроен на деньги матери: были пристроены три новые комнаты и малая изба. Это случилось еще до рождения Ааретти, а Пааво был тогда так мал, что ничего не помнит о тех временах. Когда тетушка вышла замуж, Амалии шел четвертый год. Тетушку венчали в церкви. На свадьбе не танцевали, а только пели духовные песни. После свадьбы тетушка по-прежнему часто навещала сестру. По-видимому, замужество не внесло больших перемен в ее жизнь... И тут Амалия невольно начинает вспоминать о своем замужестве.

Младшей дочери Ээвала, Амалии, еще при жизни родителей была выделена часть имения соответственно ее доле наследства. На обширных полях Ээвала ей выделили часть пахотной земли, а для постройки дома отвели склон холма за полем. Дорогу от ее нового дома вывели на шоссе у одинокой ветвистой сосны.

Правда, когда по краям дороги рыли канавы, случайно подрубили корни этой сосны, но дерево стоит и до сих пор. Отец был хороший хозяин: постоянно придумывал разные новшества, чтобы повысить урожаи, много работал над осушением болот и даже представлял свои планы мелиорации в местное самоуправление. Кроме того, он деятельно участвовал в работе приходского комитета, однако старался не вмешиваться в религиозные дебаты и остерегался бичевать кого бы то ни было именем божьим, как это принято среди их односельчан. Однажды Амалия, стараясь угодить матери и смягчить суровое выражение ее лица, пела песнь Акрепиуса о муках ада, и отец сказал тогда: «Пой, Амалия, если песнопения тебе по душе, но только не пой про ад, иначе ты и эту жизнь превратишь в ад! Лучше посмотри в окно».

Амалия посмотрела. Во дворе цвела черемуха. А по лужайке прыгали ягнята. Замечание отца было так неожиданно, что Амалия навсегда запомнила это лето — лето своего детства: цветущую черемуху и ягнят возле старой, ослабевшей овцы.

В то лето отец часто уезжал на новых дрожках по новой дороге в село, и белая грива лошади красиво развевалась по ветру. Мать сурово смотрела ему вслед, но Амалия уже не пыталась помочь ей песнопением. После замечания отца она стала стыдиться этих смиренных песен. Только когда мать и тетушка брали ее с собой на собрания верующих, где пелись духовные песни, она пела вместе со всеми. С той поры в ее памяти песнопения живут как могучее слитное звучание многих голосов. И вот это зазвучало теперь, когда она уже деревенеющими от усталости руками толкает свой груз по шоссе.

Шагать снова стало тяжело, мучительные мысли гнетут душу. «Безобразная Амалия» — такой она была всегда рядом со своей сестрой, хорошенькой Ээвой. И ноги-то как у мужика. И шрам на лбу в довершение всего. Шрам Амалия сама себе заработала. Маленькой девчушкой она шлепнулась ничком, споткнувшись о порог хлева. Это случилось потому, что ей не терпелось поскорее увидеть, как из яиц вылупятся цыплята. Если бы она тогда не спешила, не было бы и шрама. А теперь он сверкал, как светлая звезда, на ее широком лбу, над правой бровью. Эта звезда на лбу не к лицу девушке, она могла бы украсить коричневый лоб коровы, и то если бы пришлась посредине. Амалия усмехнулась своим мыслям. Недоставало еще, чтобы у нее посредине лба была звезда! Тогда-то уж она со своим широким носом и большими коровьими глазами совсем походила бы на этих животных, с которыми ей приходится проводить все дни. Во всяком случае, до сих пор она не разлучалась с ними. А что будет дальше? Об этом ничего нельзя сказать... Война сеет смерть. Все горит вокруг. Люди бегут от войны — со скотом и без скота, порой даже не зная куда, но бегут. И войне не видно конца.

Путник я, гонимый роком

К вечному, родному дому.

Смерть врата его раскрыла,

Через них иду я к жизни.

Амалия вздрагивает от звука собственного голоса. Точно крик, вырвались эти стихи из ее груди. Кругом раскинулось топкое болото с черными окнами и красными кочками. Дорога пересекает болото, подобно мосту. Прежние свои мосты болото уже поглотило. Местами еще виднеются полусгнившие бревна. Там, под дорогой, болото живет своей жизнью: растет мох, цветет, созревает морошка. Вдали от дороги сиротливо стоят болотные сосны. Они маленькие и словно покрыты лохмотьями, как беспризорные дети. Кругом вода, а они засохли.

Амалии хочется пить. При мысли о морошке текут слюнки, но ведь она не может собирать морошку. У нее еще много дел дома. Там и так, наверно, удивляются, что ее долго нет. Лучше поспешить. Наверно, Кертту с детьми уже пригнали коров с пастбища. Но доярки ведь они никудышные. Амалия останавливается на минуточку передохнуть и, опершись на велосипед, делает движения руками, словно желая набрать побольше воздуха. И затем продолжает путь. Ветер стих, и Амалии совсем жарко. От жажды даже распух язык. Теперь она уже не смогла бы петь, даже если бы захотела. Пот ручьем стекает по спине. А дорога кажется бесконечной. Но, к счастью, идти остается немного. На третьем километре от того столба, у которого кончается болото и начинается лес, находится Ийккала.

Странное название у этого имения — Ийккала. Согласно землемерным книгам, когда-то, несколько десятков лет назад, большая часть этих земель принадлежала человеку по имени Ийккала. Со смертью последнего мужчины из этого рода земли были проданы владельцам имения Ээвала.

Потом, когда эти поля по наследству перешли Амалии, брат Ааретти еще упрекнул отца, что он, проявляя особое пристрастие к младшей дочери, отдал ей лучшие земли. «Амалия больше всех вложила труда в эту землю, — сказал тогда отец. — И это простая справедливость, что я отдаю ей хорошо обработанные поля. Надо оформить документы так, чтобы только Амалия имела право распоряжаться землями, независимо от того, кто пашет поле — Таави или кто-нибудь еще». Ааретти не стал перечить отцу. Кажется, он понял, что поля и нивы Ээвала нисколько не становятся лучше от того, что он и сестра Ээва зиму живут в городе, а лето проводят за чтением книг да собиранием цветочков, которые засушивают потом между листами серой бумаги.

По желанию матери Ааретти изучал в университете науки о земле и лесе. Но вряд ли когда-нибудь он сам мечтал заняться осушением болот и заболоченных лугов Ээвала, чтобы привести имение в образцовый порядок.

Ааретти не привлекала жизнь в деревне. Ему претили запахи пота и навоза. Он не раз беседовал об этом с Ээвой, и вместе они пытались поговорить с матерью. Но мать или не понимала, или не хотела их понять.

Амалию поражают сила и твердость матери. Горьким для нее было замужество Амалии. Отец не был ни за, ни против Таави, так по крайней мере казалось Амалии. Когда же отец добился того, что Ийккала со всеми землями и постройками было закреплено в брачном контракте за Амалией и ее наследниками, у нее создалось впечатление, что и отцу ее брак не доставил особой радости. Да и могло ли быть иначе? Балагур и песенник — вот каков Таави по своему характеру. Когда, бывало, в воскресенье во дворе Ээвала начнет Таави напевать да насвистывать, мать приказывала ему помолчать в святой день. Весельчаку приходилось перебираться из избы во двор, со двора на улицу и бежать от сурового воскресного покоя в деревню, чтобы там рассказывать и слушать разные побасенки.

Вместе с Таави пришли в дом Ээвала веселые рассказы и светские песни. Они приводили в восторг девушек и юношей, которые быстро усваивали и потом сами напевали запомнившиеся мелодии.

Таави, Ээва и братья начали обучать Амалию танцам. Правда, уроки проводились тайно, когда матери не было дома. Но мать редко ездила по гостям, и обучение не подвинулось дальше начальной стадии. И все-таки это успело вскружить голову Амалии. Таави расхваливал ее способности к танцам. Танцуя, Амалия забывала о своих больших ногах, грубых руках и даже о шраме. Она видела только рыжеватые, как ржавчина, вьющиеся волосы Таави и чувствовала на своей талии его руку. Несколько туров танца вдвоем сентябрьскими темными вечерами, а затем проведенная на сеновале ночь — и младшая дочь Ээвала была готова в жены батраку.

Была ли она действительно готова к тому, чтобы ее повели к венцу?

В глубине души Амалии, точно скрытая подземная вода, накапливалось в то лето желание принадлежать Таави. Она не думала и не мечтала о свадьбе, не предвидела последствий. В этом стремлении было лишь мучительное очарование, зовущая глубина омута.

Вспоминая все это, Амалия добирается наконец до ветвистой сосны. Отсюда дорога сворачивает прямо к дому. Амалия уже видит мать Таави, вернее, догадывается, что существо, которое, сгорбившись, сидит на камне и курит, — это ее свекровь. Старуха кажется совсем маленькой в своей черной мешковатой кофте, темно-серой юбке с полосатым передником и в платочке, туго завязанном под подбородком.

Свекровь, наверно, зашла узнать, не слышала ли Амалия что-нибудь о Таави. Он младший и самый любимый ее ребенок. Целую дюжину детей нарожала она в свое время, хлопотливая хозяйка избушки Тёрмя, а, овдовев, осталась с одним крошкой Таави. А когда через несколько лет господа из попечительского совета устроили Таави мальчиком в имение Ээвала, старуха вышла замуж за вдового хозяина Хукканена.

Хукканен владел пахотной землей на склоне холмов Такамаа. Три сына, две лошади, шесть коров и овцы. Амалия улыбается, вспомнив, сколько шуму подняла свекровь, когда готовилась стать хозяйкой дома. Но все равно никто уже не думал звать ее хозяйкой. Пока она была вдовой, вся деревня привыкла называть ее Старухой, — так это прозвище и осталось за ней, даром что теперь она как хозяйка ходит за собственными коровами, стирает, варит похлебку два раза в день, печет хлебы и моет избу по субботам. Впрочем, Старуха старательно подметает полы, только когда вспомнит и когда успеет, варит кофе и суррогат тоже время от времени, а усердней всего она занимается огородом, потому что больше всего любит табачок. Амалия перебирает в памяти все нелепые события из жизни Старухи, точно повторяет какой-то с детства затверженный вздор.

Старуха сидит на камне, усердно посасывая, свою трубку, клюет носом, и удовольствие лучится из всех складочек ее морщинистого лица. И только когда Амалия подходит совсем близко, свекровь замечает ее и с трудом поднимается с камня.

— Ба, велосипед поломался, вот почему ты задержалась, — говорит Старуха.

Затем она долго объясняет, как рано она подоила своих коров, чтобы успеть встретить Амалию с новостями, потому что ведь сегодня День народного обеспечения и День почты, и должны же эти господа из обеспечения так устроить, чтобы наконец отпустили Таави помочь Амалии убрать урожай. И вообще могут же они послать нам пару солдат, чтобы помочь в Такамаа. Тяжело, когда женщинам приходится годами отдуваться за мужчин на изнурительной работе. Старуха говорит быстро и еще успевает делать короткие затяжки. Наконец она со вздохом выбивает трубку о камень и сует ее в карман передника. При этом говорит без передышки. Оказывается, она уже побывала у Кертту и видела, что та пригнала коров Амалии во двор. Старуха подумала было, не начать ли их доить, но очень захотелось выкурить трубочку. Кертту даже баню истопила и ждет Амалию. Затем Старуха спрашивает снова: приедет ли Таави? Знают ли что-нибудь об этом господа из управления народного обеспечения?

— Говорят, приедет, — отвечает Амалия.

Старуха смотрит на нее, удивленно раскрыв рот, и снова кудахчет:

— Что это ты такая бледная, не заболела ли? Может, помочь тебе доить коров?

— Не надо.

Амалия достает из рюкзака пакет суррогатного кофе и дает Старухе, чтобы та отнесла его Кертту: Амалия обещала отдать невестке кофе сразу же, как только вернется из лавки. Сейчас для Амалии самое главное — это выпроводить Старуху как можно скорее.

Во дворе мычат коровы: услышали голос своей хозяйки. Амалия торопливо рассовывает содержимое рюкзака по полочкам в чулане, выпивает ковшик воды и переодевается для дойки. Работа успокаивает Амалию, к ней возвращается самообладание. А при дойке Торстикки она даже поет:

Я хозяйская гордая дочка...

Торстикки определенно нравится пение Амалии — она поворачивает голову и трогает руку хозяйки шершавым языком. Торстикки трудно доить: ей в это время непременно надо петь. Так уж она приучена, ни за что не даст молока молчаливой доярке, начнет капризничать, вертеть хвостом и в конце концов перевернет подойник. Из всех коров Амалии только Торстикки бодлива. Она любит, чтобы с ней обращались ласково, пели ей, уговаривали.

Во время «зимней войны»[1] Амалия часто брала с собой в хлев Антти. Ребенок боялся оставаться один в избе. Здесь, в хлеву, Амалия, чтобы развлечь мальчика, рассказывала ему сказки о Торстикки и о лесных людях. Постепенно она и сама стала верить, что Торстикки — особенная, необычная корова. Но одно безусловно: молока Торстикки дает больше, чем любая из ее восьми коров. Амалия любит именно здесь, на скотном дворе, обдумывать важные хозяйственные дела. Никогда, как бы она ни устала, ее не раздражает эта работа, наоборот, она делает ее с удовольствием.

И вот теперь, после дойки коров, когда к Амалии вернулось хорошее настроение, она пошла мыться в курную баню. Невестка и свекровь еще моются, а дети уже ушли. Они обещали приготовить к приходу старших кофе: его сварит Эльви, а Антти достанет бутылку сливок из колодца.

Вскоре Амалия остается в бане одна. Она выливает два ковшика воды на раскаленные камни и вся сжимается, когда пар, сначала взметнувшись кверху, обступает ее со всех сторон. Кажется, будто совсем не стало воздуха. Амалия открывает отдушину и начинает мыться. Нелегко промыть густые волосы в маленьком деревянном ушате, но вот наконец это сделано. Амалия взбирается на полок, закрывает отдушину, снова поддает пару и хлещет себя веником по спине и бедрам. Попарившись, она льет на себя холодную воду. Вода плещется по полу, печка шипит, когда на нее падают брызги. Раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, завернутыми в толстое льняное полотенце, спешит Амалия к послебанному кофе.

Лунный свет льется прямо в окна избы. Едва Амалия открывает дверь, навстречу ей бросается Антти с белым малюсеньким котенком в руках:

— Мама, мама, смотри, что мне подарили!

Амалия отступает и поднимает руку, как бы защищаясь. Она не хочет даже коснуться котенка.

— Когда? — испуганно спрашивает она.

Светлые волосы Эльви блестят в лунном свете. Рядом с Эльви на подоконнике так же сверкают цветы бальзамина. Шея Эльви, тоненькая, точно стебелек цветка, вытянулась вперед.

Девочка сидит на скамье, наклонившись и скрестив руки на груди. У нее на коленях тоже лежит котенок, только серый. Она бросается вперед, чтобы показать его тете Амалии, и начинает подробно объяснять, откуда взялись котята. Она увидела их еще неделю назад, когда собирала в лесу ягоды и зашла в избушку Харьюлы. Старая хозяйка Харьюла пряла шерсть, которую тетя Амалия подарила матери Эльви. Котята лежали в избушке на печке, на старой рабочей блузе, и у них еще совсем не было глаз. Старая хозяйка обещала прислать Эльви одного котенка, как только они откроют глазки. Правда, Эльви не могла тогда сказать, какой ей больше нравится. И вот сегодня, пока взрослые мылись в бане, пришла Дочка старой хозяйки и принесла котят, чтобы Эльви могла выбрать. Эльви взяла себе серого. Тогда дочка старой хозяйки отдала белого Антти. Теперь у каждого свой котенок. Пока Эльви рассказывает, Антти сидит на скамейке рядом со Старухой и гладит живой комочек.

Амалия смотрит на посветлевшие, выгоревшие от солнца волосы Антти. Чисто вымытые, они лежат красивой волной. У нее самой волосы прямые и жесткие, как конская грива, да и цвет у них какой-то неопределенный, как невыбеленный лен. «Красивый мальчик мой Антти, — с нежностью думает мать, — да и вообще славный».

Старуха и Кертту посматривают на Амалию, словно ждут, что она скажет о котятах. Ведь они знают, что Амалия и Таави не выносят кошек. Дети, конечно, не знают этого. Ведь им никто не рассказывал, как когда-то белая кошка искусала лицо трехдневной дочки Амалии и девочка умерла. Дети, кажется, и не замечают той напряженности, что воцарилась в доме с приходом Амалии: они слишком поглощены разглядыванием спящих котят. Амалия быстро выпивает свой кофе и торопится домой. Старухе тоже пора. Ей надо еще долго идти, чтобы поспеть домой к ночи, гораздо дольше, чем Амалии и Антти. Когда все собрались уходить, вдруг послышался тихий, робкий голос Кертту:

— Антти, может быть, не нужно трогать котеночка? Пусть он поспит эту ночь у нас, в Ээвала.

Тут и Старуха стала объяснять Антти, что котятам тяжело расставаться друг с другом: ведь их только что разлучили с матерью. Антти совсем сонный и поэтому легко соглашается. Лучше скорей пойти домой спать, а котенка можно забрать и потом.

Ощущение легкости и свежести, завладевшее Амалией после бани, совсем исчезло, когда она вместе с Антти шагала домой по освещенной луной дороге. Ей снова вспомнились грустные события тех дней — смерть матери, рождение и смерть дочки.

Вскоре после свадьбы Амалии мать тяжело заболела и слегла. И скотница Хилма стала уверять всех, что мать и дочь сглазил нечистый. Конечно, ведь все болезни и несчастья происходят от козней злого духа. А когда мать так ослабела, что не могла уже отогнать нечистого духовными песнопениями, тут-то лукавый и подстроил, что у такой крепкой женщины, как Амалия, родился ребенок-заморыш, совсем не жилец на этом свете.

Хилма говорила, что видела нечистого в образе белой кошки, терзавшей в овине ребенка. Сначала никто не хотел верить ей, но когда все увидели на лице мертвого ребенка следы острых зубов, ни у кого уже не оставалось сомнений.

Антти то и дело отвлекает Амалию от ее дум. Он расспрашивает о кошках, об их повадках. Мальчик спрашивает, почему у них в Ийккала нет кошки, ведь мыши там так и шныряют. Амалия отвечает уклончиво: мышей можно истребить и без кошек, но никто не сможет защитить от кошки маленьких птичек. Даже папа Таави не любит кошек, потому что боится за скворцов, для которых он сколотил маленький домик с покатой крышей и укрепил его на березе во дворе. Амалия уговаривает Антти оставить котенка в Ээвала хотя бы до тех пор, пока отец придет домой. Таави, пожалуй, лучше сумеет объяснить Антти, почему не стоит брать котенка домой. Во всяком случае, сегодня Амалия не станет рассказывать сыну правду. Она вспоминает о Таави — когда же наконец он соизволит явиться домой, — но мальчику она говорит уверенно:

— Отец может приехать завтра.

Антти, несмотря на то, что ему очень хочется спать, радуется словам Амалии: когда отец дома, происходит так много интересных событий. Приходят гости и говорят о своих мужских делах: о войне, о канонадах, о таких сильных выстрелах, что могут оглохнуть и человек, и лошадь. Говорят о водке и о многом таком, чего Антти совсем не понимает. Однажды Антти, не поняв чего-то в разговоре взрослых, спросил отца, но тот не стал объяснять, а только сказал: «Вырастешь — поймешь». Мальчик очень обиделся тогда на отца и до сих пор помнит это. Тогда же Антти решил слушать очень внимательно все, о чем говорят старшие, чтобы потом спросить у Эльви: она старше Антти и больше знает о делах взрослых.

Наконец они дома. Мальчик сразу же бежит в комнату, и мать слышит, как он, вздыхая, забирается под одеяло.

Амалия снимает с головы влажное полотенце и садится на скамью возле печи. Она берет толстый костяной гребень и расчесывает волосы. Они еще не просохли, и поэтому нельзя заплести косы.

В окна Ийккала светит луна, а на душе Амалии тоскливо. Пришел бы Таави домой сразу, как мужья других женщин! Ведь скоро весть о том, что Таави задержался в городе, дойдет и сюда, в Такамаа. Грустно Амалии, грустно и горько. И поэтому изба кажется холодной, а лунный свет раздражает. Лучше пойти в комнату, опустить шторы на окнах и закрыть наглухо дверь. Амалия раздевается в темноте, ложится под теплое одеяло и засыпает.

2

— Эй, Амалия, где же ты пропадаешь целый день? — слышит она голос Пааво и от неожиданности чуть не падает со скамейки. Струи молока с шумом бьются о подойник, и потому она не слыхала, как подошел брат. Он стоит совсем близко за ее спиной. Вероятно, он уже давно так стоит и смотрит на нее. Амалия кончает доить последнюю корову. С подойником в руке она подходит к бидону и через цедилку выливает в него молоко. Бидон стоит, как солдат на часах, у входа на скотный двор. Амалия выходит из загона, протягивает Пааво руку.

— Что значит пропадала? Я работала. А тебя что Сюда принесло?

Пааво говорит, что он ездит в командировки по заданиям военного ведомства. Он будет занят этим до тех пор, пока в школах снова не начнутся занятия. А когда они начнутся, Пааво не знает. В общем, он, кажется, не расположен рассказывать о своих делах, а скорее хочет услышать, какая такая работа заставила хозяйку на целый день исчезнуть со двора. Амалия объясняет:

— Ты помнишь тот каменистый южный склон, что рядом с твоими землями? У отца он всегда был занят под картошку. А теперь, в годы войны, никто так и не удосужился проложить туда дорогу и вывезти навоз. Это поле ведь в стороне от других. И обрабатывалось оно совсем плохо. Нынешней весной я засеяла его овсом. Но лучше всего там уродился чертополох. И вот сегодня я наконец-то скосила этот чертополох и разложила на жерди, чтобы он больше не мозолил мне глаза.

— Неужели ты была так зла на чертополох, что даже Антти не сказала, куда уходишь? Или ты не хотела, чтобы свекровь узнала, где ты?

— Пожалуй, да. А что, Старуха заходила к вам после того, как проехал автобус? Она без конца твердит одни и те же истории про своего «младшенького», будто других детей у нее и вовсе не было. Я уж и так сыта по горло проделками ее сына, и мне совсем не интересно слушать о пустяках.

Амалия глядит сурово и обеими руками берется за ушки бидона. Однако Пааво подхватывает одно ушко, и вместе с сестрой они вносят бидон в избу.

— Выпьешь парного? — спрашивает Амалия.

— Можно, — отвечает Пааво. — Да, изменились времена, многое изменилось с тех пор, как мы с тобой в избе Ээвала пили парное молоко, точно телята. А ты, конечно же, угадала: Старуха заходила к нам в Ээвала. И там был настоящий спектакль, особенно для Кертту, когда Старуха взобралась на печь, показывая, как лазил Таави в детстве на елку, спасаясь от порки. Сидел на елке, куковал и язык оттуда показывал. Впрочем, поди узнай теперь, пыталась ли на самом деле Старуха когда-нибудь хорошенько проучить своего «младшенького».

Пааво стоя пьет парное молоко из толстого граненого стакана. Из такого же стакана он пил в детстве. Потом Пааво садится и говорит медленно, с расстановкой:

— Ты не должна принимать так близко к сердцу эти выходки Таави. Я ночевал у тетушки Ийды и слышал... то же самое, что и ты, вероятно, слышала, когда ездила в село. Я вспоминал Таави, как мы с ним, бывало, ездили украдкой от родителей куда-нибудь на приработки... Тогда Таави просто не мог вернуться домой, пока не перепляшет со всеми девушками. Да и ты сама ведь не очень любила сидеть в сторонке. Кто из вас тогда больше любил танцы, я и до сих пор понять не могу.

— Оставим это. Надо думать, все устроится, как и до сих пор устраивалось. Ты лучше расскажи мне, как Ээва и Ааретти? Видел ты их?

— Ааретти я встречаю, правда, редко. Бравый офицер. Сапоги со шпорами. Ааретти всегда умел быть послушным. Повинуясь матери, он доучился до докторской степени; повинуясь жене, занял должность в столице, а теперь прищелкивает каблуками перед высшим начальством. Хотел было я в эту поездку повидать Ээву, но встретил только ее любезного супруга. Эта Ээва обвела вокруг пальца добродушнейшее создание. Он собственноручно приготовил мне такой вкусный завтрак, каким меня и в мирное-то время не часто потчевали. Говорит, ему и раньше приходилось заниматься кухонными делами..Ведь Ээва часто бывает занята вне дома, И теперь она тоже где-то хлопочет по делам организации «Лотта свярд»[2], а ее прекрасные дочки — в Швеции. Да, ты знаешь, мать Кертту живет в том же городе. Я и ее проведал. Мамаша сильно постарела. Для нее война ужасна главным образом потому, что не соблюдается расписание поездов. Прежде, бывало, когда ее муж был начальником станции, поезда приходили и отправлялись минута в минуту, а теперь совсем не то...

Пааво улыбается. Но ему не удается скрыть от Амалии усталость и озабоченность. Он крепко пожимает руку сестры на прощанье. В дверях еще раз оборачивается и замечает:

— Счастье все-таки, что Кертту научилась топить баню, иначе бы мне пришлось уезжать из родного дома, так и не попарившись! Ты ведь занята: вооружилась косой и ведешь войну с чертополохом. Спасибо, что хоть немного присматриваешь за Кертту и Эльви. Не пускай их одних на топкое болото.

Амалия кивает головой и начинает вертеть сепаратор. Пааво, остановясь на крыльце, прислушивается к жужжанию машины — в детстве от этого звука он просыпался по утрам,

3

Кажется, совсем недавно овес на поле Ийккала был синевато-зеленым, а теперь как-то сразу пожелтел. С шелестом падает овес перед косарем. Это Таави. Припекает солнце, пот льет со лба Таави, но он косит с упоением. Целое лето нужно было ползать, лежать в окопах, бегать согнувшись, и вот теперь наконец он может распрямиться, развернуться, держа в руках косу, по которой истосковался. Грохот войны, сотрясающий землю, здесь совсем не слышен. По крайней мере пока. Хотя день выдался солнечный, Таави косит с непокрытой головой. Стебли овса высоки, зерна полновесны.

Вдруг до слуха увлеченного работой Таави донесся пронзительный голос Амалии:

— Иди сюда, надо поднять забор, Торстикки повалила. Коровы треплют копенки ржи!

Таави будто не слышит. Работа завладела всем его существом, точно глубокий сон. Ему хочется видеть перед собой только широкую спелую ниву и слышать звук своей косы. Ни дрожи земли, ни слов команды — ничьей команды.

Но до него снова доносится голос Амалии. Таави встряхивает головой, словно желая отогнать назойливую муху. Затем наступает тишина, и вдруг Таави ясно слышит чей-то топот и хруст. Прямо по полю скачет Амалия, отплясывает среди спелого овса с искаженным ненавистью лицом. Она машет своим цветастым нарядным платком и безжалостно губит овес сапожищами.

— Не топчи овес, чертова баба! — кричит Таави.

— А хоть бы и потоптала! Это мой овес, и мою рожь коровы жрут! А ты, негодяй, и крика не слышишь, когда я тебя зову на помощь!

Коса замирает в руке у Таави. На лице у него глупое, жалкое выражение мальчишки, который, набедокурив, вдруг получил звонкую оплеуху. Понурив голову и бормоча проклятия, он идет чинить ограду. Амалия бредет следом со слезами на глазах, плотно стиснув губы.

Кертту случайно увидела и услышала то, что произошло у Таави с Амалией. Она ходила собирать ягоду-поленику в большой канаве за ржаным полем. Кертту не понимает ни Таави, ни Амалии. Ведь Амалия могла бы и без помощи Таави поднять ограду. Не так давно она одна восстановила поваленную ограду пастбища. Пригнувшись в канаве, Кертту незаметно уходит по направлению к Ээвала. Идти согнувшись трудно, но она не хочет, чтобы ее видели. Скрывшись в лесу, Кертту ставит ведерко с ягодами на камень и садится рядом. Она плачет, плачет оттого, что камень, на котором она сидит, слишком жесток, оттого, что жизнь и время слишком суровы, и оттого, что она бессильна. От плача начинает болеть голова. Ягоды в ведерке пахнут болотом и солнцем...

4

Таави с Амалией сообща подняли ограду ржаного поля и выгнали коров на пастбище. Но теперь ограда разделила их. По одну сторону — хозяйка со своим домом, по другую — батрак. Таави докашивает овес с остервенением. В деревне он попросил лошадь: копенки пора убрать под навес.

Таави в сердцах нагружает лошадь так, что та едва-едва тянет по полю сани. Он проклинает дрянную лошаденку. Плохо и то, что в доме нет даже грузовой тележки на резиновых шинах! Да, Таави очень раздражен. Ведь раньше Амалия никогда не намекала ему, что дом и хозяйство принадлежат именно ей и только ей, Амалии.

Амалия и сама, потрясена тем, что у нее вырвались эти слова, теперь она досадует на себя и раскаивается. Ведь она и раньше знала, что Таави — ветреник и волокита, стоило ли из-за этого позволять себе отплясывать на овсяном поле?..

Утром она обошла свои верши и теперь может зажарить к обеду окуней. Есть и свежий хлеб, и подрумяненная в печи каша. Все это любимые блюда Таави. Но он ест неохотно, фыркает, словно лошадь, которой после гонки дают прелое сено. Антти сидит рядом с отцом и поит котенка молоком из своей чашки. Таави смотрит на котенка прищуренными глазами и наконец говорит раздраженно:

— И кошку в дом привели!

Антти оправдывается и рассказывает отцу историю котенка с самого начала. Он говорит, что мать тоже не разрешала брать ему котенка из Ээвала, но она в конце концов не могла не уступить, когда сама же послала его разузнать, что там рассказывала Старуха, вернувшись из села. Белый котенок, спокойно лакает молоко, потом вдруг бросается ловить свой собственный хвост. Таави замечает с усмешкой:

— Это, наверно, кошка: смотри, как бестолково она ведет себя...

После вечерней дойки пришла Эльви за молоком и сказала Амалии, что заболела Кертту. Амалия решила сразу же пойти проведать невестку. Она просит Антти побыть дома и подождать отца, который все еще работает на овсяном поле.

Амалия кладет руку на лоб Кертту. Жара нет. Но ведь заболеть немудрено, если ходишь с непокрытой головой по солнцу. Она ласково, как ребенка, уговаривает Кертту съесть кусочек хлеба с маслом и выпить стакан молока. «Наверно, невестке просто скучно, — думает Амалия. — Ведь в Такамаа нет для нее подходящей компании. Целыми днями приходится оставаться одной». Амалия обещает прийти завтра и чуть не бегом пускается домой, в Ийккала.

Дома один Антти. Он говорит, что отец уехал в деревню отдавать лошадь. Смеркается, Антти хочет спать, а Таави все нет и нет. И мать, и сын уже поужинали. Усталая, моет Амалия сепаратор и посуду из-под молока, а потом ставит ужин на край стола. Наверно, Таави захочет поесть, когда вернется домой. Сын засыпает, едва добравшись до подушки. Амалия тоже ложится, но сон не идет. Теперь можно подумать и о рассказах Старухи.

Амалия всячески пыталась запретить Старухе разносить сплетни и чернить имя Таави. Но ничто не помогает — не умеет свекровь держать язык за зубами. Все-то она раззвонит — что где слышала и даже что сама придумала. И вот тараторит без конца, что она ада боится, и что покурить любит, и что горе человеку, во грехе живущему, как Таави, например, который предался распутному веселью с городскими женщинами. Амалия старалась не показывать, насколько задевают ее эти разговоры. Она всегда хотела выглядеть совершенно спокойной, когда говорили о Таави, словно ее ничто не трогало — ни похвалы ему, ни порицания. Трудно это.

Трудно и теперь, когда Таави приехал домой. Воспаленные глаза мужа и весь его утомленный вид привели Амалию в негодование. Подумать только, явился прямо из объятий городских женщин!

— Пойди вымойся! — вырвалось сразу же у Амалии.

И, не дожидаясь ответа, она тут же поспешила затопить баню. Курная баня Ээвала еще не успела остыть с вечера и поэтому нагрелась быстро. Амалия достала для Таави из клети чистое белье, выбрала хороший березовый веник. Банный пар быстро выгнал из мужика винные пары. Румяный и свежий, пришел Таави из бани прямо к столу и ел с аппетитом.

Но его добрый вид не поднял настроения Амалии. Сердце ее точно в яму провалилось, пока она так долго ждала мужа. А сегодня оно наконец вырвалось, взбунтовалось. Кончилось терпение Амалии. Она и раньше всегда была готова вспылить и действовать решительно. Когда-то, еще в детстве, ее почему-то выводила из себя чистка картошки. Не раз, бывало, она бросит нож в очистки и убежит во двор гоняться за щенком Йеппе. Лишь бы было весело, а картошку чистить нудно. Или вот вспоминается ей сейчас один сентябрьский день. Было это много лет назад. Собрали хороший урожай и засветло убрали в амбар все до последнего зерна. По этому случаю устроили торжество в большой избе Ээвала. Отец, братья и гости пили ромовую настойку. В этот день все были веселы и поминутно гоняли Амалию куда-нибудь по делу, а то и без дела, шутки ради. А она бегала и бегала и все время смеялась до боли в груди, в малюсенькой груди, которой она у себя до сих пор не замечала. Пробегая мимо старой риги, она увидела вдруг, как целовалась за ригой Ээва с гостем-студентом. Тогда это показалось Амалии ужасно смешным. Ведь она раньше никогда не видела, чтобы взрослые целовались. Правда, Ээва, бывало, во время школьных каникул, бегая по лугу, целовала цветы. Да и сама Амалия целовала иногда ягненка и свою собаку Йеппе, когда та была еще маленьким пушистым щенком. Но в том, как целовались Ээва и студент, было уже что-то совсем другое. Это казалось странным и смешным. И действительно, трудно было не расхохотаться.

А потом мужчины допивали наливку в избе, Ээва в комнате разговаривала с тетушкой Ийдой, а мать убирала со стола остатки ужина. Но Амалии все еще хотелось смеяться и шутить. Она увидела ключ от хлебного амбара на столе в малой избе (обычно ключ висел на гвозде в комнате отца), и вот Амалия схватила ключ и помчалась со всех ног к амбару.

Замок злобно заскрипел, когда она отпирала его, но все-таки открылся, и Амалия проникла в амбар. Лунный свет лился в амбар двумя потоками: через люк чердака и через раскрытую дверь. Лари были полны до краев. И вдруг Амалии показалось, что зерно, словно море, переливается, колышется волнами. Она встала на ступеньку лестницы, ведущей на чердак, и оттуда, вытянув руки, рыбкой нырнула в хлебное море, чтобы поплыть. Неожиданно она больно ушибла грудь и живот. И уже совсем стало не смешно, когда она скатилась с ларя на пол. Теперь она тихо повесила скрипучий амбарный замок и заперла его на два поворота. Холод пробежал по спине, когда она отошла от амбара, а тропинка под босыми ногами стала как ледяная. В избе никого не было, и Амалия положила ключ на то место, где нашла его.

Многие гости остались ночевать, и девочке постелили в длинной узкой комнате, в которой обычно никто не спал. Первая дверь комнаты вела в малую избу, а вторая — в спальню отца и матери. Лежать здесь было непривычно, а большой шкаф у противоположной стены казался странным чудовищем. Она зажмурилась и укрылась с головой одеялом.

Утром Амалия проснулась оттого, что услышала строгий голос отца: «Какой же это негодяй валялся на хлебе божьем?!» Амалия не слышала ответа матери. Но вскоре мать пришла к Амалии, пододвинула стул и села рядом. Встревоженная и напуганная, Амалия сразу же призналась: «Я только прыгнула в ларь». Мать долго смотрела на дочь с жалостью, а потом заговорила так, словно ей было чрезвычайно тяжело говорить: «Да, ты прыгнула, Амалия, но больше уж не прыгай. И вообще, не веди себя теперь как малое, неразумное дитя. Я зашла в амбар и увидела там твою кровь. Ты уже не ребенок. Хотя и нелегко тебе сдерживать свои порывы, я понимаю, но надо стараться. Ты становишься взрослой. Веди себя хорошо».

Мать никогда раньше так долго не говорила с Амалией, но сильнее этих слов подействовал на Амалию тон матери. Мать была, вероятно, потрясена тем, что произошло с Амалией. Она даже ласково погладила волосы дочери. Затем принесла Амалии чистое белье и сказала, чтобы дочь сходила в баню. Баня была еще теплой с вечера. Амалия чувствовала себя виноватой. Хотелось плакать и бежать куда-нибудь от людей. Но больше никто не говорил с Амалией о ее проступке в амбаре и об оставленных там следах. Никто, даже Пааво. Но, несмотря на тогдашний свой позор, Амалия и по сей день не умеет,сдерживать своих внезапных порывов. Со вздохом вытягивается она на широкой супружеской кровати и слушает, как тикают в избе стенные часы.

И только после того, как часы пробили двенадцать, стуча сапогами, возвратился Таави и бросился, прямо в одежде, навзничь на кровать. От него пахнет водкой и потом. Амалия отодвигается подальше, стараясь занять как можно меньше места. Вскоре Таави начинает храпеть. Под его храп засыпает и Амалия. А когда она приходит после утренней дойки, Таави еще спит.

У Амалии припасены две пачки настоящего кофе, по четверть кило. Одну она решила дать Таави в дорогу, а другая уже начата. Амалия берет оттуда одну ложечку, чтобы придать аромат суррогатному кофе. От запаха кофе просыпается Антти. Он быстро натягивает штаны, выбегает и вскоре возвращается, волоча своего котенка.

— Отец, иди пить кофе, мама заварила настоящего!

Таави просыпается и приподымается на постели. Он явно недоволен, что его разбудили. Мальчик смотрит на отца с порога, морщит нос и, роняя котенка на пол, говорит:

— Ну и воняет же тут водкой!

— Твой отец выпил водки, — отвечает Таави и, зевая, снова валится на кровать.

Амалия заглядывает в комнату. Постель сына еще не убрана, так же как и кровать, на которой поверх одеяла валяется Таави. Амалия закрывает дверь: «Лучше бы уж не раскрывал своего пьяного рта. Впрочем, его дело». Она достает ему чистое, белье из клети, разглаживает выстиранные вчера портянки, снимает с колка полотенце, берет кусок мыла с печи, приносит все это в комнату, достает свежей воды из колодца и говорит:

— Поди умойся да переоденься в чистое.

— Ишь ты, даже чистое белье дают батраку в будний день! — слышит она ответ Таави.

Амалия захлопывает дверь комнаты и принимается крутить сепаратор. Машина шумит, и она уже не слышит, что еще кричит ей Таави. Амалия вертит рукоятку, молоко, журча и пенясь, льется в бидон, а сливки стекают узкой ленточкой в эмалированное ведро. Антти таскает по всей избе привязанный к нитке клочок бумаги, и котенок с упоением носится за ним.

Когда Амалия кончила работу и вымыла сепаратор, из комнаты вышел Таави, и как раз в эту же минуту во дворе появилась Старуха. Она тут же опустилась на скамейку у дверей и начала искать в кармане передника свою трубку. Таави все-таки надел чистую рубаху и даже расчесал волосы на пробор, смочив их водой. Волосы у Таави такие густые, что ровный пробор сделать нелегко. Кофе уже успел отстояться. Амалия ставит на стол четвертую чашку и приглашает Старуху. Наливая Старухе кофе, невестка замечает:

— Вы, вероятно, очень поторопились сегодня с утренней дойкой...

— Поторопилась, поторопилась, — отвечает Старуха, наливает кофе на блюдечко, дует на него и продолжает: — Пошел мой Хукканен в деревню искать себе помощника. Не идет у старого жатва, как надо бы... Вот смотрю я на Таави... — Старуха поглядывает на Таави, прихлебывая кофе, и вдруг восклицает: — Ты еще и на поле не ходил!

Амалия наливает Старухе еще чашку и отвечает за Таави:

— Вчера он работал допоздна.

— А сегодня водки напился, — спешит добавить Антти.

Амалия дает сыну пшеничный сухарь и говорит:

— Пей поскорее кофе да сбегай в Ээвала, узнай, прошла ли голова у тети Кертту.

Но Старуха оживилась:

— Таави уже и водки попробовал!.. — И пошли Старухины причитания: нарушил дни прощения... предался греху великому... И вот уже она со вздохами и восклицаниями рассказывает о пламени судного дня и трубном гласе архангельском. Таави устало слушает причитания матери. Потом, отставив чашку на середину стола, говорит:

— Слушайте, мамаша! Напрасно вы мне расписываете этот ваш судный день. Я уже не один такой судный день пережил и сам видел, как мой товарищ вознесся на небо. Не знаю только, досталось ли ему блаженство рая или муки ада.

Сказав это, Таави встает и уходит. Некоторое время, пока он стоит во дворе, осматривает косу, пробует ее лезвие, еще слышится его посвистывание.

Потом Таави отправляется косить межу брюквенного поля. На борозде сидит заяц в рыжеватой шубке и грызет листья. Таави свистит, заяц приподымается и прислушивается. Минуту он сидит на задних лапках, подняв уши. А потом скачет к лесу. «Легко подстрелить, — думает Таави. — Если б было ружье...» Но Таави не жалеет, что заяц умчался в лес. «Пусть грызет листья брюквы, хватит этих листьев и зайцу». Хотя Таави не раз бывал на охоте, но никогда не увлекался ни преследованием зверя, ни стрельбой... Он не любил стрельбы. И когда Таави отправлялся на эту войну, у него тоже не было никакого желания стрелять. Еще в «зимнюю войну» он был сыт этим по горло. Таави не любит грохота орудий, не любит закапываться в землю, у него вызывают отвращение самые запахи войны... То ли дело точить косу свежим утром, когда небо обещает солнечный теплый день, а хлеб ждет своего косаря.

Весь отпуск проходит в непрерывной работе. Каждый день топится баня или в Ийккала, или в Ээвала. Топить баню помогает Кертту. В полевых работах от нее помощи столько же, сколько от Эльви или от Антти. Тем не менее и она, и дети проводят на поле часть дня. Амалия одна управляется со всеми женскими работами и все-таки успевает еще помогать в поле. Не хуже мужчины орудует она вилами, нагружает возы, вяжет снопы.

Но сейчас Амалия работает не так увлеченно, как прежде. Таави, правда, перестал ершиться, но какое-то отчуждение возникло между ними.

У Амалии плохое настроение. Она не находит примирительных слов, которые сделали бы их снова близкими, как до войны. Амалия не может найти этих слов. Ей мешает злоба и зависть к изящным, красивым женщинам. У этих женщин мягкие руки, темные брови, развевающиеся локоны. Они легко прохаживаются по городским улицам в цокающих каблучками туфельках, в нарядных платьях, с хитрым выражением лица.

Амалия изучает свое лицо в маленьком, висящем на стене зеркальце, но в нем все предметы становятся желтыми, даже белый платок кажется желтым, а цвет лица — как у больного желтухой. Однажды в детстве Амалия болела желтухой. Тогда братья дразнили ее, говоря, что эта болезнь возникает от злости, а вовсе не от простуды, как уверял доктор. Амалия смотрит на свои костлявые, с мозолистыми ладонями руки, распахивает поношенное ситцевое платье и пугается своей некрасивости. Она знает, что зеркало искажает, но это не помогает ей. Сейчас она чувствует то же, что человек, который хочет вырвать больной зуб, как бы мучительно это ни было.

Она словно слышит пение матери:

Я моль ничтожная,

Я червь ползущий...

Что, если бы и мать так страдала, как она, от своей худобы и крупного роста? Мать, наверно, приняла бы это как тяжкий крест, который надо безропотно нести всю жизнь, полагаясь на милосердие божие. Амалия никогда раньше не задумывалась о внешности матери — красива она была или безобразна. Нет, мать не могла быть безобразной. Ведь говорили же, что Ээва и Ааретти именно от матери унаследовали правильные черты лица и красивые темные глаза. Видно, горькие песнопения матери имели другую причину. Наверно, в глубине души ее угнетало, что она не могла, как отец, наслаждаться земными благами. Боясь согрешить, мать отказывалась от вкусной пищи, избегала веселья и смеха. Тем самым она все больше отдалялась от отца, а это ей было тяжело. Пела мать всегда с болью. Это теперь ясно Амалии. Легче ли было матери от посещения собраний верующих, Амалия не знает. Видно, таким образом в матери укреплялось чувство единения с другими людьми, сестрами и братьями по вере. Это помогало ей жить. Старуха тоже любит ходить на собрания верующих, да и многие другие женщины и мужчины из Такамаа. Надежда на лучшую жизнь если не на этом свете, то хоть на том зовет людей на эти собрания. А Амалия чувствует, что всеми своими помыслами привязана только к этому, к земному миру.

С мыслью о лучших днях, с надеждой укладывает Амалия сейчас в рюкзак мужа одежду и провизию. Пришло утро — и Таави пора снова в дорогу. Амалия не забывает положить пачку кофе и полученные по своей карточке сигареты. Свои сигареты Таави за время отпуска уже почти докурил. Но Амалия будет еще получать табак по карточкам и посылать в адрес полевой почты, как посылает она Таави мясо и масло. Пожимая руку мужа на прощанье, Амалия молча улыбается и чуть-чуть бледнеет. Таави гладит волосы Антти и обещает мальчику в следующий отпуск привезти настоящий военный финский нож.

Все то, о чем надо было супругам поговорить, осталось невысказанным. Говорили об уборке урожая, об осенней вспашке, о молотьбе, о скоте. На первом плане было хозяйство — хлеб насущный. О чувствах, о своих отношениях они молчали — боялись говорить.

5

Амалия колет дрова во дворе Ийккала. Земля уже прихвачена морозом, небо совсем серое.

Сын с утра в школе. Амалия не может больше оставаться в избе. Там угнетающая тишина, а белая кошка на печи кажется ей привидением. Кошка уже надоела Антти. Он не прочь отдать ее Старухе, только бы Старуха согласилась. Но сегодня Амалии не хочется видеть свекровь. Она чувствует, что именно сейчас она не может выслушивать Старухиных вещих снов и предчувствий, без которых та не обойдется. Трудно разубеждать и успокаивать Старуху. Да и самой Амалии сегодня не хватает веры в то, что все кончится хорошо. Таави ничего не пишет. Неизвестно, получил ли он посылки. Амалия послала ему на фронт продукты и табак. Обычно Таави благодарил за посылки, и ей всегда было приятно знать, что ее гостинцы прибыли по назначению.

Амалия думала о муже, думала и пряла, чесала черную шерсть и белую. Мысли стали стертыми, слишком долго они пробегали по одному и тому же кругу. Сегодня она устала от жужжания прялки, самый воздух избы стал ей отвратителен. И эта расчесанная шерсть, сложенная у печки в корзинах из дранки, казалась ей пустым, нестоящим делом. Ей нужен был свежий воздух и такая работа, которая заставила бы ее забыть все тяжкие мысли. Поднимая топор, Амалия смотрит на открытое поле по ту сторону шоссе. Она видит велосипедиста в широкополой шляпе. Он сворачивает на дорогу к Ээвала. Сейчас там Кертту, наверно, дает урок своей Эльви. Хорошо Кертту заниматься с дочкой: она училась в университете и готовилась к тому, чтобы стать учительницей... Широкополая шляпа... В этом приходе такая только у пастора. Должно быть, он приехал в Ээвала с каким-нибудь сообщением, а может, просто так, в гости. Он ведь близко знаком с Пааво. Спокойный человек этот пастор, медлительный, молчаливый. Здешние ревнители веры даже упрекают его в излишней мягкости.

Сильным ударом разрубает Амалия надвое кривую чурку и бросает половинки в кучу дров. Выпрямившись, она видит Кертту и пастора, которые сворачивают на дорогу к Ийккала. Амалия приглядывается к идущим. Кертту как будто вытирает платочком нос и опирается на пасторскую руку. Другой рукой пастор ведет свой, велосипед. Тут Амалия замечает, что Кертту идет с непокрытой головой, а кончик носа у нее покраснел. Амалия кричит наставническим тоном:

— Неужели ты, Кертту, не можешь запомнить, что у нас нельзя ходить с непокрытой головой? Опять ты заболеешь!

На лице пастора появляется грустно-умильное выражение, когда он видит высокую костлявую Амалию., На ногах у нее старые сапоги, на голове развевается полинявший от стирок цветастый платок, а на руках большие рабочие рукавицы.

— Может быть, мы зайдем? — предлагает он Кертту.

Амалия, спохватившись, убегает в избу, оставив дверь открытой. И едва успевает она повесить на вешалку свои рукавицы, как входят Кертту с пастором. Тогда Амалии становится ясно, что известие пришло именно к ней. Она оборачивается к Кертту и спрашивает:

— Кто?

Она и так уже знает, чувствует, что это Таави, хотя ведь мог же это быть и Пааво...

— Таави, — отвечает Кертту.

Пастор рассказывает, что сегодня утром он получил список погибших из его прихода. Кертту просит пастора сесть, но у священника нет времени. Еще в два дома он должен успеть сегодня отвезти эту скорбную весть. Амалия смотрит на пастора, словно недоумевая, наконец она протягивает ему руку и кивает головой.

Кертту сидит на скамье у стены и плачет. Амалия села у печи, уставилась на свои сапоги и бессильно опустила большие руки. Распахнув дверь настежь, вбегает Антти и кричит:

— Пастор помчался на велосипеде по шоссе, как черный дьявол!

— Не надо, не надо, Антти, — просит Амалия. — Пастор заходил сюда. Он сказал, что папа Таави больше не приедет в отпуск.

Кертту поднимается, чтобы уйти. Встает и Амалия, она ставит на печь корзину с шерстью и начинает разводить огонь в очаге.

— Не придешь ли ты сегодня вечером к нам вместе с Эльви, — говорит она Кертту, кивая головой в сторону Антти.

У Антти насуплены брови. Он сидит теперь на скамье, подперев маленькими кулачками щеки и уставившись в одну точку. Даже шапки не снял, а школьная сумка все еще висит на плече.

Кертту спешит домой. Выйдя на шоссе, она слышит доносящееся из Ийккала жалобное песнопение. И раньше Кертту слышала, как поет Амалия, слышала и духовные песни, но теперь это звучит иначе. Кертту потрясена. Она вспоминает крики осла в долине Луары, где они с мужем были во время свадебное поездки. По крайней мере Пааво тогда сказал, что этот ужасный голос — крики осла. Кертту спросила, что же происходит с ослом, почему он так кричит. Пааво только усмехнулся. Иногда он не отвечает на ее вопросы. Теперь она уже привыкла к этому. Но тогда она плакала до поздней ночи, так ей было обидно и страшно. Кертту скучает по мужу. Она чувствует себя беззащитной. Амалия так страшно поет.

Вечером прояснилось. Показались звезды. Кертту и Эльви идут в Ийккала. Пения больше не слышно, Из трубы прямо к небу поднимается дым, в нем кружатся искры — красные звездочки в черном. Услыхав шаги во дворе, Амалия отворяет дверь избы. Тарелки с золотыми ободочками, высокие бокалы, ножи и вилки, доставшиеся Амалии в наследство, — все уже расставлено на новой, еще жесткой льняной скатерти. Жаркое из баранины шипит в хлебной печи, и запах жареного заполняет избу. Вареные очищенные картофелины и нарезанные кубики брюквы разложены по чашкам и залиты прозрачным бульоном. Вода для кофе греется на очаге. Огонь ярко пылает, дрова потрескивают, сыплются искры.

Смущенные Кертту и Эльви вешают свои пальто на вешалку. Эльви с красными от слез глазами кажется напуганной. Она подходит к Антти и гладит его аккуратно причесанные волосы. Антти одет в праздничный костюм и выглядит серьезным, он смотрит на Эльви и Кертту, словно это незнакомые и очень далекие существа, которых едва можно разглядеть. Амалия подкладывает в очаг дров. Она просит Кертту последить за жарким, ей надо пойти в хлев. И сегодня ведь надо подоить коров, накормить овец и напоить телят. Несмотря на то, что в доме такой высокий гость — смерть.

Амалия возвращается из хлева и проходит в свою комнату. Там она умывается, причесывается и переодевается в черное платье. В этом же платье она венчалась с Таави. Теперь платье ей велико, она чуть не спотыкается, наступая на подол. Амалия удерживается за косяк двери и останавливается на пороге. Она окидывает взглядом накрытый стол, смотрит на Антти, Кертту и Эльви, скрестив руки, произносит «Отче наш» и затем садится к столу на место хозяина.

6

По краям шоссе высятся снежные валы. Погибших воинов Такамаа хоронят в воскресенье, после церковных церемоний. Священник читает свое благословение, и над могилой гремит ружейный залп. Мороз такой, что песня застывает на губах провожающих.

Вдруг кто-то из толпы кричит:

— Они не в вере умерли!

Священник не слышит замечания или делает вид, что не слышит. Не снижая тона, поет он погребальную песнь:

Всех настигает, уносит смерть...

Напев поднимается ввысь над сугробами кладбища, устремляется в небо, точно дым одинокой, затерянной среди болот избушки в морозное утро.

Похоронный кофе будут пить в большой избе Ээвала. Амалия уже несколько дней подряд протапливала обе избы и все комнаты дома. Старые постройки Ээвала совсем обветшали, тепло уходит и в окна, и в щели нижних, подгнивших бревен. Гости собираются в старой, большой избе, здороваются, пожимают друг другу руки. Бревенчатые стены внизу, под лавками, все-таки покрыты инеем, как ни старалась Амалия топить. Собравшихся угощают настоящим кофе. После первой чашки гости отогрелись, и просторную избу заполняет говор.

Старуха сидит на высокой скамье против окон, рядом с Хукканеном. Ноги ее не достают до пола и беспомощно болтаются. Подол длинной юбки колышется, подобно черным крыльям. Старуха надела на себя воскресную юбку первой жены Хукканена. Юбка так длинна, что приходится придерживать обеими руками. Первая хозяйка была гораздо выше Старухи. Передник свой Старуха оставила дома, вместе с трубкой. Теперь она сидит с распухшими от слез глазами, сложив шишковатые, ничем не занятые руки на круглом, как мяч, животе, клюет носом и беззвучно шевелит губами. Но зато Хукканен разглагольствует без умолку. Говорит он о погоде и о небесных знамениях, о безумии господ и о мировых войнах, о большой комете, посланной как предупреждение перед обеими войнами. «Но они не верили знамению, эти господа, эти высокоученые ничтожества». Длинным плевком на добела выскобленный Амалией пол Хукканен словно подкрепляет свое заявление. Пастор в течение всей этой проповеди Хукканена беседует с хозяевами Такамаа и словно ничего не слышит. Он знает, что у старика три сына на войне. Здесь это знают все. Знают также, что двое из них еще до войны ушли от отца, возмущенные его чудовищной скупостью.

Тетушка Ийда хлопочет возле гостей, наливает всем кофе. Антти тетушка кормит все время печеньем и кусочками сахара, будто хочет этим отвлечь мальчика от его горя. Амалия в своем черном платье ходит медленно по избе. На голове у нее черный воскресный платок матери. Пааво и Кертту приехали накануне и останутся здесь до завтра. Ээва тоже приехала, но она уезжает сегодня же вечером, с последним автобусом. Ааретти и вовсе не нашел времени приехать. Оказывается, и дела в тылу могут быть неотложными в военное время. Дочери Ээвы по-прежнему в Швеции, а сама она занята делами союза «Лотта-свярд». На ней парадный костюм «Лотты», изящные сапоги на высоких каблуках. Амалия рядом с сестрой кажется совсем тощей, точно тень в слабо освещенной избе. Висящая под матицей керосиновая лампа с широким абажуром освещает лишь середину избы, а расставленные на столе свечи домашнего изготовления больше трещат, чем светят. Запах сала, идущий от свечей, смешивается с запахами самосада и кофе.

Пааво ходит среди гостей как хозяин. Знакомые с детства люди сидят и вокруг освещенного стола, и в темноте по углам избы. Все забрасывают Пааво вопросами. Пааво отвечает как может. Когда, по мнению господ, кончится война? Кто победит? Что будет с побежденным? И так далее. Все это, конечно, сложные вопросы, на которые ответить нелегко, это понимает всякий, но все-таки учитель, приехавший из столицы, может, что-нибудь да знает... А война — такое дело, о котором молчать нельзя... Вокруг нее теперь все вертится.

Когда разошлись гости, родственникам, приехавшим издалека, подают ужин на краю торжественно убранного стола. Тетушка Ийда приносит новые трескучие свечи и собирает поминальный ужин. Ээва сидит за столом между Пааво и Амалией. Времени у нее в обрез. Через час двадцать минут, согласно расписанию, мимо Ээвала должен пройти последний автобус.

Антти после похорон всю дорогу плакал. Мальчик испугался выстрелов и множества людей, одетых в черное. Пока гости пили кофе, тетушка отвела мальчика в комнату Кертту, уложила в постель и тепло укрыла. Теперь он спит крепким сном.

Пааво спрашивает у Амалии:

— Может быть, ты, Амалия, и в эту зиму управишься с делами в Ээвала? Тебе ведь не так уж трудно вывезти из лесу готовые штабеля и присматривать за ними.

— Конечно, Амалия позаботится, — уверяет тетушка. — Ведь твой участок совсем рядом с лесом Амалии. Хороший, крупный лес у вас обоих. Ээверт осматривал эти угодья. От порубок они не пострадали. Там можно было бы наклеймить много деловых стволов.

Тетушка кладет на тарелку Амалии печенку в молоке и предлагает другим. В Ийккала к поминкам зарезали отпоенного теленка, и тетушка вкусно приготовила печенку. Амалия ест неохотно, и Кертту смотрит на нее как на тяжелобольную. Когда Амалия получила известие о смерти Таави, она вела себя, по мнению Кертту, совсем как сумасшедшая. Кертту рада была, что смогла уехать к мужу. Но она не решилась взять с собой Эльви в город, подвергающийся опасности. Девочка осталась у Амалии в Ийккала. Пааво обещает Амалии, что завтра перенесет к ней приемник из Ээвала. Он даже привез с собой новый аккумулятор. Теперь мать и сын смогут послушать, что творится в мире. По лицу Амалии пробегает тень улыбки, но она ничего не говорит. Весь день она ничего не говорила. Ее угнетает мысль — как развлечь сына; ведь если Эльви уедет, мальчик останется один, и теперь уже нельзя сказать ему, что отец вернется.

В тот день, когда Таави мальчишкой появился в их имении, Ээва получила свой первый велосипед. Амалия каталась тогда на сестрином велосипеде, описывая большие круги во дворе Ээвала. Сегодня, в день похорон Таави, Амалия целый день кружила по этому же двору. Тетушка хозяйничала в Ийккала, пекла хлебы и готовила поминальный ужин. Амалия же дома пробыла недолго, только подоила коров. Зато в Ээвала ей досталось. Много охапок заледенелых дров принесла она, чтобы натопить печи Ээвала, мыла потолки и стены, скребла полы. Она так устала от работы, что, кажется, даже забыла, ради чего она все это делает. Старый, вязанный из тряпочек половик в комнате матери напомнил ей и желтое девичье платье Ээвы, и синие рубашки ее братьев, и множество темных полосатых передников матери, изношенных и пущенных на половики. Готовя Ээвала к приему гостей, она вспомнила свое девичество, молодость братьев и сестры, годы, когда еще родители были живы. Все сколько-нибудь пригодные тюфяки она взбила и привела в порядок. Сколько постелей она приготовила для гостей — это Амалии даже трудно вспомнить. Во всяком случае, Ааретти с женой она мысленно поместила в спальню отца и матери. Это и теперь еще самая теплая комната Ээвала, и Амалия решила, что горожанке, жене Ааретти, там будет хорошо. Для Ээвы она постелила в их прежней девичьей комнате и принесла синее одеяло, которое мать дала ей выстегать, когда купила машинку, чтобы шить приданое для Ээвы.

Но теперь и Ээва не укроется ее синим одеялом, и Ааретти с женой не будут пить утренний кофе в родительской спальне. Ну и пусть. Она ведь все равно совсем не умеет разговаривать с теперешней Ээвой, наверно, не сумела бы говорить и с Ааретти, хотя они и казались ей такими близкими, когда она убирала комнаты к их приезду. На столе потрескивали свечи, а на потолке, над широким абажуром, притаилась тьма. Амалии кажется, что оттуда на сидящих за столом спускается темнота, словно сажа из коптящей лампы. Амалия смотрит на лампу: стекло прозрачно, и огонь внутри него кажется живым золотом. Она переводит взгляд с лампы на сидящих за столом. Ээва рассказывает о своих дочерях. Пааво поглядывает на нее искоса и замечает:

— Не слишком ли ты хвастаешься своими успехами? Говоришь, и дочерей вовлекла в свою деятельность? По-моему, ты преувеличиваешь. Вероятно, им в Швеции живется неплохо, но...

— Ну ладно, оставь. Я просто пыталась немного оживить беседу. Вы все молчите, как умирающие.

Она встает из-за стола и прощается; подойдя к Амалии, она обнимает ее за плечи.

Утром, почти на рассвете, Пааво принес в Ийккала радиоприемник. С помощью Антти он приколотил для него полочку на стене, вывел на крышу антенну, а теперь объясняет мальчику, как включать и выключать, как находить волну, как сделать громче или тише. Затем Антти отправляется с дядей в Ээвала. По мнению Пааво, Амалии с сыном надо запастись на зиму книгами для чтения.. После завтрака Антти с дядей возвращаются в сопровождении Эльви. У каждого — пачка книг. Книги складывают на столе в комнате Амалии. Эльви и Антти торопятся в хлев. Эльви хочет перед отъездом в Хельсинки, пока еще светло, попрощаться с коровами, овцами и телятами. Амалия и Пааво остаются и перебирают книги. Амалия читает заглавия, имена авторов: Ахо[3], Линнанкоски[4], Алкио[5]. Их она знает. Но тут есть и незнакомые иностранные имена: Флобер, Чехов. Кровь приливает к голове Амалии, она почти кричит:

— Неужели ты думаешь, что я это пойму?

— Конечно, ведь это же чистый финский язык, — спокойно отвечает Пааво. — Тут каждое слово по-фински. Если эти книги тебе не понравятся, выбери себе из библиотеки Ээвала другие. Там есть и научно-популярные, есть и поэзия. Эйно Лейно[6] и Ларин-Кюэсти[7] тебя, наверно, увлекут.

Амалия слишком возбуждена. Она продолжает:

— Как ты можешь говорить, что я все понимаю на чистом финском языке! Вчера я даже не поняла ни слова из того, что говорил священник. И что за молитвы пели... А может быть, это даже и не молитвы... Я даже не знаю, кого хоронили в этих гробах! Они стояли на носилках, а крышки их были плотно привинчены... И тот гроб, на котором стояло имя Таави, тоже был наглухо закрыт.

Тут голос у Амалии срывается, и она с плачем бросается на кровать. Молча смотрит Пааво на плачущую сестру. Он ждал этих слез, ждал с надеждой. Он садится на край ее постели, поворачивает к себе заплаканное лицо сестры и вытирает его своим большим носовым платком. Вытирает так же, как утирал слезы Амалии, когда маленькая сестренка расшибла себе лоб на пороге хлева.

7

Война кончилась. Амалия услышала это по радио. Пришла послушать известие и Старуха, зашли и вовсе незнакомые люди, которые увидели антенну над крышей Ийккала. Множество разных слухов идет отовсюду, и лишь по радио можно узнать, каково же действительное положение дел. Амалия остерегается принимать участие в разговорах. Споры разгораются, мнения расходятся — война так или иначе коснулась многих. Амалия тоже пострадала от войны. Но все-таки она хоть осталась на месте. По-прежнему Старуха частенько наведывается в деревню. Она пересчитывает всех погибших воинов их общины, точно какой-нибудь заштатный статистик. Уцелели сыновья Хукканена — все трое. «Это знак свыше», — вздыхает Старуха. Правда, после смерти Таави она избегает говорить о страшном суде. Слишком уж больно задело ее, когда во время похорон Таави кто-то крикнул: «Они не в вере умерли!» На обратном пути из деревни она обычно заходит в Ийккала — отдохнуть, выкурить трубочку и подумать о своем «младшеньком». Вздыхая, Старуха присаживается на скамью у теплой печи, потирает узловатые руки и выдумывает разные случаи, которые вполне могли бы привести Таави перед смертью на путь веры. Затуманенными глазами умоляет она невестку поддержать эти фантазии. Амалия слушает, затем говорит, успокаивая:

— Нельзя тревожить умершего ни речами, ни мысленными заклинаниями. Ведь живым лишь одно известно: усопшего благословили на вечное упокоение.

— Благословили, благословили, — кивает головой Старуха, и Амалия не понимает, хочет ли она этим благословить сына или снова думает о том, что ее мучает.

Выпив кофе, Старуха становится веселее. Она расспрашивает о новостях и сама рассказывает, что где слышала. Амалия отвечает на вопросы, снова и снова наливает кофе и под конец наполняет кисет Старухи самосадом. Свекровь прощается, пожимая обеими руками «руку дающего», и затем ковыляет за холмы, к своему дому.

В Ийккала еще с прошлогоднего урожая остались табачные листья, хотя Амалия и продавала их в течение всей зимы, выручив уже не одну тысячу марок. Действительно, табак в ту весну сверх ожиданий был такой буйный, что многие хозяева Такамаа сворачивали с дороги, чтобы поглядеть на него. Амалия тогда посеяла табак на южном склоне холма, натаскав туда земли со старых свалок Ээвала. А Старуха, сама заядлая любительница разводить табак, щедро давала своей невестке советы. Ведь Старуха у себя выращивала отличный табак, но большую часть его выкуривал Хукканен, хотя сам никогда не помогал ей в работе. Амалия сажала табак для Таави. Во время войны все стали разводить в Такамаа табак. Конечно, здесь и раньше курили самосад. Хозяйки, привыкшие сосать трубочку, высаживали табачную рассаду по углам двора. «Вот и вырос табачок, где крапива росла, а в трубку очень даже хорош», — говорили они. Слышав не раз это, Амалия и сама со второго года войны начала разводить табак. А в последнюю военную зиму она была просто поражена полученным от табака доходом. В Такамаа знали, что после смерти Таави Амалия стала продавать табачный лист. Но этим летом она отказалась от разведения табака. Ведь за ним тоже нужен тщательный уход. Амалия это прекрасно почувствовала. Чего стоит лишь натаскать воды для поливки табака после целого дня работы!

Для Амалии всегда было главным, чтобы хорошо родился хлеб и вовремя было убрано сено. После смерти Таави эти дела стали для нее особенно важными. Теперь ей одной приходится отвечать и за хозяйство, и за сына. Доход от табака она считает случайным, принесенным грохотом войны. Амалия знает, что случайные доходы бывали и раньше — от карточной игры, например, но игра может принести, а может и унести деньги. У хозяйки Ийккала нет лишних средств на игру.

Свои «случайные» деньги она положила в банк на счет Антти. Мальчику скоро надо будет купить настоящий велосипед. Да и велосипед Амалии уже никуда не годится. Совсем плох и велосипед Таави: дребезжит и стал тяжел на ходу. Правда, шины у него еще совсем новые. Но Амалия думает, что они из заменителя. Надолго ли хватит их по этому гравию? А из Такамаа в церковь, в народное обеспечение, в магазин — почти что две мили. На этой дороге Амалия вконец загубила свой собственный велосипед еще в первый год войны. Теперь и велосипед Таави того и гляди развалится. А разве можно ездить на автобусах? Кто будет тогда вечером и утром ухаживать за коровами? Антти пока еще нельзя посылать в такие дальние поездки, ему это не под силу. Но хороший велосипед мальчику нужен — с легким ходом и сверкающий лаком. Однако Амалия решает отложить покупку велосипеда до тех пор, когда можно будет приобрести добротную машину, выпущенную уже в мирное время. Люди Такамаа стали подозрительнее прежнего: война вовсе не была тем торжественным маршем, какой обещали им в самом начале. Многие расхваленные продавцами товары оказались негодными, например бумажные вожжи или эмалированная посуда.

После смерти мужа никого нет ближе Амалии, чем сын. Она непрестанно думает о нем, вглядывается, стараясь увидеть в нем черты Таави. Но трудно их найти в ребенке. Круглое, с мягкими линиями лицо Антти не похоже на лицо отца. Ходит мальчик как Таави и так же поворачивает голову. Амалия теперь с удовольствием слушает рассказы Старухи о детстве Таави, но как только Старуха начинает говорить о его гибели, у Амалии сразу же пропадает охота слушать ее. В такую минуту она, кажется, схватила бы свекровь в охапку и вынесла со двора. Но теперь она, видимо, научилась немного сдерживать свои внезапные порывы.

Амалия настригла шерсть со всех четырнадцати овец и расстелила ее на печи для сушки. Запах овечьей шерсти наполняет избу. Амалия сидит на табуретке возле печи. На полу перед нею куча выстиранного тряпья, которое она режет ножницами на узенькие полоски, чтобы вязать половики. Кто-то стучится в дверь и тут же открывает ее. Это почтальон. Он втягивает носом воздух, бросает на стол почту и, морщась, говорит:

— Ух, и воняет же здесь овчиной! Ну, Амалия, бросай-ка свои бабьи дела, тряпье и ножницы да получай в хозяйство коня! — Он смотрит на растерянную Амалию, смеется и продолжает: — Верно, верно, я принес тебе извещение — вон оно на столе, вместе с газетами.

Амалия медленно поднимается, стряхивает с подола обрезки тряпок, кладет ножницы на табуретку и подходит к столу. Действительно, это бумажка, в которой ясно написано, что завтра же в селе ей надо получить Воронка, которого забрали, когда началась война. Она перечитывает бумажку несколько раз, садится и, подперев руками голову, вспоминает.

В годы войны Амалия иногда видела сны о Воронке., В этих снах Воронок всегда подымался на дыбы, это был молодой, гордый, черный с блеском конь, гораздо красивее того жеребчика, которого отец когда-то привел из Ээвала в только что отстроенную конюшню Ийккала. Воронок был жеребенок хорошей породы, рожденный от чистокровной кобылы. Отец привел его в то лето, когда уже заканчивалось строительство Ийккала. Тогда же перенесли сюда из Ээвала и хлебный амбар. Его поставили так, чтобы он заслонял двор от северного ветра. Очень красив тот амбар с выросшей перед ним рябиной. Молодой хозяйкой привезла Амалия эту рябинку из лесу и посадила. Еще перед «зимней войной» рябина впервые зацвела, но никогда на ней не было так много цветов, как прошлым летом, первым вдовьим летом Амалии...

Амалия вспоминает тот год, когда была посажена рябина. Тогда Амалия жила заботами об устройстве своего гнезда. Ей помогал отец. Таави был на действительной военной службе и приезжал лишь на побывку. Отец и Амалия, создавая Ийккала, брали за образец Ээвала. Даже изба Ийккала — это как бы зеркальное отражение малой избы Ээвала. Малая изба Ээвала выходит окнами на север, а Ийккала — на юг. Прежде всего отец выбрал место для колодца. Потом, приняв его за центр, разработал и весь план построек. Колодец выкопали на возвышенности, глубокий, с высоким журавлем. Вода льется из бадьи в корыто и течет по долбленому деревянному желобу в коровник.

Амалия смотрит в окно. Отсюда видны выстроенные в ряд под общей драночной крышей хлев, кормовая кухня, конюшня, кормовой сарай и дровяной сарай. У кормового и дровяного сараев нет обшивки, стены просто тесовые. Стены хлева бревенчатые и хорошо обшиты. На чердак можно въехать прямо на лошади с возом сена по косому помосту над дверью кормовой кухни. Сено тогда легко сбрасывать и коровам, и лошадям. Крыша длинного скотного двора переходит в навес над задним двором. Навес защищает от дождей выбрасываемый из конюшни и хлева навоз, а у дровяного и кормового сараев под навесом стоят сани и повозки. Специальный сарайчик для инвентаря отделен от дровяного сарая стенкой. Сельскохозяйственные машины Ийккала хранятся до сих пор в Ээвала. Пааво уверяет, что ему доставляет удовольствие видеть машины в своих сараях. Пааво говаривал иногда, что когда-нибудь он еще вернется в Ээвала и поработает киркой. Амалия не верит, что Пааво действительно способен на это. Правда, при разделе наследства брат настоял, чтобы за ним остались шесть гектаров старой пахотной земли Ээвала и еще участок пригодного для обработки болота.

Амалия долго смотрит на свой скотный двор. За каких-нибудь десять лет он стал совсем серым.

Когда вся постройка была закончена, а двор был еще завален строительной щепой, отец сказал Амалии: «Теперь, я думаю, ты сама сумеешь позаботиться, чтобы хлеб у вас не переводился». И тогда ей показалось обидным, что отец ни разу не упомянул имени Таави. Он говорил так, будто чувствовал, что она одна будет управляться со всем хозяйством.

Вскоре после этого отец однажды уснул и во сне переступил порог вечности. «Счастливый конец», — сказал Пааво, когда пришел в Ийккала сообщить о смерти отца. Пааво тем летом отдыхал с семьей в Ээвала. Накануне вечером отец показал сыну составленное им завещание и даже объяснил, как бы он хотел быть похороненным. Задача Пааво и Амалии была облегчена — отец. сам продумал организацию своих похорон. С помощью тетушки Ийды они все устроили согласно его последнему желанию. Тогда Амалии даже казалось, будто отец наблюдает за всем своими спокойными голубыми глазами. Таким она привыкла видеть его.

И только когда уехал Пааво с семьей и из труб Ээвала уже не поднимался дым, Амалия по-настоящему поняла, что отца больше нет.

Две коровы из отцовского имения перешли в хлев Ийккала. Остальной скот Ээвала и всех своих лошадей отец продал перед смертью. Он даже продал большое крайнее поле. Таким образом Ээва и Ааретти получили свою долю материнского наследства деньгами, и отец припас еще такую же сумму, чтобы им выплатили после того, как он уйдет из жизни. Видимо, после смерти матери отец настолько серьезно был занят разделом имущества, что ни о чем ином уже не мог думать. Даже от общественных дел он устранился, ссылаясь на свой возраст.

После смерти отца Амалия убедилась, что действительно заниматься всем хозяйством ей придется одной. Таави не любил ни о чем думать. Планы и расчеты он считал делом нудным и неинтересным, а ведение книг прихода и расхода — пустой и ненужной формальностью. Но зато он был неутомимым и ловким работником. Все, что он ни делал, получалось красиво: убирал ли урожай, копал ли канаву или помахивал топором на стройке.

Долго пришлось Амалии уговаривать мужа, пока тот согласился построить собственную баню на берегу озера. По мнению Таави, это была лишь причуда чванливой хозяйки. Как будто нельзя зимой стирать белье в доильном сарае! Ведь другие женщины Такамаа делали именно так. Даже и в Ээвала. Мылись в курной бане, а белье стирали в доильном сарае или на берегу озера, под открытым небом. «Почему бы и жителям Ийккала не мыться в курной бане Ээвала? Она просторна, и ее хватит на целый век», — настаивал на своем Таави. Но, поспорив, он все же выстроил баню на берегу Ийккала.

Весело и увлеченно работал он со своим подручным, обтесывая и подгоняя бревно к бревну. Амалия даже отметила в Таави способность к серьезной, тщательной работе — особенно когда он, например, с печником намечал, как поставить печь с вмурованным котлом и каменку для подачи пара. Маленький Антти вертелся все время возле них, лез в глину и в известь, пел песни вместе с печником и собирал на берегу камни для каменки.

Амалия пробуждается от воспоминаний. Перед ней извещение о возврате Воронка. Она кладет бумажку в карман своего передника, убирает с полу тряпье и вешает ножницы на гвоздь. Четыре года овцы жили в конюшне. Амалия берет из кладовки ящик с инструментами и принимается за починку двери в стойле, куда она решает поместить овец. Большой баран три года назад рогами сорвал дверь, и Амалия отнесла ее тогда в дровяной сарай. Теперь она прибивает на место оторванные доски, а поломанные заменяет новыми. Прежде чем установить дверь и хорошенько вычистить конюшню, надо перевести овец в свободный телятник.

Быстро и ловко очищает Амалия конюшню от овечьих следов и вешает починенную дверь на старые петли. Теперь надо поскорее устроить овец, потому что стойло жеребенка для них слишком мало, а телятник долго пустовать не будет. Покончив наконец с дверью, Амалия прячет за нею самых беспокойных овец из стада. Родившегося без шерсти маленького барашка она берет на руки.

С ягненком на руках поднимается Амалия на чердак хлева и сбрасывает оттуда сено коровам и овцам. Для бесшерстного она выбирает мякенькой соломы. В избе она устраивает ему постельку под табуреткой у печки. Черные раздвоенные копытца маленького барашка забавно цокают по красному крашеному полу. Антти, придя из школы, радуется ягненку и любуется его копытцами и большими черными глазами. Летом Антти был совсем равнодушен к овцам, теперь же он берет ягненка на руки и кормит его кашей прямо с ладони. Наевшись каши, малыш забирается под табуретку на свою соломку.

Антти очень рад тому, что Воронок снова будет дома и что маленький ягненок пока будет жить с ними в избе.

8

Амалия ведет домой своего Воронка. У него отвисшая губа, и он лениво подымает ноги с широкими копытами. Амалия дергает за повод, то и дело оглядываясь назад. Неужели эти копыта были такими большими и плоскими четыре года назад? Шерсть, во всяком случае, гораздо больше блестела и была короче. Отощал Воронок, отощал и одряхлел. На войне не раздобреешь... Каждый раз, когда Амалия останавливается и дает животному кусок хлеба, ноздри коня раздуваются. Ко всему остальному он, по-видимому, совершенно безразличен. Воронок, наверно, страшно устал, думает Амалия. Он станет бодрее, когда отдохнет как следует. Насчет копыт она поговорит с кузнецом в Такамаа. Ведь кузнец вылечил много коней, может быть, он чем-нибудь поможет и старому Воронку?

Амалия вспоминает прежнего Воронка, стройного черного коня, которого она не раз видела во сне, а сейчас глядя на него, ей хочется плакать. По совету отца, в конюшне Ийккала было сделано хорошее, просторное помещение для жеребенка. Там подрастал, креп и резвился Воронок две зимы. Старый Звездолобый тогда еще был рабочей лошадью. Амалия часто забегала в конюшню и кормила своего любимца Воронка солью и сахаром. Она чистила щеткой его густую шерсть. Вместе с Таави они приучали Воронка к упряжке. Запрягая конька, она всегда с ним разговаривала. И отец ее, бывало, разговаривал с лошадьми, да и с другими животными тоже.

Во время войны лошадь приходилось просить у кого-нибудь в деревне. Таких, кто просил, было много, а лошадей оставалось мало. Амалия обычно брала лошадь у Хукканена. Весной Хукканен помогал Амалии сеять. Свое льняное поле у болотного участка Амалия подымала сама. Дренажные канавы на этом болоте были запланированы отцом, но они остались незаконченными. По краям начатой канавы сейчас растет ягода-поленика, а дальше — ивы. На льняное поле Амалия вывезла ручной тележкой всю золу, собранную за год, рассыпала ее по полю, разрыхлила, посеяла семена и втоптала в землю. Лен вырос высокий, но к осени полег. С помощью Антти Амалия дергала лежачий лен, связывала в пучки и опускала мокнуть в яму, вырытую специально для этого на болоте.

По мерзлой дороге сзади гремит бричка. Поравнявшись с Амалией, ведущей Воронка, смуглолицый мужчина кричит:

— Эй, хозяйка, продай своего коня!

— Что же ты торгуешь чужого коня, когда у тебя свой есть?

— Я бы нанялся в извоз, детям на молоко зарабатывать.

— Что ж не нанимаешься? — спрашивает Амалия.

Мужчина останавливает свою лошадь и вглядывается в Амалию:

— Да ты не Амалия ли из Ээвала?

— Вроде была когда-то.

— От этого когдатошнего не так легко избавиться, как от старого коня на ярмарке! — кричит мужчина и смеется, показывая Амалии сверкающие зубы.

«По шраму он меня узнал, что ли?» — думает Амалия и краснеет. В бричке был Манне. Тот самый весельчак Манне. Под опьяняющие звуки его скрипки Амалия и дотанцевалась до свадьбы с Таави. Что и говорить, умел играть этот Манне. Амалия видит перед собой рыжие блестящие волосы Таави и слышит страстный зов цыганской скрипки Манне, но это продолжается один миг. Таави больше нет. По обе стороны дороги стоят ели, как в почетном карауле.

Конь возвращается домой, возвращается помощник Амалии. Вся жизнь ее была работой. Даже Пааво писал в своих письмах только о работе, хотя он-то уж знает, что Амалия работает и без понукания. В конце зимы прислала письмо и Кертту. Она ждет ребенка. Поэтому вся семья Пааво осталась на лето в городе.

В последний день июля родился у Пааво наконец долгожданный сын. Амалия тоже радовалась рождению мальчика, радовалась за Пааво. Он всегда был хорошим братом. Весной он даже прислал на работу в Ийккала в помощь Амалии своего ученика, которому пришла пора нести трудовую повинность. Парень работал на сенокосе и научился владеть косой и вилами, как настоящий мужчина. Он был интересный рассказчик, веселый и жизнерадостный, совсем как Таави когда-то. Амалии до сих пор не доводилось встречать человека, который столько бы знал о спорте. Этим он и Антти заразил. Ребята тогда много хлопотали, ища подходящую рейку. Наконец нашли и смастерили стойки для прыжков в высоту. Тонкую, легкую планку отпилили от доски на чердаке хлева Ээвала. Амалии нравилось это увлечение ребят, она даже старалась запоминать их рекордные результаты.

Парень своим усердием и веселым характером пришелся по душе и матери, и сыну. При всех своих заботах даже Амалия находила время посмеяться. А забот в то лето было много. Из-за войны каждый год откладывались мелиоративные и ремонтные работы. Успевали сделать лишь самое главное. До остального просто руки не доходили. Вот поэтому и посыпалось в то лето на Амалию множество неприятных неожиданностей. Урожай зерновых был небольшим, вероятно, оттого, что не протравили семена и плохо обработали землю. Овцы и коровы то и дело ломали изгороди, топтали хлеб, убегали в чужое стадо и причиняли массу хлопот. «Хозяйство требует внимания», — часто говорил отец, а мать, подтверждая это, кивала головой.

Небо заволакивают тучи. Больше нет уже елей по сторонам дороги. Вправо и влево раскинулся болотистый луг. Тихо, слышен только стук копыт Воронка. Амалия смотрит вперед, на прямую, уходящую в сумерки дорогу. Где-то здесь тогда, в последнее лето перед гибелью Таави, лопнула шина ее велосипеда. С той поры многое изменилось в жизни Амалии. Закончив работу, вечерами, а по воскресеньям и днем, она читала книгу Унсет «Кристин, дочь Лавранса», которую нашла в Ээвала. Всю прошлую зиму Амалия словно жила в мире Кристин. Не только вечерами и ночами, но иногда и днем во время работы она думала о судьбе дочери Лавранса.

Она задергивала шторы на окнах, чтобы свет не был виден на шоссе. Ни один из жителей Такамаа, проходивших мимо ее дома, наверно, и подумать не мог, что Амалия, солдатская вдова, которая одна-одинешенька ведет свое хозяйство, читает по вечерам роман. Если бы еще она читала Библию или Апостол, это было бы понятно и все одобрили бы ее, но праздное чтение — это уж слишком... Поэтому Амалия хранила в тайне свое увлечение и, когда кто-нибудь заходил к ней, тотчас убирала книгу. Правда, это случалось редко. По воскресеньям заходила навестить ее соседка из деревни. А в метель и мороз только табачный голод гнал из избы человека. Зимний день короток, а расстояния между домами измеряются здесь километрами.

Доставать керосин было трудно. Только в обмен на масло. Но менять приходилось осторожно, ведь надо было отчитываться перед народным обеспечением в надоенном молоке. Резервуар своей настольной лампы Амалия наполняла керосином во время обеда, пока сын был в школе, точно и от него желала скрыть, сколько уходит керосина. На столе в маленьком световом круге от лампы лежали рядом книги сына и матери. Антти начинало клонить ко сну раньше, он, зевая, закрывал книгу и ложился с нею в постель. Кровать Антти стояла в избе за печью. Еще отец Амалии в последнюю зиму своей жизни сделал эту кровать для единственного внука. Теперь и у Пааво сын. Был бы жив отец, он, наверно, и ему смастерил бы кроватку. Сладко спит Антти в кровати, сделанной дедом, спит до тех пор, пока Амалия не вернется с утренней дойки. В будни она нарочно стучит бидонами, чтобы разбудить мальчика пораньше перед школой. А по воскресеньям входит тихо, и Антти спит почти до полудня.

Часто зимой керосин в лампе кончался, и чтение Амалии прерывалось на самом интересном месте. И тогда у нее оставалось время подумать о прочитанном, лежа в постели. Однажды ей почудилось, что ее застигла ночь на вершине горы в Норвегии и надо терпеливо ждать восхода солнца. В этом ожидании солнца для нее прояснилось тогда многое. Словно прозревшими глазами увидела она дела Такамаа, себя и свою жизнь. Таави жил беспечно, радуясь своей силе, а она всячески потакала ему. Теперь, в эту ночь, слушая тихое дыхание спящего Антти, она почувствовала себя нужной, а свое положение в жизни прочным.

Тогда книга помогала ей жить. Но бывали в ту весну тяжкие дни, а после них ночи, заполненные кошмарными снами. Иногда она просыпалась в темноте от собственного крика. Однажды утром Антти спросил: «Мама, ты больна? Почему ты так стонала ночью?» Она объяснила мальчику, что на ее крики во сне не стоит обращать внимания. Она еще в детстве разговаривала во сне, а утром совсем ничего не помнила. Антти это объяснение вполне удовлетворило. Он выпил кофе и успокоенный отправился в школу;

Амалии вспомнились детские ночные страхи. Бывало, проснувшись от ее крика, мать сразу же будила Амалию. Девочка обычно кричала в те ночи, когда отец уходил из дому и она была встревожена этим. В те времена в Такамаа еще не было дороги, и отец зимою ездил в другие деревни и в город прямо по льду, через озеро. Для этих поездок он выбирал в конюшне самую сильную лошадь, запасался сеном и мешком овса. Отсутствовал отец по нескольку дней. Амалия боялась, что он провалится под лед вместе с лошадью или на него нападут волки, которые загонят лошадь, а отца разорвут в клочья. Чего тогда боялась мать — того же или нет, — Амалия до сих пор не знает. Мать в те дни пела с утра до вечера духовные песнопения о мерзостях земной жизни. Точно заклинания, врезались в детскую душу Амалии сетования матери, а затем вырывались в криках ужаса по ночам. Бедная мама! Амалии кажется, что матери, хотя она и жила в вере, достались на долю более тяжкие испытания, чем ей самой.

Тетушка Ийда возмущена неверием Амалии. Молча слушает Амалия эти тетушкины речи о милосердии божьем и о вере. По просьбе тетушки Амалия иногда даже ходит на собрания верующих, но там она сидит молча. Зато, оставшись одна, Амалия охотно поет.

На этот раз, будучи в селе, Амалия зашла проведать тетушку, и та обещала вскоре приехать в Ийккала погостить. Амалия решила приготовить плавленый сыр: тетушка любит вкусно поесть и особенно любит плавленый сыр. Она тоже считает, что Амалии лучше продать половину своих овец и одну корову. Иначе весной ей, чего доброго, придется покупать много кормов, ведь она решила оставить у себя лошадь. От лошади Амалия не откажется, это тетушка хорошо знает. Да и зачем отказываться? Без собственной лошади хозяйство Амалии в военные годы еле-еле тащилось. Но Амалия не за тем ходила к тетушке, чтобы советоваться о делах, просто разговор незаметно перешел на это. Амалия всегда чувствует себя уверенно, когда говорит с тетушкой об обыденных, Житейских вещах. А вопросов веры лучше уж не касаться, так как это им обеим сразу может испортить настроение.

Ноябрьский вечер уже превратился в ночь, когда Амалия со своим Воронком наконец сворачивает на дорогу к дому. Точно два огромных фонаря, встречают ее освещенные окна избы Ийккала. Это Антти зажег лампу. Впервые за долгие годы Амалия, возвращаясь домой, видит свет в своих окнах. Амалия останавливается, чтобы посмотреть на это новое, странное зрелище, и треплет Воронка по шее. Узнает ли конь свою старую конюшню? Ведь он и хозяйку едва узнал.

9

Антти уже вырос, и ему пришла пора поступать в конфирмационную школу. По целым неделям он живет у тетушки Ийды, готовится, штудирует катехизис под ее присмотром. Тетушка больна ишиасом, а ее пуговичная торговля идет хуже, чем когда бы то ни было. Правда, хромая Сельма спешит со всех ног в лавочку каждый раз, когда зазвонит колокольчик у двери, но это редко оказываются покупатели. Торговый склад в последнее время почти без присмотра. Тетушка насилу передвигается, да и дышит с трудом. Целыми днями сидит она в качалке, вяжет чулок или читает Ветхий завет, время от времени снимая очки и вздыхая. Хромая Сельма принесет тетушке лекарство, смажет ей линиментом ногу, бедро и спину, спросит о самочувствии больной и запричитает. Антти с удивлением наблюдает за женщинами и безуспешно пытается сосредоточиться на своем катехизисе. Тетушка только и говорит, что о вере. Молча, как и его мать, слушает Антти тетушкины речи.

Амалия совсем не похожа на тетушку Ийду, никогда не говорит она ни о своих болезнях, ни о делах веры, да и не болеет никогда. Правда, Антти слышал песнопения матери, но она поет, только когда никого нет рядом или по крайней мере когда ей кажется, что она совсем одна. Но, чуть заслышав приближение людей, она сразу перестает петь. Антти уже давно понял, что когда мать поет, она и сама не замечает этого, как, вероятно, не знает шмель, что он гудит на лету. Антти даже рассмешило сравнение матери с толстым шмелем: она ведь длинная и худая, как жердь. Тетушка в своей полосатой коричневой шерстяной кофте скорей похожа на большого надувшегося шмеля. Только деловитая хлопотливость матери напоминает мальчику полосатого ворчуна,

Антти сидит в тетушкиной гостиной, погрузившись в мягкое кресло. Изучение катехизиса идет туго. Вот он уже, кажется, все понял и почти запомнил, но необычный, странный порядок слов сбивает его, и опять приходится повторять, перечитывать и переучивать.

Открывается дверь: тетушка сама принесла Антти послеобеденный кофе. Антти вскакивает, он смущен. В Ийккала мать всегда звала его к столу, и они вместе пили кофе в избе; а здесь он уже привык пить кофе с хромой Седьмой на кухне. Тетушка смотрит весело и говорит:

— Отпустил, отпустил меня этот ишиас, совсем отпустил на сегодня. Я пришла пить кофе с тобой. Расскажи, как вы там живете в Ийккала, ты и Амалия?

— Мы с мамой работаем. Вечерами читаем, иногда слушаем радио, тогда мама шьет или расчесывает шерсть, а я выпиливаю.

— Значит, и ты работаешь по дереву? У твоего дедушки были золотые руки. И Амалию я никогда не видала без дела. Худо, когда приходят болезни и уже не можешь навещать родственников.

Тетушка вздыхает, и Антти испуганно вздрагивает. Мальчик думает, что она пришла к нему рассказывать о своих болезнях. А для него одно мучение слушать о немощах, болях и ломотах. Тетушка допивает свою чашку и спрашивает:

— Рассказывала ли тебе мать когда-нибудь о твоей бабушке?

— Кое-что мама рассказывала, но я не знаю, тетушка, что вы имеете в виду.

— Дело в том, Антти, что ты лицом необычайно похож на мою покойную сестру, и я поневоле, глядя на тебя, вспоминаю покойную Амалию-мать. В молодости был у нее бурный характер. Однажды она даже решила отправиться в море... Потом вдруг захотела учиться на садовника, чтобы здесь, в стране льда и снега, выращивать южные растения — пальмы и лотосы... Морские путешественники во времена нашего детства заезжали к нам и рассказывали всякие истории. Они и вскружили голову моей сестре. Бывало, она смеется, а потом вдруг заплачет. Бог знает, что бы с нею сталось, если бы еще в молодости она не пришла к вере.

Тетушка Ийда умолкла. Теперь она сидит и кивает головой, словно вновь перебирает в памяти все причины девичьих слез и смеха своей покойной сестры. Антти не может вымолвить ни слова. Ему непонятно, зачем тетушка рассказывает ему такое о бабушке. А старушка, видимо, угадывает мысли мальчика и говорит:

— Я ведь это к тому говорю, чтобы ты тоже знал, какая в тебе кровь. Старое хочет помочь молодому.

Тетушка подымается с кресла и ковыляет, унося поднос. Чашки на подносе дрожат, словно и они старушки.

Затем домой приходит дядюшка Ээверт, как зовет его вся родня. Он высокий и худощавый, говорит быстро. Нос у дядюшки красный, а волосы совсем седые. О дядином носе Антти слышал немало толков. Антти знает, что дядю Ээверта все в Такамаа называют «винным носом», но ни от кого никогда не слышал он, чтобы дядя когда-нибудь буянил в пьяном виде или вел себя неразумно.

Антти редко видел дядюшку и прежде, до поступления в конфирмационную школу. Теперь он с удивлением замечает, что дядя дома только и делает, что лежит. Если он не спит на большой кровати в спальне, то валяется в столовой на диване.

Дядя замечает, с каким недоумением и отчуждением смотрит на него мальчик. Он начинает поддразнивать Антти:

— Разве ты не хотел бы стать барином?

— Как барином? — удивляется Антти.

— Ну, так, чтобы лежать на кровати и плевать в потолок.

— Разве признак барина в том, что он плюет в потолок, а не на пол?

Дядюшка Ээверт смеется и приподымается, опираясь на локоть. Он вглядывается в мальчика, затем говорит, словно подзадоривая его:

— Ладно, пусть господа сами придумывают себе отличительные признаки, что нам до них! Пойдем, Антти, со мной по лесу бродить. Покажу я тебе все лесные чудеса: куропаток, лисиц и рысей, медвежьи берлоги и лисьи норы. Увидишь росомаху и оленя, кабана и выдру!

— Не отбивай ты сына у Амалии, —вступается тетушка.

— Да уж как-нибудь Ийккала не развалится, если парень побродит со мною. Я буду Антти платить жалованье и заботиться стану о нем как о родном.

— Отобьешь, отобьешь ты парня у матери, — предостерегает тетушка.

— Ну, Амалия ведь, кажется, не такая безумная мать, чтобы стала привязывать сына веревкой к ножке своей кровати. Надо же молодому человеку мир посмотреть. Когда женится, это будет гораздо труднее, — настаивает дядя.

Тетушка ничего не говорит, только качалка дрожит под нею, словно хочет что-то возразить.

Антти слушает молча перепалку тетушки с дядей. Для него самого до сих пор было совершенно ясно, что после конфирмационной школы он должен пойти на практику в крупное имение, а потом поступить в сельскохозяйственный институт. Сам ли он так решил или мать с дядей Пааво решили за него, этого Антти не сумеет сказать. Но, во всяком случае, теперь ему было бы интересно узнать, что думает мать о предложении дядюшки Ээверта. Мальчику хотелось бы увидеть мир, но отказаться от прежних планов — это слишком серьезно. Он не может решать это самостоятельно. Жизнь в больших имениях совсем не то что в Такамаа, где Ийккала считается одним из самых зажиточных домов, хотя пахотной земли там немногим больше десяти гектаров. Да и дядя Пааво пишет, что уже нашел Антти подходящее место для практики.

Но у Антти есть время для размышлений. Он должен поговорить обо всем с матерью и с дядей Пааво.

10

Уже две недели, как Амалия совсем одна. Антти пробудет у тетушки еще столько же. Изба Ийккала даже к вечеру выглядит так, словно ее только что прибрали. Нет сапог и носков, брошенных у печки, ни ножей и стамесок на скамейке, ни стружек на полу. Половики не сбиты с места, инструмент убран в шкаф. Антти сам смастерил этот шкаф для инструментов и других своих вещей. Но на этом и кончилась его забота о порядке... В сетке, подвешенной к потолку, где сохнет репчатый лук, слышится его слабое потрескивание. Маятник стенных часов мерно качается, стрелки, подрагивая, отмеривают на циферблате с розами уходящее время. И бывает же такая тишина!

Амалия работает за ткацким станком у окна, выходящего на запад. Из окна она видит сбросившую листья березу, а за березой — ели. Синица клюет баранье сало из прикрепленной к окну кормушки. Давно уже Амалия не слышала птичьего пения. Она знает, что не услышит его теперь долго, до тех пор, пока птицы не почувствуют приближения весны. Но еще до того, как запоют птицы, Амалия хочет соткать холст на платье. Станок стучит, от ниток летит пушок, на пол сыплются кусочки льняной костры. Пушистая пыль попадает в рот и щекочет в носу. Амалия чувствует, что задыхается от пыли и от однообразия жизни.

А радио молчит уже много дней. Насколько она понимает, батареи вроде в порядке, но ящик почему-то нем — не говорит и не поет. Наверно, механизм окончательно испортился. Уже дважды радио отвозили в город ремонтировать — больше Амалия не пошлет. Да ведь оно долго продержалось: еще до того, как попало в Ийккала, сообщало оно мировые новости семейству Пааво. Лучше купить новый приемник, послать за ним сына в город: пусть он научится и по городу ходить. Антти посоветуется с Пааво, чтобы не ошибиться при покупке. Интерес Амалии к технике не идет дальше сельскохозяйственных машин.

Антти уже прошлым летом сам управлял косилкой, убрал все сено и даже за машиной следил. Старый Воронок тянул машину так лениво, что мальчик не раз терял всякое терпение. Амалия тогда жалела и Воронка, и Антти.

Перебрасывая челнок и нажимая на педали, Амалия думает о делах Ийккала. Много времени утечет, прежде чем Антти закончит сельскохозяйственное образование и станет настоящим хозяином, способным купить себе коня. Выдержит ли Воронок до тех пор? Конь так и не раздобрел, вернувшись с военной службы. Лучшие его годы позади, и тут уж ничего не поделаешь. Амалия понимает это, а вот Антти не может понять. Она решила не покупать коня до тех пор, пока Антти не научится понимать толк в лошадях и сможет купить коня себе по вкусу. Ведь так трудно угадать вкус другого человека, даже если это твой собственный сын.

Амалии надоела работа на ткацком станке, так же как летом Антти надоедал ленивый, неподатливый Воронок. Она срывает с себя передник, снимает протертые на пятках чулки и натягивает на ноги крепкие сапоги. Вдруг хлопает дверь избы и слышится мужской голос:

— Дома ли хозяйка?

Амалия входит в избу и узнает в вошедшем Манне. Волосы цыгана из черных уже стали серебристыми, а зубы, поражавшие прежде своей белизной, поредели. Манне, увидя Амалию, вдруг гикает, хлопает в ладоши и взмахивает руками.

— Вот хорошо, что застал хозяйку! Ты ведь сваришь кофе? Пусть моя лошадь там отдохнет.

— Садись, — кивком указывает Амалия на лавку. — Я схожу за дровами да заодно взгляну на твою лошадь.

Амалия видит во дворе черную бричку Манне и загнанную до пота лошадь в блестящей сбруе. Поводья еще светло-желтые, новые. Манне привязывает лошадь к столбу у ворот. Амалия берет с сиденья брички красный войлок и, развернув, накрывает им лошадь; потом, взяв из доильного сарая одноухую корзину, несет с сеновала сено. Она ставит корзину перед лошадью. Лошадь прижимает уши к затылку и гневно бьет копытом о землю, но наконец сует морду в сено и успокаивается.

Манне наблюдает из окна за Амалией, снующей по двору. Когда она возвращается с дровами, Манне ходит по избе, энергично размахивая руками.

— Не правда ли, добрая лошадь? — восклицает он, поворачиваясь на каблуках.

— Доброты-то своей она мне не показала, скорее — злость.

Амалия раздувает огонь в очаге и ставит кофейник.

— Тебе-то что! Ты сама вон бегаешь, как резвая молодая кобылка. Сколько тебе лет? Дай-ка я сосчитаю.

— Ты считай лета своей лошади, да считай знай правильно. На ярмарку-то едешь или нет?

— Нет, я еду не на ярмарку, а за братом. Нам вместе веселее. А ты, Амалия, так все одна и живешь?

— Почему же одна? У меня сын. Только сейчас его нет дома. А потом вон напротив много жильцов, — Амалия показывает рукой в сторону скотного двора.

Она ставит на стол две чашки, сахарницу, кувшинчик со сливками, тарелку с обсыпанными сахаром сухарями и переставляет кипящий кофейник с огня на край плиты.

— Ловко ты кофе варишь, видно, что хозяйка, и толковая хозяйка.

Чтобы осела гуща, Амалия обливает холодной водой черный от копоти кофейник, а затем наливает кофе в чашки.

Снова гудит голос Манне:

— Ты, наверно, по танцам ходишь да по гостям?

— Кто же будет за скотом ухаживать, если одинокая хозяйка в гости пойдет? И зачем уходить из собственной теплой избы?

Манне прихлебывает кофе и смотрит на Амалию блестящими глазами.

— Что ты хвалишь тепло своей избы, когда в тебе самой еще столько огня, что только плясать. Здесь, в Такамаа, при мне другой такой плясуньи не бывало.

— Я свое отплясала.

— Вот глупая, что болтает! А у самой щеки горят и ноги как на пружинках. Принесу-ка я скрипку, и ты потанцуешь мне на радость, потанцуешь на своем красном полу. Отодвинь половики к стене, убери в сторону эту скамейку. Я живо достану скрипку.

— Пей свой кофе. Я думаю, и лошадь твоя уже отдохнула, — говорит Амалия спокойным голосом, но щеки у нее горят и красны, как клюква.

Не отрывая глаз от Амалии, Манне пьет кофе, потом поправляет свой пестрый шарф и берет шапку со скамьи. У дверей он снова оборачивается, говорит:

— Уж как-нибудь я принесу скрипку... — и уходит.

Амалия смущена, но отчего? От слов ли Манне или от его блестящих темно-карих глаз со сверкающими белками — она и сама не знает. Манне, которого она помнит с юных лет и который остался все таким же веселым и говорливым, заставляет почувствовать Амалию, как скучна и однообразна ее теперешняя жизнь. Одно и то же хождение по утрам и вечерам, тканье холста в течение дня и чтение после вечерних работ. Давно уже не попадалась ей и новая увлекательная книга. Впрочем, она охотно перечитывала те книги, которые особенно полюбились ей, или слушала радио. А теперь и радио испорчено, и Антти нет дома. Амалия пытается бороться со скукой, с тоской и вспоминает все хорошее, что было в ее жизни. Но нынче и это не помогает.

Она рано ложится, но не может заснуть. Жгучие глаза Манне и его слова кружат ей голову, не дают уснуть. Все, все оказывается вокруг нее бесцветно, бесцветно, как кипорная ткань, намотанная на вал станка. Только пол избы яркий, красный и зовет к танцам. Пока Антти был маленьким и несмышленым, Амалия иногда танцевала на этом полу. Она танцевала с ребенком на руках, ожидая возвращения Таави. Мальчик смеялся, ему казалось, что он на качелях, и он тянулся ручонками к лицу матери. Теперь Антти больше не нуждается в ней. Он живет своей жизнью, мечтами о хороших лошадях, мотоциклах и автомобилях. Воронок ведь теперь уже совсем не тот конь, о котором можно мечтать. Понурив голову, стоит он в стойле и лениво жует свое месиво. На сено он только дует. Его вид уже не радует и Амалию. Ноги у Воронка не гнутся, отекают, а зимой он даже прихрамывает. Амалия знает рабочих коней Такамаа, многие из них — потомки племенных производителей Ээвала. Отец занимался разведением лошадей. Будет ли Антти понимать толк в них? Во всяком случае, он недоволен Воронком. Лошадь Манне не чета Воронку. Весело похрустывало сено у нее на зубах, и упругими были удары копыт.

Амалия знает, что в конюшне Хукканена есть два жеребенка, родословной которых можно гордиться. Хукканен с сыновьями в последнее время разводил лошадей и, говорят, даже разбогател на этом деле. Теперь цены на лошадей падают. Для обработки земли повсюду применяются тракторы, и в Такамаа тоже. Даже в Ийккала трактор помог управиться с пахотой.

Быстрее, чем всегда, заканчивает Амалия утренние работы и отправляется к Хукканену. Надо ведь и со Старухой повидаться, но главное — ей хочется взглянуть на жеребят. Узкая каменистая дорога к Хукканену сворачивает от шоссе на юг. Колесами выбиты глубокие колеи, в которых замерзла вода. На дороге столько же выбоин, сколько камней. Трудно было бы Старухе идти по этой дороге. С некоторых пор Старуха растолстела, а ноги ее становятся все слабей. Теперь она не единственная женщина в доме Хукканена: молодой Хукканен обзавелся хозяйкой. Молодая хозяйка теперь беременна, еле двигается, вот-вот родит...

Несколько недель назад она заходила к Амалии за картами и жаловалась на свои ноги. Сама Амалия по-прежнему худощава. Две беременности перенесла она, и на этом словно закончилась для нее жизнь женщины... Она всегда охотно выполняла мужскую работу и орудовала вилами на лугу с большим удовольствием, чем возилась с горшками у очага. С треском разлетается от удара ее топора полено, а мешок с зерном Амалия подымает не хуже мужчины. Как теперь плясали бы ее ноги... Правда, Амалия очень давно уже не пробовала танцевать. После рождения Антти она перестала ходить на танцы. Но когда, бывало, Таави приводил из деревни музыканта и гостей, Амалия танцевала в избе Ийккала. С тех пор прошли уже годы.

Вспоминая прошлое, идет Амалия по унылой дороге через болота к виднеющимся на той стороне холмам. Два года она кормила грудью Антти. Кормила для того, чтобы больше не забеременеть. Она хотела, прежде чем семья разрастется, хорошенько наладить Ийккала.

Во время беременности Амалия часто плакала, ее постоянно мучили недомогания. Разве в таком состоянии поработаешь так, как должна работать единственная женщина в доме, если она хочет, чтобы дела были в образцовом порядке! А Таави было всего двадцать семь лет, когда родился Антти.

«Оба они дети — и отец, и сын», — говорил Пааво. Недаром сам Пааво ходил неженатым почти до тридцати лет.

Дует северный ветер, и Амалия идет быстро. Засунув руки в карманы брезентовой куртки, она твердо ступает, наслаждаясь хрустом ледка под ногами. Хорошо, что, потрескивая, подходит зима! Амалии ужасно надоели осенние моросящие дожди.

Притаившийся у дороги заяц, вспугнутый Амалией, срывается с места и пускается наутек. Она провожает взглядом зайца, несущегося по открытому болоту мимо карликовых берез, по желтоватым и красным кочкам. Была бы с нею собака — началась бы теперь безжалостная гонка. И Амалия вспоминает, как в детстве на этом же болоте заливисто лаял ее пес Йеппе, преследуя зайца. Правда, Йеппе не был способен догнать зайца, но гоняться за ними он любил. Теперь у нее нет собаки, нет с тех самых пор, как она стала жить в Ийккала. В Ээвала всегда держали собаку, иногда даже двух, но все они почему-то пропадали в какую-нибудь темную зимнюю ночь. Может быть, они погибали, защищая хозяйское добро, а может быть, их кто-то застрелил. Ведь ценятся рукавицы и из собачьего меха. Амалия вспоминает, как в давние ээвальские времена она горько плакала и напрасно звала своих любимцев домой к завтраку, звала весь день. Сначала пропал Вахти, потом Килле и, наконец, Йеппе. В то время она считала, что собаки должны непременно поспать днем в избе, раз уж им приходится по ночам сторожить дом. Но потом вышло распоряжение держать собак летом на привязи. С тех пор Амалия и слышать не хотела о том, чтобы завести собаку. Сидеть на привязи, в неволе, когда всюду жизнь — в лесу, на озере! Это невозможно! Ведь нельзя даже выкопать крота из норы и принести его к ногам хозяина в знак верности ему и усердия. И словно в ответ на воспоминания Амалии раздался ленивый лай. Это верный страж Хукканена — старый Кааро. Его помутневшие глаза заметили приближение Амалии. Услышав свое имя, собака успокаивается и, свернувшись колечком, укладывается на свое место перед крыльцом.

Амалия открывает дверь со двора и сразу же слышит, как кричит радио. Старый хозяин Хукканен держит радио включенным весь день, чтобы не слышать бабьих голосов, как сам он говорит. За долгие годы Хукканен дал много поводов для сплетен и пересудов в деревне. Сначала в рассказах односельчан он фигурировал как герой всяких невероятных историй с женщинами. Потом — видно, после женитьбы на Старухе — ему опротивело все женское племя. Вероятно, в Старухе, когда она пошла за Хукканена, не слишком-то много было женской привлекательности. К тому времени она уже родила двенадцать детей и успела порядком наработаться, чтобы прокормить свой выводок. Но Хукканен, выбирая Старуху, знал, что берет в дом хорошую работницу. Веселей, конечно, было бы жить с молодой, привлекательной женой, но с годами помыслы Хукканена все больше обращались к деньгам и ко всему тому, что измеряется деньгами.

Когда Амалия вошла в избу, женщины еще заканчивали свои утренние работы. Старик спустил ноги с кровати и выключил радио.

— Что это заставило Амалию так рано пуститься в путь? Ведь из Ийккала сюда добрых полмили, а дорога точно замерзшая пашня. Ты ведь, наверно, не на лошади разъезжаешь по такому пути. Умеет, умеет быть бережливой дочь Ээвала: бережет лошадь и себя... Или, может, у тебя жених на примете?

Амалия усмехается. Старый хозяин всегда с удовольствием говорит о лошадях и о свадебных делах. Это известно всем соседям на много километров вокруг. Старик никогда не скрывает своих мыслей, если только считает слушателей достойными. Он продолжает:

— Сын купил радио на свои заработанные деньги, даже уплатил за пользование. Я пускаю его на полную мощность, чтобы не слышать причитаний этих баб.

Амалия смотрит на возню женщин. Жизнь Старухи, видно, не стала легче с приходом невестки в дом.

— Пришла взглянуть на вас, вы уже так давно не были в Ийккала, — говорит Амалия, здороваясь со Старухой за руку, и сама стыдится своей лжи. Чувствуя неловкость, она здоровается с молодой хозяйкой и пожимает высохшую руку старика. Для Старухи Амалия принесла подарки: камфарные капли и табак. Амалия, правда, не верит, что капли помогут Старухе от сердечных болей, но без них она никогда не приходит в дом к Хукканену. Ведь старая хозяйка не получает от мужа денег на покупку лекарств, а принимать их ей нравится. И теперь она с удовольствием берет у Амалии скляночку и говорит:

— Все помнит Амалия! Всегда ты была хорошей невесткой. Вот был бы жив Таави... Как у тебя дела? Ты хочешь все-таки избавиться от части скота или будешь держать зимой все стадо?

Молодая хозяйка ставит кофейник на огонь. Она приносит на стол кофейные чашки с цветочками, сахарницу и кувшинчик сливок. Из углового шкафа достает тарелку обсыпных сухарей, купленных в местной лавочке Такамаа, и сухое печенье. Приход гостей сюда, через холмы, по такой плохой дороге, — редкий случай, и потому ей хочется накрыть стол как можно красивее.

За кофе гостье рассказывают о всех заботах и печалях. Корова, которая должна была отелиться в феврале, запуталась на выгоне в старой колючей проволоке. Колючки вонзились так глубоко, что изодрали вымя в клочья, пришлось бедную прирезать. И случилась-то эта беда совсем не вовремя: перед рождеством должен родиться наследник, и в феврале как раз понадобится коровье молоко. Теперь неизвестно, что и будет. Другие коровы отелятся лишь поздней весной. Как на грех, Хукканен недавно продал только что отелившуюся корову. Новый учитель дал за нее хорошую цену, потому что у него малые дети. Правда, есть еще в хлеву дойные, и даже не одна, но все они первого отела и вот-вот перестанут давать молоко.

Женщины встревожены. С озабоченным видом они жуют сухари. Даже старик в честь гостьи терпеливо слушает их разговоры. Он, в свою очередь, жалуется на то, что теперь стало невыгодным и разводить лошадей. У него два жеребенка в конюшне — пользы от них никакой, только корм переводят. Пробовал сын искать покупателей, но их не так-то легко найти.

— Теперь спрос только на машины да на механиков, — голос старика становится злым. — Тракторы вырывают деньги из рук даже у самых лучших коннозаводчиков.

Амалия говорит, что хотела бы посмотреть жеребят, хотя она одинокая хозяйка и не может быть покупателем, тем более что не собирается разводить лошадей.

— А почему бы тебе и не разводить, если ты с малых лет вместе с отцом принимала жеребят, ночи не спала и выросла, можно сказать, под ногами у лошадей! Твои братья не стали лошадниками, зато ты вся в отца.

Старик идет к дверям и плюет в ящик с песком. Амалия поражена. Старуха столько лет пилила его за то, что он плевал прямо на пол, и, очевидно, только по просьбе невестки отказался Хукканен от своей давней привычки.

В конюшне Амалия долго рассматривает кобылу Хукканена. Кобыла хорошего сложения и кажется резвой. Потом гостья заходит в отделение, где стоят полугодовалый жеребчик и кобылка полутора лет. Кобылка поворачивает маленькую голову и тычется мягкой мордой в руку Амалии, чувствуя на ладони запах хлеба. Амалия достала кусочек хлеба из кармана своей куртки. У нее в карманах всегда есть хлеб для четвероногих любимцев.

Амалия заключает с Хукканеном торговую сделку. Жене и невестке Хукканена достанется корова Амалии, которая должна отелиться в феврале, а старому хозяину — несколько тысяч марок деньгами в придачу. А сын его завтра же приведет в Ийккала жеребенка, а оттуда возьмет комолую корову, которая еще понемногу доится.

Амалия торопится домой. Надо привести в порядок конюшню для приема лошадки. Для овец надо устроить загон в хлеву. Только баран останется в конюшне, рядом с ящиком для месива. Антти еще летом сделал для барана отдельный загончик. Парень старательно выбирал самые толстые доски и заказал кузнецу надежную щеколду и петли. «Ну, что теперь скажет Антти о лошадке? — думает Амалия. — Должно быть, очень удивится и обрадуется». Она улыбается. Ведь еще вчера она решила отложить покупку коня до тех пор, пока Антти не станет совсем взрослым.

11

Поздняя весна. Вечер. Амалия в огороде сажает капустную рассаду. С юга дует слабый ветерок. Сегодня хорошая погода для посадок. У поворота к Ээвала останавливается автобус. Амалия видит его сквозь ветви осины. С тех пор как Амалия помнит себя, в конце двора на каменистом бугре растет эта осина. С годами побеги от нее разрастались все дальше и, наверно, добрались бы до самого дома, но постоянная расчистка огорода мешала этому. «Раз уж она растет на камне, пусть растет», — сказал как-то отец, когда братья предложили выкорчевать ее. Правда, молодые побеги наносят большой вред огороду. Но все дело в том, что мать любила эту осину с ее трепещущими листьями. Однажды она рассказывала Амалии, что крест на Голгофе был сделан из осинового дерева. Может быть, это так, а может быть, и нет — Амалия не знает. Ей становится грустно оттого, что она так мало знает; собственно, ведь она нигде не бывала и совсем немногому смогла научиться из книг.

Автобус остановился у поворота к Ээвала. Значит, приехал Пааво с семьей. Старая грунтовая дорога от шоссе к дому успела зарасти травой — так долго хозяева были в городе. Когда пустовало Ээвала, лето было не в лето, хотя, как всегда, прилетали ласточки, цвели черемуха и рябина.

Когда Эльви сдала выпускные экзамены, Пааво написал, что они скоро приедут. Получив письмо, Амалия сейчас же начала готовить Ээвала к их приезду. Всю весну она день и ночь хлопотала, бегала быстрей, чем всегда, а спала совсем мало, только в самое темное время короткой весенней ночи. Сейчас Амалия занялась капустной рассадой просто для того, чтобы быть во дворе и не пропустить автобуса.

Впереди всех бежит радостная Эльви в студенческой фуражке. Красная, висящая через плечо сумка скачет по ее ярко-синему костюму. И Амалия внезапно чувствует, что наступило лето, лето в полном смысле слова. Эльви бросается Амалии на шею и говорит:

— Вот мы и приехали, тетя Амалия, приехали на все лето. Как хорошо, что ты нас встречаешь. Ты, наверно, пришла сразу после вечерней дойки? Ты ведь сваришь нам кофе, не правда ли?

— Сварю, сварю, — говорит раскрасневшаяся Амалия. — Ну и выросла же ты, Эльви! Стала совсем барышней. — И она бросается перетаскивать вещи приехавших. Шофер выставил чемоданы прямо на обочину дороги.

Амалия вытирает выпачканные землей руки о передник и здоровается с Кертту, Пааво и маленьким Маркку. Маркку, расшаркиваясь, прищелкивает каблучками. Папа Пааво улыбается и гладит сына по голове. Когда все входят в большую избу, им сразу становится ясно, что Амалия ждала их. Стол накрыт льняной скатертью, на нем выстроились чашки для кофе; сахарница и хлебница накрыты салфетками. И даже приготовлены дрова, чтобы вскипятить кофе. Цветы черемухи в зеленоватой стеклянной вазе стоят посреди стола, распространяя терпкий аромат.

— Будет ли в печке тяга, после того как ее так долго не топили? — сомневается Пааво.

— Я прочистила трубы. Вчера уже хорошо тянуло, — отвечает Амалия.

И тут выясняется, что во всех помещениях Ээвала, пустовавших три года, она произвела генеральную уборку и даже приготовила постели для всей семьи.

А когда вскипел кофе, приходит Антти, чтобы приветствовать родственников. Он смущен. Кузина Эльви так изменилась, что кажется Антти еще более незнакомой, чем маленький Маркку, которого он и вовсе никогда не видел. Пааво привез Антти в подарок ручные часы, и парень сразу же растаял от удовольствия.

Доверчиво рассказывает он дяде и Эльви о своих планах. Зимой он намерен отправиться с дядюшкой Ээвертом бродить по лесам. Ему хочется побывать на лесопилках, познакомиться с обработкой дерева. Амалия старается выяснить, что думает об этом Пааво. Но сама она не хочет вмешиваться в разговор. «Что хорошо сыну, то хорошо и для меня», — так целыми днями уговаривала она себя, хотя сначала решение сына ее очень расстроило.

Рассказ Антти о задуманных им и дядюшкой лесных походах явился для Амалии еще более неожиданным сюрпризом к рождеству, чем для сына покупка жеребенка. Антти, смеясь, объяснил матери, что он вовсе и не мечтал о новой лошади, хотя еще летом, конечно, замечал, насколько мама устала от медлительности и неповоротливости Воронка. Ведь она так старается, чтобы работы в Ийккала были выполнены своевременно и даже раньше, чем в других домах Такамаа. Амалия была удивлена наблюдательностью сына и стала теперь тщательнее обдумывать свои слова и поступки. Ведь Амалия всегда уверяла себя, что старается держать в порядке Ийккала лишь ради сына, но, вероятно, это было не совсем так. Пожалуй, Амалия и жеребенка купила потому, что ей самой захотелось иметь эту красивую лошадку, которая так доверчиво искала хлебные крошки на ее ладонях.

Если бы все зависело только от Амалии, она скорей бы отпустила Антти на практику в сельскохозяйственное имение. Но она не хотела мешать сыну поступать так, как ему нравится. Когда же Пааво прямо спросил Антти: «А что мать об этом думает?» — то парень после большой паузы наконец ответил, что он этого не знает.

Маркку хочет спать. Глаза его уже наполовину закрыты, и Кертту отводит мальчика в свою комнату. Амалия с чемоданами идет за ними. Во внутренние комнаты Амалия не решилась поставить сильно пахнущие цветы черемухи. Она помнит, как Кертту однажды жаловалась, что у нее от цветов разболелась голова. Только маленькие фиалки на книжной полке приветствуют приезд Кертту в Ээвала.

— Как ты все умеешь и все помнишь! — вырывается у Кертту, когда она замечает фиалки.

Кертту очень любит цветы. Во время войны она, бывало, после работы, несмотря на усталость, уходила в лесок, чтобы нарвать фиалок.

Маркку засыпает сразу, как только его укрыли одеялом. Кертту достает из чемоданов вещи и расспрашивает о делах Ийккала. Но вопросы она задает рассеянно и словно думает о чем-то своем. Амалия, чувствуя это, вынуждена отвечать, только чтобы не показаться невежливой. Кертту давно не была здесь, за это время могло с нею многое произойти, наверно, и такое, о чем Амалия даже и не подозревает.

Кертту бледна — наверное, устала с дороги. Амалия не пускается в долгие объяснения, просто молча помогает ей разложить по местам вещи и желает спокойной ночи. Выйдя в большую избу, она говорит сыну, что пора спать и гостям, и хозяевам.

Наступила весенняя ночь. Мать и сын, шагая в ногу, направляются к дому.

12

Все лето идут дожди, солнце светит редко. В Ийккала работает поденщиком старый Пекка. Он и прошлым летом жил в избе у Амалии. Смолоду Пекка батрачил в Ээвала на годовой оплате, потом купил себе избушку на другом берегу озера и уже много лет живет там с женой и дочерью. Дочь стала уже самостоятельной. Пекка, насколько ему позволяют силы, ходит прирабатывать. И жена зарабатывает прядением.

Пекка всегда был неразговорчив и медлителен, но зато он покладист и добродушен. Этим летом Амалии не пришлось ломать голову над тем, где бы достать себе помощника для покоса или жатвы. Ей теперь охотно помогает Пааво, словно за годы, проведенные вдали от Ээвала, он истосковался по сельскому труду. Эльви тоже ходит работать вместе с отцом, не боясь открывать свои потемневшие за эти годы волосы солнцу. «Выбеленные солнцем волосы — это теперь очень модно», — объясняет она Амалии. Эльви энергичная, подвижная девушка, вынослива в работе, она скорее похожа на Амалию, чем на свою хрупкую мать. Кертту с помощью Амалии готовит пищу и ухаживает за своим маленьким сыном. Но и ее бледная кожа посмуглела, хотя она избегает солнца и в любую свободную минуту прячется в тень с книгой в руках.

Этой весной в Ийккала сеял опять старый Хукканен. Антти ходил за ним по полю. Старик всегда относился благосклонно к Амалии и к ее сыну. После посевных работ он с гордостью рассказывал в деревне, что обучает сына Амалии сеять, и хвалил парня за понятливость.

После того как Амалия купила жеребенка, старик начал захаживать в Ийккала. Он любит говорить о лошадях. А хозяйка Ийккала умеет слушать, умеет спросить, да и ответить. Когда Антти увидел свою лошадку в беге, он стал называть ее «Резвой» за ее легкий, игривый бег. Так лошадка получила имя.

Все-таки бедняге Воронку и нынешним летом придется одному пахать все поля Ийккала и возить груженые возы. Но Антти нисколько не волнует его медлительность, раз к этому относится спокойно даже дядя Пааво, который больше других понимает в делах уборки. А Эльви заботливо ухаживает за престарелой лошадью. Девушка помнит, каким красивым и сильным был Воронок, пока не попал на войну. Таави, бывало, катал Эльви по двору, сажая на спину лошади, но, правда, никогда не доверял девочке поводьев.

Все лето родственники обсуждают намерение Антти отправиться в поход с дядюшкой Ээвертом. Амалии кажется, что можно было бы, конечно, при желании помешать этому: Пааво, очевидно, готов стать на ее сторону. В свое время мать решительно возражала против ухода Амалии из дому, однако троим из детей она все-таки разрешила это сделать, даже любимому сыну Ааретти. Мать уверяла, что всегда заботится лишь о том, чтобы детям было лучше. Удерживая дочь при себе, она, возможно, думала, что дома Амалии будет лучше. Теперь и Амалия боится, что сын, однажды уйдя из дому, больше не захочет вернуться в Ийккала. Того же опасается и Пааво, слушая пространные рассуждения юноши об огромных возможностях, таящихся в дереве и деревообработке. Пааво даже как-то раз сказал Амалии:

— Кажется, дядюшка Ээверт сумел заморочить голову мальчику идеями, на которых сам помешался в юности.

Однажды перед обедом Пааво и Амалия сидели на скамейке крыльца Ээвала. Амалия говорила об Антти. Говорила, лишь бы облегчить душу. Ведь уже ясно, что парень поступит по-своему. Пааво серьезно слушал сестру, а после минутного раздумья, точно поняв что-то важное, сказал:

— Долгие годы ты одна заботилась о доме. От одиночества или от чего-то другого — не знаю, но только ты научилась отказываться от самого дорогого. А ведь женщина по природе своей ужасный собственник.

— Ну, я не знаю, к лучшему или к худшему сложилось так, что я осталась вдовой. Во всяком случае, я к этому приспособилась. Особенно одинокой я себя не чувствовала, пока со мной был сын. Я была довольна, довольна за двоих — и как хозяйка, и как хозяин, когда осенью своевременно зерно убрано в амбар и картошка засыпана в яму.

Сказав это, Амалия встает, чтобы взять у Кертту ведро с водой. Кертту несет ведро, согнувшись под его тяжестью, и при этом еще тащит за руку упирающегося Маркку. Когда Амалия берет у Кертту ведро, ребенок начинает тащить мать обратно к берегу. Для Маркку все маленькие камешки на берегу чудесны, а матери они безразличны.

Нахмурив лоб, Амалия смотрит, как мать и сын идут к берегу озера. Кертту кажется ужасно усталой. Несмотря, на загар, она выглядит болезненной. Часто у нее бывает подавленное настроение. Большие темно-карие глаза, как и прежде, прекрасны, но Амалия не помнит, чтобы невестка хоть раз за все лето засмеялась. В военные годы она, бывало, смеялась от души, хотя тогда нередко приходилось и поплакать. Теперь Кертту вечно тащит сына за руку домой, а мальчик упирается. Он хочет вырваться на свободу, чтобы пойти с отцом поудить рыбу или, взобравшись на плечи Антти, отправиться на огороженное пастбище и увидеть там Резвую. Каждое утро Маркку ищет куриные гнезда в старом хлеву. У кур есть собственный загон на заднем дворе. Но они не хотят нестись на сене, где им специально положены деревянные яйца, а пролезают в хлев или на чердак хлева. Они сами выбирают себе местечко. Маркку то и дело бегает от матери искать потайные гнезда и всегда взвизгивает от восторга, когда находит их. А Кертту дрожит над сыном, точно его жизнь в опасности. Это начинает выводить из себя Пааво. Вечное беспокойство жены за Маркку ему надоедает. Сам он, когда был таким, как Маркку, бегал по всему двору Ээвала.

После рождения сына Кертту провела лето на даче у сестры. Сестра замужем за врачом. Пааво жил тем летом в Ээвала вдвоем с Эльви, удил рыбу и понемногу помогал Амалии. Кертту наотрез отказалась везти грудного ребенка в Такамаа, так далеко от врачей и аптек. Ради сына Пааво согласился провести следующие три лета на даче с полным пансионом. Теперь Маркку, по мнению отца, уже настолько вырос, что нет никакой причины держать его вдали от родного дома, от просторного двора Ээвала, от озера.

Амалия знает, что Кертту в военные годы страстно желала иметь маленького ребенка, которого можно было бы водить за ручку. Эльви, по мнению матери, слишком быстро выросла. Амалия и тогда не очень понимала свою невестку, но искренне старалась понять тоску Кертту и помочь ей. Ныне Кертту еще больше тянется к Амалии, поскольку Пааво и Эльви не сочувствуют ее переживаниям. Амалии неловко и в то же время забавно, а Пааво только смеется. Ему нравится, что сестра утешает Кертту.

Однажды Пааво предложил Амалии осенью приехать посмотреть Хельсинки. И Кертту необычайно воодушевилась этим, а Эльви прямо-таки приказала: «Приезжайте обязательно! Погостите у нас хотя бы несколько недель после отъезда Антти». Амалия отказалась. Кто же будет ухаживать за скотом? Кто займется обучением Резвой?

Но теперь, когда Амалия думает об отъезде Антти, ей и самой хочется уехать куда-нибудь прочь отсюда.

13

Во время молотьбы Антти работает уже как настоящий хозяин. Мать смотрит на сына с гордостью. Предстоящая разлука с ним тревожит Амалию и вызывает еще большую нежность. Антти высок ростом. Теперь он гораздо выше своего отца. Таави был ведь почти одного роста с Амалией. Только ловкостью и необычайной подвижностью напоминает Антти отца. Антти гораздо смуглее Таави, волосы у него темные, лицо продолговатое и нос прямой, как у бабушки — матери Амалии. Смотрит на него Амалия и удивляется: ведь совсем недавно Антти был ребенком с мягкими чертами лица, с красивыми детскими глазами, а теперь — долговязый парень.

Молотильщики пьют утренний кофе в избе Ийккала. На ток надо поспеть еще на рассвете. Дел много, а осенний день короток. Амалия слышит, как Антти хвалится своей силой. Матери стыдно, что сын хвастает, и она пытается кивком головы остановить его, а он еще больше расходится. Молодой Хукканен, который прошлые годы работал в Ийккала за хозяина, сердится:

— Если ты настолько силен, так и сноси сам в амбар все зерно, что намолотит машина.

По обычаю, хозяин должен во время молотьбы вести учет мешков, грузить возы на току и сносить мешки с зерном в свой амбар. Молотильщики же сами обслуживают машину, а потом распределяют между собой хлеб, что причитается им за работу.

Амалия видит из окна избы, как Антти возит хлеб к амбару. Антти крепок для своего возраста, мать знает это. Но, конечно, он еще очень молод. Может быть, Пекка и перехвалил силу мальчика по доброте, а тот принял эти похвалы всерьез? А может быть, старый Хукканен, ставя сына Амалии в пример всем другим будущим хозяевам Такамаа, слишком больно задел самолюбие собственного сына, и потому сегодня этот взрослый человек с самого утра начал придираться к мальчику? Амалии тревожно — справится ли ее сын с делом, которое взял на себя? И ей уже совсем становится не по себе, когда она за завтраком видит, что Антти ест без аппетита, побледнел и стакан с молоком дрожит в его руке. Как бы она хотела помочь сыну — хотя бы подавать ему на спину мешки!

К дневному кофе лари уже наполнились, и приходится надставлять доски. Теперь Антти должен подыматься с мешком на спине на чердак амбара и оттуда ссыпать зерно в ларь. Амалии хочется все бросить и бежать к нему на помощь, но она сдерживает себя. Если Амалия теперь вмешается, Антти может рассвирепеть. Ведь утром она не смогла помешать ему хвастаться! Антти всегда был упрямым ребенком, и ладить с ним можно было только по-хорошему. Амалия чувствует себя виноватой в том, что сын надрывается, таская тяжелые мешки. Может быть, это она испортила его, всегда во всем ему потакая? А теперь жизнь взвалит на плечи Антти сразу всю тяжесть, от которой она так старалась оберегать свое единственное дитя. Амалия чистит картошку для похлебки молотильщикам и молится, недвижными губами молится суровому богу своей матери, умоляя, чтобы он пощадил ее сына, не мстил ему за дурное воспитание, — пусть лучше накажет ее. Молча накрывает Амалия на стол.

И вот наконец все зерно убрано в амбар, и Антти уснул на своей кровати. Теперь Амалия с чувством облегчения и благодарности скрестила руки на груди. Со слезами на глазах она смотрит на своего сына. Антти спит, лицо его бледно, рот приоткрыт, и на пробивающихся усиках блестят капельки пота.

А когда и картошку уже засыпали в яму, Амалия начинает собирать сына в дорогу. Она чинит рубахи и штаны, подбирает годные носки и вяжет новые. Ее день начинается до света, и часто она сидит за работой в своей качалке, когда часы уже бьют полночь. Амалия не может лечь спать, раз Антти нет еще дома. Парень усердно ходит по гостям, прощаясь со своими сверстниками. Утром мать старается передвигаться тихо, чтобы не разбудить сына.

По совету Амалии Антти ездил недавно повидать дядюшку Ээверта. Амалии нужно было точно знать, что потребуется сыну в дорогу. А когда Антти вернулся, мать и сын вместе рассчитали, сколько понадобится денег на полное снаряжение лесоруба, и Амалия отправила сына с линейным автобусом в ближайший город: в городе всегда больше товаров, чем в сельской лавочке. Амалия решила, что наиболее разумно мальчику поехать одному и самому сделать покупки. Провожая его, Амалия сказала:

— Как сумеешь, так и купишь. Вообще чем дороже товар, тем он обычно и лучше. Другого совета я не могу тебе дать. Легко сказать, конечно, чтобы ты был осторожен, но тебе, возможно, потом придется следить не только за собой, но и за дядюшкой Ээвертом.

Амалия чувствует облегчение оттого, что хоть намеком предупредила сына относительно дядюшки. Правда, дядюшка вел свои дела с успехом, хоть порой, бывало, и хлебнет лишнего, но Амалия почему-то не доверяет ему, не любит его. Ее всегда раздражало хвастовство дядюшки и то, как он постоянно командует тетушкой Ийдой. Нет, не такого попутчика хотела бы Амалия своему сыну, если он уж непременно должен ехать.

Не успел Антти вернуться из города, как из села приехал молодой Хукканен и привез в Ийккала записку от дядюшки Ээверта: «Тетушка Ийда не нуждается больше ни в своей качалке, ни в линиментах, ни в Ветхом завете. Может быть, ты, Амалия, приедешь для устройства погребения?»

Записка явилась для Амалии неожиданностью, как и всякое извещение о смерти. Уже неделю дул северный ветер, глинисто-серые тучи ползли по небу, а ночью выпал первый снег. Амалия идет в хлев, и на снегу отпечатываются следы ее сапог. Оглянувшись назад, Амалия пугается собственных следов. Даже войдя в хлев, она не может избавиться от чувства, будто сзади нее кто-то стоит. В хлеву она поет любимую песнь тетушки Ийды:

Узок и тесен путь к небесам...

И только приступив к дойке, Амалия успокаивается. Ей кажется, что теперь тетушке должно быть хорошо: и бедро не болит, и дыхание не спирает. Жившая в вере, тетушка, несомненно, и умерла в вере. Амалия знает, что доставила ей много огорчений, так же как и матери когда-то. Однако тетушка всегда была добра к ней и помогала всегда без единого упрека, хотя порой для них и были основания. Амалия довольна, что дядюшка Ээверт доверил ей устройство похорон. Думая о том, что нужно приготовить к похоронам, Амалия вспоминает те многочисленные торжественные обеды, которые устраивала сама тетушка. Ведь она славилась на весь приход как искусная повариха, и, пока была здорова, ее чаще других приглашали для устройства всяких торжественных угощений...

14

Амалия едет в Хельсинки. Стук колес ее успокаивает, как шорох дождя по окончании ярового сева. Руки могут наконец отдохнуть. Это второе в жизни Амалии путешествие по железной дороге. Со времени первого прошло уже, наверно, лет тридцать, — Амалия не припомнит точно, когда это было, но это и не так важно. Она была в те времена маленькой девочкой, а на ногах у нее были покупные башмаки. Они были коричневые, с широкими носами. Сапожник Такамаа делал только светлые мягкие пьексы и узконосые черные высокие ботинки. Тогда Амалия вместе с Ээвой ездила навестить семью дяди, брата матери, он был купцом и жил в приморском городе. Он и его жена уже умерли. Амалия только помнит имена своих двоюродных сестер: Эстер и Ханнели. Где они и что делают теперь — она не знает.

Дорога тогда утомила Амалию. Вагон трясло и покачивало, было жарко и пыльно. А проводник не разрешал им стоять на площадке. Приходилось сидеть среди облаков пыли и вытирать с лица пот. Носовой платок скоро стал неприлично грязным, а глаза щипало. Приехав к дяде, они сразу же хотели пойти искупаться. Но тетя Эльсе не пустила, потому что был уже поздний вечер, а до песчаного берега далеко идти.

На другой день разразилась сильная гроза, тетя Эльсе боялась грома и причитала в голос. После дождя они пошли осматривать город. По сточным канавам вдоль улиц бежала вода. Дома стояли рядами за плотными крашеными заборами. На окнах были белые кружевные занавески, а на подоконниках — цветы в горшках. Амалия видела и раньше цветы на окнах, и в Такамаа цветет по крайней мере бальзамин в каждом доме на окнах солнечной стороны; но такого множества комнатных цветов, как здесь, Амалия не могла себе даже представить.

У тети Эльсе тоже было много цветов и даже пальмы. Девочкам не разрешалось играть в той комнате, где стояли пальмы и стулья с мягкими пружинистыми сиденьями. В той же комнате на выступе печи лежали большие раковины, наполненные шумом моря. Перед мягкими креслами и диванами стояли на тонких ножках столы, а на них лежали красные бархатные скатерти с бахромой и тяжелыми причудливыми кистями. А поверх бархатных скатертей посреди стола, под большими лампами, были разостланы еще белые кружевные скатерки. У самой тети Эльсе на платье было много кружев, а Эстер и Ханнели носили на шее коралловые ожерелья. Тетя Эльсе подробно, с увлечением рассказывала Амалии и Ээве о коралловых рифах. О них она слышала от своего отца-моряка. Тетя вообще была очень разговорчива. Она все время гладила шрам на лбу Амалии и охала. Из-за этого тетиного сочувствия Амалия даже плакала тогда по вечерам, обливая слезами подушку, а утром просыпалась, чувствуя себя несчастной.

Вспоминая все это, забившись в угол сиденья, Амалия думает о своем шраме и о том, сложилась бы ее жизнь удачнее, чем теперь, если б не было шрама. Вряд ли. Колеса стучат монотонно, словно старательно убаюкивают ее. И мысли становятся похожими на сновидение. Большой шрам уже напоминает бледнеющую на рассвете звезду над кромкой леса... В лесу — лисьи норы и охотничьи тропы... По тропинкам бредут люди с рюкзаками, и среди них Антти...

Резкая остановка поезда заставляет ее очнуться. Амалия смотрит в окно. Стоящая на перроне старая, с круглым, как мяч, животом, женщина напоминает ей Старуху и Ийккала. Теперь в Ийккала домовничают двое: Старуха и хромая Сельма. Коровы и овцы, конечно, будут хорошо ухожены, Амалия не сомневается в этом. Но вот Воронку и Резвой будет похуже. Обе женщины боятся лошадей и едва осмеливаются войти в конюшню, чтобы принести им корм и питье...

Поезд мчится, пыхтя, через лес, теснящийся с обеих сторон. Видно, лесу и конца не будет. Вот в таких же бесконечных лесах скрылся и Антти... На душе у Амалии тяжко, хоть она и понимает, что лес влечет его к себе, словно кипучие вешние воды, которые наступают отовсюду, затопляют берега, смывая и унося все, что только попадается им...

Холм, на котором стоит Ийккала, тоже когда-то был покрыт лесом. От древнего бора там еще и поныне уцелела одна огромная сосна. А на южном склоне лес подходит к самым постройкам. Все деревья во дворе, если не считать берез, посадила Амалия. Березы были оставлены местами еще в ту пору, когда расчищали территорию двора и возили глину и жидкую грязь на огород. В последнее время Амалия посадила четыре яблони у южной стены хлева. Они хорошо перенесли первую зиму. Как будет чудесно, если они когда-нибудь зацветут и станут приносить плоды!.. Только бы овцы, выбегая из загона, не обглодали эти деревца, как губят они каждое дерево, стремящееся вырасти на пастбище. Правда, пастбище не совсем подходящее место для деревьев.

Далеко, на другом берегу озера, находятся леса Амалии. Синими кажутся они, когда смотришь туда с холма Ийккала. Летом с той стороны доносится крик филина и прилетает черная птица, чтобы стучать по стволам елей и сосен. Женщины Такамаа говорят, что это не к добру, когда прилетает большой черный дровосек, или дятел, и стучит вблизи человеческого жилья. А она рада прилету птиц, хлопающих крыльями и постукивающих клювами. И следы заячьих лап на покрытом свежим снегом дворе красивы, как цветы на лугу.

Поезд останавливается возле больших сараев, за которыми видны широкие хлебные поля. В вагон входит группа молодых людей. Вероятно, они ровесники Антти или чуть постарше его. Они говорят о спорте с той же горячностью, с какой рассказывал об этом юноша, которого прислал Пааво в последнее военное лето. Тот, что так обрадовался, когда Амалия нашла на чердаке хлева рейку, из которой были сделаны стойки для прыжков в высоту. Они до сих пор стоят в углу сарая: две четырехугольные стойки с просверленными дырочками, укрепленные на крестовинах... Свой дом Амалия знает до последнего уголка.

Вид за окном теперь все чаще и чаще меняется, и Амалия поневоле готовится к чему-то новому, неизвестному, пока наконец поезд не подкатывает к хельсинкскому вокзалу.

15

Амалия ходит по улицам Хельсинки. Первые дни она ходила вместе с Кертту или с Эльви, но теперь охотнее бродит одна. Блуждая в одиночестве, она ясно чувствует себя чужой здесь и в то же время свободной. Время от времени Амалия проверяет, в кармане ли ключ — маленький плоский ключ от кухонной двери Кертту. Этот ключ служит ей как бы талисманом, гарантией того, что она не потеряется среди отчаянного крика чаек у набережных и шума автомобилей и трамваев в центре города. Ей становится смешно, когда она думает о том, что городские шумы Хельсинки навсегда останутся в ней, как в раковинах тети Эльсе сохранился голос моря. Движущиеся с людьми лестницы больших универмагов пугают Амалию своей неестественностью. Даже поднимаясь на них вместе с Кертту, она чувствует себя незваной гостьей. Богатые люди, живущие под городскими крышами, спрашивают в магазинах искусственные цветы, перья и пряжки, разложенные под стеклом прилавков. У самой Амалии никогда не было никаких украшений, если не считать обручального кольца и бабушкиной серебряной цепочки, полученной от матери. Сейчас Амалия надела эту цепочку, ведь она в гостях.

Деревья парков уже сбросили свои листья. Амалия вглядывается в деревья, как бы желая узнать среди них близких, но ей попадается много незнакомых деревьев и кустов. «Летом я, наверное, узнала бы их», — успокаивает она себя, хотя понимает, что и летом вряд ли смогла бы узнать все деревья. Многие статуи, памятники, расставленные по городу, тоже непонятны ей, но она ходит вокруг них и разглядывает с робостью и любопытством. Конная статуя на перекрестке трамвайных линий привлекает ее к себе. Амалия смотрит на лошадь, и ей кажется, будто она дома. Голос Такамаа звучит в ней сильнее всех голосов города.

Амалия хочет подняться на гору Обсерватории. Отсюда слышен не только город, но и море, и видно, как ветер гонит по морю пенистые волны. С горы Амалия смотрит на памятник потерпевшим кораблекрушение и на корабли в гавани. Громады кораблей наводят ее на мысль о бескрайности моря, о его привлекательности и об опасностях, таящихся в нем. Когда-то, еще ребенком, до постройки шоссейной дороги в Такамаа, Амалия видела с берега Ээвала белый пароход, который выходил из-за дальних островов, выбрасывая в небо клубы дыма. Но как мал он был по сравнению с этими кораблями! Здесь на горе впервые в своей жизни слышит Амалия рев каких-то автомобилей и внезапно всем существом чувствует, что пришла гибель — и всему городу, и ей, Амалии. Но, увидев, что это красные пожарные машины, она догадывается, что где-то пожар. Пламени она все-таки не видит, хоть и стоит на высоком месте. Ужасный рев прекратился, но Амалия все еще стоит оцепенев и долго не может отделаться от испуга. Хорошо, что здесь не было Старухи — она бы, наверно, умерла со страха. При этой мысли Амалия усмехается: и в ней самой сидит эта Старуха из Такамаа.

Утром Кертту убирает комнаты. Сначала слышно тихое гудение пылесоса, затем громкий голос электрополотера. Амалия привыкла рано вставать. Она становится у дверей молочной задолго до ее открытия. Город пробуждается поздно — тогда, когда раздается стук молочных бидонов, потому что не может угомониться до глубокой ночи, а засыпает, вероятно, лишь под утро. Амалия же засыпает вечером, сразу как только ложится в постель, несмотря на шум, несущийся с улиц.

Закончив уборку, Кертту одевает Маркку, и они отправляются за покупками. Амалия тащит домой полные корзины продуктов, а Кертту ведет за ручку нарядно одетого сына. Мальчик и здесь не хочет, чтобы его водили за руку, но мать уверяет, что это необходимо, иначе Маркку может попасть под машину. Он рвется в парк, где есть другие дети. Пааво и Эльви еще летом предлагали Кертту, чтобы она оставляла ежедневно Маркку на несколько часов в парке под наблюдением воспитательницы. Но Кертту отказалась. Она ни за что не хочет отпускать мальчика от себя. Она жалуется Амалии, что у нее хотят отнять еще и сына. Амалия недоумевает. По ее мнению, у Кертту никто ничего не отнял. Правда, Эльви часто уходит куда-то по своим делам, да и Пааво не сидит дома: то у него уроки, то собрания, то карточные вечера.

Кертту часто просит Амалию подходить к телефону. Телефонные звонки нервируют Кертту. Она не любит, когда мужчины играют в карты или на бильярде. Ее отец не играл ни во что — только в шахматы, да и то раз в неделю. Пааво часто спрашивают по телефону. Спрашивают и обычно называют свое имя. Но Амалия иногда и не расслышит имени. Чаще всего звонит преподавательница женского лицея, у нее красивый голос, и она играет с господами в винт.

Пааво здесь, в городе, совсем не так весел и беззаботен, как в Ээвала. Он всегда куда-то торопится, ходит в галстуке и тщательно следит, чтобы на костюме не было складок или пятен. И Кертту гораздо больше заботится о своей внешности, поминутно причесывается и то и дело подкрашивает губы. На подзеркальном столике у нее столько наставлено красивых пузыречков и баночек, что Амалия большую их часть принимает просто за украшение стола.

По мнению Амалии, в образе жизни Кертту и Пааво нет ничего особенно удивительного. Она всегда знала, что в городе у людей совсем не те привычки, что в деревне. Сама она из года в год откладывала свою поездку в Хельсинки, боясь, что не сумеет в городе вести себя так, как надо. Теперь Амалия замечает, что ходит по городу ничуть не хуже других и только за светофорами и указателями следит внимательнее. Городское платье, туфли и длинное пальто — все это тоже не позволяет ей забывать о том, что здесь надо ходить, придерживаясь правил,. Но когда идешь по мощеной улице, ни за что не получишь такого удовольствия от ходьбы, как ступая по нетронутой, неподдельной земле. Однако она ничего не имеет против Хельсинки и здешних порядков.

Наблюдая в течение недели за домашними работами Кертту, Амалия решила помочь ей. Правда, пылесос, по мнению Амалии, детская забава, но все-таки получается чисто. Покупка продуктов похожа на прогулку, а ежедневная трата денег кажется чем-то странным. Только приготовление пищи требует таких же забот, как и в деревне. Кухня у Кертту малюсенькая и выкрашена под цвет слоновой кости. Входят в нее с крыльца через совсем уже крошечную переднюю, шириной всего в один метр. Из кухни дверь ведет в другую, более просторную переднюю. А третья дверь — в маленькую, узенькую комнатку. Оттуда можно пройти в большую столовую. Из столовой — дверь в спальню Кертту и Пааво. Это большая и светлая комната. Там у окна стоит бюро Кертту. Крышка бюро может подниматься, открывая маленькие ящички. Такое же точно бюро было когда-то у матери Амалии в тесной спальне Ээвала.

Из большой передней можно пройти прямо в комнату Пааво и в комнату Эльви. Маркку спит еще в детской кроватке, рядом с кроватью матери. В дальнейшем Кертту думает приспособить для сына узкую комнатку рядом с кухней. В этой комнате жила прислуга, когда Кертту была сверхштатной учительницей в школе. Теперь Кертту жалеет, что в свое время не сдала до конца экзаменов за университет и оставила работу.

В маленькой комнатке находится кровать с провисшей сеткой, большой шкаф, круглый стол на точеных ножках с шарами, ручная швейная машина Кертту, накрытая фанерным колпаком, и три хромых стула. Эта комната — точно какой-то склад рухляди. И окно, узенькое, упирается в стену соседнего дома. Амалия не хотела бы спать в такой тесной и темной комнатушке, хотя она охотно спит в своей бельевой кладовке, где тоже не очень-то просторно. Кертту словно почувствовала это и постелила золовке в столовой на большом диване. Амалия не помнит, чтобы ей когда-нибудь раньше приходилось спать на такой мягкой постели.

Кроме мягкого дивана, вся мебель в столовой простая, дубовая, а жесткие стулья обиты синей материей. Комната Эльви тоже синяя: светло-синие занавеси на окнах, синие подушки на полу и на белой тахте; только кровать накрыта бледно-розовым одеялом. Обои на стенах почти сплошь закрыты фотографиями. Эльви очень забавляет, что тетя Амалия решила, будто она знакома со всеми красивыми людьми, изображенными на этих фотографиях.

Удивительнее комнаты Эльви, по мнению Амалии, спальня Кертту. Амалия просто боится вытирать там пыль. В книжном шкафу и на нем почти громоздятся друг на друга необычайно хрупкие предметы: стеклянные лоси, причудливые рыбы и тонкие фарфоровые вазы.

Больше всего любит Амалия комнату Пааво. Ей нравится большой письменный стол брата, кожаные кресла, полки, набитые книгами, и табачный запах, пропитавший всю комнату. Из окна видно море и синеющие вдали леса.

Однажды, войдя в свою комнату, Пааво застал сестру неподвижно сидящей у окна. Амалия смотрела не отрываясь на далекий лес.

— Как моя сестра-амазонка чувствует себя в столице? — спросил Пааво.

Амалия улыбнулась, ей понравилась шутка брата.

— Как так амазонка? — спросила Амалия. Она читала в какой-то книге, что так называли воинственных женщин, равнодушных к мужчинам.

— У тебя совершенно военная выправка и потом еще этот... — Пааво не договорил.

— Шрам на лбу? — докончила за него Амалия. — Ладно, Пааво, теперь уж я этот шрам стерплю как-нибудь. Но слушай, пора мне и домой ехать, потому что снег повалил всерьез. Резвую надо приучать к упряжке но санному пути.

— Все-таки ты действительно амазонка, — поддразнивает ее Пааво. — Сходи по крайней мере в театр и в Национальный музей перед отъездом. Эльви может сводить тебя.

— Наверно, и здесь тоже строили дома сначала на холмах, а уж потом заселили болотистые низины? — спрашивает Амалия.

— Ты задаешь трудный вопрос, я не смогу тебе сразу на него ответить. Надо достать историю Хельсинки. И зимними вечерами ты сама почитаешь, когда Резвая будет уже в конюшне, похрустывая, жевать свое сено. Я тоже много раз смотрел на леса из этого самого окна и вспоминал Ээвала. Ведь Хельсинки вовсе не такой уж большой город по сравнению с городами-великанами. Только в нашей маленькой стране лесов и болот он кажется огромным.

Обедали втроем: Кертту, Амалия и Маркку. Эльви уехала куда-то с друзьями, а Пааво сообщил по телефону, что не придет к обеду. Амалия убирает со стола и моет посуду. Когда она затем возвращается из кухни, она застает заплаканную Кертту, листающую журнал мод. Журнал мод — это одна из самых странных вещей, с которыми столкнулась Амалия. Скорей всего это журнал насмешек: все женщины в нем точно привидения. Эти женщины, должно быть, никогда ничего не делают: пальцы у них до того тонкие и длинные, что работать такими руками просто невозможно. У Кертту руки тоже узкие, но все-таки не такие, как на этих картинках; да и сама она не так похожа на куклу, как женщины из этого журнала. Амалия как-то говорила об этом с Эльви, и та ей, смеясь, объяснила: «Эти журналы изображают женщину такой, какой она видит себя в мечтах».

— Ты заказываешь себе новое платье? — спрашивает Амалия у Кертту.

— Да, надо бы заказать, но я еще не знаю...

— Кто же тогда знает, если не ты?

Амалии больно видеть невестку такой грустной. Кертту сидит молча, скрестив руки на груди, и смотрит куда-то в пространство. Амалия берет начатое вязанье, спицы мелькают у нее в руках быстро и ловко, но она долго не может придумать, что бы ей сказать невестке. Наконец Кертту прерывает молчание:

— Как ты думаешь, у Пааво есть другая?

Амалия отвечает, не поднимая глаз:

— Я ничего не думаю. Решила не думать. И тебе бы лучше так. — Снова беззвучно мелькают спицы, затем Амалия продолжает: — Я ведь тоже когда-то думала и думала... Сама себе жизнь отравляла, и никому от этого ничего хорошего не было.

Кертту не отвечает, она вспоминает сплетни о замужестве Амалии, ей приходит на память супружеская перепалка, которую она сама наблюдала в последний приезд Таави. Ей трудно понять, как же это Амалия, известная всем своим бурным характером, превратилась в такое кроткое и смиренное создание. Кертту пытается соединить в одном образе черты этой женщины, вяжущей чулок, с той маленькой фурией, какой, по рассказам братьев, была Амалия в детстве.

Прошлым летом и Пааво удивлялся тому, что характер Амалии стал ровнее. Он объяснял это тем, что Амалия «уходилась», занимаясь одна хозяйством Ийккала, как самый горячий конь в конце концов укрощается оттого, что ему приходится возить сани, груженные камнем. Кертту всегда оскорбляло то, что Пааво сравнивал Амалию с лошадьми и коровами. Однажды она в сердцах даже сказала об этом мужу. Пааво посмеялся тогда над ней и сказал: «Напрасно ты сердишься... На мои слова Амалия не обидится, как не обижалась и раньше. Она сама умеет постоять за себя и дать отпор всякой грубости».

Амалии так и не удалось сразу уехать из Хельсинки. Эльви непременно хочет познакомить ее с основными достопримечательностями города. Вот они уже собрались идти в театр, как вдруг Пааво позвонил и сообщил, что он и на этот раз не успеет домой к обеду. Кертту сидит за столом угрюмая и говорит:

— Нехорошо, даже по отношению к детям нехорошо, что отец так неаккуратен в своих поступках. Мой отец был пунктуален.

Эльви вспыхивает:

— Если действительно для тебя так важна пунктуальность, то тебе бы, мама, надо быть женой диспетчера. Потому что учителю то и дело приходится сидеть после уроков с оставленными без обеда мальчишками или заниматься с лодырями. А в папе самом еще так много мальчишеского, и ему тоже нужны между уроками хоть коротенькие перемены.

У Кертту из глаз брызнули слезы. И Амалии стало жаль ее. Тут Маркку встает и торжественно заявляет, что пойдет играть в «папины перемены».

Позднее, возвращаясь домой из театра со спектакля «Сапожники Нумми», Амалия замечает Эльви:

— Не надо было так резко отвечать матери.

— Не надо было, — соглашается Эльви. — Но если мама не перестанет ворчать, жизнь у нас станет невыносимой. Было бы гораздо лучше, если бы мама держала Маркку посвободнее, да и сама больше двигалась, взяла бы хоть уроки в школе. Теперь можно получить даже без формальной аттестации. Или искала бы общения с другими людьми, чтобы не чувствовать себя одинокой и покинутой.

Амалии нечего ответить. Она не надеялась, что ее слова смогут переубедить Эльви. Сказала она это лишь для успокоения совести, ведь сама она тоже не одобряет поведения Кертту. Конечно, Амалия знает, что нелегко построить мост между двумя поколениями, когда на одной стороне молодость, полная кипучей энергии, а на другой — зрелость с горьким опытом...

16

Озеро покрыто льдом, зима уже в полном разгаре. На высоком берегу Ээвала и на широкой озерной глади взметаются снежные вихри. Это Амалия объезжает Резвую. Она стоит в санях, широко расставив ноги, и еле сдерживает свою кобылку, стараясь научить ее делать повороты и останавливаться. Резвая совсем не слушается, она готова бежать до потери дыхания и сразу же становится совсем мокрой. Но в этой игре жарко не только ученику, но и учителю. Иногда на крутом повороте ломается оглобля. Тогда Амалия распрягает лошадь и отводит в конюшню, чтобы та успокоилась и отдохнула. А самой ей приходится тащить сани под навес. Для обучения Резвой нужен двор Ээвала с безлесным берегом, потому что от Ийккала к озеру можно спуститься только по узкой дороге через лесок. Лед озера, покрытый толстым слоем снега, — отличное поле для упражнений Резвой. Постепенно лошадь приучается делать повороты, пятиться и даже останавливаться. Но она еще пуглива, как лесной зверь. Малейший хруст, прутик на снегу, принесенный ветром, — и кобылка вдруг Делает такой скачок в сторону, что сани опрокидываются и возница падает в колючий снег, Амалия не боится снега. Не боится и Резвая. После каждой учебной пробежки она сама бросается в сугроб и купается в снегу.

Амалия не наткала полотна за эту зиму. Начало зимы прошло в Хельсинки, а теперь с Резвой не оберешься забот. Долгими вечерами, а порой и днем вяжет Амалия чулки. Мысли ее тогда вертятся вокруг путешествия в Хельсинки, она старается разобраться в том, что ей довелось увидеть, и все удивляется. Чтение теперь увлекает ее еще больше, чем в прежние времена. После того, что она увидела, многие страницы книг звучат для нее по-новому. Конечно, дома в два-три этажа Амалия видела и раньше в ближних городах, видела и большие универсальные магазины. Но все-таки в Хельсинки дома на главных улицах куда роскошнее, а многие из них напоминают своей торжественностью церковь. Национальный театр с куполом тоже напомнил ей храм. В Национальном музее был даже церковный зал и многое, относящееся к убранству церквей. В ближайшем к Такамаа городе только одна церковь, а в Хельсинки их много. Там есть церкви и капеллы разных вероисповеданий. Амалии хочется понять различные религии, которые соперничают и уживаются друг с другом под одним небом. Ревнители веры в Такамаа всегда любили спорить о делах религии, стараясь доказать преимущество своей веры и унизить другие. И Амалия приходит в ужас от мысли: а что, если бы ей пришлось объяснить своим собратьям, во что она верит и как верит?

Многого, наверно, еще не увидела и не услышала Амалия в Хельсинки. Редко она ходила по городу вечерами. Но когда случалось, ее поражали освещенные улицы, сверкающие витрины и цветные огни реклам — все это делало город неузнаваемым, и люди, населяющие его, казались далекими и чужими, как женщины из журналов мод.

Сидя в кресле-качалке в своей избе, Амалия вспоминает, и ей кажутся теперь сновидением и огни города, и необычайно красивые люди, встреченные ею на улицах, и утренняя сутолока рыночной площади, и крик чаек, и отлитые из металла фигуры под кронами деревьев.

Дни стали короткими и сумрачными. Встав на табуретку, Амалия зажигает лампу под потолком избы, а в конюшню и в хлев по утрам и вечерам ходит со штормовым фонарем. Теперь-то можно купить керосин, а во время войны приходилось его экономить.

В хельсинкской квартире Пааво и Кертту — центральное отопление, хотя в кабинете Пааво еще осталась белая кафельная печь. Ее не стали разрушать, когда в дом провели центральное отопление. Эта печь в комнате Пааво даже выше, чем кафельные печи у священника в их селе. Амалия не знает, чтобы у кого-нибудь еще в здешних местах были кафельные печи. Даже каменные печи здесь есть только в старых домах, например в большой избе Ээвала. Благодаря этой большой печи из натурального камня изба даже в самые жаркие летние дни сохраняет прохладу, и, по мнению Пааво, это просто идеальное жилье для лета. Печи в комнатах — даже в Ээвала — сложены из кирпича, так же как и хлебная печь в малой избе. И в Ийккала тоже все печи кирпичные.

Амалия натопила свою большую комнату, ожидая домой Антти. Это ведь справедливо, что парень, который уже ходит с мужчинами по лесам и зарабатывает деньги, получит отдельную комнату. Амалия теперь уже не будет мешать ему по утрам своим стуком, и оба будут чувствовать себя свободней.

Зимой Антти дважды заходил домой и жил по неделе. Но у Амалии осталось впечатление, что сын побывал у нее в гостях, а не дома. Как и прежде, даже еще заботливей, пожалуй, ухаживает мать за своим Антти, чинит и приводит в порядок его одежду, готовит его любимые кушанья и каждый вечер топит баню. Антти большой любитель попариться, несмотря на молодость. Амалия в Хельсинки тоже истосковалась по бане, ее не смогла заменить даже белая блестящая ванна.

Сын является домой. И странно — материнское участие ограничивается лишь заботами о его здоровье и отдыхе. Почему-то постепенно исчезла рожденная ожиданием нежность, как пропадает синий цвет далекого леса, как только приблизишься к нему. И все-таки мать необычайно рада этим коротким приходам сына. С удовольствием смотрит она из окна избы на Антти, запрягающего Резвую в маленькие санки, чтобы ехать в гости или привезти из лесу жерди.

17

Осенью Амалия продала дяде Ээверту лес на сруб. Ей нужны были деньги для мелиоративных работ. Чтобы перепахать осушенное болото, ей пришлось нанять в соседней деревне тракториста. Рытье канав тоже стоит денег. Ни один хозяин не сможет расширить свою посевную площадь без денег, будь он даже силачом и умей мастерски работать киркой и лопатой. Амалия уже не один год мечтала о превращении своего длинного болотного участка в овсяное поле. Старый Пекка теперь часто и подолгу живет в избе Амалии. Он запрягает Воронка в сани с плетеным кузовом и возит на старые глинистые поля навоз и жидкую грязь из вырытой на болоте ямы.

Пекка бредет медленно, и Воронок плетется потихоньку, но все-таки дело делается и от него остается след. Пекка уже устал и недавно пошел домой отдохнуть. Перед уходом он уверял, что погода непременно испортится. Пекка всегда и раньше точно предсказывал ненастье по ломоте в суставах.

Вечер промелькнул незаметно. Уже поздно. Амалия сидит в своей качалке. Она позабыла о времени, читая гамсуновский «Голод». А стрелки часов показывают полночь. Вдруг она слышит стук в дверь. Амалия встает. Там, за дверью, Манне. Он шумит, кричит, дергает дверь. Лошадь его — у крыльца.

— Пусти переночевать, — просит Манне. — Я везу мальчика к доктору. Получил в драке финкой. Крови — целая лужа, нужна помощь. Метель чертова совсем занесла дорогу, даже мой конь не в силах везти.

— В избе тепло, на деревянном диване соломенный тюфяк — клади туда своего сына. А сам можешь поспать на скамье. Для лошади есть место в хлеву, не в конюшне.

— Но ведь у тебя же есть и комнаты, и кровати с пружинными матрацами. Или они заняты постояльцами? И неужели моему коню не место в конюшне, рядом с твоим старым мерином? Гордая ты стала, Амалия Ээвала.

— Гордая я или не гордая, предлагаю то, что могу. Сама я сплю в комнате, а другая комната не топлена. В конюшне, кроме Воронка, в большом стойле молодая кобыла, а в маленьком — баран. Не шуми, Манне, хоть ты и расстроен. Я же тебе не запрещаю ехать на постоялый двор.

Манне сердито ворчит что-то себе под нос, затем отводит коня от крыльца и распрягает его.

— Давай внесем сначала в избу сына, — предлагает Манне.

Груда одежек на санях оживает, и оттуда появляется черноглазый мальчик. Из приоткрытой двери падает свет на смуглое лицо.

Оно кажется совсем желтым: «Двенадцать — тринадцать лет, — думает Амалия, — а уже в поножовщине побывал...» Она помогает спотыкающемуся мальчику подняться на крыльцо. Он садится на скамейку у входа и следит черными глазами, как Амалия поднимает крышку дивана, взбивает тюфяк и расстилает на нем вязанный из тряпочек коврик. Мальчик добирается до постели и ложится. Его изодранный пиджак не застегнут, кровавая повязка пересекает грудь. Иссиня-черные курчавые волосы слиплись на лбу. Входит Манне и укрывает сына принесенной из саней грудой одежды.

Штормовой фонарь с закопченным стеклом висит в избе на вешалке. Амалия берет фонарь, зажигает его и идет показывать Манне дорогу в хлев. Уверенно ступает она по снегу. Метель начисто замела все дорожки во дворе, а снег все валит и валит. Манне ругается, проклиная снегопад.

— Это уже не та лошадь, на которой ты заезжал прошлый раз? — спрашивает Амалия, давая лошади сена. Лошадь дышит с хрипом и, кажется, едва стоит.

— Когда ты меня два раза на одной и той же лошади видела? — восклицает Манне. — Только у того, кто прирос к земле, как дерево корнями, лошади доживают до старости, а не у меня.

Вернувшись из хлева, Манне с Амалией поднимают сани и ставят стоймя, прислонив к стенке сеней. В избе Амалия разводит огонь на очаге, чтобы вскипятить молоко для побледневшего от ран мальчика, угощает молоком и Манне. Тот пьет, чтобы согреться. По совету Амалии он снимает часть одежды с мальчика. Этот ворох он раскладывает на широкой скамье у стены, готовя себе постель. Амалия видит, что мальчику не так уж плохо. Напившись молока, он попросил хлеба и даже улыбнулся. Амалия успокаивает их. Снеговой плуг здесь расчищает дорогу обычно ранним утром, в то время, когда она возвращается после дойки. Утром Манне легче будет ехать к доктору или куда он там еще собрался... В полицию или прочь от полиции? Манне не рассказывает, где и когда была драка. Да Амалия и не интересуется. Лучше не встревать в чужие дела.

Амалия уже легла, но не может заснуть. Она слышит оживленный разговор отца и сына, но не понимает. Они говорят на своем языке. С удивлением вспоминает Амалия то время, когда Манне, играя на скрипке, вызывал в ней страстное желание танцевать, а от его дерзких слов у нее горели щеки. Да, каждый нынешний день не похож на вчерашний, это Амалия всегда знала, но поверить в то, что она и сама может так измениться, до сегодняшнего дня она не могла.

18

В Такамаа наступает весна и кончается санный путь. По льду озера уже никто не рискует ездить на лошади, скоро там нельзя будет проехать даже на саночках «поткури»[8]. За время зимы Амалия на Резвой привезла по льду много возов дров и еловых веток. Чаще всего ездить приходилось через Ээвала, и Амалия любила смотреть со стороны озера на дом, в котором провела детство. Два воза дров для бани она привезла все-таки из лесу прямо на берег Ийккала. И когда она впервые повела Резвую к бане, та все время оглядывалась, думая, очевидно, что хозяйка ошиблась и повела ее не по той дороге. Тогда Амалия стала объяснять лошади, что такое баня, какое блаженство париться в ней, — и Резвая заржала в ответ, точно все поняла.

Когда Амалия была ребенком, даже почту в Такамаа зимой привозили по льду, а как только кончался санный путь, деревня становилась полностью оторванной от всего мира. Теперь рейсовый автобус ежедневно возит почту, а писем от Антти все нет и нет. Она ждет письма со дня на день, но сын по целым неделям не дает о себе знать.

Амалия несколько раз смазала жиром свои сапоги, чтобы не промокали. Теперь она бродит по снежной слякоти в окрестностях Ийккала и Ээвала. На берегу лежат перевернутые, укрытые хвойными ветками лодки. Они совсем рассохлись — и старая лодка Ээвала, и ее собственная. Но Амалия все же надеется сделать их еще пригодными, проконопатив и просмолив. У нее, правда, заготовлен материал на две новые лодки, доски давно уже лежат на чердаке хлева Ийккала. Договорилась она и с лодочным мастером, но у того так много работы, что за целую зиму он не успел еще заняться заказом Амалии. Он, видно, полагает, что Амалия может и подождать: ведь она живет у шоссе, а в первую очередь нужно сделать лодки тем, кто живет на островах.

Амалия поднимается с берега Ээвала на бугор, у которого проходит шоссе. Там стоят осины ее матери, красноватые, с набухающими почками. Амалия вспоминает, как ужаснулся старый Хукканен, узнав, что она купила доски для постройки лодок, когда на собственной земле растут такие прекрасные осины. Но она не стала бы рубить осины, хотя бы они и росли на ее земле. С бугра Амалия смотрит, как выглядит Ээвала при свете весеннего солнца. Ветер за зиму посрывал дранку с крыши главного строения. Еще летом крыша протекала там, где дранка была ветхой. Крышу необходимо чинить этой весной независимо от того, приедет ли на лето Пааво с семьей.

Впереди — трудовое лето. От Антти, наверно, снова не будет помощи. Дядюшка Ээверт написал хромой Сельме, чтобы та не ждала его летом домой. Правда, старый Пекка обещал прийти, как только начнутся весенние полевые работы, но теперь и в деревне легко найти помощника, не то что во время войны.

В письмах из Хельсинки сообщалось о болезнях. Конечно, Ээвала едва ли подходящее место для больных людей. К счастью, у Амалии еще остались деньги, вырученные за проданный лес. Можно пригласить рабочих для ремонта Ээвала, а там уж как-нибудь она сочтется с Пааво.

Весеннее солнце беспощадно подчеркивает все, что обветшало. Видно, как покосились амбары и сараи, да и главное строение тоже. Старый каменный хлев стоит по-прежнему твердо, но крыша местами сильно прохудилась. Замечая всюду ветхость и разрушение, Амалия сама поражается своей энергии. Она ощущает в себе силы, могучее желание работать, ей хочется поскорей восстановить все, что разрушено. Амалия наняла тракториста из соседней деревни, чтобы перепахать залежное поле, принадлежащее Пааво. Слишком много лет оно зарастало дикой травой. И канавы там надо прочистить. Носком сапога Амалия проводит бороздку в жидкой кашице тающего снега, чтобы побежал ручеек, и смотрит прищуренными глазами на солнце. Вот уже и скворец прилетел, посвистывает на высокой березе у старой избы. Шумит и сверкает на солнце вода в придорожной канаве. У южной стены дома разгуливают желторотые весенние гости и достают себе пищу из обнажившейся земли. Снег тает на полях и нивах.

19

Лето прошло, и наступила неверная осень. Скошенный хлеб лежит в копенках, сохнет на шестах и на пряслах. Небо закрыто тонкими тучами. Они пробегают где-то высоко в небе, а ветер кружит опадающие листья. Амалия стоит у окна и смотрит через скошенное поле на Ээвала. Кажется, пора бы дождю и перестать! Сыплет неделями, а зерно прорастает в колосьях.

Пестрые, точно грудь дятла, сверкают залатанные крыши Ээвала. Стая ворон опускается на крышу хлева. Амалию раздражает, что вороны поселились в Ээвала. Даже отсюда она слышит их карканье. Прижились, чернокрылые, еще летом облюбовали Ээвала и лесок, раскинувшийся за Ийккала. Видно, там они свили гнезда и вывели птенцов, вон их какая уйма! Взлетит эта стая с крыши — да и махнет на поле брать налог с ржаных копенок.

Летом Ээвала вновь пустовало. Пааво повез Кертту на курорт, рассчитывая, что новые знакомства и отдых изменят ее настроение. Зимой, писал брат, Кертту совсем загрустила, и ему пришлось даже обращаться к врачам.

Эльви весной уехала в Англию, чтобы совершенствоваться в языке. Она и до сих пор еще там. Только Маркку летом побывал у Амалии. Пааво привез его в конце весны на все лето. Глядя тогда на изрезанное морщинами лицо брата, на его редеющие волосы, Амалия вдруг почувствовала, как быстро идут годы. Правда, зимой Пааво перенес тяжелую лихорадку, но все-таки дело не только в этом. Скоро и у Амалии, вероятно, иссякнут жизненные силы и придет усталость. Уже и сейчас она чувствует возраст: на руках выступили жилы, распухли суставы пальцев. Амалия вспоминает, что на руках Кертту нет всего этого, хоть она и старше ее. А в волосах Амалии уже появляется седина. Но зубы еще крепкие и в руках и ногах сохранилась сила.

Амалия много гребла минувшим летом, когда ездила с Маркку на рыбную ловлю. Мальчик любил слушать журчание воды, сидя на носу лодки. Вместе они опускали и вытягивали сети, проверяли верши и сидели с удочками. Раньше Амалия не особенно любила рыбную ловлю, но Маркку постоянно подбивал ее отправиться на рыбалку. Одна-две рыбешки в сетке — и мальчик счастлив. Амалия от души хотела, чтобы Маркку чувствовал себя хорошо у нее.

С грустью вспоминает теперь Амалия, что для собственного сына, пока он был ребенком, у нее никогда не оставалось столько времени, как этим летом для племянника. В те времена она старалась освоиться с положением жены Таави, и это подвергало ее характер суровым испытаниям. Только овдовев, Амалия почувствовала себя самостоятельной. Нужно было держаться и стоять твердо, как одинокая сосна у поворота дороги на Ийккала. В минуты слабости, когда жизнь ей казалась мучительной, она смотрела на старую сосну, ставя ее себе в пример. Подобно сосне, она тоже пустила корни в эту землю, слилась воедино с домом и окрестностями. И в жизни Антти, как казалось Амалии, сосна тоже сыграла свою роль...

Это случилось еще в первую зиму после смерти Таави. Мальчик заболел, у него был сильный жар, и в лихорадочном бреду он звал отца. Амалии стало страшно, ей показалось, что сын умирает. Она хотела заказать лекарства в городе. Водитель автобуса, конечно, привез бы их, но машина не смогла приехать вовремя, дорогу занесло снегом. Прижавшись к стволу сосны, в метель, ждала Амалия и в отчаянии взывала к небу о помощи. Когда Антти поправился, подумала, что произошло чудо и что сосна была причастна к этому чуду...

Минувшее лето было радостным для Амалии. Маркку носился по избе, точно весенний солнечный зайчик, и спал в кроватке, которую отец Амалии сделал когда-то для Антти. Пекка жил в Ийккала все лето, наблюдал за работами и сам принимал в них участие. Амалия, долгое время прожившая в одиночестве, стала даже готовить с удовольствием, видя, с каким аппетитом едят и малый, и старый.

Теперь Маркку уехал, а Пекка ушел помогать молотильщикам в одном из дальних хозяйств Такамаа. Что с Антти — Амалия не знает. Все реже приходят письма от него. Скоро Антти призовут в армию. Вернется ли он тогда в Ийккала? И если вернется, то каким? Нет ответа на эти вопросы, и ни к чему они, как ни к чему воронье карканье над скошенным полем...

Амалия замечает, что вороны сели на ржаные копенки. Она быстро натягивает сапоги, надевает свою парусиновую куртку, затягивая покрепче пояс, повязывает голову толстым шерстяным платком и выходит. Пора и ей созывать молотильщиков, да поскорее. Как-нибудь уж выбьет молотилка рожь из колосьев, хоть они еще и сыроваты. Что же зря божий хлеб воронам скармливать!

Прежде чем пойти в деревню, Амалия заглядывает в клеть. Там она находит рваную шляпу и плащ, которые уже никому не пригодятся. Она приколачивает к доске кусок рейки, затесывает один конец доски клином, а на другой нахлобучивает рваную шляпу. Затем напяливает рукава плаща на рейку, и вот на ветру посреди ржаных копенок мотается нелепый старикашка, растопыривший руки. Однако появление пугала на поле, видимо, не столько отваживает ворон, сколько забавляет саму Амалию. «Наверно, и Маркку было бы весело», — думает она.

20

Наконец в Ийккала возвращается Антти. Возвращается насовсем и везет с собой жену. Известие о женитьбе сына застигло Амалию врасплох. Антти отбывал военную службу, и после его возвращения Амалия еще не видела сына в гражданском. Она до сих пор считала Антти ребенком, хотя парню уже столько лет, сколько было Таави, когда ему в казармы послали весть о рождении сына. Потом, когда Таави пришел из армии, Амалия уже с ребенком на руках следила, как он помогал плотникам, поднимал и таскал бревна для стен Ийккала. Отец ходил тогда по строительной площадке, наблюдая за работами. Сама Амалия тоже бралась за бревна, как только ей удавалось спустить с рук ребенка, уложив его куда-нибудь в надежное место.

Антти родился в апреле. Бывало, Амалия покормит его, и он тихо спит в бельевой клети. Это отец распорядился, чтобы прежде всего была построена клеть. Пока шла стройка, клеть можно было использовать как складское помещение. Тогда строительство дома занимало Амалию даже больше, чем ребенок. Но с годами все-таки Антти стал для нее важнее всего на свете.

Какова-то жена у Антти? Уживчивая или сварливая? Работящая или лентяйка? Как изменится жизнь в Ийккала, когда появится вторая хозяйка? Об этом беспрестанно думает Амалия, готовя дом к приезду молодых. На берегу, у бани, она стирает все половики и даже висевший на стене в избе черно-красный коврик. Свой ткацкий станок она, разобрав на части, выносит в сарай, где еще со времени войны хранятся стойки для прыжков в высоту.

Ожидая возвращения сына, Амалия зимой выткала новые занавеси на все окна. В красную полосочку — для пяти окон избы и желтоватые — в комнаты. Она даже оклеила комнаты новыми обоями, заново побелила печи и выкрасила полы.

В большой комнате она ставит роскошную двуспальную кровать с лучшими своими подушками и одеялами. Комната эта была комнатой Антти в прошлом году, когда он приезжал домой. Кровать Амалия получила в подарок от тетушки Ийды. Она и Таави ни разу не спали на этой кровати. Амалия освобождает для молодоженов высокий комод-секретер, в верхней части которого за вертикальной откидывающейся крышкой скрывается множество маленьких ящичков. Разборка всех ящичков отняла много времени. Тут лежат самые различные предметы, начиная от ленточек, которые она в детстве вплетала в косы, и кончая последними счетами с молочного завода. Сундук от бабушкиного приданого Амалия переносит в свою комнату. В этот сундук когда-то мать сложила столовое и постельное белье для Амалии. Теперь настало время, чтобы старый сундук уступил место новому — с приданым невестки.

Комната Амалии становится тесной. Но она все-таки не хочет убирать отсюда детскую кроватку, на которой спали Антти и Маркку. Кроватка хоть и не живое существо, но Амалии тяжело с нею расстаться. «Ведь может и Ээва приехать», — ищет она оправдания своей слабости и чувствует, что всем сердцем хочет этого. Сколько лет не видела она сестру, только слышала, что ее дочери тоже ушли из дому, а у одной из них уже есть сын.

Амалия огорчена тем, что Антти, прежде чем вести свою избранницу под венец, не привез ее посмотреть «место, где будет стоять прялка». Нехорошо, если замужняя жизнь начнется для молодой женщины с разочарования. Амалия отлично знает, что Ийккала вовсе не такое роскошное место, хотя ей самой оно нравится. Земли здесь в хорошем состоянии и лес не вырублен, но ведь все это выяснится не сразу, а лишь когда поживешь в доме подольше.

Антти прислал матери фотографию своей девушки. Но разве может Амалия судить по фотографии о невестке? Даже нельзя сказать, высокого она роста или маленькая, труженица или барышня. Во всяком случае, волосы у нее стриженые и спереди начесаны на лоб по моде; брови темные, а губы пухлые. На фотографии девушка улыбается, на щеках ее ямочки, а на шее сверкают жемчуга в два ряда. Конечно, и улыбающаяся девушка может работать, это Амалия знает, но все же ей кажется, будто она стоит на весенней льдине, которую уносит быстрым течением...

21

И вот они приезжают — Антти и Сийри. Рядом с Антти его молодая жена кажется миниатюрной. Она такая, как женщины Такамаа, с маленькими ножками, круглолицая. Волосы причесаны искусно, как у городских женщин, со множеством завитков. Ямочки на щеках у нее такие же, как и на фотографии, но Сийри не кажется веселой. Что-то похожее на разочарование улавливает Амалия на ее юном лице, когда Сийри оглядывает избу Ийккала.

Амалия испекла к их приезду булку к кофе и большой пирог. И пока молодые пьют кофе с дороги, Амалия начинает понимать наконец из рассказа Сийри, какая она.

Оказывается, Сийри родилась в деревне. Братья матери и по сей день живут там, у них она проводила почти каждое лето. Семья Сийри раньше тоже жила в деревне, но когда кончилась война, сразу же переехала в город. В то время появилось очень много людей, изголодавшихся по земле, и на нее вдруг так повысился спрос, что отец за свой маленький участок получил большие деньги. Он купил в городе квартиру и решил дать своим детям образование, хотя бы среднее. Отец не любил своей работы на заводе и заставлял детей учиться, чтобы им не пришлось так же бедствовать, как, по его словам, довелось ему. Однако учеба не нравилась Сийри, и она бросила школу. Сначала она устроилась на лето служанкой в бакалейной лавке в заводском поселке. Когда же осенью у нее появилась возможность остаться работать в лавке постоянно, отец больше не настаивал на продолжении учебы. Не настаивал потому, что ученье давалось Сийри с трудом, каждое лето у нее были переэкзаменовки, и каждый раз ее переводили в следующий класс условно. Но когда и брат Сийри оставил школу, отец не на шутку рассердился. Он, видите ли, находит у ее брата блестящие способности, и, по его убеждению, парень мог бы доучиться до любых степеней, не будь он насквозь пропитан ленью. Однако брат не удержался и на службе. Он поступил практикантом в лавку скобяных товаров, но был уволен за вечные опоздания. Потом его и с почты выгнали за невнимательность. Мать горько плакала, когда отец обвинял ее в том, что она распустила детей, и в том, что он в свое гремя продал землю. Тогда-то Сийри из-за прилавка бакалейной лавочки углядела Антти, красивого парня, и вот приехала с ним сюда. Дома было неприятно. Отец вечно брюзжал, следил, когда они приходят, когда уходят. Мать причитала и плакала.

Потрясенная, слушала Амалия излияния своей невестки. Антти сидел как на угольях и краснел. Он думал, вероятно, о том, что было бы куда лучше, если бы Сийри не была так откровенна. Амалия тоже так думала. Затем выяснилось, что молодые купили в городе новую мебель: маленькие столы и мягкие стулья, точно такие, какие были в доме купца, у которого служила Сийри. Нет, никакого сундука с приданым у Сийри нет и не будет, но есть подзеркальный столик и специальная к нему табуреточка. Почти такой же столик был и у дочери того купца. Мебель должны доставить через несколько недель.

Амалия слушает, приглаживая свои и без того гладкие волосы, поправляет ровные лямки только что выглаженного передника. После кофе начнется осмотр дома со всеми жилыми и подсобными помещениями. Сийри довольна огородом, ягодными кустами и четырьмя молодыми яблоньками. Грядка цветов перед избой с календулой и бархатными розами тоже вызывает ее одобрение. Однако Сийри не может удержаться от замечания, что у купца в саду было гораздо больше цветов.

— А в Ийккала вообще нет и не было никакого сада, — замечает Амалия. — Я просто не успевала ухаживать за цветами. В жаркое лето, бывало, и огород некогда полить, да и сил не хватает, чтобы после целого рабочего дня натаскать достаточно воды... Я, конечно, буду рада цветам, если Сийри будет их сажать и поливать.

Теперь невестка краснеет и умолкает. Возможно, и она наконец почувствовала, что уже достаточно хорошо представилась.

Но не все в Сийри огорчает Амалию. Постепенно она убеждается, что Сийри энергична, и Амалии приятно видеть, как молодая хозяйка одна справляется с дойкой, если Амалии надо пойти в Ээвала или куда-нибудь в гости.

На лето в Ээвала приехала семья Пааво. Кертту похудела и стала еще бледнее, чем раньше. Она страдает головокружениями. Доктор сказал, что это от малокровия и усталости. Кертту не решается выйти с сыном на лодке в озеро проверить сети, не может грести, не может вытащить рыбу из воды и Маркку тоже не позволяет вытаскивать: боится, что мальчик упадет в воду или перевернет лодку.

После вечерней дойки Амалия обычно оставляет молодых дома, а сама зовет Маркку, и они вдвоем отправляются на лодке: она гребет, а он забрасывает блесну. Теперь наконец уже есть новые лодки — и на берегу Ийккала, и в Ээвала. Красивые и легкие на ходу лодки делает знаменитый мастер их прихода. Не диво, если он порою и прихвастнет, говоря, что «никто не ждет хорошего слишком долго».

Маркку и сам уже может держать весла в руках. Скоро он научится хорошо грести и подхватывать сачком рыбу, пойманную на блесну. Однажды Маркку сам втащил на борт двухкилограммовую щуку, и это очень обрадовало мальчика.

В конце сенокоса Кертту простудилась и теперь лежит в постели. Испытывая облегчение от того, что она может покинуть свой дом, Амалия перебирается в Ээвала, чтобы ухаживать за больной, и устраивает себе постель в той самой комнате, где до рождения Антти была ее спальня. Тогда ей до боли в сердце хотелось иметь поскорее собственный дом, в котором она одна была бы хозяйкой. В Ээвала после смерти матери появилась экономка, женщина средних лет. И Амалии было трудно тогда вести хозяйство вместе с ней. Никакая работа, выполненная Амалией, не нравилась женщине. Тесто она замешивала или слишком жидко, или слишком круто, щелок для стирки разводила чересчур крепко или же недостаточно давала прокипеть белью. Амалия чувствовала себя подавленной и всеми способами старалась поскорее переехать в Ийккала. Вскоре после переезда экономка тоже уехала из Ээвала. И тогда отцу, в последние годы его жизни, досталось гораздо больше хлопот по дому, чем за все прошлые годы. А теперь, когда в Ийккала появилась невестка, умение Амалии готовить пищу снова стало подвергаться критике. Мать Сийри делала котлеты совсем не так, как Амалия; у купца масло замешивали в сдобное тесто раньше, чем сахар, и даже молодую картошку клали в холодную воду. Амалия на замечания Сийри никогда не отвечала, хоть и чувствовала, что та ждет ответа. Возможно, невестка делала замечания просто лишь бы поболтать и, вероятно, охотно поссорилась бы немножко. Она и с Антти, видимо, постоянно ищет ссор по пустякам, а затем тут же старается помириться.

Амалия чувствует, что в жизни Ийккала наступила перемена, только еще не знает, как ей к этому относиться.

У молодых свои планы, свои мечты. Амалия пытается понять Сийри, пытается представить себе ее прежнюю жизнь. Но, кроме ее рассказов о том, что отец вечно сердится, мать плачет, а у купца хорошо, весело, понять ничего нельзя.

Ведь у каждого человека от разных обстоятельств и причин рождаются мнения, взгляды, которые затем формируются и редко меняются. Амалия чувствует, что ее существование в Ийккала вдруг стало шатким. Словно она какая-то жалкая лодчонка, которую порывом ветра сорвало с привязи, и понесло, и кружит... Сийри молода, еще совсем ребенок, — пытается убеждать себя Амалия. Но невестка, несмотря на всю свою откровенность — а может, именно в силу этой безграничной откровенности, — остается чужой...

Амалия лечит Кертту горячим молоком с луком и скипидарными повязками. Кертту довольна.

— Приезжай, Амалия, к нам в Хельсинки, — говорит она, — приезжай прямо как домой. С тобою я, наверно, и не болела бы, не знала бы ни головокружений, ни мигрени. И даже за Маркку я не боялась бы... Мне всегда страшно, что он попадет в какую-нибудь уличную катастрофу. Об этом я даже Пааво не смею слова сказать. Он сразу злится или тащит меня к доктору. Я и его боюсь: спрашивает, спрашивает меня о таких вещах, о которых не говорят. По крайней мере я не могу о них рассказывать, может быть, я слишком старомодно воспитана...

— Не надо бояться, и не надо быть мнительной, — отвечает Амалия и сама пугается того, как глухо звучит ее голос.

Легко советовать другому, трудно убедить самое себя. Она поправляет подушку Кертту и бережно откидывает ей за ухо упавший на глаза локон. Узкое лицо Кертту выглядит утомленным, и глаза окружены морщинками. Темные шелковистые волосы сохранили еще свой цвет, хотя уже не блестят, как прежде. Хрупкость во всем облике Кертту по-прежнему трогает Амалию.

Вечерами Антти обычно заходит в Ээвала. Он приносит молоко и все, что просила накануне мать. Он подробно рассказывает, как за день подвинулись работы на полях Ийккала. Амалия слушает, объясняет, делает замечания. Ведь парень так долго отсутствовал, что не очень хорошо разбирается в севообороте. Маркку с нетерпением ждет конца беседы, после чего он получает Антти в свое полное распоряжение. Двоюродные братья вдвоем уходят на берег, там Антти обучает Маркку бросать камни в воду. Маркку испускает радостный крик, когда брошенный им плоский камень далеко бежит по воде, подпрыгивая несколько раз.

Однажды вечером, когда Кертту уже чувствовала себя хорошо, Антти что-то долго не приходил. Тогда Амалия, взяв Маркку с собой и захватив бидончик для молока, пошла в Ийккала. Открыв дверь, Амалия остолбенела: она не могла узнать своей избы. Длинный стол перенесен от окон к стене, рядом с входной дверью. Напротив, на месте старого деревянного дивана, теперь поблескивает лаком светлый стол, а по обеим сторонам его красуются большие мягкие кресла. Куда-то убраны старая качалка и табуретка, стоявшая возле печки. На месте узорчатого черного с красным коврика повешена светлая картина, изображающая цветы. Коврик Амалии и Таави, который они когда-то вместе повесили между окнами...

Амалия смотрит на сына и на невестку, рассевшихся в красных пружинных креслах. Загорелое лицо Антти кажется глиняным на фоне яркой, с желтоватым солнечным отливом, красной обивки. Теперь и Сийри не выглядит горожанкой. Грязный передник и растрепанные волосы вовсе не вяжутся с господской обстановкой.

— Куда, куда вы дели из избы кровать, качалку?! — спрашивает Амалия. Сколько же времени она стояла, раскрыв рот, осматривая свою избу?..

Сийри показывает рукой в сторону маленькой комнаты. Амалия делает несколько шагов и заглядывает в дверь. Действительно, в ее комнате стоят все изгнанники. Их оказывается гораздо больше, чем Амалия успела заметить с первого взгляда. Тут и маслобойка со столиком, и снятая со стены подставка сепаратора. Правда, маслобойка и сепаратор теперь как будто и не нужны, поскольку ежедневно после утренней дойки приезжает машина, которая собирает молоко и отвозит на приемный пункт. Амалия и сама собиралась убрать маслобойку и сепаратор, но потом решила их не трогать. Ведь они стояли здесь с самого начала — с тех пор, как построен дом, стояли за печью, их и не видно было, когда входишь в избу. Ведь было так, что однажды зимой молочная машина не приехала. Тогда Амалия сняла молоко через свой старый сепаратор, сбила масло и приготовила яичный сыр. Амалия вспоминает большой сыроваренный котел Ээвала и отцовские самодельные формочки. Вот он на полу, старый котел, а в нем и формы! Видно, они помешали Сийри даже там, на печи.

Амалия осматривает груду вещей на полу. Кажется, что это скарб, спасенный от пожара: все свалено как попало. Сийри выходит в сени, где Амалия оставила бидончик для молока, затем возвращается в избу и жалуется:

— Сегодня мы опоздали с вечерними работами. Наконец-то прибыли вещи. Надо было распаковать их и расставить.

Амалия хочет что-то сказать, но не находит слов. Пока Сийри ходила за молоком, Маркку забирается на красное кресло. Заметив мальчика в кресле, Амалия говорит:

— Вставай, Маркку, пойдем домой. Мама ждет нас, скоро станет темно.

Маркку обращается к Антти:

— А может, мы сбегаем на берег, поищем плоские и круглые камни?

— Не найдешь, уже темнеет, — отвечает Антти.

Со вздохом слезает Маркку с кресла и отправляется понуро за Амалией. Даже мальчонка притих в обществе взрослых, у которых нет ни улыбки на лице, ни желания что-нибудь сказать друг другу.

Молча идут Амалия и Маркку по дороге в Ээвала. Амалия все думает, думает, так что в висках у нее стучит и морщины резче проступают на лице. Ей больно. На полу в комнате валяется даже маленький медный кофейник! Тот самый кофейник, который когда-то попался в руки трехлетнему Антти, — мальчишка таскал его по двору и совершенно изуродовал, но потом цыган Роопе его починил, выправил вмятины и запаял. Кофейник был сделан из старинных медных монет давно-давно, по заказу матери.

А черно-красный коврик, висевший на стене избы, оставался еще от приданого матери! Амалия считала его украшением избы. Отец радовался, как ребенок, когда мать хвалила его формочки для сыра. Амалия понимает, что все эти предметы ничего не значат для Сийри, а теперь и для Антти вряд ли что-нибудь значат. Но несмотря на свои попытки все понять и успокоиться, Амалия начинает чувствовать, что и сама-то она здесь больше не нужна.

22

Пааво приехал в Ээвала в конце своих каникул. Начало лета он провел в научных поездках по Италии и Швейцарии. Потом заехал к дочери в Париж. Эльви через знакомых получила в конце зимы место горничной в одном французском буржуазном семействе. Она живет там в низенькой мансарде, делает все, что требуется по хозяйству, и учит французский язык.

Иногда Пааво ходит на поля и берет с собой Маркку — косит понемногу или убирает хлеб. Но это, видимо, не доставляет ему прежнего удовольствия. Больше всего он любит теперь грести, ловить рыбу спиннингом в полдень или вечером. И хотя рыба неохотно клюет на блестящий металл, но Маркку не устает работать катушкой спиннинга. Отец потихоньку гребет и с улыбкой наблюдает за мальчиком, увлеченным ловлей. Иногда они вместе удят у далекого скалистого островка, где сам Пааво, бывало, в мальчишеские годы ловил горбатых окуней. Улов бывает неважный, но Маркку всегда с удовольствием приносит нанизанные на прутик рыбешки, чтобы Кертту и Амалия полюбовались на них. Иногда и Кертту отправляется на озеро. Во время рыбной ловли никогда не разговаривают, а только следят за водой и объясняются жестами, как немые. Все находящиеся в лодке делаются необычайно чуткими друг к другу и к рыбам.

Однажды, когда лодка с семьей Пааво только что скрылась из виду, во двор Ээвала, оглядываясь по сторонам, зашел Антти. Он увидел мать на берегу. Густой пар поднимается над котлом, в котором кипит белье. Амалия со страстью трет какую-то рубаху в корыте на высоких ножках. Хмуря брови, сын подходит ближе. И, недовольно скривив рот, он смотрит на красные жилистые руки матери, которые торчат из закатанных рукавов. Амалия не слышит шагов сына, но внезапно чувствует на себе его взгляд.

Быстро оглянувшись, она распрямляется и стирает с рук мыльную пену.

— Что случилось, отчего ты разгуливаешь в рабочее время?

— Ах, что случилось! Ты, мама, делаешь вид, будто для тебя работа — это все. А в то же время науськиваешь Кертту, чтобы она облаяла Сийри,

Амалия чувствует, будто ее облили чем-то холодным-холодным и тяжелым, как свинец. Наверно, никакая сила не могла бы теперь сдвинуть ее с места. Только ноздри ее вздрагивают, как у пугливой лошади. Когда Амалия начинает говорить, голос ее звучит строго:

— Будь добр, объясни. Ты говоришь грубые слова, человека не науськивают. Кертту я знаю с той поры, когда тебя еще на свете не было. И я никогда не слышала, чтобы она кого-нибудь облаяла.

Антти стоит на камне у самой воды. Амалия смотрит прямо в глаза сыну. Антти становится не по себе, он переминается с ноги на ногу. Амалия смотрит пристально и спокойно. Антти встряхивает головой, как когда-то его отец, и потом отводит глаза в сторону. Только теперь Амалия понимает, что раньше никогда и никто из близких не говорил с ней таким тоном. Правда, Таави частенько ворчал и говорил ей наперекор, бахвалясь своим низким званием перед Амалией Ээвала. Но это уже другое. Сын упорнее и тверже отца. Он красивее — чернобровый, с большими глазами. Вот он стоит перед матерью, этот любимый, желанный, единственный сын ее, а за его спиной — далеко, на другом берегу озера — виднеются синие леса Амалии.

Она снова просит сына объясниться. И он не заставляет себя ждать. Амалия, видите ли, ненавидит Сийри и клевещет на нее, называя вздорной и бездельницей. В присутствии невестки всегда демонстративно молчит. Не похвалит пищу, приготовленную невесткой, слова не скажет об ее расторопности. Подговорила Кертту осыпать Сийри оскорблениями за то, что та обставила избу по-своему. Сын говорит это задыхаясь и все время бьет носком сапога по камню.

И вдруг Амалия чувствует себя совершенно посторонней и чужой. Она говорит:

— Я не успела еще узнать твою жену настолько, чтобы можно было сказать, какая она. О тебе же я действительно говорила дяде Пааво, и, вероятно, Кертту могла это слышать; я говорила, что для тебя школа дядюшки Ээверта была, пожалуй, не самой лучшей школой.

— Но что же ты имеешь против дяди Ээверта? Его-то ты знаешь, я думаю, достаточно долго, чтобы судить о нем действительно с чистой совестью.

— Если уж ты хочешь услышать это, то, по-моему, дядюшка всегда слишком много думал о себе. И даже тогда, когда тетушка Ийда была тяжело больна. Возможно, для него было бы полезнее, если бы тетушка не так старалась услужить ему. Не нравится мне также, что хромая Сельма должна мести снег во дворе и колоть дрова, хотя дядюшка сам еще может и на танцы ходить, и с женщинами пересмеиваться. И мне бывало стыдно, когда он при покупке леса зло кричал на какого-нибудь непонятливого хозяина из Такамаа.

Амалия замечает светлую лодку Ээвала, выходящую из-за мыса и направляющуюся к берегу. Она тотчас же предлагает сыну:

— Вон, кстати, и Кертту возвращается. Ты сам можешь спросить у нее, чем она так обидела твою жену, что понадобилось твое срочное вмешательство.

Не сказав ни слова в ответ, Антти быстрыми шагами направляется к дороге. Пааво первым выскакивает из лодки, а затем помогает Кертту сойти на берег. Маркку хлопочет, собирая рыбешек со дна лодки, и вызывается отнести их в погреб. Сегодня удили рыбок для наживки. Отец обещал поехать с сыном ловить на длинную леску, когда будет достаточно наживки. Кертту стоит растерянно на берегу, и Пааво тоже кажется смущенным. Наконец он прерывает неловкое молчание:

— Честное слово, Амалия, нам с Кертту очень неудобно. У тебя тут вон уже вторая стирка, пока мы за мысом рыбку удили. Антти был здесь сейчас, вероятно, из-за того, что мы с Кертту вчера заходили в Ийккала и очень удивились, узнав, что молодые переменили обстановку в избе, даже не поговорив с тобой. Антти при этом не присутствовал и наших слов не слышал, но сегодня он позволил себе говорить так громко, что мы даже за мысочком слышали каждое слово.

Амалия бросает на брата взгляд и склоняется над корытом.

— Не стоит особенно держаться за свое. Я, видно, не сумела достаточно оценить...

Говоря это, Амалия переворачивает белье в корыте, она словно обращается к белью. Пааво кладет на плечо Амалии руку, кладет с силой, так, что даже раздается хлопок. При этом он говорит Кертту, подмигивая:

— Пошла бы ты, жена, да сварила нам хорошего кофе. А чего-нибудь закусить ты найдешь у меня в чемодане...

Когда Кертту ушла, Пааво сжимает плечо сестры и говорит:

— Да, горькую ягоду раскусила ты, сестренка. Тебе нужно набраться мужества. Завтра уже будет легче.

23

Пааво попросил Амалию приехать к ним в Хельсинки и вести хозяйство. Она думала об этом уже не раз и продолжает думать днем и ночью. Это даже лишило ее сна и аппетита. Согласиться на предложение брата было бы выходом из трудного положения, которое возникло в Ийккала, где, видно, коса нашла на камень. И все-таки Амалия не в силах принять решение. Пааво разговаривал и с Антти. Амалия догадывается об этом, хотя ни Пааво, ни Антти не рассказывали ей. Только Сийри переменилась к Пааво и относится теперь к нему почти с робостью, да и с Кертту она стала очень вежливой. Раньше Сийри смотрела на их семью как на компанию бездельников. «Неужели Сийри и теперь еще не чувствует твердой почвы под ногами?» — думает Амалия. При этом она испытывает к невестке сочувствие, смешанное с жалостью. Но не больше. В глубине души Сийри остается для нее чужой.

Всю свою жизнь Амалия работала на этом клочке земли. Процветание Ийккала было делом ее рук. Она понимает, что могла бы приносить пользу и в семье Пааво. Сняв с Кертту хозяйственные заботы, она бы освободила невестку для других дел. Кертту не любит возиться с приготовлением пищи и уборкой комнат. Освободившись от этого, Кертту стала бы воспринимать жизнь совсем иначе. Амалия же ни на что другое, кроме ведения хозяйства, просто не способна. Но больше всех домашних дел она любит землю, запах земли, дуновение ветра и шум деревьев, запах конюшни и хлева с телятами и овцами. Однако теперь на весы брошены, с одной стороны, счастье Антти в Ийккала, а с другой — склонности самой Амалии, ее привычки и привязанности.

Первым утренним автобусом уезжает Пааво с семьей. Подавая чемодан брату, поднявшемуся на подножку. Амалия спрашивает:

— Ты не будешь возражать, если я лишние вещи из моей комнаты перенесу на чердак Ээвала?

— Нет, конечно. Я так и предполагал, — отвечает Пааво. — А затем добро пожаловать в Хельсинки!

— Добро пожаловать! — весело подхватывает Маркку.

И вдруг Амалия понимает, что уже приняла решение. Сама ли она так решила или Пааво повлиял на нее? А может быть, решение исходило от Маркку? Он, вытянувшийся, длинноногий, умиляет ее, как всегда умиляли жеребята. Как бы там ни было, но теперь уже ее отъезд в Хельсинки — дело решенное. В холодном тумане стоит она и смотрит вслед удаляющемуся автобусу, похожему на неуклюжий снежный ком, пока он не достигает сосны, что высится у поворота на Ийккала. И вдруг сосна преображается, будто это не знакомое могучее дерево, которое Амалия не раз обнимала, кору которого она гладила. Теперь дерево похоже на столб дыма, что поднимается из земли, вырастая в черное облако, губительное облако, сотрясающее землю, разрушающее деревни и города. Точно спасаясь от дождя огненных камней, бежит Амалия по шоссе, прочь, прочь от столба черного дыма...

Словно настигаемая пламенем, бежит, задыхаясь, Амалия. Дорога неумолимо тверда и длинна. И Амалия даже чувствует к ней почтение, смешанное с ужасом. Точно такое чувство было у нее в детстве, когда она, несмотря на запреты матери, бегала на бугор, поросший осинником, чтобы наблюдать рождение дороги. Там шумели и суетились люди, стучали, перетаскивали камни, сыпались ругательства и грохотали взрывы. Дорога сметала все на своем пути. Скалы и синие леса она рассекала насквозь, через болото, перекидывалась высокой насыпью. Амалия видела взвивающийся ввысь дым и камни, взлетающие в воздух, когда дорога пробивалась сквозь гранитную скалу за ригой Ээвала. Увидев дым, Амалия подумала тогда о конце света и пригнулась к земле, спрятавшись за камнями в осиннике. Потом дорожные работы продвинулись так далеко вперед, что голосов и взрывов уже не стало слышно. И когда она смотрела на дорогу с холма, то рабочая площадка с пыхтящими машинами, с лошадьми и людьми становилась все меньше и меньше и наконец совсем скрылась из виду. Дорогу хвалили и отец, и все люди Такамаа. О дороге и о ее строительстве говорили еще много лет спустя. Ведь хорошая получилась дорога, не страшны ей ни весенние паводки, ни мерзлота.

Амалия, которую все лето мучило ощущение, будто земля уходит у нее из-под ног, теперь с радостью топает ногами по твердой дороге. На босу ногу обуты мягкие лапландские пьексы на тонкой подошве, и она хорошо чувствует камни дороги. Боль от острых камней доставляет ей странное удовольствие.

Наступает день. Туман, тянувшийся с болота и с озера, исчез под лучами солнца. Амалия останавливается. В горле пересохло, в висках стучит. Остановившись, она как будто просыпается, просыпается от кошмаров. Ведь она бежала, как преследуемый зверь! Она вытирает пот с лица и оглядывается назад. Амалия уже миновала крайние строения Такамаа и забрела куда-то в соседний приход. Никогда раньше она не уходила так далеко от дома.

Овладев собой, она размеренным шагом идет обратно. На дороге никого не видно. Такамаа живет уборкой урожая: люди косят и убирают хлеб. Только одна едущая в город машина скототорговца обгоняет Амалию, а позже, в середине дня — автобус. Солнце пригревает спину, Амалия размышляет о прошлом, о последних событиях своей жизни. Думает она и о Таави — какую же роль он сыграл в жизни Ийккала? Таави никогда не был настоящим хозяином Ийккала, хоть и сидел на хозяйском месте, во главе стола, откуда, не поворачивая головы, можно видеть каждого входящего в избу. Если бы Амалия осталась в Ийккала, могло бы и теперь получиться так, что невестка чувствовала бы себя отстраненной от дел, как когда-то Таави, и в конце концов вся жизнь ее с Антти стала бы ей отвратительна. Амалию радует отъезд, как больного радует операция, предложенная врачом как единственная возможность выздоровления.

Только к вечерней дойке добралась она до осинника Ээвала и опустилась на камень, чувствуя, что окончательно выбилась из сил. Пожелтевшие листья осины лежат на земле, на камнях, и только немногие еще шелестят на деревьях. Осень в разгаре, приближается зима. Целый день Амалия бежала по шоссе, пот лил с нее градом, и теперь она чувствует себя грязной. За последние годы она редко купалась в озере, но теперь она направляется к берегу, раздевается и входит в ледяную воду. Измученными, отекшими ногами приятно брести по колено в обжигающе холодной воде. Проплыв немного, Амалия выходит из воды и пригоршнями льет воду себе на лицо. Затем она, не просохнув, прямо на мокрое тело натягивает рубашку и платье. Взяв в руку пьексы, она замечает, что их подошвы прохудились: одна дыра у большого пальца, а другая — на пятке. Амалия босиком идет через двор. Трава кажется прохладным ковриком под ее горящими ногами. Большая изба Ээвала встречает Амалию домашним теплом.

На столе остались кофейные чашки, масло в масленке и нарезанный хлеб на дощечке. Кажется, будто Пааво, Кертту, и Маркку еще здесь, просто их не видно в темной избе. Амалия разводит огонь в очаге, ставит на плиту кофейник и котелок с водой. Лучше сегодня же вымыть посуду и все убрать. Повертев в руках свои изношенные пьексы, Амалия сует в огонь сначала один и ждет, чтобы пламя охватило его. Он вспыхивает, съеживается наподобие маленькой лодки с загнутым носом. Тогда Амалия сует и другой туда же.

В это время закипает кофе, Амалия снимает кофейник с огня. Она садится на то же место, где сидела утром, подвигает к себе хлеб и масленку и наслаждается ароматом ржаного хлеба и кофе. Медленно мажет она масло на хлеб и ест с аппетитом, запивая крепким кофе. Приятное ощущение разливается по всему ее телу.

Встав из-за стола, она чувствует усталость и боль в бедрах. Она вспоминает мать, которая часто жаловалась на усталость в бедрах. Когда-то и мать, вероятно, вот так же ходила здесь, по этой жесткой дороге, вглядываясь в небо, усыпанное звездами.

Еле передвигая ноги, ходит Амалия по полутемной избе и поет «Летнюю песнь». Эту песнь мать Амалии пела обычно весною, когда мыла избу, ожидая приезда детей на каникулы. Амалия вспоминает проводы и встречи братьев и сестер, пестрые картины проносятся в ее сознании, подобно порхающим бабочкам.

24

Амалия спит до полудня. Такого долгого и глубокого сна никогда не знала она в Ийккала. Только в Ээвала мать, когда она еще была жива, иногда давала младшей дочери выспаться вволю и заменяла ее на утренней дойке.

Свежая и полная сил, Амалия наводит в доме порядок и готовит его к зиме. Самое лучшее средство от мышей — убрать все съедобное. Куры Ээвала уже два года находятся постоянно в Ийккала, куда и раньше их переселяли на то время, пока семья Пааво жила в городе. Для Кертту разведение кур было лишь необходимостью военного времени. Теперь Амалия отнесет в Ийккала все, что годится для корма курам. Уходя, она запирает сени малой избы и кладет ключ в карман передника. Дверь большой избы она оставляет незапертой. Ключ от нее висит в избе, на гвозде у входа. Вот уже много лет эта дверь отворяется так туго, что чужой человек не войдет. На зиму, конечно, Амалия всегда запирала дверь и уносила большой ржавый ключ с собой в Ийккала. Теперь она решила взять ключ с собой в Хельсинки. Тогда у нее останется память о прежней жизни, как у моряка — макет корабля в бутылке или изображение якоря в рамке на стене.

В Ийккала она застает Сийри и Антти, заканчивающих обед. Сийри с недовольным видом говорит ей:

— Что же вы, тетя Амалия, только сейчас являетесь, хотя все еще вчера уехали — Антти вечером даже не дал мне запереть дверь на задвижку, и я всю ночь не могла уснуть, боялась воров.

— Здесь, в Такамаа, — отвечает Амалия, — до постройки дороги вообще никогда не запирали дверей. Правда, в Ийккала дом новый, и мы с самого начала сделали в двери задвижку и замок. А старики у нас и теперь говорят, что все эти замки — только от собак. Вор и из-под замка украдет и сквозь серый камень пройдет, если уж ему надо украсть. Я не к тому говорю, чтобы вы любого совета слушались. Вероятно, дверь запирать не мешает, когда рядом большая дорога. Из-за меня вы не должны оставлять дверь открытой. Вот я принесла для кур крупу и муку: нет смысла оставлять такой запас мышам на зиму. Затем, на огороде Ээвала кое-что осталось неубранным. Кертту не хотела забирать все с собою. Я думаю, вы дадите свекле еще немного подрасти, а потом уберете ее для себя. И хорошо бы ты, Антти, выбрал время — осенью как-нибудь — да перепахал огород Ээвала.

Говоря это, Амалия выложила принесенные в рюкзаке мешочки на скамью. Антти сидел на месте хозяина, опершись руками о стол.

— Ты, мама, говоришь так, точно сама не собираешься больше работать здесь, по крайней мере работать на огороде.

— Раз уж ты, Антти, вернулся в Ийккала, так лучше тебе стать настоящим хозяином. А Сийри — хозяйкой. Пааво пригласил меня в город, чтобы я вела у них домашнее хозяйство. Там эти работы не намного хитрее здешних. Думаю, что я справлюсь.

— Ах, значит, ты предпочитаешь скорее пойти в прислуги к жене брата, чем оставаться дома и быть хозяйкой вместе со своим сыном? — вскипает Антти.

— Ты, Антти, не смей повышать голос на мать из-за того, что она хочет уехать и быть еще кому-нибудь полезной. Вам же с Сийри тогда будет легче перестраивать здесь все по-своему. Перемены, улучшения тут, конечно, нужны. Времена ведь очень изменились с тех пор, как мы строили Ийккала. Меня в Такамаа всегда считали своенравной, и не без причины. На новом месте мне будет легче, чем здесь, переучиваться и усваивать другие манеры!

— Неужели ты серьезно думаешь еще усвоить городские манеры? А может быть, все дело в том, что ты скорее согласна помогать Кертту, чем Сийри?

— Я уже достаточно долго думала о своем отъезде и больше думать не хочу. Оставим это. — Амалия вынимает из кармана ключ от Ээвала и дает его Антти. — Я принесла тебе этот ключ, чтобы ты мог убрать под крышу Ээвала все вещи, которые вам здесь не нужны. В Хельсинки я беру с собой только одежду на каждый день. Постараюсь завтра собраться к отъезду.

Амалия идет в свою комнату за платьями, которые хранятся в сундуке, и видит, что там уже мебель наставлена друг на друга. Пространство на полу оставлено только для прохода. Она достает из клети свой чемодан и складывает в него белье и платья, которые могут ей понадобиться. Их немного, большинство своих платьев она находит непригодными для города.

Сийри и Антти уже поели. Сийри появляется в дверях и приглашает свекровь к столу. Амалия наливает себе супу в тарелку, которую Сийри поставила для нее. Ложка в руке Амалии немного дрожит. Антти пристально наблюдает за матерью, но не может заметить никаких признаков волнения.

Перед заходом солнца Антти приходит в Ээвала. Амалия ждет сына. В большой избе у нее горит огонь в очаге, поставлен кофейник. Антти начинает:

— Поверь, мама, что у тебя и там, в Хельсинки, тоже будут трудности. Ты прожила всю жизнь в деревне, как же ты сможешь привыкнуть ходить по улицам и одеваться по-городскому?

Сын закуривает сигарету и смотрит на мать, как будто взвешивая ее возможности. На Амалии короткая, из грубошерстной материи, юбка, а вместо кофточки надета рубаха сына, из которой он вырос. Рукава рубахи закатаны выше локтя. На ногах у нее смоленые высокие пьексы, на поясе — полосатый передник. Нагибаясь, чтобы поправить огонь, Амалия отвечает резко:

— Я еду к Кертту не в качестве украшения. А трудности я и здесь видала. Я, наверно, даже люблю эти мои трудности. Каждый раз, когда я выходила из затруднений, я даже чувствовала уважение к себе, Амалии Ээвала.

— Да, да. Уж ты так высоко держишь голову и ходишь с таким самоуверенным видом, что посторонний человек просто боится тебя. Сийри и то говорит — она не могла бы поверить, что ты женщина, если бы не слышала, как ты разговариваешь с Резвой, с коровами да с овцами. С ними-то ты ласкова!

— Сийри, стало быть, меня боится. Вот и жила бы твоя жена в этом вечном страхе, если бы я осталась в Ийккала. Наверно, я совсем не похожа на ее мать. И плачу-то редко. С малых лет я привыкла любить коров и овец, не говоря уже о лошадях. И даже теперь я не вижу в этом ничего предосудительного. С тех пор как не стало Воронка, Резвая была для меня одним из самых близких существ. Она таскала возы и с мешками, и с дровами и меня, бывало, помчит на скорых ногах к людям, когда бы я того ни пожелала. Будь и ты, Антти, ласков с Резвой. Она этого заслужила.

Когда речь зашла о Резвой, голос Амалии дрогнул.

— Послушай, мама. Мне даже трудно представить себе, как ты будешь ходить по блестящим полам тети Кертту и смахивать тряпочкой пыль с ее стеклянных лосей. Это ты, привыкшая чистить скребницей свою красавицу Резвую! И потом еще... В Такамаа, конечно, станут говорить, что Сийри и я выгнали тебя из дому.

— Разве жители Такамаа не знают, что я упряма и меня против воли никуда не сдвинешь? «Слова людей — наши слова» — ты это имеешь в виду. Точно листья, опавшие с деревьев, летят они сами по себе, куда несет их ветер, изменив свой цвет и форму. Ну и пусть летят! Я и сама когда-то горевала из-за них. Не стоило горевать. Если ты пошел в мать, сынок, то главные трудности, которые ждут тебя, — в тебе самом. Уважения Такамаа ты, конечно, добьешься, если будешь хорошо вести свое хозяйство. Ради твоего же покоя прошу тебя постараться.

Антти во время всего разговора нервно ходил по избе взад и вперед и курил сигарету за сигаретой. Амалия успела сварить кофе и накрыть на стол. Она жестом приглашает Антти к столу, и сын садится на указанное ею место. Амалия приносит из комнаты свечу, зажигает и ставит на стол. В избе уже совсем темно. Старые бревна стен подгнили, из окна дует. Пламя свечи колышется от дуновения. В колеблющемся свете Амалия всматривается в лицо сына и переводит взгляд на краснеющие ветки рябины в зеленоватой стеклянной вазе на столе. Три дня тому назад она принесла эти ветки из лесу, чтобы украсить ими стол для прощального кофе перед отъездом брата с семьей.

Амалия говорит медленно, делая паузы и подыскивая слова:

— Я не помню, сколько раз за этим столом я пила кофе по случаю встреч и проводов. Это стол людей, близких друг другу. Я рада, Антти, что ты пришел. Теперь я уезжаю из Ээвала и с удовольствием выпью мой прощальный кофе именно с тобой. Я уеду рано утром, до утренней дойки.

25

Морозит. Воздух прозрачен и свеж. Небо где-то высоко-высоко. Амалия с вещами стоит на открытом крыльце Ээвала и прислушивается, стараясь уловить голос автобуса. Если есть у Такамаа какой-то голос, то это шум рейсового автобуса, проносящегося по шоссе, думает Амалия. Вот уже слышно... Она оборачивается и запирает дверь большим ржавым ключом, который затем прячет в свою сумку.

Трава на дворе покрыта тонким инеем, редкие листья осин неподвижны, как на картинке. Лишь подернутая дымкой поверхность озера продолжает жить. Ныряет стайка гагар, охотясь за рыбой.

Амалия идет к автобусу. Шофер принимает ее багаж. Она поднимается на подножку и видит Антти, привязывающего Резвую к сосне у поворота дороги на Ийккала. Парень усердно машет кепкой проносящемуся автобусу, и Резвая тоже поворачивает в его сторону свою красивую голову. Бледное лицо Амалии вспыхивает и покрывается румянцем. Она наклоняет голову и на миг закрывает глаза, словно боясь, как бы посторонние не разглядели ее волнения.

Потом она выпрямляется и задумчиво смотрит вперед синими глазами, точно так, как смотрел когда-то ее отец на красное солнце, опускающееся в дымку за осенние скошенные поля.

Пааво Ринтала

СЛУГИ В СЕДЛАХ

Перевод Л. ВИРОЛАЙНЕН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Хейкки Окса собирается уходить.

На дворе май, время носить летние шапки.

Об этом вчера вечером толковала Кристина. Пора, мол, покупать летнюю шапку. Я попросил вынуть из нафталина старую. Кристина сначала ответила, что ее уже и в помине нет, что уборщица еще осенью кинула ее в мусорную корзину или отдала в Армию спасения — такую-то хорошую шапку, с которой связано столько воспоминаний, такой качественный товар!

Он надевает шапку, берет на руку плащ и открывает дверь.

— Кристина, я ухожу.

— Завтракать придешь? — доносится из приоткрытой двери. Это дверь ванной.

— У ребят новые чертежи, надо взглянуть.

Он закрывает дверь, бросает взгляд на лифт и начинает спускаться с четвертого этажа. Утро прохладное.

Чертовы кофелюбы, где они только деньги берут круглые сутки жарить кофе. Еще спасибо, что не с самой ночи. Пройдусь, пожалуй, по набережной до остановки.

Залив словно зеркало. У причала и вокруг него лодки — одни покрашены, другие только опрокинуты. Запах моря и запах лодок.

På flöjten av kanelbark spelade han

om havens tid, om havens Ispahan[9].

Это стихи, но чьи? Давно ли я, кажется, их учил? Да, да, того шведа.

Он сворачивает за угол и направляется к остановке. Справа вдоль улицы тянется сад. Мамы и няни ведут детей. Он останавливается поглядеть, как тащатся малыши.

Сюда, бывало, и Кайса с Пентти и Эсой приходили. Тогда не было прогулочных нянь и детей не держали на улице, как нынче, с утра до вечера. А выросли все-таки здоровыми.

Изжога. С чего бы это? Газеты последнее время шумят о том, что финны стали часто болеть сердечными болезнями.

Он минует сад, подходит к остановке и присоединяется к толпе, ожидающей трамвая. Отсюда, с горы, видны сад и море. Деревья покрылись листвой, газоны зазеленели. Вчера утром этого еще не было. А может быть, я не заметил. Весна в разгаре. Люди одеты по-весеннему, как я. Хорошо, что старая Эдла не выбросила в мусор эту шапку. Вон у молодых людей почти такие же. Видно, они опять в моде.

Подходит трамвай.

Ожидающие бросаются на штурм.

Он позади всех. Пускай сначала молодежь садится. Ей некогда. Я слишком толст для штурма. Хорошо бы похудеть. Думаю об этом каждый раз, когда сажусь в трамвай. Говорят, старому человеку во вред такая полнота. Нынче в моде худощавость. Я, правда, не слишком толст, но полноват, и вид у меня здоровый. В моем возрасте вредно иметь здоровый вид.

И все-таки я чувствую себя громоздким, моя туша занимает слишком много места, когда я вот так стою, когда сижу на службе или в какой-нибудь новомодной машине. Даже контору переделали на новый лад, искромсали большие, красивые комнаты перегородками с окошечками.

В центре города он сходит с трамвая, возвращается немного назад, сворачивает налево, открывает парадную дверь и направляется по лестнице в свой отдел.

Одышка. Он останавливается на площадке второго этажа и прислушивается к шуму лифта, потом поднимается на следующий этаж и входит в длинный коридор.

Вот и эти прекрасные комнаты понадобилось разделить на такие клетушки. На дверях табличка:

ИНЖЕНЕРЫ

Он нажимает кнопку звонка, слышит в ответ «войдите», толкает дверь и оказывается в прихожей.

— С добрым утром, на улице совсем весна.

— Доброе утро, — бормочет из-за бумаг девушка-курьер.

Он кладет шапку и вешает плащ. Вот уже около тридцати лет он оставляет здесь свои верхние вещи. Сейчас на вешалке шесть плащей и столько же шапок. Одна из них женская. Рано же они пришли. Недостает только двоих. Должно быть, Хенрикссона и Мякеля. Они всегда являются последними. Обычно я прихожу первым. Это старомодно, хотя я и воображал, что моя преданная служба снова войдет в моду. С этой верой я прожил всю свою жизнь. Кажется, Кристина была права. Много воды утекло. Я был тогда простым инженером в этом самом заведении и даже помыслить не мог, что стану когда-нибудь заведовать отделом. Я просто сидел, изучал проекты и одобрял их. Тогда здесь не было модернизаций: в одной комнате мы сидели втроем, это были просторные комнаты, и жизнь была такой же просторной и спокойной. Пентти, кажется, перешел тогда в пятый класс лицея, а Эса, по обыкновению, остался на второй год. Эсу пришлось здорово подтягивать летом, чтобы он хоть со второго раза перешел в четвертый и все-таки закончил среднюю школу. С ним занималась Кристина. В то лето мы впервые переехали на собственную, довольно странную дачу. И Кристина была тогда молодая...

На собственную дачу. Вот было время. Даже рыба в озере была другая. В Мусталахти ловились щуки-черноспинки, а так вот по весне в этом заливе попадались лососи кило на два. В то лето перед Ивановым днем вдруг запел соловей. Соловей, а не певчий дрозд, как утверждал Хурскайнен. Правда, и он поверил, когда соловей снова прилетел через два года. А потом замолк и больше не прилетал, хотя и война кончилась...

Он подходит к зеркалу и причесывается. У меня еще густые волосы, на висках седина, но волосы не поредели. Я принадлежу к тому типу мужчин, который никогда не лысеет.

Минуя две комнаты и здороваясь через окошечки с подчиненными, он останавливается возле третьей и входит. Там сидит только один человек, Ханнэс Сэвандер. Ханнэс, наверно, получит его место, когда он через два года и четыре месяца уйдет на пенсию. Ханнэс переберется в последнюю комнату, в мое кресло, если правление не передумает и не поставит во главе отдела совсем постороннего человека. Теперь это часто водится. Политика. Сам я переместился отсюда туда естественным ходом.

— Здравствуй, Ханнэс!

— Здравствуй.

— Я что, опоздал?

— Ничуть.

— Мне захотелось пройтись по набережной, поглядеть на весну. В саду крокусы расцвели. Каждый день хожу на работу и с работы мимо сада, и вдруг они расцвели. Нынче цветы распустились и почки лопнули как-то незаметно для меня. Вы скоро на дачу?

— В начале будущего месяца. А вы?

— Когда занятия в школе кончатся.

Да. Когда занятия кончатся. Раньше ждали каникул из-за детей, теперь из-за внуков. Может, можно идти, или надо еще поговорить с коллегой? Почти двадцать лет я корплю на работе вместе с Ханнэсом, а у нас нет ничего общего, кроме двух-трех слов о детях или внуках, газетных новостях да погоде. В чем дело? Спрошу-ка все-таки, перейдут ли внуки Ханнэса в следующий класс?

— Мальчик, я думаю, перейдет, а девочка, наверно, получит переэкзаменовку.

— Яакко в шестом или в пятом?

— В пятом, пока кое-как справляется. А у тебя?

— Кайсин старший собирается в среднюю школу, а Лаура, Пенттина старшая, ты ее видел, я ее Заинькой зову, та хорошо учится. Переходит в пятый. Мальчик немного послабее, но, надеюсь, и с ним обойдется... Ну, пора идти.

Он проходит в свой кабинет и распахивает окно.

Крыши и трубы. Этих бы поменьше. Хорошо, что виден морской залив. Не отгородили высоким забором.

Залив и вдали остров. Остров. А ведь я обещал Хейкки и Элине свести их до каникул в зоопарк. Не забыть бы.

Он садится за стол и углубляется в чертежи.

Ничего себе проектик. Сумасшедшей стоимости. И когда только в нашей стране появятся инженеры, которые поймут, что хозяйственную целесообразность надлежит определять им, а не архитекторам.

Изжога.

Он достает из кармана таблетки, встает и идет к графину. Пусто. Кока-кола небось есть. Говорил ведь этой девчонке, что мне иной раз хочется воды, пусть даже самой вонючей.

Чертова девка.

Когда она входит, он уже успокоился.

— Нельзя ли принести воды? И похолоднее.

Она мрачно косится на бутылку с кока-колой и на него. Бери, бери графин и шагай. Будь у меня внуки такие рохли, не миновать бы им розги. Ведь она ровесница Заиньке, да разве можно их сравнить?

Девушка уходит и скоро возвращается.

— Вот вода.

— Спасибо.

Он глотает таблетку и снова садится за стол.

Перед ним — бумаги. Они лежат вот тут уже около месяца. Они спешные. Коллеги удивляются, как у меня не нашлось времени подписать их и отправить дальше. Весь отдел удивляется: начальство звонит и торопит чуть не каждый день, а я подписи не могу поставить. Анекдот, да и только. Это проект, подготовленный архитекторами. Из него выйдет завод. Строители позаботятся, чтобы он работал и трубы его дымили. Мои товарищи и я — канцелярские крысы, мы только одобряем. А если откажемся одобрить? Да какой дурак откажется? Тут и делать-то нечего.

Он звонит Ханнэсу.

— Послушай-ка, Ханнэс, у меня к тебе дело. Ты очень занят? Очень, Но все-таки зайди. Да старая история. С берегом Хиэккаранта, да, да. Я бы хотел-поговорить. Нет, не пьян. Именно об этом. Ну да. Жду... Входи, Ханнэс. Присаживайся. Может, выкуришь сигарку? А я выкурю. Проглядим-ка еще разок эту груду бумаг.

— Из них получится славный завод.

— Славный-то славный, дьявольски славный. В этом я не сомневаюсь. Но ты только взгляни на этот песчаный берег. Четыреста метров отличного пляжа, и от города всего с десяток километров.

— Послушай-ка, Хейкки, прости за бестактность, но хочу тебя спросить: может, ты нездоров последнее время?.. Дай-ка и мне сигарку.

— Нет, я в своем уме.

— Да я не об этом, я спрашиваю — здоров ли ты?

— Как никогда. Раньше я очень заботился о здоровье. Даже гири поднимал. Тогда это было не в моде — следить за своим здоровьем... Надо, пожалуй, опять приняться за гири. Пока молод да здоров — и без этого можно обойтись, а когда приближаешься к пенсии, гимнастика имеет смысл.

— Няятялампи сегодня опять звонил. Еще до твоего прихода.

— Чего он все звонит?

— Бумаги-то и в самом деле срочные.

— Я уже двадцать раз говорил этому мальчишке, что такое дело нельзя решать впопыхах.

— Оно уже давно решено. Если большая корпорация хочет взять пляж под строительство, а начальство поддержало эту идею, нам ничего не остается, как сложить руки и сказать «аминь». Здесь нет даже формальных оплошностей, к которым ты мог бы придраться.

— Действительно нет.

— Подмахни бумаги и пошли их по инстанциям.

— Видишь ли, Хански, именно так я поступал всю свою служебную жизнь — тридцать с лишним лет, а это большой срок, такой большой, что младенец успевает за это время стать взрослым, жениться и обзавестись наследниками, — вот как долго я служил обществу в этом доме. Проекты дорог и водопроводов, проекты портов, улиц, хозяйственных зданий, самые разнообразные строительные проекты — я одобрял или отклонял их в зависимости от того, как было угодно заправилам этого дома и правительственным учреждениям. А теперь ты являешься сообщить мне, что у меня нет иной возможности, как подмахнуть бумагу.

— А разве есть? Я думаю, ты и сам не хуже меня понимаешь.

— Погоди-ка... Так вот, всю жизнь я делал то, чего от меня ожидали, — так мне, во всяком случае, теперь кажется. А город между тем все уродовали и уродовали. Безмозглой застройкой, безобразными домами, нелепыми станциями, спроектированными и построенными в дни моей молодости рабочими кварталами, которые задыхаются без зелени и без солнца. А ведь там тоже растут дети... И кому от всего этого польза? Только спекулянтам-подрядчикам, этим бандитам, выбившимся из мастеров в барышники. Их окрестили советом по недвижимости или хозяйственным управлением и прицепили медаль на грудь.

— Не читай ты мне проповедь, дружище. Проповедовать можно истины никому не ведомые, а то, что ты сейчас сказал, — ни для кого не новость, всем ясно.

— Я не проповедую, у меня на уме совсем другое. Когда человек доживает до моих лет, о нем уважительно говорят, что он достиг почтенного возраста; нынче выражаются вежливо, не зовут попросту старым хламом. Почтенного возраста, говорят. А как оглянешься на свою жизнь и окинешь ее взглядом, то и уразумеешь, что означают эти вежливые слова. Почтенный возраст — это то же, что почтенная чахотка или неизлечимый рак желудка.

— Вон ты о чем. Но твои дела — это твои дела. Не путай их со строительством завода и с пляжем. Поверь, что дело того не стоит. Дешевле обойдется подписать. А если не подпишешь, то, откровенно говоря, я и представить себе не могу, как ты из этого выпутаешься. Господа соглашались ждать месяц, потому что привыкли полагаться на тебя и твой отдел. Это история такого сорта, что ты можешь отсюда вылететь, если не подпишешь. Им требуется твоя подпись, а не твое мнение.

— Да разве служащего можно так прогнать?

— Нет, конечно... Ну, ладно. Мне пора. Тебе известно, что я по этому поводу думаю. Надеюсь, что и у других твоих коллег нет на этот счет никаких иллюзий. Какой нам смысл противиться? Это дозволяется только господам поважнее нас. Постарайся спихнуть проект поскорее — и самому станет легче, и отделу тоже. Будь здоров.

Ушел-таки Ханнэс.

Может, он и прав.

В задумчивости он двигает на столе какие-то предметы. Предыдущий проект тоже не просмотрен. Позавчера он решил, что ознакомится с ним на следующий день и даст заключение. Вчера он был того мнения, что успеется еще и сегодня. Теперь самый последний срок — завтра. Не надо бы откладывать. Что с ним случилось? Он не может сосредоточиться. Продолжается изжога. Так было всю весну. Слева то и дело что-то дергает, и тогда перехватывает дыхание. Дергает сердито, так, словно щука хватает блесну. Сердце? А может, просто невроз? Ничего, летом, в отпуске, все пройдет. Нервы немного расходились за зиму.

Просто нервы?

А может, завод уже кончается?

Эта апатия, откладыванье дел со дня на день. Надо бы идти в ногу со временем, не отставать от прогресса. Пару бы лет еще потянуть... Купить тот большой старый хлев и сеять грибы. Все остальное досталось бы Пентти. Еще бы только пару лет.

И тут в груди дважды что-то сильно дергает, потом перехватывает дыхание.

Это опять та Большая рыба, та, которую я ждал всю жизнь. Она слева, в сердце, должно быть.

А я еще размышляю, как быть современным и не отставать от прогресса. Что до меня, то я-то готов. Но вот она, эта дрянная мышца. Когда сна начинает шалить, бравый марш в ногу со временем становится затруднительным. И если это на самом деле та Большая чернохвостка и если она схватит меня, то мне не поспеть за временем, как бы я ни лечил свои нервы и как ни ремонтировался бы во время отпуска. Только это мне и мешает.

Он встает и идет к окну.

Может, поразмяться перед окном, провентилировать легкие... Руки в стороны, ногу назад, прогнуться... Так... В исходное положение... Дыхательные упражнения... Глубоко вдохнуть... Выдохнуть... Вдохнуть...

Приступ кашля прерывает гимнастику.

Он закрывает окно: оттуда лезет дым.

Потом он снова глотает таблетку и садится за работу.

Я сейчас же со всем покончу. Со всем этим хламом. Потом возьму отпуск. Совершим круиз вокруг Европы. Кристина хочет в Италию... Где-то были объявления... По весне они каждый день в газетах рекламируют...

Он встает и, отыскав газету, принимается читать:

«Насладитесь прекрасным отдыхом, совершив поездку в Италию...» Гляди-ка, какую хорошенькую девушку тут поместили, и где только такую нашли... «Отдых, впечатления, развлечения. Незабываемые переживания, чужие народы, исторические памятники, сокровища искусства: все это мы предлагаем вам в нашем путешествии. Вы отвлечетесь от повседневных забот и будете наслаждаться жизнью под южным солнцем. Париж — Рим, 104 тысячи марок; сказочная итальянская ривьера Марина ди Масса с пальмами, с ласкающими волнами Средиземного моря — 95 тысяч марок...»

Туда мы и поедем с Кристиной. Нервы надо во что бы то ни стало привести в порядок. С какой стати мне противиться на этот раз, если я раньше не противился. Гляну, как всегда, одним глазком в бумаги и подмахну.

2

До полудня он знакомился с чертежами. В обеденный перерыв вызвал такси и поехал на пляж. Шофер попался знакомый, возил его и раньше.

— Берег будут застраивать. Еду взглянуть. Проект лежит у меня на столе.

— Рядом с новым микрорайоном? Мои знакомые там живут.

— Раньше это были предместья. В дни моей молодости.

— А теперь микрорайоны.

Добравшись до места, он попросил шофера подождать и вышел на берег. С моря немного дуло. Ветер был холодный. Мальчишки в трусах гоняли мяч. В конце пляжа — ближе к городу — стояла старая купальня с вышкой.

А народу-то сколько! Жуют завтраки. Откуда они взялись? Ведь не из города же на обеденный перерыв приехали? В лесу виднеются точечные дома. Там, наверно, столько контор и магазинов, что в перерыв народу на весь берег хватает. Может, разуться и пройтись босиком? Неудобно... Какой тут залив красивый. В нем и клев, должно быть, хороший. Интересно, кто здесь рыбачит?

Он разглядывал играющих мальчишек, завтракающих девушек и старых супругов, сидящих на скамейке. Девушки бросали в воду хлебные крошки. Освещенные солнцем, слетались чайки. В волнах и в воздухе стоял гомон.

Он направился к машине.

— Есть еще в Суоми красивые прибрежья, — заметил шофер.

— Похоже, и рыбы хватает.

— В город прикажете?

— Да, поехали обратно.

— И большой тут будет завод?

— Большой. Место хорошее.

Всю обратную дорогу он молчал, хотя шоферу и хотелось поговорить. Первым делом надо подписать бумаги.

А может, следует что-то сказать коллегам? Дело провалялось из-за меня так долго, что требует каких-то объяснений. Соберу-ка я всю компанию.

Вернувшись на службу, он заглянул к Ханнэсу. Тот еще не пришел. Госпожи Мякеля тоже не было. Пусто оказалось и за столом Хенрикссона.

Впрочем, можно это и с секретаршей уладить.

— Послушайте-ка, девушка, передайте, пожалуйста, инженерам нашего отдела, чтобы собрались в зале, у меня к ним разговор. Благодарю вас.

Посижу часок да подумаю, что им сказать. Длинных речей держать не буду. Скажу только, что ездил на место, ознакомился с документацией и убедился, что бумаги надо оформить сегодня же. Не волнуйтесь больше об этом. Вся задержка была только за тем, чтобы проучить важных господ, — пусть они тоже привыкают ждать. Вот и все.

Может, пора идти?

Нет еще. Пускай все соберутся.

Госпожа Мякеля, Хенрикссон, Ханнэс, Пюхянен, Саари, Алайоки и Рятю.

Все уже в зале.

О чем это они так горячо спорили и почему замолчали, едва я открыл дверь? Если бы это не касалось меня, они не примолкли бы так вдруг. Даже рты закрыть не успели.

— Итак, дорогие друзья, все ясно. Извините меня. Это простое дело провалялось так долго потому, что, как я сказал утром Ханнэсу, пусть господа подождут. Тут все было ясно с самого начала. Как вы знаете, наша задача самая несложная: проверять проекты, разработанные архитекторами, и подмахивать их. Вот и все. Обсуждать проекты — не наше дело.

Пожалуй, хватит?

Ханнэс закурил.

Может, и мне закурить?

— Дай-ка мне тоже! Спасибо. А вы что скажете?

— Мы все очень рады, что ты покончил с этим делом.

Это госпожа Мякеля. Больше она ничего не говорит. Только смотрит на своих товарищей. И снова молчание.

— Знаешь, как мы рады? За тебя, — говорит наконец Ханнэс.

— Что-то вы нынче неразговорчивые. Пожалуй, я вам еще кое-что скажу. Когда бумаги поступили к нам, я, признаться, плохо себя чувствовал. Не то сердце, не то другая какая-то чертовщина. Хотя документация была в порядке и правление благословило дело, я не мог себя заставить подписать, понадеявшись на вас. Решил сам проверить.

Он встал, прошелся по залу и быстро заговорил:

— Я ходил и ходил по комнате и не подписывал. Тянул время и мучил себя из-за сущего пустяка. Я проработал здесь тридцать лет. За это время через мои руки прошло пять-шесть десятков таких дел. И вдруг, поймите меня, вдруг я заметил, что из таких пустяков складывается вся жизнь человека. Только из пустяков. Я скоро выхожу на пенсию. Может быть, этот проект — последний для меня. К старости становишься иногда щепетильным, начинаешь смотреть на свои служебные обязанности с таких позиций, с каких их рассматривать не положено. Когда знаешь, что жить тебе осталось недолго, появляется желание отнестись к ним так, как велит собственная совесть. В истории с этим проектом дело обстоит так: место очень хорошее. Я там только что был. Это единственный клочок берега, где могут купаться и отдыхать живущие по соседству дети и взрослые. Весь остальной берег занят частными владениями. Когда хочешь пробраться к воде, с обеих сторон натыкается на заборы и надписи: «приват», «приват», «вход воспрещен». Я всю жизнь калечил свой город и другие города заводами и разными постройками... Кто знает, сколько в Финляндии таких мест, где могли бы зеленеть сады, но где по моему попущению выстроены какие-то чудища, сколько чистых вод испортили заводы на пятьдесят — семьдесят лет вперед только потому, что все мы — и я тоже — выслуживали надбавки к жалованью и повышение в должностях. А ведь мы думали, что живем как полагается. Но, дожив до моего возраста, вдруг спохватываешься...

О чем это я? Ведь я хотел сказать совсем другое. Вовсе не это. Они уставились на меня все, кроме Ханнэса, который глядит в пол, и госпожи Мякеля, которая покраснела и углубилась в созерцание своих лодыжек.

— Друзья мои, мы проработали вместе многие годы. Здесь моя работа, и именно здесь я должен что-то сделать, пусть даже самую малость, чтобы хоть раз в жизни решить что-то самостоятельно... Близится лето, а там такой хороший пляж. Надеюсь, вы понимаете, что не у всех детей такие отцы, которые могут приобретать собственные пляжи. Большинство финнов — это, благодарение богу, обыкновенный бедный люд, несмотря ни на какой рост жизненного уровня. На том берегу ребятишкам хорошо купаться, загорать и играть в мяч, а старикам приятно посиживать на скамеечках и смотреть на море. В детстве я все летние месяцы проводил на песчаном берегу. К старости начинает пробиваться память о детстве, мои подошвы, как прежде, чувствуют песок. Я не предаюсь теоретическим рассуждениям об ответственности или безответственности. Я думаю об этом прекрасном береге, и о море, и о том, как разумнее и естественнее их использовать. Пусть строят свой завод в другом месте. Кусочек природы и хорошее место для клева становятся очень важными вещами для человека в моем возрасте. Я не подпишу проект.

О чем я говорю? Я собирался сказать совсем не то. И все-таки мне сразу стало легче. Нельзя прокрутить свои слова обратно. Вот и хорошо. Пусть думают что хотят.

— Вот так. Теперь вы знаете мое мнение. Я все сказал. До свидания.

Закрывая дверь, он увидел, как Ханнэс воздел руки над столом, а госпожа Мякеля, кажется, хотела всех обнять.

3

Уже у самого сада, неподалеку от дома, он вдруг вспомнил о принятом утром решении: наслаждаться весной. Он остановился и оглядел деревья.

Вся вторая половина дня ушла на составление докладной записки. Пусть правление знает, что проект непригоден, что над ним надо еще поработать. Правда, и в настоящем виде его можно реализовать, если для строительства будет выбрано другое место. Как заведующий отделом, он предлагает...

Так он написал..

Когда у них будет совещание, я сам пойду и доложу... Но я ведь хотел поглядеть на весну... У дверей квартиры он спохватился, что забыл про лодки. Надо взглянуть, покрыли ли суриком ту маленькую моторку образца тридцатых годов? У него тоже такая. Вот уже лет двадцать. Печально, что всему на свете переваливает уже за двадцать.

Он глубоко вздохнул.

Чертовы кофеварщики. Не могут жечь свой кофе где-нибудь подальше от чужих квартир, этакие кофейные монополисты. При их сбережениях им и дела нет до всей городской бедноты.

Он поравнялся с лифтом. Там было пусто, и он вошел в лифт.

Кристина спала. Он догадался об этом по той тишине, которая царила в квартире. В прихожей он снял пиджак, сбросил ботинки, надел просторные сандалии и прошел на кухню. Он открыл кран, ополоснул теплой водой кофейник, влил туда шесть чашек холодной воды, поставил кофейник на плиту, чиркнул спичкой и включил газ. Из двух склянок — по шесть ложек из каждой — он всыпал кофе в кофейник.

Приоткрыв дверь спальни, он услышал тяжелое дыхание. Кристина спала, лежа на спине. Рот полуоткрыт, под глазами — синеватая желтизна. Дряблые голые руки. Двойной подбородок. Отвисшая кожа. Женщина под шестьдесят. Платье до колен. Под чулками — узлы вен.

Рот у Кристины большой, губы сильные.

Он целовал этот рот — всю жизнь один только этот. Почему вдруг такое вспомнилось? Странно. Лет сорок назад он целовал эти губы впервые, потом по ночам на этой же самой кровати все кончалось одним и тем же. А начиналось всегда с поцелуев в губы. Сначала родился Лаури, потом Пентти, потом Эса и за ним Кайса. Этот рот — начало их общих детей, которых они вместе любили и растили. Вот и все.

Вода закипела, запах кофе защекотал в носу. Он бросился на кухню. Кофе не должен кипеть. Он выключил газ и поставил кофейник под грелку. Потом достал из шкафа две чашки, нарезал французский хлеб и стал искать в холодильнике масло.

Кристина вошла в кухню и, потягиваясь, присела к столу.

— Ты дома? Меня разбудил запах кофе. Почему ты так задержался?

— Были кое-какие дела. Где масло?

— Вон там, справа... Не там... На нижней полке.

Когда муж налил кофе, жена сказала зевая:

— Послушай, Хейкки, нам придется взять обратно старую служанку.

— Почему?

— Уборщице одной не справиться. Тебе ведь тоже будет лучше, если придешь со службы к готовому кофе. У меня дел по горло, я не успеваю позаботиться о тебе. Ты сегодня идешь со мной на вечер нашей районной организации.

— Да ведь я на прошлой неделе ходил.

— Ты так редко участвуешь в моих делах.

— А по-моему, ничьи мужья не бегают к вам чаще меня.

— Непременно пойдем.

— Мне некогда. Дела.

— Не пустишь же ты меня одну, если все другие придут с мужьями? Там будет камергер Сеппя, доктор Кипенойнен и кто только не будет.

— Я беспрекословно таскаюсь повсюду, куда ты хочешь, но сегодня мне некогда.

— Ты же обещал на прошлой неделе.

— И все-таки не пойду.

— А кто меня привезет домой?

— Поедешь на машине туда и обратно.

— Я не решусь ехать на машине: там же вечер, и к кофе подадут ликер.

— Кто тебя заставит его лакать?

— Ты же знаешь, как он освежает после долгого сидения и длинных разговоров. Сам говорил.

— Хочешь ликеру — бери такси.

— Сколько раз я тебе говорила: человек в твоем положении должен иметь шофера от фирмы. Ты член администрации. У всех других есть, говорят, шоферы. Мог бы позаботиться, чтобы шофера давали хоть на те вечера, когда я занята допоздна, если уж ты сам не можешь идти со мной...

— Сидеть и скучать, пока вы лакаете кофе с ликером и судачите о своих делах.

— Хейкки!

— Да. Я же ничегошеньки не понимаю в этих разговорах. Сижу на ваших вечерах, как на другой планете.

— Потому что не следишь за литературой.

— Может быть. Я пробовал, но это выше моих сил — читать Кронина, Гамильтона Бассо, Сомерсета Моэма, Альберто Моравиа и о ком вы там еще говорите.

— Кстати, ты вообще-то собираешься заказывать новую машину?

— Нет. Зачем?

— Нашей машине уже пять лет. Она вышла из моды. Жены многих членов правления обзавелись новыми марками.

— Да ведь наша машина со «знаком качества».

— Ну и что же? Она выходит из моды.

— Какая разница, если мотор хороший?

— Ты же знаешь, мне приходится участвовать в разных представительствах, и это неудобно, что у меня нет новой машины.

— А помнишь, когда дети еще ходили в школу, у нас был маленький фордик, мы ездили на нем лет десять. Потом его взяли даже на войну, и он вернулся оттуда целехоньким.

— Смешная была машина.

— Какая бы ни была, но меня она вполне устраивала. Такая была прочная...

— Надо заказать новую. Слышишь, Хейкки? Ты понимаешь, что я говорю? Завтра же заполни бланк.

— Да ведь моторы теперь такие плохие. Еще корпус не успел из моды выйти, а мотору уже конец. Лучше взять такую, которая послужит лет десять. Машина — это рабочий инструмент, а не безделушка, да нам она и вообще не нужна, отлично и без нее обойдемся. А если брать, так какую-нибудь совсем маленькую.

— Ты просто невыносим. Может, прикажешь возить самого епископа в этакой консервной банке?

— Христос вообще без всякого транспорта обходился, кажется даже осла своего не имел, а вон как все хорошо обошлось. Авось и епископ старой машиной не погнушается.

Видя; что ей не убедить мужа, жена заговорила о другом:

— Ты наконец можешь назвать точный срок, когда мы поедем? Мне надо знать хотя бы недели за три, а то не успею приготовить туалеты.. Не голышом же мне в Италию ехать.

— У тебя новая летняя шляпа, ее и надень.

— Когда ты пойдешь в отпуск?

— Не знаю, мне надо закончить одно дело,

— Это долго протянется?

— Сделаю как можно скорее.

— А раньше почему не сделал? Знал ведь, что поедем. Будем мешкать — лучший туристский сезон кончится.

— На кой черт нам эти болваны туристы? Хватит и друг друга.

— Поедем в Венецию.

— Ладно. Поедем в Венецию. Но неужели туда нельзя съездить, когда там не кишат туристы?

— Ты ничего не понимаешь в атмосфере. Когда ты ездишь за границу на свои конференции, там собираются такие же, как ты, вы сидите, слушаете друг дружку — доклады да отчеты, что-то считаете, считаете и, не заметив, что побывали за границей, возвращаетесь по домам.

Кристина взглянула на часы и встала.

— Мне надо спешить. Через два часа начало, а я еще не одета.

Она открыла дверь спальни, сняла блузку, бросила ее на диван и начала причесываться,

— Ты сегодня не обедал?

— Нет,

— Может, успеешь сделать что-нибудь легонькое до моего ухода?

— Хорошо.

— В холодильнике бифштексы. Подогрей их на горячей сковороде без жира. И, если не трудно, поставь скорее картошку,

— Ладно.

Он начал мыть картошку.

— Ты почему со мной не едешь — у тебя какое-нибудь заседание?

— Нет. Мне надо повидать членов нашего правления, вернее одного.

— Кого, Хурскайнена?

— Да.

— Передай привет.

— Передам.

Пока Кристина одевалась, Хейкки накрыл на стол и приготовил ужин. Они поели. Кристина заспешила. Она попросила Хейкки вымыть посуду, вызвала такси и уехала.

Хейкки занялся посудой. Поставив ее в сушилку, он позвонил Хурскайнену.

Говорит Хейкки Окса, добрый вечер, дома ли генерал?

Нет. Генерала нет дома, ответили ему.

Может ли он вернуться в течение вечера и в какое время?

Нет. Генерал на каком-то собрании. Сегодня его не будет. Только завтра утром, сразу после восьми, так генерал просил отвечать.

Вот досада. А генеральша дома? Кто желает поговорить? Да ведь сказано было — Хейкки Окса, позови-ка, девочка, маму к телефону, да поскорее. Да, да, конечно, прощаю, раз ты не узнала дядю, а теперь позови маму: может, она знает, где твой фатер.

Но мадам тоже не знает. Мадам полагает, что муж на заседании. Там какой-то юбилей, в котором ему надо участвовать.

Они обмениваются новостями. Приветы. Спасибо. Спасибо.

Трубки наконец положены.

Что же мне теперь делать? Надо было поговорить с Топи. Послезавтра заседание правления. Ну ладно. Тогда и услышат.

Он направился в библиотеку, которая одновременно служила ему кабинетом. Окно выходило на улицу, в него виднелся маленький клочок берега с опрокинутыми лодками. Одна дверь из комнаты вела в гостиную, другая — в холл. Он прошел вдоль стеллажа, занимающего всю стену от пола до потолка, и принялся искать мемуары фон Папена. Он давно хотел их прочесть, но чтение все откладывалось. Хотел потому, что коллеги читали и говорили о них. Так он познакомился едва ли не со всей мемуарной литературой о второй мировой войне: из простого чувства долга. Для собственного удовольствия, чтобы быть на каком-то уровне и иметь представление о том, чем живет мир, он читал художественную литературу. Больше всего японскую — в английских, переводах, читал и другое, даже переводы с русского.

Он остановился перед мемуарами фон Папена, но передумал и пошел к полке с японцами. В связи с японской литературой ему всегда вспоминался один поэт. Сходство поэта с японскими прозаиками было неуловимо, но мысль о японцах приводила на память его имя.

Возьму-ка я опять его.

Он взял стихи, сел за письменный стол и стал читать стихотворение о соловье в Монрепо.

Вместе со стихотворными строфами он заскользил в прошлое.

4

Он сидел не там, где поэт: не у дороги в Лаппенранта.

Он сидел в Хяменлинна, в штабе ополчения, но настроение у него было такое же горько-суровое, как у поэта.

Жив ли Лаури?

Это была его первая мысль. Потом пришел стыд.

Он тревожится о собственном сыне, а значит, о себе, хотя повержена вся родина.

За стыдом возникло изумление: как это могло случиться? Уже месяца два назад он понял, что они воюют против великой державы, но что события примут такой оборот — это было непостижимо.

Зазвонил телефон.

— Господин капитан, вас просят к телефону.

Это писарь.

— Скажите, что меня нет.

— Капитана Окса здесь нет... Обязательно... Конечно.

Зазвонил телефон. Это в холле. Он встал и пошел туда.

— Алло, — отозвался он раздраженно.

— Здравствуй, это я. А мама дома?

Это Эса.

— Нет, мама ушла на какое-то заседание своего общества.

— Она обещала оставить мне глаженые рубашки.

— Не знаю, приходи, поищи сам.

— Ну, ладно, — отозвался гнусавый голос.

— Будь здоров, — ответил он и повесил трубку.

Чертов парень, всегда не вовремя звонит.

Он снова сел за письменный стол. Воспоминания не возвращались.

Что-то он хотел сделать? Составить докладную к совещанию правления, представить веские основания, по которым не может подписать проект. Успеется. Он стал перелистывать книгу. Птицы, летняя ночь, тончайшие ветви прибрежных берез на фоне светлого неба, переход вечера в ночь, ночи — в утро, и среди всего этого — человек. Такие картины всегда рисуются ему, когда он листает эту книгу. Чувство, которое не выразишь словами, способность выйти за пределы собственного «я», быть вместе с окружающим миром и слышать его. Он всегда тоскует об этом и находит это здесь.

Четвертое измерение — все более редкое качество в современном мире.

Звонок в дверь. Он встал и пошел открывать.

Это Эса. Среднего роста, ширококостный, носатый, с вялым голосом: сын, собственный сын.

— Я за рубашками.

— Поищи — может, найдешь.

— Мы в конце недели переедем на дачу?

— Не знаю, это мама решает.

— Я собираюсь с Оскари в Салоярви.

— Вот как, — ответил он и. ушел в свою комнату.

Эса раздражал его. У меня было трое сыновей. Почему именно Лаури должен был погибнуть, а Эса остаться? Так он иной раз думал. От этих мыслей становилось стыдно, но это не помогало,

Он давно уже потерял внутреннюю связь с детьми и с женой. Да и была ли она когда-нибудь? Что я сумел им дать? Немного денег и немного сплавного леса. Вот и все. Убеждения, которые я пытался им внушить, уже дважды рухнули даже во мне самом.

Его взгляд упал на книгу.

В дверь постучали, но это была дверь совсем другой комнаты.

За порогом стоял лейтенант Каллэ Рэсонен и звал его:

— Эй, Хейкки!

— Входи.

За спиной Каллэ маячили два длинных светловолосых молодых человека в штатском, с фотоаппаратами и вспышками на груди. Они расхаживали словно цапли.

Он посмотрел на писаря, писарь — на него.

— Это два американских журналиста. Хорошие ребята. Мы вчера вечером вместе посидели за бутылочкой. Лошадки просятся на фронт. Ты, наверно, можешь помочь. Они состряпают историю об армии, которая возвращается на новую границу, — протараторил Каллэ. В цивильной жизни он был текстильным фабрикантом.

Финская армия, подтягивающаяся к границе, определенной Московским миром, обманутая, присмиревшая, подчинившаяся превосходящей силе, — все это он остро чувствовал.

А эти синеглазые братья лезут туда. Интервью, сенсации. Совсем недавно их газеты тоже состояли в компании одержимых крикунов, уверявших Европу, что Финляндия показала всему цивилизованному миру образец гуманизма. Будто все могло разом перемениться. Теперь тот же цивилизованный мир видит в этом сенсацию: поглядите, как маленькая финская армия, побитая, отходит к новой границе. Вот остатки героической армии... Как могло случиться, что даже Каллэ в такой день приходит с подобными предложениями?

— Если ты поможешь, эти ребята в долгу не останутся.

Он махнул рукой.

— К счастью, не могу. Единственное право, которое я имею, — посадить тебя на гауптвахту.

Каллэ усмехнулся.

Он объяснил американцам, что его начальник не может им помочь.

— Правда ли, господин капитан, что финские отряды шли в отчаянную контратаку под звуки государственного гимна? — спросил один из них.

— Да, правда, и архангел Гавриил командовал взводом, — огрызнулся он. К подобным вопросам он уже привык: каждую неделю принимал иностранных корреспондентов и давал интервью. Эти тоже, конечно, сочинили беседу с ним еще до того, как явились сюда.

— Ну, ладно. Только эти ребята здорово бы расписали... Да, вот еще что... Торговый советник Туунанен просит узнать у командования Каннасской армии, жив ли его сын. Боится сам спрашивать. Там, говорит, какой-то сердитый офицер сидит. Сам губернатор, говорит, стал наводить справки о своем сыне, как только объявили мир, и ему ответили, что эта сволочь еще жива. Туунанен просит, чтобы ты про его сына узнал.

— И пальцем не шевельну ради Туунанена, — ответил он, испытывая удовольствие оттого, что какой-то офицер так срезал губернатора.

— Как знаешь, я ведь тебя не заставляю, — сказал Каллэ.

Стыдно. Все стыдно. За этих прощелыг, за Каллэ, за себя, Я сначала тоже так думал: жив ли мой сын? Мой сын. Хотя вся армия раздавлена. Хотя сотни тысяч людей остались без крова. Я думал только о своем сыне.

— Я занят... Пожалуйста, катитесь к дьяволу... Идите вы... Делайте что хотите, только проваливайте отсюда... Слышишь, меня тошнит...

Американцы поняли его по тону. Они попятились к двери.

— Не горячись, — сказал Каллэ. — Не хочешь помочь — не надо, мы кого-нибудь другого найдем, кто сможет и захочет... Пошли, ребята, потолкуем с начальством поважнее.

Когда они вышли, он посмотрел на писаря.

— Снова мир на земле, — сказал писарь и усмехнулся.

— Да. И паразиты со всего света подымают головы.

— Эй, папа.

Это Эса. Он встал, подошел к двери и спросил, что надо.

— Ничего, я ухожу. Будь здоров.

— Да, да, прощай. Уходи или приходи, только мне не мешай.

Он вернулся, раздраженный, и стал думать о заседании правления.

5

Хейкки Окса сидит за своим рабочим столом и передвигает на нем предметы. Надо ознакомиться с теми проектами, которые остались с прошлой недели. Надо дать на них заключение. Но мысли разбегаются.

Даже Хурскайнен, старый друг, не поддержал меня.

Вчера вечером состоялось заседание правления. Он доложил об истинном положении вещей. Господа члены правления держались корректно. Они не возражали и не поддерживали. Предоставили вопрос на мое усмотрение, просили как можно скорее подготовить отзыв. Отзыв будет послан исполнителям. «Как можно скорее» — значит в ближайшие дни. Сегодня утром директор уже звонил и торопил с положительным отзывом.

Первый раз в жизни его собственное мнение резко разошлось с мнением начальства. Забудь он о своих позициях, одобри решение правления, можно бы взять отпуск и отправиться в туристскую поездку по Италии. Это была бы награда за покладистость. Скоро пора на пенсию, какой смысл затевать споры с крупными объединениями?

А песчаный берег? Берег как берег, и бог с ним.

Он встает и идет к окну.

Сделаю зарядку и покончу со всем этим делом. Он начинает гимнастику.

Боль в сердце.

Это, конечно, невротическое, чему другому тут быть?

Надо принять решение, потом разобраться с другими делами.

Он возвращается к столу и начинает писать. Это противоестественно, отвратительно. А может, он и вправду просто старый упрямец? Взглянув в окно, он вспоминает о заливе и об острове и обрывает фразу на полуслове. Схватив телефонную трубку, набирает коммутатор, дожидается гудка и набирает номер.

— Алло, — доносится из трубки женский голос.

— Привет, это Кайса?.. Я, я, здравствуй. Я вспомнил, что обещал маленькому Хейкки сводить его в зоопарк, пока мы не переехали на дачу... Мне удобно сейчас. Хейкки может пойти?

— А можно Элине с вами?

— Конечно.

— Хорошо. Я возьму машину и сейчас приеду к тебе. До встречи.

Он кладет трубку, встает, идет в прихожую, берет шапку и быстро спускается по лестнице.

— Мне нужна машина с шофером, — говорит он швейцару.

Кайса с детьми уже ждет его у дверей.

— Дедушка пришел! — кричит малыш Хейкки.

— А у меня новая юбка, погляди, дедушка, погляди!

Это Элина.

— Элина надела ее в первый раз; надо было приберечь к вступительному экзамену, но девочка не утерпела, когда узнала, что дедушка берет ее в зоопарк. Как ты поживаешь, отец?

— Спасибо, хорошо. А вы все?

— Благополучно. Волнуемся немного, попадет ли Элина в школу, но должна бы попасть: Оскари всю весну с ней занимался.

— Попаду. Папа научил меня всем фокусам, а больше там и знать нечего, — заявляет Элина.

— Ну, лезьте в машину.

— Чур, я спереди! — спешит Хейкки.

— А я с дедушкой.

Доехав до берега, они покупают мороженое и ждут паром.

Дед жует сигару, дети едят мороженое.

— А смешной канадский медведь еще там? — спрашивает Хейкки.

— Наверно.

— Я хочу сначала посмотреть на детенышей пумы.

— Не тебе решать, куда мы сначала пойдем. Это дедушка скажет, правда, дедушка? — возражает Элина.

— Сначала пойдем к пумам, правда?

— Хорошо, хорошо.

— Сначала посмотрим канадского медведя, правда?

— Нет, сначала пуму, скажи, дедушка: пуму.

— Пуму, пуму.

— Нет, канадского медведя, скажи: канадского медведя.

— Канадского медведя, сначала канадского медведя.

— Да ведь ты мне обещал, что сначала пуму.

— Сначала пуму, пуму, — соглашается дедушка.

— Ты обещал ей, что пуму, а мне — что канадского медведя.

— Пойдем, пойдем, только парома дождемся.

— Расскажи, дедушка, о Хэйди, — просит Элина.

— Что же мне рассказать?

У них свои версии о Малышке Хэйди[10]. Дед специально прочел обе книжки о ней, чтобы рассказывать Элине, которая тоже читала. Элине нравится, когда дедушка рассказывает так, будто он сам — Дедушка, а она — Малышка Хэйди.

— Так вот, о чем это я...

— О том, как Малышка Хэйди и Дедушка пошли в зоопарк.

— Да, Малышка Хэйди и Дедушка пошли в зоопарк. Малышка Хэйди взяла мороженое, а Дедушка закурил сигару, и они стали ждать паром.

— Не так, расскажи, что они делали в зоопарке... Об этом расскажи.

— Они смотрели на зверей. Дедушка курил сигару, а Малышка Хэйди ела мороженое...

— Потом они пошли посмотреть на диких кошек, — подсказывает Элина.

— Да, потом они пошли посмотреть на диких кошек.

— Расскажи, что там случилось.

— Да, что там случилось... Дедушка взял сигару, а Малышка Хэйди мороженое...

— Ты это уже рассказал.

— Разве? А если Дедушка взял вторую сигару?

— Это уже третья сигара и третье мороженое, — замечает маленький Хейкки.

— Вот как, — говорит дедушка.

Сообразив, что получилось, он усмехается.

— Как у Хемингуэя.

— Что это такое?

— Ничего, один человек, который вечно твердил одно и то же.

Подходит паром. Элине хочется на корму, Хейкки на нос. Они устраиваются посередине. Дедушка слушает, как работает мотор. А мотор твердит все время то же самое, что и он сам.

— Пра-вле-ни-е, — стучит мотор.

Вот паром уже у причала, они выходят, выбираются на песчаную дорожку, покупают мороженое, дед достает сигару, и все трое рядышком начинают подниматься в гору — к зоопарку. На первом же перекрестке вспыхивает спор. Хейкки хочет налево, Элина — направо, а дед желает оставаться при своем мнении и правлению не поддаваться.

Они отправляются прямо вверх.

Сначала останавливаются возле оленей — немецких и северных.

— Как здесь мало людей, — замечает Элина.

— Пойдем кормить медведей, им разрешается бросать сухари.

Это Хейкки.

— На каникулах сюда придет много людей, и зверям станет весело, — продолжает свое Элина.

Потом они смотрят на росомах, и дедушка о них рассказывает. Миновав зайцев и кроликов, они идут навестить лисиц и выдр. На краю бассейна валяются остатки салаки.

— Выдры, наверно, спят, их не видно.

Это Хейкки.

— Выдры неинтересные, пойдем дальше.

Это голос Элины, но он доносится откуда-то издалека. Дед слышит его, но не понимает. Он на озере. Близится рассвет, но солнце еще не встало. Над озером туман. Он не ложился спать, любовался июльской ночью, вдыхал запах развешанного на шестах сена, видел летучую мышь и слушал тишину. Верхушки берез на фоне белеющего неба были так же изогнуты, как на японских гравюрах. Он долго разглядывал их, потом направился к берегу, взял удочки и баночку с наживкой, столкнул лодку в воду, и вот он тут, на озере, метрах в пятидесяти от берега. Он остановил лодку рядом с камнем и насаживает большого червя на крючок. С середины озера доносится шум. Туман становится непроницаемым, но звуки отчетливы. Кажется, будто лодка быстро рассекла воду и села на мель. Ему тогда подумалось, что это большая щука или утка, а может быть, гагара. Но это была выдра. Она показалась позднее, осенью.

Тогда было на редкость теплое и сухое лето. Таким же было и предыдущее. Окуни ушли на глубину, зарылись в ил и, как говорили местные жители, не хватались за удочку. Был июль 1939 года.

— Дедушка, дедушка, идем же, чего ты задумался, — теребит его за полу Хейкки.

— Куда?

— Кормить медведей.

— Медведей? Ну идем. А где у вас сухари?

— Вот, — взмахивает мешочком Хейкки.

Они поднимаются на медвежью горку. Небольшая скала окружена высоким бетонированным забором. Медведи сидят на скале. Это маленькие, с черными спинами, коричневогрудые, остромордые малайские медведи. Заметив людей, они спускаются к забору, встают на задние лапы, разевают пасти и крутят головами. Дети бросают им сухую булку.

Со скалы доносится рычание. Из бетонной щели вылезают в обнимку два медведя. Большой старый медведь и маленькая медведица.

Медведица сидит в объятиях медведя, стараясь от них освободиться. Он обхватил передними лапами медведицу за живот и прижал к себе ее зад. Она ловчится укусить его, но он держит крепко. Он все время трется задними лапами так, чтобы чувствовать медведицу, и урчит басом. Голос у него довольный.

— Посмотри-ка, дедушка.

— Я вижу.

— Ей не вырваться?

— Вырвется.

— А почему он так сидит и тянет ее?

— Они продолжают свой род. Знаешь, как в деревне, когда корову ведут к быку?

— А это бык?

— Нет, это медведь-самец. Бросьте сухари и пойдем.

— А они долго будут продолжать род?

— Не знаю, киньте им остатки булки и пойдем.

Когда все сухари перекиданы и съедены, они уходят к ближайшей клетке. В ней сидит пеликан. Рядом с ним глухарь.

Оглянувшись, дед видит, что медведи проковыляли обратно на скалу и устроились там. Ему приходит на ум совет правления. Со скалы по-прежнему доносится удовлетворенное басовитое урчанье.

Глухарь сушится после купанья. Он методически с силой бьет крыльями и, кажется, не собирается прекращать свое занятие. Им надоедает смотреть на это, и они спускаются с горы.

— Теперь пойдем к кабанам.

Здесь они кидают за ограду куски сахара. Сначала показываются большие боровы и жирные матки. За ними — маленькие кабанчики. Дети пытаются кинуть сахар малышам, но большие все перехватывают. Они обнажают клыки и бросаются на малышей, как только те хотят подойти к сахару.

Вдоль берега они направляются к львам. Отойдя от кабанов метров на десять, дедушка вдруг останавливается и кашляет. На берегу, слившись друг с другом, лежат мужчина и женщина. Мужчина на женщине. Дедушка еще раз кашляет. Взглянув на аллею, мужчина снова прижимается лицом к лицу женщины.

— Пойдемте-ка назад, купим мороженое и выйдем ко львам с другой стороны, — предлагает дедушка.

— Мороженое — это хорошо, — соглашается Элина.

Они поворачивают обратно.

Результат современного жилищного кризиса, думает дедушка. Молодые люди ищут уединения и, не найдя лучшего места, отправляются в зоопарк. Вонючие подворотни их не устраивают. Там не получишь того, чего хочется. И ведь не стыдно же. Нисколько. Бесстыдство, видно, тоже современно. Лет двадцать назад этого бы постыдились и спрятались. А современный мир не прячется. Только что не урчат. В остальном — такие же медведи.

— Ты почему улыбаешься, дедушка?

— Просто так.

— Скажи, ну скажи!

— По-моему, эти малайские медведи...

— Вот было бы здорово, если бы все люди превратились в медведей, — принимается фантазировать Хейкки. — Мы бы жили тогда на такой скале, лазали бы там и дожидались, когда люди принесут нам сухой булки и сахару.

— Какие люди? Ты же сказал, что все люди стали бы медведями.

— А те медведи, которые превратились бы в людей, — парирует Хейкки.

По дороге к львам они присаживаются у птичьего пруда.

— Когда мы пойдем домой, дедушка?

Это Хейкки.

— Тебе надоело?

— Мы уже все посмотрели.

— Проголодался?

— По-моему, можно идти. Здесь нет ничего интересного.

Это Элина.

Дедушка думает об отзыве с недописанной фразой, оставшемся на столе. Не хочется уходить. Но он встает.

— Идем.

Переправившись на пароме в город, они идут к трамваю, садятся и едут восемь остановок. Потом выходят, возвращаются немного назад и идут по боковой улице. Второй дом.

— Ну, до свидания.

— Пойдем к нам.

— Я спешу. До свидания.

— Пока. Спасибо, дедушка.

Он смотрит, как дети открывают дверь и исчезают на лестнице.

Спешит? Куда ему спешить? Колебаться и нервничать.

Придется это все-таки сделать, раз не сделал раньше. И он направляется к стоянке такси.

6

С того дня, когда отзыв остался лежать на столе недописанным, он больше ни минуты не колебался. Возвратясь на работу, он порвал его и объявил, что для подготовки предложений ему потребуется время.

Ни о какой отсрочке не может быть и речи, отзыв нужен тотчас же, сказали ему.

На это он не согласился. Он хотел оттянуть постройку хотя бы на одно лето.

Правление послало к нему директора.

С ним он разделался легко. Так ему, во всяком случае, казалось.

Потом явился Хурскайнен, старый друг. Их мнения совсем разошлись. Затем его вызвали на заседание правления, попросили доложить о состоянии дела. Его спросили, сколько времени ему еще потребуется. Он обещал справиться за год. За этот срок он мог бы подыскать для завода и пристани другое место. Ему ответили молчанием. Потом разрешили идти. После этого правление направило к нему своего врача.

Да. Теперь он сидит дома за письменным столом, с нераскрытыми мемуарами фон Папена и открытым томиком любимого поэта.

Ему некуда спешить. У него отпуск. Сегодня был последний рабочий день.

Пожалуй, и все мое служебное поприще окончено.

Это не очередной, а вынужденный отпуск.

После врача с дружеским разговором пришел директор. Директор Няятялампи — доброжелательный человек средних лет. Нынешние руководители предприятий держатся дружелюбно.

Директор долго сидел в его кабинете, говорил о творческом труде инженера, спросил о чем-то из области математики, обронил несколько слов о ненадежности мировой политики и о живописи. Это было все, что он выучил или что вбили ему в голову для исполнения роли директора. С образованными подчиненными старого закала надо уметь держаться просвещенно, вот и все образование.

Так он думал, пока Няятялампи разговаривал.

Потом тот принялся деликатно обсуждать его работу в должности заведующего отделом. Говорил, какая это интересная и ответственная работа. В осторожных выражениях, рекомендуемых психологами, он коснулся связанных с такой работой умственных перегрузок, которые могли отразиться на нервах. Он дал понять, что правление относится к предложениям заведующего отделом с уважением и признательностью. Поэтому оно согласно ждать его окончательного решения. Но поскольку очевидно, как об этом свидетельствует... — и так далее, и тому подобное. С этого легко было перейти к тому, что он, Хейкки Окса, несомненно, переработался за последнее время. Иначе говоря, его предохранители перегорели. Что он уже стар, упрям, и нервы у него не в порядке. Вот что имел в виду директор.

Потом последовало дружеское предложение длительного отпуска. На все лето. Дать отдых нервам. Расслабиться. Восстановить силы. Насладиться жизнью. Директор тоже рекомендовал заграничную поездку, даже за счет учреждения. Таково якобы было и предложение доктора.

Лично он и правление будут, видите ли, рады встретить осенью старого заведующего отделом помолодевшим и бодрым. Иначе говоря, ему следовало отказаться от сопротивления, подтвердить, что проект закончен, и одобрить строительство. Этого Няятялампи, конечно, не сказал, но именно это имел в виду.

Директор улыбался и говорил. А он все вспоминал малайских медведей на скале, и ему казалось, что он беседует с медведем.

Потом директор встал. Он тоже встал.

Небольшой, лысый, с виду сильный человек. Стоя рядом с ним, он смотрел на директора почти сверху вниз, таким маленьким тот казался.

Что может быть беспомощнее разбитого, неуверенного в себе большого, старого человека, которому предстоит принудительный отпуск?

Вид, наверно, совсем жалкий.

— Кристина, ты можешь зайти ко мне на минутку?

Когда Кристина вошла, он выпрямился.

— Я в отпуске.

— Почему же ты раньше не сказал? Как мне теперь успеть? К счастью, недели две назад я заказала два новых костюма.

— Не волнуйся, сядь, спешить нам некуда.

— Некуда спешить? Господи боже мой, знаешь, сколько времени отнимают приготовления в дорогу?

— Время у нас есть. Я взял длительный отпуск.

Вернувшись с работы, он весь вечер размышлял, сказать ли жене про вынужденный отпуск, и решил пока,не говорить. Хурскайнен намекнул, что об этом никто не узнает, даже его подчиненные. Таким образом, правление оставляет открытым обратный путь.

— На какой срок?

— Во всяком случае, на все лето. Я крепко работал, так что...

— Я всегда говорила, что человеку с твоим положением следует иметь больше шести недель отпуска... Прекрасно... Теперь мы сможем побывать еще во Франции и Испании.

— Конечно, и правление готово оплатить дорогу, если я соглашусь.

— Еще бы ты не согласился. Ты в самом деле все прекрасно устроил, — сказала Кристина.

— Все ясно, остается только один вопрос.

— Какой?

— Хочу ли я провести так отпуск?

— Надеюсь, ты захочешь: ведь это будет для меня великое удовольствие.

— А для меня нет. Я в этом совсем не так уверен.

— Что это значит?

— Именно то, что я говорю.

— Но дело, очевидно, не только в твоем нежелании?

— Только в этом.

— Ого, значит, ты не хочешь в Италию?

— Ничуть. Откровенно говоря, мне отвратительны эти туристские поездки и вообще все заграничные поездки, кроме тех, когда можно встретиться с коллегами по профессии. Какого черта я буду делать, например, в Италии или в Париже среди других путешествующих балбесов?

— Ну-ну, не горячись. Ты нездоров?

— Может быть. И путешествовать я не поеду. Италия! Италия, которую увидишь в такой поездке, ничего общего не имеет с настоящей Италией. Это банальная и скучная трата времени. Прекрасная Италия! Туристы ничего не знают о ней. Та Италия, которую они видят, ничего не стоит. Каждый уголок набит потаскухами мужского и женского пола, повсюду кишмя кишат воры, нищие, бандиты. А кто виноват? Туристы. Эти балбесы испортили и продолжают портить Италию. Иноземные нашествия не так ее разрушили, как туристы. Международные походы путешествующих балбесов после второй мировой войны разорили Италию больше, чем нашествия всех варваров, вместе взятых... То, что туристы видят в Италии, — дешевка. Но даже это они портят. Трудно представить себе более грубых, тупых, скотоподобных тварей, чем туристы. Я уверен, что ни один гунн не сравнился бы с ними в душевной косности и невежественной жестокости. В двадцатые годы Италия была еще совсем другой страной, чем нынче. И Париж. Туристы испортили в Париже прелестные старые уголки. Когда я был там в прошлом году на открытии строительной выставки, наши французские хозяева спросили нас, не желаем ли мы развлечься. Мы пожелали. И тогда эти дьяволы повели нас в кабак, где полуголые женщины стали лезть к нам на колени. В двадцатые годы такое не могло прийти в голову даже французам. Вот и видно, к чему идет Париж, — а виноваты в этом только туристы.

Кристина уставилась на него,

— Как ты выражаешься.

— Прости, я погорячился, и не без причины,

— Значит, ты не хочешь в Италию?

— Нет.

— Даже ради меня?

— Кристина, оставь эту демагогию. Дело не так просто, его нельзя решать только так или иначе. Мне надо летом как следует подумать и посоветоваться насчет одного дела. Если я его одобрю, оно будет снято с повестки дня и я стану свободен как птица небесная. Значительные лица ждут, чтобы я его одобрил,

— Его надо только одобрить?

— Надо решить — да или нет.

— И ты можешь его одобрить, если захочешь?

— Формально — хоть сейчас. На это понадобится не больше пяти минут: поставить свою подпись под проектом, и все готово.

— Почему же ты его сейчас не одобришь? Тогда и с плеч долой.

— То-то и оно. Я ведь могу и отказаться.

— Но раз начальство хочет, чтобы ты одобрил, надеюсь, ты так и сделаешь?

— А если я не хочу?.. Послушай-ка, Кристина, я расскажу тебе, как обстоит дело... Мое мнение расходится с мнением начальства, а оно ждет, что я с ним соглашусь... Что бы ты сделала на моем месте?

— Была бы того же мнения, что и начальство.

— А если бы ты верила в свою правоту?

— Я подумала бы о своих детях и своем муже, — говорит Кристина.

Она имеет в виду: о детях и о жене. Именно так он и поступал всю жизнь. Сколько он одобрил проектов, которых никогда не одобрила бы его собственная совесть, если бы не забота о детях и о жене. Он как-то не замечал раньше, что десятки раз отстаивал интересы правления только потому, что заботился исключительно об интересах детей и жены, боялся за них и за себя. Обыкновенный служащий средней руки. Маленький человек, только большого роста. Вот что он такое. А маленькому человеку со средним жизненным уровнем не по средствам высокие идеалы, ему надо думать о семье: об акциях, о даче и машине, о детях и внуках, об их акциях и деловых успехах, о собственном пенсионном возрасте. С точки зрения современного сына отец, который, выходя на пенсию, не может оставить сыну кругленький капиталец лесом или акциями, — жалкий отец.

Он тоже всю жизнь так думал.

Он стремился к высоким идеалам, но никогда не мог их себе позволить: вечно приходилось добывать деньги и имущество для семьи. Это и есть свобода личности по западным понятиям. Я ведь просто вьючное животное — так мне всегда казалось. Маленький пугливый мул, который должен ежедневно таскать деньги и товары.

— Я тебя не понимаю, — говорит Кристина, и он слышит по ее голосу, что она действительно не понимает. — Ты говоришь какие-то странные вещи.

— Может быть, я расстроен. Может быть, правление право. Я приму какое-нибудь решение, и тогда мы поговорим о путешествии, но на это потребуется не меньше месяца.

— Значит, мы, как обычно, поедем на дачу?

— Да.

— Когда?

— Когда тебе удобно.

И они решили перебраться в начале следующей недели.

7

В первый же день своего отпуска он решил сходить к доктору. К Юсси. Теперь он сидит в приемной Юсси, держит в руках газету и скользит взглядом вдоль стен, потолка и пола. Взгляд останавливается на картине, которая висит на стене. Это летний пейзаж с берегом озера, песчаным пляжем и лодкой в камышах.

Какие у Юсси безобразные картины, думает он, уставившись на пейзаж.

Это был Юсси, тот мальчик, тогда, летом.

В те годы у них на даче гостили школьные приятели Пентти и Эсы. Пентти и Юсси было тогда по шестнадцать лет. Вся семья сидела в лодке: Кристина, Кайса, Эса, Пентти, Юсси и он. Лаури был в отъезде. Они катались вдоль песчаного берега, огибая камыши. Не то собирались куда-то купаться, не то возвращались с купанья. Этого он не помнит. Каждый раз, когда семья отправлялась вместе купаться, он сидел с удочкой на корме. Кристина гребла. Он помнит, как нехотя держал тогда удочку. Был тихий августовский день, ярко-синее небо казалось высоким. Когда он меньше всего этого ожидал, рыба клюнула. Она была такая огромная, что ее не удавалось втащить в лодку без сачка. Он велел Эсе выпрыгнуть из лодки и сплавать на берег за сачком. В таких делах он всегда оказывался непредусмотрительным. Эса прыгнул и поплыл.

Метровая щука тянулась за кормой, касаясь поверхности воды. Эса плыл, Кайса торжествовала, Кристина удовлетворенно потирала руки: вот как наш отец рыбачит, милый Хейкки... Смотри не упусти ее... А Пентти нервно зудел: ой, сорвется, ой, дай-ка я, не то она сорвется. Солнце стояло высоко в яркой синеве. Большая гладь озера была спокойна, как зеркало вселенной. Потом среди других голосов он услышал:

— Дядя Хейкки, у вас же есть финка.

Эта минута живо сохранилась в его памяти. Он не раз с грустью возвращался от былых картин к новой действительности. С особенным сожалением вспоминалась ему именно эта история.

— Дядя Хейкки.

Да. Это был Юсси. Юсси посоветовал всадить финку в брюхо щуке и так втащить ее в лодку.

— Дядя Хейкки.

Кто-то коснулся его плеча. Он поднял глаза и вспомнил, где находится. Перед ним стоял Юсси в длинном белом халате. Острые синие глаза смотрели на него спокойно сквозь очки в светлой оправе. Светлые волосы Юсси поредели, лысина просвечивает, виски обнажились.

— Здравствуйте, дядя Хейкки. Простите, пожалуйста, что вам пришлось ждать. Теперь я свободен. Узнал, что вы пришли, и отменил другие дела.

Они пожали друг другу руки, осведомились о новостях и прошли в кабинет. Юсси узнал, что дела Пентти в химической промышленности идут успешно, поскольку времена нынче хорошие. Хейкки услышал, что Юсси почти отказался от частной практики, так как больница поглощает все его время. Что раньше у него было больше частных пациентов, да и теперь они нашлись бы, стоит только захотеть. Но он не хочет, потому что, по его мнению, психиатр, занимающийся в Финляндии только частной практикой, — шарлатан... Он предпочитает быть обыкновенным невропатологом, а не модным психиатром.

— ...Душевный человек, душевная травма, душевный разговор — это все допускается, но душевнобольной не желает быть душевнобольным.

Хейкки усмехнулся... Перед ним прежний энергичный Юсси, который любит затолкать в одну фразу все мыслимые и немыслимые вещи.

— Послушай-ка, Юсси, научи ты меня, как привести в порядок нервишки.

— Не может быть, чтобы ваши нервы были не в порядке.

— Я и сам, честно говоря, не очень в это верю, но иной раз кажется, будто и впрямь что-то не так. Во всяком случае, их надо бы подремонтировать.

— Вот оно что. А почему, позвольте узнать, вы полагаете, что дело в нервах?

— Да потому, что я уже давно запустил свои дела, не могу сосредоточиться. То есть я, конечно, их выполняю, но только в самую последнюю минуту, и то нехотя. Мне стало казаться, что я теперь не гожусь даже на то, чтобы сидеть в трамвае. Работа меня тяготит, не могу собраться с мыслями. Разве это не нервы?

— Нервы, конечно, тоже, но мне трудно установить причину болезни. Для этого нужно обследовать сначала одного пациента — дядю Хейкки, потом другого — все руководство вашего учреждения; только после этого можно сказать — нервы ли тут повинны и у которого из двух пациентов они развинтились. А вы, значит, хотели бы привести себя в прежний порядок?

— Да. Вот именно.

— Расскажите-ка мне, каким он был, этот прежний порядок, чтобы я знал, чего вы хотите,

— Ты же меня знаешь.

— Вы, кажется, не пили?

— Нет, и теперь не пью.

— А членом какого-нибудь клуба раньше состояли?

— Состоял и сейчас состою, но редко хожу туда скучать.

— Я так и думал. А охоту не бросили?

— Бросил.

— Зато рыбачите целое лето напролет?

— Не забыл, значит.

— И ухаживаете за садом и за внуками на даче?

— Конечно.

— И читаете, как прежде?

— Да.

— И предпочитаете Минковского, например, Агате Кристи и Сименону?

— Имена эти я слыхал, но Минковского...

— Да они и не стоят знакомства... Ну, так... А теперь... расскажите мне что-нибудь о свеженьких политических скандалах.

— Кое-что я иногда слышу... Всюду о них говорят, но я не могу вспомнить сейчас ни одного.

— Постарайтесь припомнить... А какие шлягеры теперь поют?

— В одном, кажется, есть такие слова: «Юноша смуглый, он бороздит океаны, и губы шепчут: люблю тебя».

— Верно, верно, но с тех пор прошло уже тридцать лет.

— Неужели так много?

— А поновее ничего не припомните?

— Вот один: «Это так хорошо, c'est si bon», но с тех пор тоже, кажется, прошло тридцать лет?

— Этот — пяти-шестилетней давности. А расскажите-ка мне что-нибудь о скрипичном концерте Стравинского.

Хейкки Окса принялся рассказывать. Юсси прервал его в самом начале:

— А что Шостакович сейчас сочиняет?

— Он только что закончил Десятую симфонию, но я еще не успел ее достать, ее еще нет в Финляндии,

— И вы, конечно, продолжаете считать, что так называемый модерн в живописи, который вырос из кубизма и развивает его манеру, старомоден?

— Несомненно.

— И все-таки вы хотите стать прежним, дядя Хейкки? Господи, да ведь вы же прежний! В ваших представлениях нет никакого изъяна.

— Нет, не прежний. Раньше я не был подавлен. Теперь подавлен. Это мешает мне сосредоточиться. Лишает энтузиазма. Мне кажется, что я уже слишком старый и неуклюжий, стою у всех на пути и занимаю слишком много места. Но, несмотря на это, мне хочется сопротивляться. Иногда мне кажется, что все идет шиворот-навыворот... Что-то со мной неладно.

Юсси выслушал, потом медленно произнес:

— Конечно, но что именно?

— Может, дело в том, что я старею? Старому всегда трудно удержаться на одной волне с молодыми. Но при этом мне часто кажется, что душой они старше и консервативнее, чем я.

— А вы на самом деле чувствуете себя старым?

— И да, и нет. Когда попадает в руки хороший проект, возраста не чувствуешь. Просто приятно с ним работать. А когда надо сопротивляться, чувствуешь себя нудным и бесполезным старикашкой, который отстал от прогресса.

— Один вопрос, дядя Хейкки, это поможет нам разобраться... Это не мое дело, но это касается вас... Как бы это... Какие у вас отношения с женой, и какими они были прежде?

— Это всё ваши выдумки, они тут ни при чем.

— Уверяю вас, дядя Хейкки, совсем не такие выдумки, как вам кажется.

— Тем не менее с моими заботами это не имеет ничего общего.

— И все-таки я как врач спрашиваю, продолжается ли у вас семейная жизнь во всех ее аспектах? Ведь тете Кристине уже пятьдесят семь.

— Этого я тебе рассказывать не стану. Учти, что ты для меня не врач, а прежний Юсси, который кое-что понимает в нервах. Вот и все.

— Да или нет?

— У меня сын — твой ровесник, а у сына дочь собирается на конфирмацию.

— Ну ладно. Вы по-прежнему не терпите двусмысленных анекдотов?

— Никогда их не понимал. Мне они кажутся просто безвкусными, хотя многие их любят рассказывать. В двадцать восьмом году я слыхал один такой анекдот на конференции инженеров-строителей в Париже, потом услыхал тот же самый на следующей конференции — через пять лет в Берлине, а в чем там соль, так и не понял.

— А зигзагов у вас никогда не бывало?

— Что это такое?

— Ну, развлечения в мужской компании. В Париже, например... После заседания хочется освежиться: вкусная пища, вино, но если нет женщин... Понимаете, иногда такая девочка... А мужчина в полном соку, и ему кажется, что он попал в свою стихию.

— Я никогда не мог. И не думаю, чтобы в нашем кругу такое случалось. Мы для этого слишком рассеянны. Однажды в Париже нас отвели в такое место, где голые девицы стали забираться к нам на колени... Мы все ушли. Они липли, словно мухи.

Юсси умолк. Видно, не о чем больше спрашивать.

— Что же ты посоветуешь? Этим летом мне надо принять очень важное решение, но сначала я хочу разобраться в себе самом, чтобы потом уже не колебаться. Научи меня.

— Вы относитесь к работе слишком серьезно и ответственно, чтобы я мог вас учить. Если бы вы согласились быть техническим исполнителем, которому нужна только зарплата, я бы мог вам посоветовать. Ведь в современном мире ответственность лежит на плечах таких людей, которые о ней даже не догадываются. Человеку, на которого ответственность не возложена ни формально, ни по должности, надо забыть о ней. Пусть ваше начальство катится в тартарары, если ему нравится. Это не ваше дело. Не ваша забота. Постарайтесь не думать о том обстоятельстве, которое вас гнетет. Забудьте его совсем. Все это мелочи, они ничего не значат. Развлекайтесь, ходите в свой клуб, побольше ешьте, пейте что покрепче да получше. Вы совершенно здоровы. Принимайте мир таким, каков он есть, и постарайтесь отыскать в нем что-нибудь порядочное и славное, даже если он, по-вашему, совершает свой последний путь.

8

Он сидел в саду, смотрел на газон, на тюльпаны, на детские коляски и детей, но не видел их.

Многим хочется знать, что они будут делать в этот час через пять лет, какие будут при этом обстоятельства, каков будет мир, какое общественное положение в нем они будут занимать. Я предпочел бы знать, что я делал в этот час пять, восемь или двадцать лет назад. И как думал тогда. А может быть, я вообще ни о чем не думал? Мне кажется, я лучше знаю, что будет через пять или десять лет, чем то, что было пять, десять лет назад. Это я забыл. Вспоминаю только разрозненные картинки, а не мысли. Я из тех людей, которые не умеют думать, не подчиняясь окружающим обстоятельствам. Нашими мыслями управляла жажда материальных выгод, прикрытая благопристойными одеждами. Вот как оно было. Я только воображал себя независимой личностью. Едва ли не все, что я считал истиной, было чистой шумихой, а мое мудрое мировоззрение оказалось мешаниной смутных иллюзий и выдохшихся фраз. Они уже давно устарели и утратили вкус.

Вспомнив, что Кристина ждет его к завтраку, он встал и направился к дому, но пришел с опозданием.

— Где ты был?

— Бродил по городу.

— Эса пришел. Мы не знали, когда тебя ждать, и сели за стол. Иди есть кашу.

Эса ест. Знакомая картина. Каждый раз, когда он приходит домой завтракать, Эса уже ест, и когда встает из-за стола, Эса продолжает есть. Куда в него столько лезет?.. А ведь не толст, скорее даже худощав.

— Добрый день, Эса.

— Здравствуй.

Кристина ставит тарелку с кашей перед Хейкки.

— Мы с Эсой решили, что когда ты покончишь с проектом и поедешь за границу за счет правления, Эса мог бы поехать с нами.

— Меня не тянет в эту поездку.

— Теперь нас трое, и поскольку двоим она нравится, третий должен подчиниться решению большинства, — говорит Кристина,

— Я мог бы перенести отпуск, если вы поедете.

— А когда он у тебя начинается?

— В июле, но я могу передвинуть. У меня, наверно, не будет другого такого выгодного случая все сразу увидеть. Я и подумал — почему бы не присоединиться к вам, если вы поедете? И мама советует. Хотя я, конечно, не буду там все время разгуливать с мамой.

И мама, значит, советует. Так.

Это он часто слышит от Эсы. С тех пор как тот научился говорить. Уже скоро тридцать шесть лет. Когда Эсе подошло время выбирать — где учиться дальше, он хотел отдать мальчика в профессиональную школу, поскольку из его учебы ничего не получалось. Но «раз мама советует, то...» Так было всегда. Разве мы могли отдать сына в обыкновенную профессиональную школу? Мальчик должен был во что бы то ни стало окончить среднюю школу. Кристина всегда помогала сыну. Все время, пока он учился. По два года терпеливо учила с ним программу одного и того же класса, и Эса все-таки окончил среднюю школу. Потом Кристина потребовала моей помощи. Эса должен получить хорошую службу. Я предложил сельскохозяйственное училище — Эса всегда любил лошадей и сельские работы.

— Сельскохозяйственное училище? Да ведь оттуда выходят агрономы, неужели ты думаешь, что мы впряжем Эсу в такую работу? — сказала Кристина.

Именно так я и думал. Я думал, что Эса был бы счастлив на честной физической работе. Но из этого ничего не вышло, Кристина хотела чего-нибудь поизысканней.

И дело было не только в этом. Эса значил для Кристины больше всех других детей, потому что требовал самых больших забот. Это правда, что без Кристины он не стал бы тем Эсой, который сидит тут теперь в свой обеденный перерыв и уминает кашу. У этого Эсы собственная трехкомнатная квартира, хорошая машина, немного денег в банке, немного строевых сосен в лесу, а самое главное, этот Эса — привлекательный и благовоспитанный мужчина. Потому что Эса — не заброшенный человек, а любовно взращенный сын, счастливый продукт воспитания. Это заслуга Кристины. Кристина стирала ему рубашки, экономила для него сваи карманные деньги, одевала и заставляла меня покупать мальчику игрушки и машины. Парню никогда не пришлось потратить на себя ни одной марки.

Но, несмотря на все это, Эса только что сказал: «Я, конечно, не буду там все время разгуливать с мамой». Меня, отца, это оскорбляет, а мать нет. Кристине даже в голову не придет обидеться. А скажи такое кто-нибудь другой — я, Пентти или Кайса, Кристина рассердилась бы.

— Тебе придется согласиться. Ведь должен же и Эса когда-нибудь совершить настоящую заграничную поездку. Как все другие.

Всегда Кристина ведет к этому.

Когда Пентти женился и приобрел квартиру, Кристина сразу заговорила, что Эсе тоже нужна квартира. Так же было, когда выдали замуж Кайсу и она уехала из дому, а Эса все еще жил дома. У Пентти была машина, Эсе тоже понадобилась машина.

И Эса получал все, что имели другие. Разница состояла в том, что это я, отец, добывал для Эсы то, что другие дети добывали себе сами. А парень, видно, даже не чувствует, что Кристина для него сделала. Свободное время господин конторщик проводит в кино, на спортивных состязаниях, общественных пляжах, в ресторанах шестого разряда с программой кабаре, читает детективы и сексуальные романы, водится с кондукторами, конторщиками и стюардессами. Ищет общества себе подобных и старается сберечь каждую марку, которую получает. И действительно сберегает, потому что Кристина продолжает вести его хозяйство.

А Лаури погиб. Эсу даже не ранило, как Пентти. В пору самых тяжелых боев у Эсы выскочили фурункулы, и он валялся с ними в госпитале. Фурункулы. Именно тогда пришло извещение, что жизнь Лаури навсегда оборвалась.

— Ты о чем задумался? — спрашивает Кристина.

— Об этом деле.

— Вот и хорошо. Очень было бы славно, если бы и Эса...

— Да, да.

— Это был бы для меня такой выгодный случай, что...

— Чем ты нынче занимаешься?

— Вчера ездил с Оскари на дачу, — отвечает Эса,

— Да, в самом деде. Ну, как там?

— Мы были на Салоярви. Оскари пробовал подцепить щуку, но, похоже, в этом озере нет рыбы, — говорит Эса. Оскари — его зять, муж Кайсы.

— В Салоярви? Там есть рыба. Я каждое лето ловил. Вечно ты все обобщаешь. Не поймал однажды, и сразу говоришь, что рыбы вообще нет. А я знаю, что есть.

— Не горячись, папа.

— Я не горячусь, но Эса судит так во всех делах, и это меня раздражает.

— Мне все равно, есть там рыба или нет, — говорит Эса, и голос у него вялый. — Вечно отец талдычит одно и то же.

— Оба вы хороши, ешьте, наконец. Хейкки, у тебя все остынет.

— А сирень там уже цветет? — спрашивает Хейкки, лишь бы что-нибудь спросить.

— Я не заметил, — говорит Эса.

Очень на него похоже. Парень ничего не замечает, только то, что его самого интересует, а уж это-то наверняка не заслуживает внимания, думает отец.

Они встали из-за стола, и Хейкки ушел в свою комнату. Даже не заметил, цветет ли сирень, хотя весь двор засажен сиренью. Меня просто раздражает этот парень. Бог с ним. Стоит ли мне вообще думать о детях, мне, который оказался несостоятельным и как должностное лицо, и как отец. Если я не подпишу проект, начальство отправит меня на пенсию и возьмет на мое место другого, Сэвандера, например, или какого-нибудь новичка, которого навяжут политиканы.

Что я сумел дать трем своим сыновьям?

И особенно Лаури. Что я дал ему? Когда Лаури погиб, мое собственное представление о мире тоже рухнуло.

Лаури?

Он встал, вышел в переднюю и взял куртку.

— Ты куда?

— Схожу по делам.

— Обедать придешь?

— Конечно.

Он доехал на трамвае до ворот кладбища и направился к братским могилам. Сначала шел по центральной аллее, потом свернул налево, сделал шесть шагов в сторону и остановился перед мраморным обелиском.

На нем лежит веточка сирени. В его сознании на минуту всплыла Кристина, но тотчас же исчезла.

Лаури Лэви Окса

26.2.1921 — 16.7.1941

Двадцать шестое февраля. Был довольно теплый день. Мороз спал. Я проснулся ночью оттого, что пошел снег. Предыдущей ночью у Кристины начались схватки, и к вечеру мальчик родился.

Я зашел вечером к Кристине и сыну, но мальчик был похож на что угодно — на монгола или ворону, только не на ребенка, каким я его себе представлял.

Тот вечер я провел дома в одиночестве. Что я тогда читал? Не помню. Какое-то исследование о японской культуре. Помню, меня удивляло: почему почти все названия японских кораблей оканчиваются слогами: «ма», «ру».

Это я помню. Проснулся ночью. Я стал отцом, и шел снег. Это я хорошо помню. Я думал о том, какое счастье для ребенка — родиться в свободной северной стране, свободу которой я сам добывал три года тому назад с оружием в руках.

Я рассказал об этом Лаури, когда он учился в школе и мог это понять.

А потом, в другой раз:

— Лаури, эй, Лаури!

Группа студентов высыпала из ворот на улицу. Все в темных костюмах и белых шапочках. На улице было пустынно. Я стоял на другой стороне и смотрел на ворота. Ребята не заметили меня. Хилый, очкастый светловолосый юноша оглянулся, увидел меня и перебежал дорогу.

— Привет, папа. Я думал, ты с мамой.

— Я ушел. Иду на работу. Остановился тут на минутку. Вы куда?

— Идем на могилы героев, несем цветы.

— Положите несколько роз и тем, другим.

— Да ведь у них и порядочных могил нет, цветы положить некуда.

— Где-нибудь положите. Джентльмен должен уважать своих врагов... в том числе и казненных.

Стояла тишина. Приятели остановились на другой стороне улицы, ожидая Лаури. Лаури кивнул ему.

— Хорошо, я положу, хотя ребятам это не понравится.

— Счастливо. Вечером встретимся.

Я старался идти непринужденно, потому что знал — Лаури смотрит мне вслед. На углу я оглянулся. Студенты удалялись. Первая группа ушла уже далеко и становилась все меньше. Из ворот высыпали новые шумные группы.

Летом Лаури ушел в армию, а вернувшись оттуда, продолжал учение. Но сначала он совершил небольшое путешествие за границу. Весна 1939 в Париже — это было приятное для Лаури путешествие. Потом была армия, потом снова физика. Из Лаури получился бы хороший физик, а не такой недоучка, как я. Мне тоже надо было заняться прежде всего физикой.

Хейкки Окса уставился на другую дату памятника: 1941.

Семья собралась в столовой смотреть, как Лаури укладывает вещевой мешок. Нет только Пентти. Он как раз отбывает воинскую повинность. Кристина разливает чай.

— Ну вот, Лаури...

— Спасибо, мама, — говорит Лаури и смотрит на Кристину, потом на отца.

— В нашей семье теперь два офицера.

Это Эса.

— В землячестве, говорят, сейчас большие празднества, проводы в армию, — говорит Лаури.

— А ты почему не пошел?

— Из нас, стариков, никто не пошел.

— Да, ты теперь совсем другой человек, чем в начале «зимней войны».

— Я ведь почти все время служил в учебном центре.

— Но в конце попал на передовую, а это опыт.

Лаури усмехнулся.

— Это было совсем не то, что мы себе представляли.

— Вот будет шикарно, когда в нашей семье появятся четыре офицера, — разглагольствовал Эса, — капитан и трое прапорщиков, когда я тоже уйду на войну и стану прапорщиком.

— Я капитан только на домашнем фронте.

— А Лаури теперь произведут в лейтенанты, ведь произведут же?

— Не знаю, да и знать не желаю.

— Чай остынет, — говорит Кристина.

Они садятся за стол. Когда выпито уже по две чашки чая и никто ничего не говорит, кроме Эсы, заикнувшегося пару раз об офицерах, да Кайсы, сказавшей что-то матери про новую юбку, Лаури встает.

— Пора идти, — говорит он.

— Папа и Эса проводят тебя, — говорит Кристина и бросается Лаури на шею.

— Теперь, когда вспыхнет война и если она вспыхнет, мы не окажемся побежденной стороной, — говорит он и хватает руку Лаури.

— Молчи, — говорит Кристина.

— Это правда, — говорит он.

— Это не так просто, отец. Позапрошлой зимой именно так и оказалось. Это не так просто... Отец, послушай... Я, да-а... — говорит Лаури и закидывает вещмешок за плечо, потом идет к двери, — Я бы хотел, чтобы отец и Эса не провожали меня. В тот раз мне хотелось быть с мамой. Останьтесь все здесь, тогда и мама с Кайсой будут как будто со мной.

Лаури взмахивает рукой, открывает дверь вещмешком, и — его уже нет.

Потом Лаури вернулся. Он прибыл с какой-то речки. Он и его рота переправлялись через нее. Они начали переправу под утро, в четыре часа, а к четырем часам дня от всей роты осталось шестнадцать боеспособных солдат. Остальные были либо ранены, либо убиты. Погибли все офицеры, кроме прапорщика четвертой команды, который остался жив, но, узнав об участи товарищей и осознав ее, сошел с ума. Все они были молоды.

Лаури прибыл в гробу, и вместе с другими юношами его торжественно проводили на кладбище. Пастор произнес трогательно красивую речь. Кристина плакала. Он вспомнил, что Лаури хотел заниматься физикой, и тоже заплакал. Пастор продолжал говорить. Это было красиво, но он не понимал слов, потому что речь шла о Лаури. Будь на его месте Пентти или Эса, может быть, он и понял бы, а с Лаури он не мог их связать. Он думал о реке и о юношах. То, что раньше считалось торжественным и почетным, теперь обернулось страданием.

Ему стало казаться, что это дурной сон, что с юношами случилось несчастье, виновник которого — он сам.

Потом наступили бессонные ночи. Он даже боялся заснуть, чтобы не приснилось то, чего уже нет.

Великая и свободная Финляндия, о которой он говорил сыну, рухнула тогда, когда на крышку гроба упала последняя лопата земли. Потом из винтовок трижды выстрелили в воздух, гроб стал исчезать под землей и военный оркестр грянул гимн, подхваченный присутствующими: «Наш край, наш край, наш край родной...»

Мальчик погиб, а он стоял у могилы и мучительно думал: где найти твердую почву своим убеждениям?

С этими думами он так и стоит тут по сей день.

Кристина ждет его к обеду. Но он не торопится домой. Сначала надо побывать у Пентти.

9

Ему пришлось ждать Пентти почти целый час. Темноволосое существо, у которого вместо лица красный, широкий эллипс, обрамленный до самых глаз сооружением, высмотренным в фильмах, объявило ему безапелляционно:

— Занят. И ушло.

Он сидел в приемной и рассматривал стены. Смотрел на гравюры. Отечественные. Послевоенная финская графика достигла довольно высокого мастерства, но только в технике, во внешних приемах. По содержанию в ней нет ничего нового. Она родилась с опозданием на тридцать лет. Наши графики стремятся только к одному — считаться художниками.

Смешно.

Они рисуют не лучше меня. Покупает этот Пентти что попало. Кто-то, конечно, ему посоветовал.

Конторское диво проходит через приемную и исчезает в дверях, прежде чем он успевает встать.

— Постойте!

Диво возвращается и натягивает на свои органы зрения и речи такое выражение, которое называется приятной манерой обслуживания. Это условный рефлекс. Конторские красотки действуют всегда одинаково. Как дрессированные животные, они реагируют на определенные раздражители. В данном случае я — такой раздражитель, на который следует осклабиться.

— Чем могу быть полезна?

— Сколько времени этот самый Пентти собирается быть занятым? Мне надо с ним поговорить.

— Минуточку, прошу вас, — говорит женщина и упархивает за дверь.

Минуточка длится и длится, прежде чем вестница возвращается.

— Пожалуйста, директор свободен.

— Неужели свободен? — говорит он.

— Простите?

— Я сказал, неужто он в самом деле свободен? — повторяет он зычным голосом. Он видит, как женщина пытается его понять, видит, каких границ достигает ее мысль, прежде чем оборваться, и тогда вокруг ее рта появляется растерянная гримаса — тут и конец мысли.

Он входит в кабинет Пентти.

— Здравствуй.

— Здравствуй. Извини, тебе пришлось ждать. Почему ты сразу не сообщил?У меня был в гостях один англичанин и просидел, чертов сын, полдня, рассказывая всякую чушь.

— Ну и тупые же у тебя служащие. Почему ты не разгонишь их к черту и не возьмешь получше?

— Это очень хорошая девушка, если ты ее имеешь в виду.

— Я этого не заметил.

Они стоят рядом. Пентти на голову ниже отца, но он Крепкий мужчина. Может быть, поэтому Пентти всегда говорит грубо, по-мужски. Пентти самый маленький, даже Кайса, кажется, длиннее его.

— Вид у нее просто тупой.

— Господи, если бы ты знал, как трудно найти порядочных конторских служащих.

— Но ведь есть же такие учреждения, которые определяют профпригодность и подбирают работодателям подходящий товар.

— Черта с два! Я уже пользовался помощью братьев-психологов. И не предъявлял им высоких требований, но они не справлялись даже с самым малым. Я просил только таких телефонисток, которые не бегали бы вечно писать, но даже и этого не получил — через коммутатор никогда никуда не дозвонишься.

Его смешат Пенттины истории.

— Ты хочешь невозможного, — говорит он. Он всегда любил Пентти. Хотя Пентти и не то, что Лаури, но он работяга и в нем есть энергия.

— Я пришел поговорить про твои хлопоты по расширению, — говорит он.

— Я сразу же начну расширяться, как только наберу достаточно капитала, — говорит Пентти, сжимает руку в кулак и, разжимая его, открывает короткие толстые пальцы. Из-за этих пальцев уроки музыки закончились для Пентти, едва начавшись, вспоминает он.

— Нынче такие времена, что вся эта кредитомошенническая деятельность, называемая косметической промышленностью, приносит до черта денег. Но этим я заниматься не стану. Не хочу готовить новые мази от бородавок для прислуг, стареющих заводских девиц и школьников. Для этого не надо быть химиком. Для этого достаточно набивать тюбики навозом и отправлять в магазины. Торговля идет бойко. Такая она вся — косметическая промышленность. Я в этом пачкаться не буду. Я пойду в прежнем направлении. Когда чертовы геологи начнут составлять карту скалистой Финляндии и кончат собирать камешки и другие памятные предметы, тогда начнется работа для меня.

— А как у тебя с деньгами?

— Плоховато, конечно, плоховато. Я беру каждую марку, которую только удается получить в долг, Банки, к счастью, терпеливы. И беды у меня нет. Но если ты вступишь в пай, будет лучше. Речь идет о таких малых капиталах, что твоя доля составит шестую часть всей затеи. Правда, как мы уже говорили, на это уйдет все, что ты сумел скопить.

Об этом действительно был разговор.

Он бы вышел на пенсию, купил старый хлев и забавы ради стал разводить шампиньоны. Все остальное пошло бы Пентти на его предприятие: городская квартира, земельный участок, акции и лес с его прекрасными деревьями. Лес бы весь вырубили и на берегу воздвигли Пенттины строения. Пентти не о чем горевать. Как не помочь сыну? Ни на что другое он больше не годен.

А если он не выйдет на пенсию? Если его выставят раньше времени? Тогда проекты насчет хлева и шампиньонов навсегда останутся проектами. Тогда придется искать другую работу, и городская квартира ему понадобится.

— Я стал подумывать, может, и не отдавать тебе лес и землю.

— Тогда из моих намерений ничего не получится.

— Но ведь у тебя есть тот лес и та земля, которые я тебе выделил.

— Этого мало. Чтобы кое-как хватило, надо сложить все вместе и уговорить присоединиться к нам Кайсу с Оскари.

— Мне надо еще подумать.

— В чем дело, почему ты так колеблешься?

— Понимаешь... Собственно, для этого я и пришел. Дело, видишь ли, в том, что наши господа и я...

И он принялся рассказывать.

Сын слушал.

Сын смотрел на него внимательно и долго; видно, плохо его понимал. Может быть, он все-таки неправ, если его не понимает даже собственный сын? Неужели он и в самом деле такой старый упрямец, что считает правым себя одного?

— Значит, для тебя, старина, твое отношение к проекту стало проблемой из-за проклятого кусочка песчаного берега? — говорит сын, выслушав отца.

— Да, мне кажется, что, как участник этих дел, я должен взять на себя ответственность за их последствия.

— Скажи-ка мне, сколько в вашем учреждении дел, в которых заинтересовано правительство?

— Нынче стало очень много. И правительство, и общественное мнение, и крупные объединения.

— То есть главным образом это монополия государственных деятелей?

— Что-то в этом роде.

— Тогда все ясно. Каким бы влиянием вы, маленькие начальники, ни пользовались, решение всегда останется в их руках. По-моему, это простой случай, — говорит сын. Теперь отец не понимает его. Сын начинает объяснять, он говорит уверенно и спокойно:

— Дело совсем не в тебе, старина, не в том, соответствуешь ты или не соответствуешь поставленной перед тобой задаче и можешь ли ее решить. Если бы ты, подобно своим приятелям, всю жизнь ограничивался технической стороной дела, правление никогда не придралось бы к твоим нервам. Правление не станет избавляться от тебя из-за того, что ты придерживаешься иного мнения в каком-то техническом вопросе, оно может сделать все, что пожелает, независимо от тебя. Оно хочет избавиться от тех неприятных и независимых суждений, которые ты высказываешь. Современное большое учреждение не может слаженно функционировать, если хоть один заведующий отделом, занимающий видное положение, дышит иным воздухом, чем правление. Это опасно потому, что может подать пример другим. Вот как обстоит дело по существу. Я тоже не хотел бы иметь начальником канцелярии человека, который...

— Но об этом не было речи, когда я разговаривал с директором.

— Можешь быть уверен, на это никто даже не намекнет, именно потому, что в этом суть.

— Как бы ты поступил на моем месте?

— Боюсь тебе сказать. Даже попытайся я влезть в твою шкуру, я все-таки стану лить воду на свою мельницу. Конечно, я ушел бы к дьяволу из этой фирмы, превратил бы в деньги все, что у меня есть, и отдал бы их сыну: вот тебе, продолжай, я свое отыграл. — Сын усмехнулся. — Ты, конечно, поступишь, как найдешь нужным. Не такое это чрезвычайное дело, как тебе кажется. Приятели мне нередко рассказывают подобные истории. А в Америке такое случается ежедневно. Какой-нибудь старый начальник отдела или ученый долго занимается чем-нибудь, и, когда дело подходит к концу, ему хочется это использовать так-то и так-то. Но правление говорит старикану: нет, твои нервы, видно, не в порядке, это надо использовать как раз наоборот. Если старикан не соглашается, его прогоняют — вот и вся игра. На его место берут нового, покладистого человека. Но дело обделывается деликатно. Старикана обследуют, ему ничем не угрожают, а только советуют. Крупные концерны и цивилизованные правительства в современном мире не практикуют судебных процессов и гонений. Это считается историческим пережитком, если и возникает где-то. Нынче в моде дружеские советы, а после них — долой с должности, или, иначе говоря, по шее. Потом на следующее утро просыпаешься в канаве и чувствуешь, что затылок одеревенел. Тебе раздробили его дружеским советом и при этом даже поднесли спичку, когда ты взялся за сигару.

— Думаешь, я должен сидеть смирно и делать, как велят?

— Конечно. Или уходить к чертовой бабушке. Либо ты живешь с ними, либо берешь развод. И тогда ты избавляешься от всех советчиков и приятелей, которые тебе докучают. Один человек бессилен против воли объединения. Это закон природы. Нынче все так думают, поэтому одолеть его невозможно.

— Но ведь существует общественное мнение просвещенных людей.

— Что? Дерьмо в сахаре. В демократическом мире нет такой штуки. Общественное мнение, правда, есть, но это совсем другое дело, нежели просвещение. Ты даже не заметил по рассеянности, что из мира улетучились такие понятия, как просвещенность и всеобщность. Их загнали в самый темный угол. Общественное мнение в мире западных демократий бессильно в оценке науки или техники. Правда, существует хор общественного мнения, который дерет глотку всякий раз, как речь заходит о распущенности и морали, церкви и религии, о политике или убийстве из ревности. Но техники и науки это быдло остерегается. И интеллигенция тоже остерегается. Она молчит, возлагая ответственность на государственных деятелей, у которых, как показывает опыт, нет ни малейших данных на то, чтобы в это вмешиваться. В наше время наука и техника превратились в тайный магический ритуал, которого обыкновенный человек в своем жалком духовном бессилии избегает...

Сын прав. Ему тоже так кажется.

— Давно миновали те счастливые дни, когда Гете изучал естественные науки и занимался учением о цветах, — вздохнул он.

— Черт подери, да они так далеки, что нынешнее поколение их скоро совсем забудет, если в ближайшее время не появится кто-нибудь и не напомнит о них. Впрочем, и Гете не много в этом понимал.

Он встал.

— Вот тебе мое мнение. Пожалуй, я чуть-чуть сгустил краски, но в основе своей оно безошибочно. Пойдем-ка к нам, поедим.

— Мама ждет дома.

— Так, значит, на следующей неделе, как только кончится школа, переедем на дачу?

— Видно, так.

— Лаура говорила, что пойдет с дедушкой рыбу ловить.

— Привет ей, и всем другим тоже.

— Спасибо.

— Ну, будь здоров.

— Всего хорошего.

Сын открыл дверь. Пройдя через приемную, он оказался в длинном коридоре.

— Черт возьми, куда это письмо делось? Эй, девушка, побойтесь бога! — раздалось за его спиной. Это голос сына. Он улыбнулся: на работе — лев, дома — овца. Прямой, как сосновый ствол. В глубине души серьезный, даже вдумчивый. Опять я в этом убедился. Стиль, правда, не всегда выдерживает. Как в тот раз... Лаури бы выдержал... Пентти вернулся с войны и изучал химию в университете. А ему тогда снова показалось, что мир обрушился вокруг него в третий раз, только он остался на прежнем месте. Трудные были времена. Военные преступники. Люди, полные некогда лучших намерений, серьезные, рассудительные. Ценности стали вверх ногами. До того времени лучшие работники сидели в седлах, а слуги ходили пешком. Ему было стыдно. И он вспомнил древние слова: ВИДЕЛ Я СЛУГ В СЕДЛАХ И КНЯЗЕЙ, БРЕДУЩИХ ПЕШКОМ.

Это сказано где-то в Писании, не то в проповедях, не то в притчах. Когда он говорил с Пентти о новых временах, при которых слуги уселись в седла, а князья бредут пешком, сын только усмехнулся. И когда он напомнил о тех, кто сидит в тюрьме, сын сказал:

— Пусть посидят, теперь их черед. Я тоже провалялся четыре года в грязных окопах, все проклинал и боялся дать дуба. Теперь их черед.

Вот и все, что сказал Пентти.

— Вы войдете в лифт или нет?

Перед ним стояло какое-то существо, видно, из той же Пенттиной конторы. Оно торопилось. Еще бы. Такие всегда торопятся.

— Да, обязательно войду.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Дело не так просто, как говорили Юсси и Пентти. Они: сказали, что я должен поступить либо так, либо так. В том-то и загвоздка, что тут есть тончайшие нюансы и элементарное решение не годится.

В современном мире люди стараются закрыть глаза на нюансы. Всё хотят истолковать упрощенно. А если ты стар и у тебя есть свои представления, которые ты весь век чинил, штопал и латал? Попробуй-ка откажись вдруг от них и окунись прямо в новый, чуждый мир. С ума сойдешь. Но, видно, придется. Или уж надо держаться за старое и не бояться, что дадут по загривку.

— А ведь Юсси советовал забыть всю эту историю.

— Что ты там бормочешь? — спросила Кристина из соседней комнаты.

— Просто так.

— Мне пора на заседание... Может, сделаешь бутерброды для Эсы, он за ними зайдет... Слышишь, не забудь бутерброды для Эсы. До свидания.

Он и ухом не повел. Но едва Кристина закрыла дверь, как он бросился в прихожую и схватил куртку.

— Ах да, бутерброды для Эсы,

Он пошел в кухню, вырвал лист из записной книжки и написал, повторяя вслух:

ЭСА, ЧЕРТ ПОБЕРИ ТВОИ ЗАВТРАКИ, ЕСЛИ ТЫ САМ ЛЕНИШЬСЯ ИХ ПРИГОТОВИТЬ. МАТЬ НА ЗАСЕДАНИИ. БУДЬ ЗДОРОВ. ОТЕЦ.

Положив записку посредине кухонного стола, он ушел.

— Вези куда-нибудь в кабаре, — бросил он шоферу.

Шофер нажал на газ, и машина сорвалась. Минут через десять они остановились.

— Вот одно из них. Мне обождать?

— Зачем?

— Если столики заняты.

— Пускай, не надо ждать. Сколько с меня?

Он расплатился и через двойные двери прошел в вестибюль.

— Добрый вечер.

— Вечер добрый.

— Свободные столики есть?

— Посмотрим, может, и найдем, — сказал портье, взглянув, как он одет.

Из зала донеслись звуки, похожие на музыку. Во всяком случае, их издавали музыкальные инструменты. Когда ему открыли дверь и он втиснулся в зал, там клубились запахи дешевого табачного дыма, вина и пота, звякали приборы, гудели голоса. Посреди зала танцевали. Круг для танцев был так мал, что танцующим приходилось плотно склеиваться друг с другом, чтобы удержаться на скользком круге. Контрабас гулко кашлял: тум, тумп, тумп.

— Вот здесь, будьте добры, — сказал метрдотель и указал на столик.

Это был столик на четверых. За ним уже сидел один посетитель.

— Я... — начал было он, собираясь сказать, что хочет отдельный столик. Но метрдотель его прервал:

— К сожалению, все столики заняты, придется посадить вас здесь, если не возражаете.

— Спасибо.

Он сел и представился мужчине, сидящему визави:

— Добрый вечер. Окса.

Когда он протянул руку, сосед, который с трудом сообразил, что ему следует поступить так же, буркнул что-то в ответ и протянул через столик свою пятерню.

— Что прикажете? — спросил официант.

— Одно виски и простую воду со льдом, без соды... Вы разрешите вас угостить?

— Отчего же нет, если поднесете, — отвечал сосед и пачку папирос, вытащив из кармана, протянул ему;

— Угощайтесь.

— Нет, спасибо... Впрочем, может, выкурить одну? Я обычно не курю папиросы, — сказал он соседу и потянулся к пачке. Вкус у папиросы был противный, а чад толстой бумаги лез в ноздри. Он оглядел соседа. Довольно молодой, как его сыновья. Темный костюм, белая рубашка, на шее — блестящий рыжий галстук, на галстуке — русалка. Лицо у собеседника обветренное, работает, видно, на улице. Руки небольшие, но огрубевшие, пальцы негнущиеся.

Так как сосед все время оглядывался, он тоже оглянулся. Только теперь он заметил, что женщины сидели здесь за одними столиками, мужчины — за другими.

Он ничего не сказал о своем наблюдении и решил подождать. Принесли заказ.

— Ну, поехали, дядя, — сказал сосед, подмигивая.

— Поехали, поехали, чего же еще.

Он почувствовал, что виски разбавлено, но промолчал. Пускай.

Сосед наклонился к нему и зашептал:

— Глянь-ка, дядя, вон на тех — может, закинем удочки, а?

Он оглянулся.

За соседним столиком сидели две похожие на сестер молодые женщины в черных костюмах. Перед ними стояли стаканчики. Та, что побольше и потолще, подмигнула. Он в испуге повернулся к соседу.

— Что скажешь, дядя?

— Да я ведь думал, что...

— Не гунди, программа начинается...

Свет стал гаснуть. Когда окутанная в покрывала женщина появилась посреди зала и, изгибаясь, стала подниматься на возвышение, зал заполнился хлопками и топотом. Одновременно две тени, издающие винный запах, протиснулись за их столик. Он услышал голос метрдотеля:

— Вот здесь свободно, пожалуйста.

Программа началась.

Оркестр играл что-то монотонное, женщина в покрывалах повертела задом в такт контрабасу и сбросила с себя верхнее покрывало. Теперь ее одежды просвечивали. Вдруг она стала неистово срывать с себя покрывало за покрывалом, пока на ней не остались только прозрачная вуаль и чулки. Когда она принялась и за это, Хейкки Окса опустил голову. Это напомнило ему картины Брейгеля, изображающие ярмарку.

Свет в центре зала погас, потом снова зажегся, но женщины уже не было.

Теперь столик был полностью занят. За ним сидело четверо мужчин. Все заказали одно и то же. Он выразил желание всех угостить.

— Найти бы каких-нибудь милашек, а не найдем, так на бокс смотаемся, — сказал один из вновь пришедших своему товарищу.

— Или в киношку, — сказал другой.

— Там крутят классную картину про войну, про Сталинград, — сказал третий.

Те, что пришли попозже, — молодежь, сами войны не видели.

— Позвольте спросить, господа, кем вы работаете? — поинтересовался он.

— Мы строители, — ответил абориген этого столика.

— А мы просто чернорабочие, но я и в цирке служил, — сказал один из молодых.

Начались танцы.

— А вы, дядя, не пойдете покружиться?

Нет. Он не пойдет. Он посмотрит. Строитель и один из чернорабочих пристроились к женщинам за соседним столиком. Циркач привел за столик двух других. Заказали еще по порции. Он попросил двойную и стал разглядывать молодежь. Ресторан и его содержатели вызывали в нем острое раздражение. Понятно, почему нам не нужны специальные увеселительные заведения: заводская молодежь и конторские служащие могут посещать такие вот места. Здесь они и оставляют свои гроши. Эта мысль взбесила его, и он подумал о полиции — может, она об этом не знает? Потом усмехнулся: конечно, знает. А что известно женским обществам, которые существуют повсюду? Он вспомнил Кристину. Как бы они взревели! Впрочем, не исключено, что жена владельца ресторана состоит в одном обществе с Кристиной.

Мужчины захмелели. Это его тоже удивило: они выпили не больше, чем он. Может быть, они научились пьянеть соразмерно своим ресурсам? Подсознание скомандовало: допьяна — за двадцать центов! Потом, они найдут девицу и куда-нибудь с ней уйдут, а если девица: не подвернется, пойдут на картину про войну, в которой героически гибнет целая армия, или на бокс, чтобы насладиться суррогатом убийства. И будут счастливы, что освободились на мгновение от чувства рабской зависимости. Большей свободы им и не требуется, хотя их вожди упорно повторяют: какое счастье — жить в свободном мире. Они хотят вырваться из регулярной, полной принуждения жизни только на минуту.

— А дяинька не хотит, что ли?

— Хотит?

— Так, кажется, говорят в восточной Финляндии. Не из Карелии ли вы?

— Ага, мы из Лаппенранты.

— Вот как. Очень интересно, да-а, вот как...

— А дяинька не хотит погулять? Может, одну из этих дяиньке?.. Эй, девчата, слышьте, прихватим дяиньку с собой?

— Я тогда не пойду, — сказала одна из девушек.

Сердце у него заколотилось. Он решил уйти и заказал напоследок еще порцию. Теперь вкус виски показался ему противным. Видно, перебрал. Он зажмурил глаза, опрокинул в рот стаканчик, положил на стол деньги и поднялся.

— Дяинька уже пошел?

— Да. До свидания, и приятных развлечений.

Выбравшись на улицу, он попал в водоворот толпы.

— Эй! Шапку затопчете!

— Забудь про шапку, дедуня, и не толкайся.

Шапка осталась на мостовой, и ее затоптали. Он шел, увлекаемый толпой.

— А куда мы идем? — спросил он, увидев у себя под мышкой светловолосую мужскую голову. Голова произнесла:

— В преисподнюю, дед, ты что, не знаешь? И не наступай мне на мозоли́.

Толпа покатилась дальше, вместе с ней и он. Потом он заметил, что вокруг, словно по мановению, поднимаются руки и суют кому-то маленькие кусочки бумаги. Эти кто-то стоят у дверей и зорко следят за тем, чтобы каждый отдал им бумажку. Они одеты в длинные темные куртки и похожи на выдрессированных сторожевых собак. Они берут бумажки, надрывают их и суют обратно накатывающейся волнами толпе. Здесь бумажки исчезают. Еще минута, и он оказался в большом крытом помещении. Там стоял ужасный гул. Помещение было заставлено скамейками, и на скамейках сидели люди. Под крышей горели огни, а посреди строения, ярко освещенный, возвышался четырехугольный помост со столбом на каждом углу. От одного столба к другому тянулись крепкие канаты.

Выбравшись из толпы, он подошел к помосту. Зал кипел. Верхние огни стали гаснуть.

Где-то ударили в гонг.

Он испуганно оглянулся. Все места заняты. Повсюду мужчины — молодые, старые, средних лет. Женщин, по-видимому, нет. Все уставились на освещенный помост. Глаза у всех блестят.

Вот оно где — счастье.

Раздался гонг. На помост выскочили двое мужчин, потом третий, потом еще двое. Когда эти двое сбросили с себя купальные халаты, на них оказались только трусы.

Совсем рядом с помостом было небольшое возвышение, и на нем несколько свободных мест. Он быстро шагнул туда и сел на средний стул первого ряда.

Кто-то с помоста что-то крикнул, но он не разобрал слов. Зал заревел что-то в ответ, потом наступила тишина.

Мужчины стали приближаться друг к другу, разошлись и снова пошли друг на друга. На одном были белые трусы, на другом — черные. Черноштанник сбил белоштанника с ног. Раздался рев. Он испуганно оглянулся. Рты у всех разинуты. Он тоже закричал, но ничего не случилось. Белоштанник поднялся, и они опять принялись молотить друг друга. Потом прозвучал гонг. Мужчины в белых рубашках и черных брюках замахали полотенцами перед лицами драчунов. Когда гонг прозвучал снова, они опять бросились друг на друга.

Он начал привыкать к этому зрелищу и заметил, что черноштанник бьет сильнее. Зрители поощряли его криками. Пусть он бьет еще сильнее, так сильно, чтобы белоштаннику больше не встать. Но белоштанник снова и снова вставал, и схватка продолжалась.

Он стал оглядываться. Кругом — счастливые, сияющие лица.

Недавно он наблюдал их в ресторане, теперь тут. Скончайся я вчера, так и не узнал бы всего этого. Die Macht der Unterwelt[11]. Кто это говорил о подспудных силах, о подсознании? Он имел в виду именно эти силы, которые сегодня воочию предстали передо мной. Юнг. Совершенно верно, Юнг.

Эти подспудные силы, которые беснуются сейчас вокруг меня, сидят и во мне под серым веществом. В средние века их удавалось воодушевить и направить на созидание великих общественных памятников, а вот теперь они... Вся свободная демократия вместе взятая не знает средства, которое заставило бы эти силы петь в унисон. Никакого иного средства, кроме мировых войн. Рука политики и дипломатии слишком коротка, гораздо короче, чем в старину была духовная длань католической церкви. Нечего и пытаться. В каждом городе каждого преуспевающего государства растет черная чаща, и чем больше город, тем гуще чаща: до нее редко доходит, а может быть, и никогда ее не достигает голос искусства.

Когда белоштанник больше не смог подняться, зрители повскакали с мест и заорали. Даже он встал и закричал.

Потом на помост вышла вторая пара. Это были крупные мужчины — белокожий и смуглокожий. Белокожий оказался сильнее. Смуглокожий почти сразу грохнулся об пол.

— Бей его, бей! — кричали за его спиной.

— Он с ним скоро справится!

— Бей его! Глянь-ко, гля, гля... ай... господи по... вя... яя...

Смуглокожий еще раз встал и повис на канатах, но его бросили обратно на помост. Он упал вниз лицом.

— А-а-ах! — закричал изо всех сил Хейкки Окса.

Он никогда не видел мужчин разного возраста в таком экстазе, как здесь. Они наслаждались, воображая всякий раз, что сами бьют другого, чувствуя себя убийцами.

Когда новая пара вступила на помост и начала схватку, а один из боксеров рассек другому бровь, так что кровь залила тому все лицо, Хейкки Окса встал и начал продираться на улицу.

На него бросали сердитые взгляды, но он не обращал на это внимания, он не мог здесь больше оставаться. Он вспомнил Кильюнселкя. Это был командир Красной гвардии[12].

Бои заканчивались.

В пригороде на крыше ветхой лачуги взвился белый флаг.

Им только что привезли пушки, из которых они тут же несколькими очередями обстреляли лачуги.

— Не стреляйте, здесь живут люди! — кричал взобравшийся на крышу человек, размахивая белой тряпкой.

Он сам стоял тогда у пушечного ствола и разглядывал в бинокль человека на крыше.

— Бабахнем холостыми по этому чертову рюссе![13] Эй, Яска, нажми кнопку! — крикнул Ютилайнен канониру.

— Не смейте, ребята, черт вас дери, ведь он же сдается! Там мирные люди.

Они попали в окружение и вынуждены были сдаться.

Их выстроили в два ряда вдоль стены небольшой казармы.

Он уже собирался выйти со двора, когда услышал за своей спиной крик: «Начальник, сюда!»

Он было подумал, что это относится к нему, и прибавил шагу, чтобы его не вернули.

— Сейчас же выйти из строя, не слышишь, что ли?!

Они кричали на пленных.

Тогда он поспешил вернуться во двор и увидел, как человек, который недавно стоял на крыше, сделал два шага вперед.

— Вот тебе твой русский штык!

И штык вонзился в лицо. Когда он подбежал, лицо человека было залито кровью, бровь рассечена.

— Простите, — говорил он, пробираясь между рядов к дверям. — Простите. Пожалуйста, простите.

— Простите, пожалуйста, простите, — сказал он контролеру. — Это безумие. Я позабочусь, чтобы виновный был наказан, если вы простите.

— Какого дьявола, — отвечал контролер.

Он вырвался на улицу.

Погода теплая, вечер светлый, а на душе гадко.

— Не пойду домой.

Он решил направиться в ресторан, куда хаживал иной раз в обеденный перерыв, если случалось какое-нибудь особенно важное совещание с иностранцами. Туда можно пойти без опаски, место знакомое.

Может, устроиться в баре? Там сейчас, конечно, людно, но где еще найдешь такое уединение, как в баре большого ресторана? Да и ресторан этот совсем другого сорта, чем давешний.

Он остановил свободное такси и сел.

2

Бар был небольшой и низкий. Его окутывали густые клубы дыма. В ту минуту, когда он появился в дверях, у стены возле стойки освободился столик. Молоденькая девушка и юноша встали и, прижавшись друг к другу, направились к дверям. Он скользнул мимо них к столику.

Это было хорошее место. За спиной — стена, перед глазами — стойка, за которой хлопочет молодая барменша.

Едва он уселся поудобнее, как ощутил удар в грудь, за ним — второй, потом его отпустило. Это та Большая чернохвостка, она ударила слева, где сердце.

Когда дыхание восстановилось, ему стало хорошо.

Почему она не схватит и не стащит меня с кормы этой лодки в черный залив Мусталахти?

Сердце беспокойно билось, но он прислушивался к нему с удовольствием. Потом стал вслух декламировать:

— В марте, месяце метельном, дятел дерево долбит.

Он сам — дерево.

— Одну сухую сосну.

— Простите, сударь, не понял. У нас есть сухой мартини, вы это имеете в виду?

Официант стоял рядом с ним.

— Ну, принесите мартини.

— Спасибо.

Он отхлебнул из стакана и огляделся. По преимуществу молодежь. Только двое мужчин его возраста, оба пьяные. Один что-то втолковывает другому. Тот, видно, не может понять и гнет свое.

Женщина за стойкой посмотрела на часы. Она средних лет, вид у нее усталый. Оглядев бар, она склонилась над стоящей на полу бутылью с красным вином, наполнила пунцовой влагой стакан до самых краев и под прикрытием стойки торопливо опрокинула его в рот.

Потом она выпрямилась и быстро оглянулась.

Хейкки Окса опустил глаза.

Когда к нему подошел официант, он заказал большой стакан красного вина и выпил его быстро и маленькими глотками.

Вернулась ли Кристина? Она не знает, что я в вынужденном отпуске. И никто не знает. Пентти тоже не понял.

В вынужденном отпуске.

Да. В нервном отпуске.

Как это могло случиться? Такая, видно, моя звезда.

Стакан пуст.

— Официант, послушайте-ка, нет ли у вас, — начал он, но не мог вспомнить названия. Оно как-то связано со звездой.

Об этом в свое время рассказывали егеря, но что это была за история?

— Слушаю вас.

— Сейчас вспомню... Нет ли у вас шустовского коньяка, четыре звездочки?

— Шустов? Что это за марка?.. Я такого не знаю, но у нас есть другие.

— Принесите другой, неважно, что не шустовский.

Это придумал какой-то егерь, а они потом весь 1918 год повторяли. Кто-то спросил у какого-то егеря, какая звезда занесла его в егеря, хотя он мог начать драться еще с осени, если бы захотел... Шустов, четыре звездочки... Он был во фляжках убитых, русских офицеров. Официант принес коньяк.

— Что это за марка, сударь, которую вы заказывали? Я бы записал и спросил у метрдотеля.

— Не стоит. Это пили в первую мировую войну на фронте, — сказал он.

— Вот как, — сказал официант.

— Он, наверно, уже устарел.

— Почему?

— Со времен первой мировой войны все уже устарело и выдохлось, — ответил он.

— Только не коньяк, — сказал официант.

— Коньяк — нет, а я — да. Странно все-таки, что коньяк сохранил свой вкус до наших дней, — удивился он.

— Это естественно, — улыбнулся официант и ушел.

— Бах, и Вивальди, и братья Ван-Дейк, и Брейгель, и Барух Спиноза. И «Поэзия и правда» Гете. Ведь они не утратили свой аромат до наших дней. Не так ли? И Фра Анжелико. Нет. Не утратили. Для меня, во всяком случае.

— Хейкки? Да это же Хейкки! Ну, здравствуй, Хейкки, ты что здесь делаешь?

Он встал, обрадованный.

— Садитесь, господа.

— Сядем, раз у тебя есть место. Свободно ведь?

— Да, да, садитесь.

Трое мужчин. Двоих он знает: Каллэ и Арво.

— Разрешите представить, — сказал Арво и рекомендовал: — Судья Хирвеля. Доктор Окса.

Арво он хорошо знал. Тот когда-то приезжал к нему на озеро рыбачить и ловить раков, но с тех пор прошло уже несколько лет. Каллэ был ему меньше знаком.

— Мы с вечернего заседания, — сказал Арво.

Каллэ — владелец текстильной фабрики, Хирвеля, видимо, поколением моложе его.

— Этот Хирвеля занимается масла́ми, — сказал Арво.

— Он только что вернулся из Америки.

Это Каллэ.

— Вот как, очень интересно, я хочу сказать...

Ничего он не хотел сказать, просто ему стало неудобно: сказать что-то надо, а не хочется. Ну, вернулся из Америки — и вернулся. Все, кроме него, там побывали, а Пентти съездил и за него.

С Америки разговор перешел на мировую политику.

Так бывало и двадцать лет назад, стоило только заговорить о Германии.

— Хорошо, что у Америки военная техника лучше русской. Россия не посмеет напасть. А если начнется война, Америка не даст себя одолеть, — заявил Арво.

— Не даст, не даст.

Это Каллэ.

— Теперь все это не так просто, — заметил Хирвеля.

Хейкки Окса обрадовался: это говорит человек младшего поколения. А его приятели и он сам — старые финские чиновники, которых объединяет общая болезнь — большевикофобия. Этим больны Каллэ, Арво и тысячи других. Он тоже был заражен, пока Пентти не вернулся с фронта и не вылечил его. Не совсем, правда, вылечил.

Двадцать лет назад он думал так же, как его приятели. Вместо Америки тогда была Германия, и они считали, что Россию надо уничтожить немецким оружием.

Неужели с тех пор ничего не изменилось? Эти господа повторяют все те же зады. Только Германию заменила Америка, вот и вся разница. Хирвеля, видно, не так в этом убежден. Двадцать лет назад он был еще совсем мальчонкой, а они — Арво и он — взрослыми мужчинами. Тогда, в начале августа, Арво приехал к нему на дачу с собственными мережами, но он велел их прокипятить. Он всегда требовал, чтобы гости кипятили свои мережи или брали у него. Зато в озере до сих пор водятся раки, и чумы не бывало.

В тот вечер гадали, будет война или нет. Ее даже желали, не хотели только, чтобы она развязалась между Германией и Англией. Арво поймал сто раков, и когда сотый рак полетел в садок, они пошли на кухню. Кристина оставила там бутерброды, чайники настаивались под грелками. Спать они отправились уже на рассвете. Арво зевал.

— Да, если война теперь начнется, России конец... Ну, и пускай. Спокойной ночи.

— Ой, уже двенадцатый час, надо скорее уходить, — сказал Арво и встал. — А вы, господа, еще посидите?

— Ни в коем случае, — сказал Хирвеля и тоже поднялся.

— Я еще посижу, — заявил Хейкки Окса.

— Ох-хо-хо. Ну, спокойной ночи, и пусть будут сомкнуты наши ряды.

—| Я останусь с Хейкки, — сказал Каллэ.

Арво и Хирвеля ушли.

— Ты стал завсегдатаем? — спросил Каллэ.

— Сегодня в первый раз.

— А я люблю посидеть. Для нашего брата чиновника это развлечение.

— Может быть.

— Так-то. Еще по одной пропустим?

— Давай.

— Как поживаешь?

— Обыкновенно, а ты?

— Да ничего. У нас с сыном дело.

— Вот как.

Больше ему сказать нечего. Каллэ — его армейский приятель, и он мало его знает. Они знакомы по старым добрым временам в шюцкоре, а в «зимнюю войну» состояли в одном отряде ополчения. Он устал. Все в нем как будто распухло, даже мысли. Они стали бесформенными. Не успеешь додумать одну, как она сменяется другой. Движения сделались резкими и неверными.

Он чувствует это, пытается управлять ими, но не может.

— Давай-ка закажем еще. Я, собственно, в командировке, могу не торопиться. А ты, кажется, тоже?

— В командировке? Разве ты переехал?

— Нет, нет, но на эту ночь я снял тут номер. Время от времени развлекаюсь. В нашей семье никто не пьет. Жена, вишь... У меня уже и внуки большие. Что бы они подумали, если бы дедушка... Папа ведь у них не пьет. Не употребляет, нет. Вот я и... Дома сказал, что уезжаю. Сын, правда, догадывается, но матери не говорит.

— Нет, я не в командировке.

— Эге, а похоже. Тяпнем-ка.

— Ну, тяпнем.

Каллэ оглянулся, он оглядывался уже давно,

— Ты к чему присматриваешься?

— Послушай-ка, — сказал Каллэ и нагнулся к нему. — Видишь, там три смазливых девчонки? Я одну из них знаю. Стюардесса. Я с ней как-то болтал по пути в Копенгаген. Пойду поздороваюсь.

— Иди, иди.

Каллэ ушел и вскоре вернулся.

— Я их всех пригласил за наш столик. Будет нам молодая компания. Ты не возражаешь?

— А мне что? Зови на здоровье.

Каллэ привел женщин. Все перезнакомились. Сели. Высокие светловолосые молодые женщины. Одна устроилась на скамье рядом с ним, У нее большой рот и обесцвеченные волосы.

— Этот господин — физик, дорогие дамы. Ученый. Доктор технических наук. Он знает много таких вещей, которые для нас, простых смертных, останутся тайнами до судного дня, — плел Каллэ.

Женщины посмотрели на него.

— Это, наверно, чудесно — быть ученым, — сказала его соседка и засмеялась, словно заворковала.

— Мы даже об атомной бомбе ничего не знаем, хотя она, кажется, может превратить в пыль половину земного шара, — сказала другая женщина и улыбнулась ему.

— Не половину, а весь шарик.

— Ужас какой.

Он ощутил близость женщины, услышал запах ее духов и косметики. Сердце у него защемило. Потом он почувствовал прикосновение женской ноги. Неужели она толкнула его ногу? Нет, нет, это невозможно!

И все-таки это так. Теперь нога женщины нажала на его пальцы.

— Простите, — сказала она и убрала ногу. — Наверно, ужасно интересно быть ученым в наше время.

— Я совсем не ученый. Я простой инженер.

— Ты же заведуешь большим отделом, — поспешил Каллэ.

— Там занимаются обыденными делами.

— Мне было бы страшно интересно каждый день создавать новое, — вздохнула соседка и прижала ногу к его ноге. Сначала он боялся отодвинуться, думал, что это случайно, ведь столик-то маленький. Но прикосновение становилось все теснее. Его нога занемела. Потом занемело все тело и мысли стали беспокойными. Дух перехватило. О чем она только думает, эта женщина? Я ведь старый человек, и это приличный ресторан.

Каллэ предложил взять еще по порции, прежде чем здесь закроют.

Они заказали.

Каллэ смотрел на часы. Он стал разглагольствовать о том, что время обслуживания в финских ресторанах слишком коротко. Вечер ведь только начинается. И старому человеку не уснуть сразу, вернувшись домой из ресторана.

— Правда, Хейкки?

Он быстро кивнул и ничего не ответил. Каллэ продолжал. Каллэ хотелось посидеть подольше. По-домашнему. Именно так. Ему стало очень весело. Но чертовы финские рестораны... Знать бы какое-нибудь место, но он не знает... Настолько, к сожалению, занят службой, что некогда знакомиться с такими местами, а если пару раз в году удается освободиться...

— Можно бы пойти к нам и сжарить яичницу, — предложила соседка Каллэ.

— Ни в коем случае. Два таких старых дяди. Мы помешаем вашим домашним и нарушим ваш сон.

— У нас с Лиисой небольшой служебный бокс, — сказала соседка Каллэ и указала на женщину, сидящую рядом с Хейкки.

— Это не квартира, а просто кухня и комната, именно служебный бокс, но если господа согласны, то добро пожаловать, — сказала его соседка.

— Я в командировке, для меня это, конечно, будет очень приятное развлечение.

— Я в отпуске, — сказал Хейкки Окса, он почти выкрикнул это. Каллэ взглянул на него с беспокойством, а он чувствовал только одно — его колена касается колено.

Ему хотелось замычать, но он усмирил себя.

Я не чувствую собственных членов. Вот что значит — сам не свой, или как это говорится. Я уже не я, а кто-то другой. Чужой. А может, именно это и есть настоящий, а чужой — тот, которого я считал собственным «я» больше шестидесяти лет? Так, кажется, утверждают психологи. Это и есть то самое. Нет, черт побери. Надо расплатиться и уйти.

— Мне пора домой.

Сказал все-таки. Теперь можно поднять голову и посмотреть каждому в глаза.

— Домой, так рано?

Почему она так говорит и так смотрит на меня? Склонила голову и глядит. Теперь она берет мою руку и прижимает свою ручку к моим пальцам.

— Официант, получите. Пожалуйста. Не надо сдачи. Спасибо.

— Доктор уже уходит?

— Послушай-ка, Хейкки, ну куда тебе торопиться?

— Пора. Мне что-то нездоровится.

Надо встать, быстро. Надо. Сначала руку. Как я решусь ее поднять, когда на ней лежит другая рука? Надо решиться. Не могу же я остаться. Девушка такая молоденькая... Могла бы быть мне дочерью...

— Спокойной ночи, милые девушки, я ухожу.

Голова пошла кругом. Она придвинула свое лицо совсем близко и чуть ли не в рот мне сказала спокойной ночи. Губы раскрыты. Почему я весь дрожу? К счастью, все кончилось. Оглянуться в дверях? Страшно. Оглянусь. А она смеется. Смотрит мне вслед и смеется. И подружка смеется. Вместе хихикают. Нагло так. Сначала соблазняла и распаляла. Совсем меня смутила. Им легко смеяться над старым, беспомощным человеком.

3

В прихожей он разделся и на цыпочках прошел в кабинет, оттуда прокрался к дверям спальни и прислушался. Из спальни доносилось ровное дыхание Кристины. Когда он забирался в постель, Кристина даже не шевельнулась. Она привыкла к тому, что он засиживается в кабинете далеко за полночь, и не просыпалась, когда он ложился.

Проснулся он от запаха кофе, почувствовал себя бодрее обычного и вскочил с постели. Потом вспомнил вчерашнее и заглянул на кухню. Там мурлыкала Кристина.

— Доброе утро.

— Вот это да. Я даже не помню, когда ты спал дольше меня. Садись пить кофе.

— Спасибо.

— Ты, кажется, поздно вернулся? Я заглянула к тебе в кабинет в половине двенадцатого, тебя еще не было. Вот так история. Довелось однажды поглядеть на тебя спящего.

Кристина ни о чем не догадывалась. А шапка? Шапки не было.

— Газеты посмотришь?

— Это уже попало в газеты?

— Что попало?

— Ничего. Я просто... Это вот, я спутал,

— Пей же, надо скорее ехать. Эса уже звонил,

— Куда ехать?

— На дачу, конечно.

— А разве сегодня воскресенье?

— Сегодня троица, Пентти приедет, и Оскари, и Кайса — все приедут на дачу... Кайса с детьми, кажется уехала уже вчера. Эса скоро заедет за нами,

— Я не... Мне надо...

— Ах да, прости, пожалуйста, я совсем забыла, у тебя же юбилей.

— Какой юбилей? — удивился он. Он надеялся застать сегодня директора или Хурскайнена и попытаться что-то сделать. Ему хотелось побыть одному. Может быть, он заглянул бы в клуб — в кои-то веки, — но никакого юбилея он не мог припомнить.

— Ты же еще на пасхе получил приглашение — собраться всем на троицу, — напомнила Кристина. — Ох, прости, пожалуйста, я совсем забыла приготовить твой фрак.

— Не надо фрака, обычный костюм.

— А где приглашение?

— Не помню.

— Ты уверен, что там не говорилось о фраке?

— Да... да, уверен, в прошлый раз тоже фраков не было.

— А теперь, может быть, будут, ведь это же сорокалетний юбилей.

— Нет, — сказал он, вообще не намереваясь туда ходить. Он был там десять лет назад, сразу после войны, и решил, что через следующие десять лет не пойдет.

Потому и забыл об этом. И не пойдет. Пусть себе Кристина думает, что он туда собирается. А он проведет день в одиночестве, почитает и подумает. Если придется, сходит в клуб, опрокинет стаканчик и вернется домой, вскипятит чай, возьмет Хокусаи или какого-нибудь средневекового художника и будет смотреть. Просто смотреть.

Когда Кристина и Эса уехали, он позвонил Хурскайнену. Никто не ответил. Позвонил директору. Тот тоже видно, уехал на дачу.

Он начал просматривать утренние газеты, но это скоро ему прискучило.

У всех газетчиков одна страсть, и это делает газеты противными. Они объявляют хвастливых бездарей и надменных, скучных личностей национальными героями. Он вспомнил о торжественном заседании, посвященном сорокалетию. Пойти туда значит встретиться со своим прошлым. Полтора десятка старых баб, брюзгливых и седых, которые одновременно с ним попали в университет из некоего мужского лицея и, может быть, были когда-то мужчинами. Теперь они ни о чем другом, кроме добрых старых времен, не говорят. А это доброе старое время, которое они имеют в виду, было полно таких же потуг, таких же заискиваний, попоек, невежества, вранья, таких же двусмысленных анекдотов, как нынешнее. Только половину этого они перезабыли. Им запомнилось похмелье, оно маячило в их памяти, как золотое время, но о наступившем утре они забыли. Вот и все.

Он не пойдет в это общество лживых пасторов, навязывающих анекдоты аптекарей и надутых полковников.

Заметив, что снова думает о прошлом, он почувствовал горечь. Он тоже стар и бессилен.

С карандашом в руке он начал делать подсчеты.

Если бы проработать еще три года, можно бы скопить столько, чтобы купить тот хлев и разводить шампиньоны.

Вот так-то.

Сдастся ли он, или станет сопротивляться и будет отстранен?

Может быть, он неправ. Но ему и не нужна победа собственных идей. Он хочет делового разговора о проекте. Это важнее всего. Успех науки зависит от того, насколько удается преодолеть ее ошибки в свободной дискуссии. И в науке, и в любом проекте это гораздо важнее, чем непогрешимость отдельного ученого или проектировщика.

Такова участь всех думающих людей в современном мире. Судьба интеллигенции и просвещения тоже этим определяется. Тем, что люди обмениваются мнениями, ошибаются и бодро начинают сначала, а не тем, что безошибочно мчатся вперед, как экспрессы. Такое нынче невозможно. Образованный человек все чаще говорит: истина не однозначна. Он не может сказать, подобно политику: вот это — правда, дело обстоит вот так. Ему приходится говорить: это дело не однозначно.

Политики слишком часто объясняют отсутствие односложных решений беспомощностью науки. Они требуют простых решений. Но мыслящий человек не способен их давать. Интеллигенция не может упрощать явления, потому что видит их глубже. Поэтому интеллигенция и предана забвению в демократических странах, в странах западной демократии, во всяком случае. Про другие не знаю.

Тот, кто умеет предложить однозначное решение, стоит у власти. И так повсюду — в политике, в школьном управлении, в религиозной жизни, в литературе. Поэтому и получается, что в руководители выходит тот,, кто способен твердо сказать: дело обстоит только так.

Слуги в седлах.

Он встал, прошел на кухню, открыл кран, наполнил стакан холодной водой и принял две таблетки.

Дыхание перехватывало, сердце беспокойно колотилось. Ему все равно, кто сидит в седле. Оно считается только с самим собой.

Бог с ним, какое мне дело до всего этого. Меня все равно надолго не хватит. Пойду спать.

Он пошел в спальню, лег на кровать и вдруг вскочил.

Одна несчастная небольшая мышца. Неужели я ей поддамся? Не выйдет!

4

Кто день за днем не ожидал в бездеятельности, когда правление пригласит его на дружеское собеседование, тот не знает, что такое нарастающий страх.

Так он думал, сидя с английской газетой на коленях в большой и пустой комнате клуба.

Здесь еще чувствовался запах утра, хотя вокруг уже был вечер. В коридорах шла уборка. Из боковых комнат доносился однообразный пьяный мужской гомон.

Он выпил чашку кофе, съел булочку и продолжал предаваться скуке. Хотелось повидать Хурскайнена или директора. Хотелось повидаться с людьми, которые бы выслушали его и которых он сам мог бы выслушать. Выслушать и освободиться от этой тяжести вынужденного отпуска.

Но кого он мог повидать и кому высказаться?

Он перебрал в памяти участников сорокалетнего юбилея. Нет. А другие знакомые? Нет ли кого-нибудь среди них? Но ведь и сам он, кого бы ни слушал, слушал всегда вполуха, продолжая размышлять о своем.

«Где-то в самых глубинах души, которые нельзя окончательно задушить ничем вульгарным, никакой ложью или иронией, современные мыслящие люди научились распознавать грех; и это знание, которого они не могут утратить и от которого не могут освободиться...» — он это только что где-то прочел. И запомнил. Кажется, это был Оппенгеймер.

Если Оппенгеймер, то там должно быть: «физики».

Он нечаянно заменил физиков всеми мыслящими людьми. Похоже на Оппенгеймера.

Похоже и на любого человека, находящегося в принудительном отпуске. Это условие продолжения биологической жизни.

— Ну, Хейкки, что ты там бубнишь в газету? Здравствуй.

Он поднял голову и встал.

— Здравствуй. Искал тут одну цитату, не помню, здесь я это прочитал или в другом месте. Что нового?

— Спасибо, все по-прежнему. А у тебя?

— Да вот, решил сюда заглянуть, давно не был.

— Тебя и правда не часто здесь встретишь.

— Дела.

— Так, так. А Пентти?

— А что с ним сделается? Хлопочет на своем предприятии.

— Ты кого-нибудь ждешь, или можно к тебе присесть?

— Никого я не жду.

Олли Паккула сел рядом. Олли — полковник. Он когда-то хорошо знал его отца.

— Какие новости? Каковы нынешние новобранцы?

— Должен признаться, не хуже, а может, и лучше, чем в те времена, когда я сам пошел на службу.

— Ого.

— Правда. В армии нет молодежных проблем, как у всех других. Хорошие ребята.

— Когда ты в последний раз был в родных краях?

— Я ведь там два года назад полком командовал, перед тем как сюда переехать.

— А мать жива?

— Жива и здорова. Бодрая старушка. А ты когда там был?

— Да уж давненько. Прижились мы здесь, на юге... И чем ты это объясняешь?

— Извини, что именно?

— Что армия сохранила... Я не о старом времени говорю, а о том, что у вас хорошо идут дела. Все другие жалуются на множество трудностей.

Олли усмехнулся.

— Не знаю. Мы получаем так мало ассигнований, что у нас нет никаких забот. Стараемся использовать каждую марку как можно разумнее, и на это уходит все время. Работаем без передышки... Не знаю, отчего это происходит.

— А вспомни церковь, например. Она только и делает, что жалуется на трудности.

— Мне кажется, наша церковь после войны стала такой же, как все другие общественные организации. Собирает деньги и ищет популярности. О душе совсем забыла. Трудности от этого только растут. Мы жили гораздо скромнее и сохранили душевное усердие.

— Чего-то нам не хватает, какой-то цельности...

— Девушка, принесите мне тоже чашку кофе и стакан воды с кусочком лимона! — крикнул Олли. — Прости, что ты сказал?

— Я говорю, что впервые в новой истории мыслящих людей всего мира объединил страх. Он объединил японцев, русских, американцев и финнов, потому что он всем нам ведом. Страх и неуверенность — другой общности у нас нет.

— Русские ничего не боятся.

— Я не в конкретном смысле. Мне кажется, в мировоззрении мыслящего человека, будь он русский или цейлонец, страх занимает одинаковое место.

— Я не хочу никакой эссенции, я просил чистой воды и кусок натурального лимона, никакой лимонной кислоты; разве вы не слышали, что я сказал... Значит, страх? Возможно. Я об этом не думал.

— Да, так оно и есть.

— Да, да. Может, и так. Налить тебе кофе? Мне тут надо было встретиться с одним человеком, но что-то его нет.

Он понял, что Олли его не слушает.

— Мне тоже, — сказал он.

— А, ты кого-то ждешь?

— Именно.

Олли посмотрел на часы.

— Пора идти. Он не пришел, а мне некогда прохлаждаться. Ну, до свидания. Кланяйся тете, Пентти, Кайсе и Эсе.

— Спасибо.

— Так будь здоров.

— Будь здоров.

У него-то время есть. И никто его не ждет. А ту, которую ждет, он ждет со страхом — вдруг сейчас явится? Когда-нибудь, конечно, явится. А пока, в такие вот тихие минуты, когда клуб еще не наполнился, можно подождать и чего-то другого, про что знаешь: хоть оно не придет ни сегодня, ни завтра, но все-таки может поспеть раньше той, другой, которая обязательно явится в конце концов, пока развитие не пошло вспять.

Изжога.

Он попросил воды и проглотил таблетку.

Когда клуб начал заполняться и шум усилился, он ушел. По улицам и стенам домов растекалась воскресная скука. Город бездействовал. Почему он не уехал на дачу?

Из-за юбилея. Нашел причину. А может, все-таки туда пойти?

Он посмотрел на часы. Еще не поздно. Пойду, и все.

5

Он взял такси и поехал в старый ресторан. Когда он спросил у швейцара, здесь ли празднуют юбиляры, швейцар ему улыбнулся и проводил в дальний зал. Там пели. Старые, скрипучие голоса. Он знаком позволил швейцару уйти и остановился за дверью. Когда он ее приоткрыл, песня зазвучала громче:

Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus, vivat omnes...[14]

Он прижал лицо к дверной щелке. Длинный стол, белая скатерть, на столе цветы, за столом мужчины с разинутыми ртами, в белых шапочках, на лицах благоговение и торжественность. У него мелькнула мысль о том, что он-то без шапочки, но это сразу забылось. Он увидел маленький город, отель и сад за окном. В белой ночи повсюду, куда только хватал взгляд, стояли деревянные дома, светлые и низкие. Справа от него сидел Матти и канючил:

— Пойдем в другое место. Еще не скоро начнется. Здесь мне больше не дают пунша, сволочи, хотя я студент. Пьян, мол, а я и не пьян..

Он раздраженно взглянул на Матти. Сам он только что пришел. Мама стояла в воротах и смотрела, как он уходил, потому что он шел в центр города. Накануне вечером мама тоже смотрела, как они пели на ратушной лестнице. В галдящей толпе он заметил ее — маленькую, темноволосую, с блестящими глазами женщину. И дядю Лэви, и Таави из Расиперя, старого слесаря, у которого он числился учеником два последних лета. На самом деле он просто у него работал. Это было неприятно. Маму очень мучило, что ее сыну, лицеисту, приходится работать. Ведь другие лицеисты не работали. По крайней мере последнее лето. Другие гуляли с тросточками по улицам и красиво говорили о красивых вещах. Молодые господа. А ее сын работал, да еще слесарем, хотя ему и подобало место получше. И на сплаве мальчик трудился, а все-таки сын бургомистра приходил к ним, к ее Хейкки, в их маленькую кухоньку и комнатку.

Мама знала, что мальчики задумали убежать на северные заводы сплавлять лес. Поэтому-то сын бургомистра и говорил с Хейкки так долго и горячо. Мать смутно догадывалась, что мысли мальчиков стремились еще дальше этих заводов, и она боялась за них.

Но когда потом сын бургомистра и некоторые другие исчезли и про них стали говорить, что они ушли на северные заводы, мама успокоилась: Хейкки остался. Хейкки пошел на работу в акционерное общество древесных материалов и собирался осенью поступить в политехнический.

Ему привиделась широкая река, небольшие островки, а между ними — протоки. Светало. Трое ребят сидели на траве у реки.

— Хорошо, что никто из нас не провалился при этих господах из Хельсинки.

— Я бы русский ни за что не сдал, если бы строго спрашивали.

— И я тоже.

— Ну, а теперь в дорогу.

— Я, пожалуй, останусь.

— Да почему? Я же сказал, что деньги будут.

— У вас другое дело.

— Да какое другое? — настаивал Карл.

Он молчал. У него нет никого, кроме матери. Теперь его очередь позаботиться о ней. Скажи он это приятелям, они все равно бы не поняли. У них не было таких забот. Они не знали, что такое бедность, не знали, что это значит, когда нет денег даже на селедку и приходится покупать селедочный рассол и макать в него картошку на щепочке.

Он это знал. Его отец был простым учителем и умер, когда ему исполнилось девять лет.

...nos habebit humus[15]

Он открыл дверь и подошел к столу. Ректор Маттиас Палмрот сидел возле двери. В прошлый раз Матти тоже был организатором встречи. Он притронулся к его плечу.

— Матти, привет. Извини, что опоздал, и у меня, к сожалению, нет шапочки, но...

— Добро пожаловать, сейчас добудем тебе стул.

Он поздоровался с одиннадцатью стариками, пожал одиннадцать рук, повторяя: добрый день, давно не видались, и обменялся с каждым несколькими словами. О здоровье, благополучии. Каждый уверял, что последние десять лет был здоров и благополучен. То же говорилось и десять лет назад, когда он пожимал семнадцать рук. Шестеро здоровяков за это время умерли. Организм не посчитался с их уверениями, он не пожелал идти в ногу с временем, не отставая от прогресса.

Ему дали стул, и он сел. С одной стороны оказалось брюхо Эйнари, с другой — лысина Виллэ. Эйнари, пожалуй, слишком толст. Он пыхтит, на кончике носа и на лбу у него поблескивают капельки пота.

Этот Эйнари не придет сюда больше через десять лет, подумал он и вспомнил тех, которые ушли. Четверо из шестерых были толстяками. Виллэ хорошо сохранился. Он офицер.

Маттиас встал и постучал ложечкой по стакану.

— Дорогие господа, в жизни каждого человека непременно есть школьные годы и школьные друзья. Поскольку мы собрались сегодня в этом старом ресторане, в его старом зале, чтобы оживить в памяти события почти полустолетней давности, я верю и надеюсь, что...

Он не мог заставить себя слушать. Ему вспомнилось, что именно так Матти начал свою речь и десять лет назад. Ничего удивительного. Ведь он — ректор, которому приходится держать речь каждую весну и который, по свидетельству некоторых учеников, произносит ее всегда одинаково: «Мы также заметили, что в старших классах ум мальчиков одерживает верх над усидчивостью девочек...»

Он разглядывал стол: начальник губернской канцелярии, аптекарь, полковник, советник по усадебному праву, директор банка, камергер, лесничий, доктор, советник по хозяйству и пастор.

Всё люди преуспевающие: с геморроями, знаками отличия, склерозированными сосудами, акциями и ценными бумагами, с хорошо устроенными детьми и устраиваемыми внуками. Среди них и он. И оратор. Жизнь прекрасна. Словно вторая молодость. Так они говорят.

А ведь на самом деле мы никогда не жили, А если и жили, то давно забыли об этом.

Как это могло случиться? То, что мы превратились в груду старого мяса и в мыслях у нас нет ничего, кроме маленькой кучки денег, которую нам удалось сгрести, да изжоги в желудке. А ведь, кажется, только что мы с этим Виллэ...

Он посмотрел на лысину Виллэ.

Виллэ гарцует рядом с ним вниз по эспланаде, а он вдруг замечает, что подпруга у коня Виллэ расстегнулась. Как только Виллэ удерживается в седле? Скоро придется проезжать мимо Маннергейма,

— Эй, Виллэ!

Но Виллэ не слышит. Он немного пьян. Идет парад независимой финской армии, идет май 1918.

— Эй, Виллэ!

Какой-то немецкий офицер заметил подпругу, подбежал к лошади и подтянул ремни.

На тротуарах стоят люди, они кричат.

Аплодисменты.

Кто-то толкнул его в бок:

— Похлопай и ты. Мы, конечно, наизусть знаем все, что скажет Матти, но делаем вид, что слышим впервые

Матти закончил речь. Ему аплодируют.

— А теперь в ожидании обеда я предлагаю свободное общение! — крикнул Матти. К нему бросился лесничий:

— Я не могу есть такой обед! У меня больная печень.

— Закажи что-нибудь другое.

— Я тоже не могу. Мне нельзя ничего жареного, — говорит начальник губернской канцелярии.

— Я бы предпочел вегетарианское.

Это камергер.

— Я съем хоть целого быка! — кричит пастор и подходит к Виллэ и Хейкки.

— Как наш Хейкки поживает?

— Трудно сказать.

— Да, да, так оно и есть, — говорит пастор.

Пастор — маленький загорелый и тихий человек. Он старый холостяк и имеет приход неподалеку от их прежнего школьного города.

— Несли бы обед, я уже проголодался, — говорит пастор. Его лицо лишено всякого выражения. В нем нет ни удовольствия, ни досады. Совершенно безразличное лицо. Говорили, что он не прочел ни одной книги с тех пор, как сдал пасторский экзамен. Он давно получил маленький приход и по сей день оставался в нем. У него старый большой, наполовину заколоченный пасторат. Он живет в двух комнатках, в третьей поместилась старушка, которая ведет его хозяйство. За долгие годы он не отслужил ни одной службы сверх обязательной, не совершил ни одного сверхобязательного посещения. Он служит воскресные службы, хоронит, венчает и крестит. Два раза в неделю он ездит в город попариться в бане и сходить в кино. В пасторат возвращается последним поездом, пьет чай и ложится спать. Если когда-нибудь в молодости он и был увлечен религией, от этого не осталось ни малейших следов ни в его поведении, ни в речах, ни в чем. Он сидит сейчас, посасывая сигару, между Виллэ и Хейкки, как символ религиозности, отупевшей до состояния мяса.

— Так оно и есть, — говорит он никому, ни для кого и ничего не имея в виду.

Хейкки Окса чувствует, как по спине у него пробегают мурашки.

— Привет, Хейкки, иди-ка сюда.

Это советник по хозяйству.

— Ты бы придумал мне дешевую холодильную установку.

— Какую?

— Чтобы можно было держать много льда и не очень было дорого.

— В России делают, целые холодильные камеры из сплошного льда.

— Я не стану скатывать с русских.

— Но такая система и для нас удобна. Стены из сплошного льда. Тот же фокус, что и лед в опилках. Вот так стоят стены, а с двух сторон — опилки, и молоко не скисает. Ведь тебе для этого надо или для чего?

Он знает усадьбу Эрккиля. Эрккиля, в сущности, один из немногих школьных приятелей, с которыми он водился после школьных лет.

— Не стану скатывать с русских, — повторяет Эрккиля.

Смешно.

— Да ведь принцип-то хорош. Разве не стоит попробовать?

— Ну и пускай.

Напрасно он сказал, что система русская. Забыл. Надо было сказать — американская, и Эрккиля тут же загорелся бы. Он деятельный человек, но болен элементарной большевикофобией. Наряду с сердечными болезнями, это самый распространенный недуг старых господ.

Подали обед. К праздничному столу были заказаны картофель по-французски и жареное мясо, но почти все предпочли другие блюда. Из тех, кто ел заказанные яства, один только составитель меню и был доволен: он никогда не ест дома картофель по-французски. Остальные уже лет сорок едят то, что приготовила им жена или кухарка. Сегодняшний обед кажется им непривычным на вкус.

Слушая брюзгливые выражения неудовольствия, Хейкки Окса подумал, что вся их компания похожа на древнюю нецивилизованную нацию: их слишком много, и они уже не поспевают за прогрессом. Только советник по усадебному праву умел поесть. Сначала он заказал бутылку красного вина и три сырых яйца. Всякий раз, как он глотком красного вина вгонял в глотку яйцо, звон ножей и вилок прекращался, и все устремляли взгляды на него. Потом он заказал сырой рубленый бифштекс под майонезом, к нему гренки и двойную порцию водки.

Официант принес ему бифштекс.

— Я советник усадебного права Карлонен, позовите сюда метрдотеля! — загрохотал он на официанта.

Все умолкли.

Когда пришел метрдотель, грохот продолжался:

— Я заказывал рубленый бифштекс, и если я требую рубленый бифштекс à la tartari[16], то это должен быть бифштекс величиной и толщиной с тарелку. И гренки подаются отдельно. Поняли?

— Прошу прощения, — склонился метрдотель и ушел.

Через минуту официант принес ком сырого красного мяса величиной с тарелку.

Карлонен бросил на это одобрительный взгляд, ткнул носом в бифштекс, понюхал, поднял голову, всадил нож и вилку и принялся грузить мясо в рот.

Стакан был почти полон, он долил его до самых краев, молча проглотил кусок бифштекса и поднял стакан:

— Рюмочку, господа, по-маннергеймовски.

Даже не взглянув на остальных, он опустошил стакан, наполнил его снова и продолжал есть.

Вся компания взирала на это молча.

Картофель по-французски стыл, маленькие сухие бифштексы были забыты, и все смотрели, как ест Карлонен. Он ел молча, чмокал, время от времени рыгал и медленным важным движением тыльной стороны руки стирал кровь из уголков рта. Он понимал, что на него смотрят, и догадывался, что школьные товарищи интуитивно чуют в нем некое исключение из обыденности, способность возвысить себя и вырваться из тесных рамок финской чиновной жизни. Он чувствовал себя единственным великим человеком в этой компании. Правда, только в еде, но и то хорошо: в чем бы ни было, главное, что хоть в чем-то. Из их компании не вышло ни одной выдающейся личности. Только он один.

Он великий едок и всегда таким был, хотя товарищи до сих пор и не замечали этого. «Кто преуспел в малом...» Теперь настало его время.

Он поднял стакан:

— Рюмочку, господа, — сказал он и выпил. Только перед немногими стояли рюмки, он заметил это сразу.

— Официант!

Не глядя на других, официант направился прямо к советнику усадебного права. Он тоже понимал, что это главное лицо.

— К мясу полагается красное вино. Когда я заказываю бифштекс à la tartari, это означает также, что красное вино должно находиться у меня под рукой все время, пока я не съем бифштекс. Потом его можно убрать. А на десерт я возьму зеленый салат и бутылку томатного сока. В томатный сок бросите кусочек льда и вольете десять грамм водки. Запомните, чтобы салат был не на тарелочке, а в салатнице... да-да, в салатнице, и не забудьте оливковое масло, каперсы и репчатый лук. Когда официант принес на стол большую салатницу, советник усадебного права склонил над ней нос.

— Не годится. Очистите еще три луковицы, отожмите их сюда и принесите.

Официант сделал, как ему велели.

Советник усадебного права принялся за дело. Комнату наполнил запах лука. Остальные, не в силах оторваться от созерцания великого человека, вяло глотали собственные блюда, прихлебывая красное или белое вино. Их охватили ужас и восхищение. Потом пришла обида: один человек оккупировал всю комнату и все торжество.

Только лицо пастора сохраняло полнейшее безразличие, он спокойно ковырял в зубах.

Когда советник усадебного права расправился с салатом, он громыхнул официанту про кофе с коньяком.

Аптекарю положено было после обеда произнести речь, но он забыл о ней, засмотревшись на советника. Теперь он спохватился, встал и постучал по стакану:

— Дорогие господа, старые друзья! Десять лет прошло с тех пор, как мы в последний раз сидели вместе в этом ресторане. За эти десять лет многое успело произойти, очень многое. Прежде всего, шестерых уже нет с нами. Предлагаю почтить минутой молчания их память.

Они встали, тупо глядя перед собой.

Потом аптекарь продолжал:

— Я уверен, что на душе у нас светлее, чем было десять лет назад. Наше торжество совпало тогда с печальными событиями. Мы сидели и пировали здесь в то время, когда самые доблестные сыны родины обвинялись в том, что они защищали свою страну и сделали все, что могли, больше, чем могли, больше того, что могут люди и герои. Мы ели, набивая желудки бифштексами, наслаждались благоуханием, кхм... да, мы пировали и вспоминали прошедшие счастливые дни... Но теперь тяжелые годы миновали. Военные репарации оплачены. Векселя выкуплены. Правда, дорогой ценой, о которой свидетельствуют сотни могил героев по всей Финляндии, но все-таки выкуплены. Тогда на душе у нас было тяжело, а теперь легко. Наша страна потеряла в войне большие, невозместимые территории, но переселенцы устроились на новых местах и начали новую жизнь. И хотя наша родина стала еще меньше, она по-прежнему свободна, она продолжает свое национальное бытие как передовой страж западной цивилизации здесь, на суровом севере. Мы счастливы жить свободно в свободной стране, под свободным небом. Твердая вера в то, что господь, направляющий народы, был с нами в наших испытаниях и заботился о нашем народе, вливает в нас новые силы. Нам были ниспосланы испытания, но мы не были покинуты. Мы вынесли все. Дорогой ценой мы получили свою свободу. Сыновья, зятья или родственники многих здесь присутствующих спят под белыми крестами, принеся великую жертву и видя теперь сны освобождения. Братья, да здравствует их вечная слава, vivat honor aeternus eorum, да здравствует...

— ...ует ...ует ...ует.

Советник усадебного права заказал новую порцию коньяку и велел влить в него пять граммов пунша.

— Это обеспечивает хороший сон и бодрое пробуждение. Я уже почти тридцать лет пью каждый вечер смесь пунша с коньяком, и вот вам результат, — говорит он и хлопает себя по животу. Он тощий, костлявый человек, на животе— ничего лишнего.

— Итак, господа, рюмочку, — произнес он и выпил смесь.

Если бы я столько выпил, я бы совсем опьянел, а Антэро хоть бы что, — подумал Хейкки Окса.

Потом он почувствовал запах лука.

— Растительная пища и чистое кукурузное масло — вот секрет моей бодрости. Я совсем не ем мяса и животных жиров, — рассказывал кому-то лесничий.

— Люди становятся раздражительными, если едят мясо; это даже по мухам видно, когда они...

— Я опять экспериментировал с грибами, результаты почти хорошие, — пропищал начальник губернской канцелярии лесничему.

— Хорошая осанка, безусловно, влияет на здоровье человека, — говорил камергер. — Я это заметил. Мой портной одно время совсем скрючился и собрался было помирать. Я его спрашиваю: «Что тебя мучит?..» — «Ну, никаких желаний!..» Я говорю: «Расправь плечи, прими бодрую осанку...» И портной ожил, появились желания...

Эрккиля подмигнул Хейкки Оксе, усмехнулся и объявил:

— Черт с ним, наплевать на осанку. Желания приходят тогда, когда мужчина пьет, курит и сохраняет брачные отношения.

— И не теряет аппетита..

Это советник по усадебному праву.

— Но всего важнее состояние духа. Меня, во всяком случае, именно это всегда поддерживало — идеалы и стремления, — вступил было полковник, но Эрккиля его перебил:

— Поддерживало? В чем?.. Духовные идеалы, тоже скажешь. Если я говорю, что ничего не требуется, кроме вина, сигар и женщин, то, значит, так оно и есть. Я отвечаю за свои слова, а твои духовные идеалы и стремления — знаем мы их. Ты тоже раньше кричал: «Германия!», «Германия!», потом — «Ни дюйма!», потом — «Даешь великую Финляндию!», «Свободу финским племенам!» и, наконец, — «Сосуществование!» да «Холодная война!». Вот они — ваши идеалы. Бегаете за кем попало и всегда получаете по морде. Боже милостивый, мне никогда ни до чего не было дела. Когда вы орали, что народы «Калевалы» живут в рабстве, я думал: «Пусть живут». Я сажал лес в те времена, когда ты в Ухтуа гремел своими высокими идеалами и хороводился с тамошними шлюхами. И когда вы хором мычали вслед за газетами, что, мол, «ни дюйма», боже праведный, я и тогда сажал лес, расширял стадо и думал про себя: «Пусть берут хоть два, только бы не у меня». А потом, когда из-за вашего безмозглого мычанья мы потеряли кусок страны, я думал: «Пусть возьмут немного плохой земли для этих чертей переселенцев, лишь бы лес не трогали». Я отдал им болото, увеличил стадо и продолжал сажать лес. А теперь вы орете: «Холодная война!,», «Холодная война!» и не знаете, где бы вам побушевать. А я вот построю холодильник для молока от семидесяти коров. Та...ак. Что у вас осталось в кармане от всего этого крика и беганья за чужими хвостами? Высокие идеалы. Где они? Покажите их. Я вовек ни в грош не ставил ваши высокие идеалы, но приходите, черт побери, поглядите на мои сосны, я покажу вам сосновые стволы, длинные, прямые, толстые. И даже если вы будете ходить целый век, все равно не найдете конца сосновым стволам. Они на берегах озер и на равнинах. На перешейках между озерами они поднимаются, как гривы исполинских животных, если смотришь на них глазами своей души... Ну ладно... Я не имел в виду ничего плохого, выпьем, я не злопамятен... Ну, полковник, подыми-ка бокал, чокнемся.

Хотя до закрытия оставалось еще больше часа, советник по усадебному праву поднялся и стал прощаться. Он собрался уходить: привык ложиться после хорошей трапезы. С этого начались прощанья. Один ссылался на печень, другой на сердце, третий на временное жилье — у каждого нашлась какая-нибудь причина. Хейкки Оксе показалось, что все они спешат избавиться друг от друга. Компания пожилых господ, из которых большинство не доживет до следующего юбилея через десять лет, а остальные превратятся в старых дедов-пенсионеров.

Видно, никто не хотел оставаться последним. Даже ректор — организатор встречи — заспешил вместе с другими. Словно боялись старого поверья: кто в субботу последним замешкается в бане, с того черт сдерет кожу и повесит ее на жердь.

Он попрощался с ними в вестибюле и вернулся в зал. Эрккиля беседовал с директором банка и доктором. Они, видно, не собирались уходить. Эрккиля держал за пояс официанта и делал заказ.

— Иди к нам.

— Я думал, вы уже ушли.

— Хэ. Мы пошли помочиться, чтобы не провожать этих страдающих смертным приговором стариков, — подмигнул доктор.

— Садись к столу.

Он не сел. Он попрощался, пожелал всем доброго здоровья, напомнил Эрккиля про холодильник, сказал «до свиданья через десять лет» и ушел.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Ночи еще слишком светлые. Рыба не подходит к берегу. Лучше отвести сети поглубже.

Когда он выплыл из камышей в открытую воду, камыши зашуршали. Озеро было спокойно. Из деревни на конце мыса за добрый километр доносились голоса. Кто-то заводил мотоцикл. Баня, островок перед баней и мостки уменьшались на глазах. Прибрежный сосняк, оберегающий мыс от ветра, порозовел, едва солнечные лучи упали на прямые и длинные стволы. Позади них забрезжила красная бревенчатая стена дома, крытая дранкой крыша и шесть окон. Дом стоял на мысу, на самой высокой его части.

По мере того как озеро вокруг гребца расширялось и разворачивалось, мыс удалялся. Высокий нос лодки наискось перерезал водную гладь. Гребец не оглядывался туда, куда плыл. Примерно в километре от лодки, едва различимые, торчали в воде два камня. Чем ближе лодка подходила к камням, тем больше приближались они к противоположному берегу, и когда она поравнялась с ними, они оказались не посередине озера, а всего в нескольких стах метрах от другого берега,

Он направил к нему лодку и сделал двенадцать взмахов веслами. Потом начал искать луды[17]. Они были покрыты водой на полметра, и, не зная точного места, их трудно было найти, эти небольшие камни. Он опустил возле них сети и вернулся к камням. Вода стояла выше, чем в прошлом году, — старая линия на камне скрылась. Он закинул удочку и принялся удить.

А что, если бы он согласился с правлением и объявил, что нервы у него в порядке и он готов давать любые отзывы?

Его позвали бы снова на работу, оформили его отсутствие как обычный отпуск, и он избежал бы дружеского разговора с правлением. Это было бы равносильно тому, что избежать допроса или тяжбы.

Если бы он был помоложе и если бы дети еще ходили в школу. Сколько раз он сидел вот тут с удочкой и ждал, что поймает Большую рыбу, — и вечерами при закате, и ночами, когда на озере лежит туман, и в часы восходов, когда с берега налетает ветер и уносит его прочь.

Сидел и ждал.

И думал. И принимал решения: вот теперь он поступит так, а потом сделает так и так.

Не клюет.

Слишком ранняя пора для уженья.

Он попробовал несколько раз спиннинг.

Безуспешно.

Он вытащил из кармана трубку и закурил.

Не хочется возвращаться. Пусть не клюет, все равно не хочется. Не хочется браться за весла и грести к берегу. Вынужденный отпуск. Здесь я меньше его ощущаю, чем на берегу. Там ближе город, правление, приговор.

И старость.

В часы сумерек на лодке посреди озера, рядом с большим камнем человеку позволено быть старым, разочарованным и нерешительным. Окуни не увидят, а если и увидят, не расскажут. Это тихие рыбы, славные рыбы. Они и сами старые.

Только им можно плавать возле любых камней.

В этом разница между ним и окунями.

Красно-бурый поплавок дважды вздрогнул и стал погружаться в воду, словно гнилое дерево.

Это, конечно, окунь, и большой окунь. Именно так хватаются большие.

Он взялся двумя руками за лесу и дернул. Маленькая плотвичка поднялась из воды, взвилась высоко в воздух и влетела в лодку.

Мать честная, плотвички прямо в лицо прыгают.

Он бросил рыбу обратно в озеро. Она описала большую дугу, с плеском шлепнулась в воду и быстро исчезла.

Он смотал удочку, сел на весла и стал грести к берегу.

На конце мостков сидела кошка.

Она не издала ни звука. Она никогда не попрошайничала, эта благородная кошка, большая, черная, с блестящей шерстью. Она зимует на хуторе, а на лето приходит к ним.

Он посмотрел на кошку и вспомнил о плотвичке.

— У меня ничего для тебя нет, — сказал он.

Кошка продолжала сидеть.

— Я только что поставил сети, пока ничего нет, завтра получишь.

Никакого ответа.

Он вышел из лодки и хотел было втащить ее на берег, но передумал и столкнул обратно в воду.

— Погоди немного, попробую тебе что-нибудь выудить, — сказал он кошке, гребя вдоль берега.

2

Он стоял на мостках и звал Заиньку.

Озеро было спокойно, на сумеречных берегах лежал туман, но верхушки деревьев темным контуром виднелись на фоне светлого неба. На прибрежной березе сидела желтогрудая птичка. Она тоже ждала солнца. Потом принялась распевать: чи-вик, чи-вик. А недавно, часа два назад, когда смеркалось, она сидела в ельнике за домом.

Он не спал всю ночь. Сидел на крыльце и вслушивался в сумерки. Через двор пронеслась летучая мышь и не заметила его. Она наткнулась на простыни, развешанные Кристиной, и упала в траву.

Лодка покачивалась в воде рядом с мостками. Банка с червями стояла под скамьей, термос — на носу, у борта лодки лежали четыре удочки.

— Заинька-а!

Да проснулась ли эта девочка? Раньше она легко вставала на рыбалку.

— Дедушка!

Голос донесся с самого конца залива.

— ка!.. ка!.. ка!.. — разнесло эхо по всему озеру, и в конце залива, на мостках возле красной бани, которая кажется сейчас черной, появилась высокая стройная девушка. Она помахала рукой и побежала вдоль песчаного берега к мосткам серой бани. Он стоял и смотрел, как она бежит.

— Легко проснулась?

— Проснулась.

— Опять под ухом был будильник?

— Конечно. У тебя есть черви?

— Дождевые?

— Да. Иди-ка на корму.

— Я буду грести.

— Я тоже могу, — сказала девушка и села за весла.

Заинька гребет. Длинноногая девочка, большие синие глаза, волосы до плеч. Они цвета только что ободранного и еще блестящего от сока березового ствола, в который подмешана желтизна ромашки. Так он и представлял их себе, когда искал в окружающем пейзаже каких-нибудь соответствий цвету ее волос. Серый свитер, брюки, резиновые сапоги. Заинька гребет.

Девочке скоро исполнится шестнадцать, думал он.

Давно ли она как товарищ ходит с ним в эти ночные путешествия за окунями? Недавно. Только четвертое лето. Первый раз ей было тринадцать лет. Прошлым летом она не пропустила ни одной рыбалки.

А кажется, совсем недавно... Пентти женился осенью. Он не возражал против этого брака, но на душе у него было тяжело, и Пентти думал, что это из-за Анна Майи. Что он не одобряет Анна Майю. А дело было не в этом. Он тревожился о них, и ему было печально. Осенью могла вспыхнуть мировая война. Гитлер двинул войска. Немецкий народ зажимали двадцать лет, он не выдержал этого и взбесился. Было страшно думать о детях, которые появятся в таком страшном мире. Поэтому его не радовал и брак Пентти с Анна Майей. Пентти женился сразу после школы и тут же попал на войну. Лаура была маленькая, черная, сморщенная. Он сунул в ее ручку свой палец, она схватила его и заверещала. Став дедушкой, он забыл о своих страхах. Теперь он вспоминал тогдашнюю Лауру, этого маленького вороненка.

— А мы что, не поедем на луды? — спросила Лаура и перестала грести. Лодка по инерции неслась вперед. Потом движение замедлилось. В утреннем сумраке вырисовывались весла, они торчали по бокам лодки.

— Поедем, поедем.

— Ты же правишь в другую сторону.

— Я поверну.

Они поплыли к лудам, опустили груз, насадили червей на большие крючки, закинули удочки и стали ждать.

— Будь туман побольше, на восходе поднялся бы ветерок и разнес его.

— А земляника в этом году будет? — Лаура махнула в сторону леса.

— Не знаю, не ходил.

В прошлом году земляники было много, словно ее кто-то посеял.

— Кажется, слишком рано, — сказала Лаура.

— Она иной раз и ночью клюет, если очень большая.

— Я не об этом. Конечно, клюет, только попозже летом.

— Пожалуй... Тут перестала попадаться рыба в это время года. Когда Пентти был еще мальчиком, здесь ловились большие окуни.

— А в позапрошлом году мы тоже больших поймали. Помнишь?

— Поймали, конечно, но с прежними не сравнишь.

— Не клюет.

— Может, кофе попьем?

Он протянул руку, Лаура достала термос и бумажный пакет и хотела передать все ему.

— Наливай сама. В пакете кружка для тебя. А мне дай крышку от термоса.

— Булки хочешь?

— Нет, спасибо. Возьми сама, если хочешь.

Он смотрел, как Лаура ест булку и прихлебывает из кружки кофе.

— Эй, дедушка, у тебя клюет.

— Это плотвичка дразнится, — сказал он и вытащил леску.

— А червяка не поправишь?

— Плотвичка не схватит такого большого червяка, — ответил он, ничего не трогая.

Сосняк порозовел. Птицы защебетали. На берегу зашумело, там поднялся ветерок. Потом он достиг озера, погнал по нему небольшие волны и унес туман. Он поднялся в воздух и исчез. Лес засверкал. Небо засинело. Солнце поднялось. Мир был сотворен сызнова.

— Теперь пора начаться клеву, — сказала Лаура.

— Пора-то пора, если он вообще будет, да про больших рыб не угадаешь — у каких камней они когда клюют. Они теперь редки в этих водах.

Он говорил и смотрел на поплавки. Один из них начал погружаться в воду, потом леска дернулась, и он услышал напряженный голос Лауры:

— Большая, даже леска дрожит.

Водная гладь разбилась, когда на ее поверхности что-то сверкнуло. Потом на дне лодки забился окунь.

— Он не такой большой, как мне казалось. А дергал, как большой.

Они разглядывали добычу.

— На полкило, — сказала Лаура.

— С полкило-то потянет. Я бы сказал — грамм шестьсот пятьдесят.

— Я тоже так думаю. Эй, дедушка, у тебя клюет. Он схватил удилище, почувствовал, что леска напряглась и дернулась под водой. Он рванул удочку.

— Такой же, точно такой же, — сказала Лаура.

— Да.

— Поймать бы десяток таких, получился бы хороший завтрак.

— Даже семи бы хватило.

Лаура быстро обернулась к другой удочке.

— Этот помельче.

— Грамм на четыреста.

Лаура не ответила, она лихорадочно насаживала червя, он извивался, и крючок пропорол его.

— Ничего не получается.

Насадив червя, она закинула удочку.

— Надо было захватить маленький крючок, теперь не на что поймать плотвичек.

На плотвичку они раньше ловили самых больших окуней.

— У тебя нет с собой маленьких крючков?

— Хотел взять, да забыл в предбаннике.

— Вот беда. А тут как раз окуни, — сказала Лаура. У нее опять клюнуло. Четвертый окунь показался из воды, рассек поверхность и затрепыхался на дне лодки.

— Еще меньше, — заметил он.

— Может, там и большие есть, раз косяк двинулся, — взволнованно зашептала Лаура.

— Черт побери, забыл маленькие крючки. Эти велики для плотвички.

— И ветер ослаб, — сказала Лаура.

— Скоро совсем затихнет.

— Надо было взять на каждого по три удочки с плотвичкой, раз мы напали на косяк.

— Да-а.

— Помнишь, прошлым летом? В такое же точно время, когда ветер унес туман, мы выловили восемь крупных. И десяти минут не прошло. На косяк наскочили.

— В следующий раз запасемся плотвичками. Из садка возьмем, — решил он и вытащил из кармана трубку, табак и спички.

— Выпьешь еще кофе?

— А вдруг снова клев будет?

— Не будет.

— А если опять косяк пройдет?

— Не пройдет. Солнце уже высоко. Теперь оно быстро поднимается.

— Подождем все-таки немножко, — попросила Лаура.

— Ну, подождем, только он уже не вернется, — ответил он, раскуривая трубку.

Они стали ждать.

— Пригревает, — заметила Лаура и сняла свитер.

Косяк не возвращался. Сомнений больше не было. Ждать становилось утомительно.

— Ди-и, да-а, — замурлыкала Лаура, прислонившись к носу лодки и отбивая такт ногой.

— Что это такое?

— Просто так, это у нас в школе все поют, — сказала Лаура. Они смотали удочки. Он поднял грузило.

— Теперь моя очередь грести.

— Да я справлюсь.

— Ну, тогда пошли.

Берег приближался, баня росла на глазах.

— Не с той стороны, здесь камни, забыл?

Он развернул лодку, она скользнула в камыши. Лаура выскочила на помост, вытащила лодку и зевнула, Он потянулся и тоже блаженно зевнул.

— Я это вычищу.

— Вот хорошо. Мне спать захотелось.

— Иди ложись.

— Который час?

— Полпятого.

— Ого, ночь прошла, — сказала Лаура, зевая. Стоя на мостках, она сбросила сапоги прямо с ног на берег наклонилась и ополоснула лицо.

— Какая прохладная вода.

Лаура присела на мостки, засучила брюки и опустила ноги в воду.

Он перевернул лодку, собрал окуней и пошел вдоль берега. Там, метрах в десяти от мостков, лежал плоский камень, а на камне большая доска. Место для чистки рыбы.

Большой рыбы и на этот раз не поймали, подумал он, вытаскивая финку из ножен, наклонился и принялся чистить.

— Привет, дедушка.

Заинька стояла на мостках, поднявши руку. Она сняла рубашку. Из-под белого лифчика выступали округлые холмики.

Девушка закинула рубашку за плечо, повернулась, подобрала сапоги и, напевая, пошла к оконечности мыса.

Она удалялась, а мелодия оставалась.

Склонившись над рыбой, он смотрел, как она идет.

Заинька становится молодой женщиной. Ему казалось, что, по мере того как она уходит по берегу к красной бане на конце мыса, она навсегда удаляется и от него. С такой же быстротой. И больше у него не будет компаньона для рыбалки.

Маленький Хейкки?

Ни один мальчишка никогда не станет таким товарищем, каким была Заинька.

Вон она там, на мостках, остановилась на минутку, повернулась и вошла в баню.

Спину заломило. Надо кончать с окунями.

Когда он снова взглянул на оконечность мыса, девушка стояла на мостках и махала ему рукой. На ней был синий купальник.

— Иди купаться, дедушка!

Нырнула. Послышался громкий всплеск, поверхность воды разбилась, и весь мыс огласился плеском. Будто разбилось утро.

Он углубился в свое занятие.

3

Западный ветер к вечеру утих, и он поставил сеть возле берега. Когда поднимается ветер с востока, он дует несколько дней и несет к берегу пенные гребни.

Если завтра будет сильно дуть, в сети нанесет крупных лещей и язей. Подлещики в этой редкой, стодвадцатимиллиметровой сети не задерживаются.

На обратном пути он выловил в садке трех окуней для кошки. Она ждала его на конце мостков.

Поднимаясь по тропинке от бани к дому, он услышал, как кто-то жужжит у него на затылке. Он хлопнул себя по шее и почувствовал острый укол,

— Опять забыл!

И он стал ругать Эсу,

Это все его пчелы. Они уже не раз его жалили. Никого другого не трогают — только его. У Эсы пять ульев рядом с домом. Сколько ни говори, чтобы он перенес их подальше или построил для себя собственную избушку — он и бревна бы дал, и все материалы, — да нет, где уж этому Эсе строить. И зачем, если он дождется его смерти и получит все строения. Не надо будет и улья переносить.

Он вошел в дом, потирая затылок.

Пентти сидел на длинной скамье у стены. Кристина ставила на стол чашки.

— Проклятые пчелы, опять меня ужалили.

Пентти рассмеялся.

— Опять ужалили? Почему Эса не перенесет свои домики подальше? Надо ему сказать, когда приедет, В воскресенье-то он обязательно приедет?

— Ну, а тебе что?

— Пришел попросить пульверизатор. Надо опрыскать яблони. Какие-то вредители завелись. Сети поставил?

— Поставил.

— Рыба будет?

Он усмехнулся.

— Почем я знаю?

Пентти никогда не увлекался рыбалкой и ничего не смыслил в рыбах. Лаури был другим. А Эса и в сосновых стволах ничего не понимает, не то что в щуках. Пентти хоть в деревьях знает толк.

— Если завтра будет ветер, ручаюсь, что послезавтра Анна Майя и Кристина получат крупных лещей.

— Почему послезавтра? Разве сети через день смотрят? Я помню, когда в Сювяри наши этапные ставили сети, они проверяли их каждый день.

— Лещ живет в сетях несколько дней, а окуню и дня не протянуть.

— У тебя обязательно будет улов, — сказала Кристина.

Он тоже на это надеялся. Он бы закоптил лещей.

— Мы с Заинькой постараемся.

— Лауре теперь, наверно, некогда будет рыбачить, — заметил Пентти.

— А что с Заинькой?

— К ней гости приехали. Две такие же долговязые девчонки, как она. Когда я уходил, они там в Лауриной комнате как безумные хохотали, плясали и кривлялись, — рассказывал Пентти.

— Для рыбы Заинька найдет время, — возразил он.

— Не думаю. Когда я у нее что-нибудь спрашиваю, она мне не отвечает, только огрызается и мотает головой. И с матерью то же.

— А со мной нет, — сказал он.

— Погоди, погоди.

Это Заиньке-то некогда будет с ним рыбачить? Да тем более завтра. Заинька знает, что в сетях полно лещей. Небось не меньше тридцати килограммов. Тридцать килограммов прекрасных, пузатых, большеглазых лещей! Когда вытаскиваешь их из сети, того и гляди жир закапает с плавников. Это Заиньке-то некогда? Они закоптят лещей в печи, которую вместе сложили. А гости к Заиньке и раньше приезжали. Эти девочки с восторгом к ним присоединялись.

— Хоть ты и отец, а я знаю Заиньку лучше, чем ты.

В то послевоенное лето, когда Пентти с Анна Майей ездили в Америку, Заинька была на попечении его и Кристины. Особенно на его попечении. Когда папа с мамой вернулись, Заинька переполошилась и прибежала к нему. «Отведи меня, дедушка, в дровяной сарай, чтобы эти не увидели», — зашептала она ему на ухо. Они вместе собирали растения, вернее, он собирал, а Заинька ходила за ним, смотрела и слушала. Они совершили десятки походов на лесные ламбы[18], ходили за птицами, за ягодами, за щуками. А когда к уроку финского языка требовалось представить изложение о любимом занятии, он писал его вместо Заиньки. Девочка всегда получала хороший балл, и ее гербарий был лучшим в школе. Он может за это поручиться. Он всегда интересовался растениями, птицами и вообще природой. В молодости он совершил путешествие в Лапландию, а однажды даже в Исландии побывал специально за растениями. Заинька-то знает растения. И жизнь рыб знает, и всю остальную природу.

Лучшие сосны в лесу он тоже показал Заиньке. Через три года они станут ее собственностью. Когда ей в школе выдадут свидетельство, он вручит ей такой аттестат, по сравнению с которым померкнут все школьные бумаги. Он подарит Лауре четыреста прекраснейших сосен. Тех, которые он сам выхаживал год за годом. Это будут Лаурины сосны. Об этом между ними никогда, правда, не было сказано ни слова, но он уверен, что Лаура догадывается.

— Заинька обязательно со мной пойдет, — заверил он сына.

— Пейте чай, — напомнила Кристина.

— Мальчик-то с удовольствием бы пошел, а Лауриным походам скоро конец. У нее теперь в голове другие походы, — возразил Пентти. — Почему ты не берешь мальчика?

— Мальчики — плохие товарищи для рыбалки, — ответил он и стал прихлебывать чай. Он вообще не хотел об этом говорить. С Лаури было другое дело. Этот мальчик годился для рыбалки. А другие, обыкновенные мальчишки слишком увлекаются, суетятся, говорят без умолку и размахивают руками. Где им высмотреть Большую рыбу. Они слишком возбуждаются. И вечно лезут со всякими «если бы»: если бы здесь было столько-то и столько-то рыбы, то мы сделали бы то-то и то-то. Или: если бы под этой скалой было железо, а послушай-ка, дедушка, может, здесь и взаправду есть железная руда; знаешь, как мы разбогатеем, когда начнем ее добывать... Он уже рыбачил с мальчишками возле скал на ламбах, в которых они прямо с берега ловили щук руками. Нет. В этом возрасте от мальчишек пользы мало. В них нет того чутья, что в Лауре и в девочках. Не считая, конечно, Лаури. А в других нет. У них каждая клетка полна затей и проектов, прямо из ушей брызжет. И в природе мальчишки ничего не смыслят, не то что Заинька. Им не хватает терпения слушать птиц и разглядывать тычинки. Их не интересует, какие изменения в виде появляются в Лапландии или встречаются ли в Исландии такие-то и такие-то растения.

Невозможно, чтобы Заинька не проявила интереса к сетям, поставленным на леща, к сетям со свинцовыми грузилами, которые целый день пролежали у берега с подветренной стороны, да еще со стороны западного, самого лещегонного ветра. Заинька-то знает лещегонный ветер.

— Мальчишки способны только сидеть на берегу и ловить на червячка, — сказал он.

Пентти усмехнулся.

— Не надо ли вам чего из города? Я завтра привезу, когда приеду с работы.

— Кажется, ничего не надо, — сказала Кристина.

— Привез бы мне дождевых червей. Я попробую на удочку. В это время года хорошо,ловится на удочку. Мы с Заинькой попробуем.

— Хорошо.

Они выпили чай.

— Отец, покажи-ка мне этот опрыскиватель.

Он пошел за сыном.

— Спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи.

Они вошли в сарай, он взял опрыскиватель и отдал сыну.

— Спасибо... Это вот... ты бы зашел проект поглядеть.

— А у тебя уже и проект есть?

— Ну, ведь не обязательно строить по нему. Это только первые наброски.

Они прошли метров триста к концу мыса. Сын шел впереди, отец за ним. Сын нес опрыскиватель. В сосняке показалась окрашенная в желтое дача. С верхнего этажа доносились звуки шлягера, там крутилась пластинка. Негр жаловался, что его покинула возлюбленная.

— Пойдем на мою половину, — позвал Пентти.

— Привет, дедушка.

Из кухонной двери выглянула Анна Майя — высокая, стройная женщина. Такая же светлая, как Лаура. Золотистые волосы. Большие синие глаза.

— Чаю выпьете?

— Мы уже пили в Ниемелянхарью, — сказал Пентти.

— Спасибо, мы уже пили.

— А то чай у меня готов. Как раз собираюсь звать девочек. Мы, во всяком случае, будем пить, — сказала Анна Майя.

Приятная пара. Оба спокойные. Она хорошая жена сыну. И приятно, что высокая. Веселее смотреть, когда муж ниже жены. Она высокая и стройная, а он короткий и крепкий. Наверно, хорошо друг другу подходят.

— Пожалуй, выпьем по чашечке, сначала только Пенттины бумаги посмотрим, — ответил он Анна Майе. Пентти бросил взгляд на отца, но ничего не сказал.

Они вошли в комнату Пентти.

Почти всю небольшую комнату занимал массивный стол. Пентти сработал его сам. Столешница из толстых досок, ножки из разрубленных пополам и сколоченных крест-накрест дуплистых стволов. На столе планы. На них нанесены мыс, озеро, лес и три ламбы в лесу за озером. Циркуль Пентти прошелся по чертежу и остановился на берегу по ту сторону озера. Там были отмечены строения.

— Отсюда недалеко до шоссе. Если вот тут провести дорогу, обойдется недорого. Здесь пустошь, удобно прокладывать.

Он уставился на чертежи.

Именно тут, где кружит циркуль Пентти, растет его лучший лес. Самые красивые сосны. Те, которые он решил подарить Лауре. Те, лелея которые, он думал сначала о Лаури, а потом о Лауре.

— Прежде всего пришлось бы повалить деревья.

— Конечно. Тут самый лучший лес. Такого прекрасного сосняка на сто верст в округе нет.

Это был бы всему конец.

Трудиться тридцать пять лет, сажать лес, разрежать прежний. Создать красоту на маленьком клочке земли.

Привязаться к своим деревьям. Потом выйти на пенсию и бродить среди сосен, любоваться прямыми стволами, когда они освещены вечерним или утренним солнцем.

Или отдать их сыну, и тот вырубит их, не дрогнув.

— А может быть... Нельзя ли их сохранить, здесь ведь не так много, чтобы нельзя было оставить. Если ты их повалишь и продашь, много за них не выручишь... Я думаю, повалил бы ты где-нибудь в другом месте, зачем именно здесь... Возьмешь у банка взаймы и сохранишь эти сосны.

— Чего ради? Если вообще расширять мое дело, так ведь это лучшее из всех возможных мест.

— Я подумаю, — сказал он и в упор посмотрел на сына. Он хотел скрыть свою боль, но не сумел. Сын ее заметил.

— Не жалей о нескольких сотнях стволов. Какая тебе от них польза? Это тебя не разорит. Я тебе все выплачу, и ты только выгадаешь. Я не стану рисковать. Можешь быть спокоен.

— Я не только о соснах печалюсь, — произнес он, стараясь подавить хрипоту и спазм в горле. —Я думаю о собственной жизни... Это, видишь ли, для меня не просто сосны... Давно, еще до твоего рождения, я привык смотреть на жизнь сквозь эти деревья, — сказал он и опустил голову.

Сын забарабанил циркулем по чертежу, бумага гулко забухала.

— Пойдем-ка выпьем по чашке чая, —решил Пентти и бросил циркуль на бумаги.

Ему хотелось поговорить, а он молчал. Хотелось объяснить, открыться сыну. Но он знал, что это вызвало бы только усмешку. Сын ответил бы: ты поступишь так, как захочешь. А потом презирал бы его. За чувствительность. За беспомощность. За мягкость. Это всегда вызывает презрение. Он и сам бы хотел быть прямолинейным и решительным, но не умеет, не может. В молодости иногда мог, если очень напрягался. А теперь нет. Теперь ему хотелось рассказать своему сыну, что сосны для него — не просто деревья, не просто материальная выгода. В них есть нечто необратимое в деньги. С этим сын еще успел бы, когда он умрет. Но он знал, что сын его не поймет, а у него не было ни одного трезвого аргумента. Сын был современным человеком. Он требовал практических обоснований, все остальное вызывало у него усмешку.

— Ты... Может, ты подождешь еще пару лет... А если хочешь начинать сейчас, построй в сторонке и возьми в долг, чтобы лес сохранить... хоть на некоторое время.

— Это неразумно. Ты ведь знаешь, что я его срублю, как только ты отдашь концы. И ждать я не могу. Это состязание, и я должен прийти первым. Тут важен каждый месяц. О больших сроках и речи быть не может. Даже недели тут много значат. Так что...

— Оставь, я знаю, что ты скажешь, не раз уже слыхал... «Чувства тут ничего не значат» — так ведь ты говоришь?

— Я и в самом деле не понимаю, при чем тут какие-то воспоминания и какое отношение они имеют к этим деревьям?

— Имеют, то-то и оно, что имеют, — сказал он тихо, потом махнул рукой, заканчивая разговор:

— Пойдем хлебнем по чашечке чая.

«Польза», — сказал сын. В моих соснах есть и польза. Пентти забыл свою юность. Лаури не позабыл бы некоторых минут, проведенных с отцом в сосняке. И Заинька не забудет. Он скоро умрет, а Заинька, если господь захочет, будет жить, выйдет замуж и родит детей. И сосняк будет стоять. Заинька не забудет того, что было под этими соснами. Они соединят Лауру и ее детей со мной, когда меня уже не станет. Если Лаура не забудет сосны, ей будет легче понять меня и время, ушедшее вместе со мной, понять наши ошибки, победы и поражения.

Как объяснить это Пентти.

Рассказать, что именно под этими соснами его дочь услышала о стремлениях и идеалах его поколения и, может быть, потому научилась относиться без предрассудков к повседневным делам? Именно там она узнала, что родина и процветающее государство с высоким жизненным, уровнем — не одно и то же. Там услыхала, что тридцатые годы, которые принято везде хулить, содержали много хорошего, высокого и благородного, — об этом всегда забывают или хотят забыть.

Сын этого не понял бы. Его такое не интересует. Он внимательно и вежливо выслушал бы, а потом без обиняков перешел бы к другим делам.

Для сына родина — это либо уже используемые, либо еще не использованные промышленностью запасы минералов. Мое поколение не умеет рассуждать так прямолинейно. Я, во всяком случае, не способен да такие обобщения, как Пентти, не умею наклеивать на людей и дела ярлыки, а потом рассматривать их как наименования.

Эса особенно на это мастер.

Из кухни донесся шум. Они пошли пить чай.

4

Он тянул сети.

Один, обманутый в своих надеждах. С конца мыса доносилась танцевальная музыка. Туда прибыли еще гости, и теперь там шло веселье. Но Заинька все-таки могла бы прийти, ведь это ради нее он решил тянуть сети вечером, чтобы девочка могла утром выспаться.

Отвязав конец сетей от палки, которая торчала у края камышей, он стал тащить их в лодку.

Сети показались ему тяжелыми.

— Там рыба кишмя кишит.

В воде мелькнула тусклая медь, потом раздался громкий всплеск — это лещ плеснулся о край лодки.

Ветер, видно, был лещегонный. Хороший лещегонный ветер. В коптильной печи уже приготовлен вереск.

В первой сети оказалось четыре леща, во второй — пять.

— Правильно мы с Заинькой рассчитали.

Он втащил сети в лодку. Лещи бились на дне, перепутывая их.

— Заинька так хорошо распутывает.

Он подгреб к берегу и, расстилая сети для просушки, принялся высвобождать лещей. Третий очень запутался.

Потрошить и чистить эту рыбу — одно удовольствие. Большие, с темным отливом чешуйки летят в прибрежную траву. Внутренности надо забросить как можно дальше, к воде. За ними прилетят птицы.

Соль в коптилке.

Он слегка подсолил лещей и поджег вереск. Пламя затрещало. Из прибрежного березняка поднялось плотное облако дыма. Запахло вереском. Кирпичная печь была наполовину врыта в землю. От нее отходила труба — кусок старого водостока, который расширялся к самой коптильне. Коптильней служила старая бочка, установленная стоймя. Лещей там навешивали вниз хвостом или головой. Тогда можно не переворачивать их посреди копчения: это сберегало время и предохраняло руки от ожогов. Такой способ они изобрели сами — Заинька и он. Они вместе отнесли бочку к мусорной яме, повертев в ней мусор, счистили большую часть керосина, потом разожгли в бочке большой костер, чтобы керосин сгорел окончательно, и, наконец, оттерли ее дочиста стиральным порошком.

Девочка даже не знает, поймалась ли рыба, думал он. Он решил отнести пять самых крупных лещей Анна Майе, как только рыбы прокоптятся. Им самим хватит и трех, даже если приедет Эса. Последний достанется соседям.

Лаура так и не пришла.

Ему нелегко было идти к ней самому.

— Привет, Заинька.

Лаура была в саду. С тремя девочками и четырьмя мальчиками. Она лежала на подстилке рядом с одним из мальчиков, они листали книгу, в которой, видно, кроме картинок ничего не было. Парень был хлипкий, носатый, с рачьими глазами, грубым голосом и, наверно, близорукий, потому что уставился на него, как на диковинного зверя.

— Привет, дедушка.

— Извини, я не знал, что у тебя гости.

— Это мой дедушка, а это — Эка, а вон те — этот Яска Кику, вот тот — Метва, и тот....

Пластинка крутилась, и какая-то личность, то ли Тику, то ли Таку, мальчик или девочка, этого он так и не разобрал, стояла рядом с проигрывателем, раскачивалась, отбивала такт ногой и блеяла:

— Де-де-де... де... ди, ди-да-да.

— Я иду тянуть сети. Весь день крепко дуло.

— Айю-ю, дуло, о йох, ди-ди-ди-дамп, — сказал один.

— А теперь не дует, это я-ве-ли-е-ние природы, не так ли?

— Не дует, нет, покой теперь, не дует, нет, улегся ветер. Хя-хя, тер-тер-тер-тер.

— Потом мне расскажешь, что поймал.

Он не ответил, повернулся и ушел.

Никогда в жизни Заинька так не разговаривала; С ним, во всяком случае. Всегда говорила по-человечески.

Возвращаясь мимо дачи, он увидел у ворот четыре больших машины: две западногерманских и две американских.

— Не понесу им лещей.

5

Они спустились по отлогому сосновому склону. Тропинка кончилась там, где кончился сосняк. За ним пошел ольшаник, в котором кое-где торчали елки и несколько корявых сосенок. Подлесок достигал до груди.

— Не видно лосиных следов.

Они шли гуськом. Он прокладывал дорогу, Заинька следовала за ним. Он нес длинное сосновое удилище, девушка — спиннинг.

— Тут прошел лось, смотри.

— Похоже.

Потом почва под ногами стала тверже, и опять появилась тропинка. Они шли по смешанному лесу. Сквозь деревья замелькало небо. До первой ламбы было уже недалеко. Они подошли к берегу.

Ламба была черной и неподвижной. Вода стояла, не шелохнувшись. Девушка забросила леску подальше от берега и повела ее, пока леска не подошла к кочке. Тут она тихонько потянула. Когда она ступила на кочку, из-под нее вынырнула щука. Потом Лаура забросила леску подальше и стала водить ее взад-вперед. Ничего. Никакого намека на рыбу. Будто и не бывало.

Лаура шла по одному берегу, он по другому. На конце ламбы они встретились.

— Клюнуло?

— Нет. Одна покрупнее дернула разок, но очень лениво. Посмотри-ка.

Лаура сделала петлю, продела в нее щуку, связала концы ивовых ветвей и повесила петлю на поясе. Щука болталась у нее на животе.

— Не очень-то велика.

— С полкило.

Она была почти черной, без обычной для щуки желтизны. Чернота отливала только зеленью мха и тины да красками ила. Даже глаза — большие, гораздо больше, чем у озерной щуки, — и те были совсем черными.

Мясо у этих щук сладкое, необычное. Других рыб в ламбе. не водилось, не было даже карасей, хотя он много раз собирался сюда их запустить. Потом, правда, побоялся, что они испортят вкус щуки, и не запустил. Эти щуки питаются лягушками. Их-то здесь много.

— Ветер не с той стороны.

— Неужели мы хоть одну щуку кило на два не поймаем, если обойдем еще те две ламбы.

— Не стоит, клева сейчас не будет, — сказала девушка.

— Хочешь домой?

— Комары кусаются.

— А может, все-таки попытаем счастья?

— Все равно клева не будет.

— Трудно сказать. Что-нибудь-то всегда ловится.

— Попробуй, я подожду. Не хочу туда ковылять, там камней много.

— Да ты, собственно, можешь идти домой. Возьми лодку. Я вернусь берегом.

Он отправился через перешеек к другой ламбе.

На противоположном берегу раздался всплеск.

Попытав счастья под несколькими кочками, он убедился, что щука сегодня не клюет, и пошел на третью ламбу. Идти было трудно: то по каменистым гребням, то через густые заросли. Метрах в двадцати послышался треск, и в кустарнике мелькнул лось. Он подошел к ели, под которой лось только что лежал. Там была примята трава и кишмя кишели мухи и слепни. Этот рой налетел на него и сопровождал его до самой воды.

Скучно огибать ламбу, когда знаешь, что ни с кем не встретишься. Прошлым летом все было иначе. Лаура не покидала его. Хорошо было идти вдоль берега, знать, что на полдороге встретишь ее, и гадать, кто поймал больше, у кого добыча крупнее.

Рыба не клевала, делать новых попыток не хотелось. Не клюет — и не надо. Он торопливо обогнул ламбу и пустился в обратный путь. Лауры не было.

Он окликнул ее, но ответа не услышал. Он присел и закурил. Девушка не появлялась. Он просидел с полчаса, глядя на неподвижную воду. Рядом с кочкой проплыли четыре лягушки. Почти совсем черные.

Отсюда удобно было пройти к сосняку. Когда подходишь к нему снизу, с болота, топи и каменистых кряжей — этих полей нечистой силы, — кажется, что приближаешься к средневековому храму. Это Лаурины сосны. Он остановился на вершине кряжа, медленно, не сходя со своих следов, повернулся кругом и посмотрел на деревья.

Когда он подошел к берегу и увидел озеро с его прозрачной водой и песчаным дном, ему показалось, что он вышел из туннеля, таким светлым было оно по сравнению с болотными ламбами.

Лодка качалась у берега.

Лаура ушла пешком и оставила ему лодку. На душе у него посветлело, но ненадолго. Его вдруг пронзила мысль, что он потеряет девочку. Это произойдет нынче летом. Отдаление началось еще зимой. Прошлым летом все было по-прежнему. Заинька была еще ребенком. Теперь она становится женщиной. И это печально, при этом умирает что-то, что есть в ребенке и особенно в юной девушке, но чего уже нет в женщине. Это трудно объяснить, об этом не скажешь двумя-тремя словами. Нет таких слов, потому что безумный мир не заметил этого и никак, к счастью, не окрестил.

Умирает какая-то чуткость и восприимчивость, а вместо них появляется что-то холодное и замкнутое. Прошлые поколения, как искупительную жертву, требуют свою долю и уносят лучшие свойства чуткой девочки.

Он вспомнил старую арабскую притчу и понял теперь, как она верна.

«Когда рождается мальчик, его окружают сто чертей, когда рождается девочка, ее окружают сто ангелов. Каждый год один ангел и один черт меняются местами, так что под конец возле старого мужчины оказывается сто ангелов, а вокруг старой женщины — сто чертей».

Чуткость и что еще?

— Вот что это такое — потеря чуткости и четвертого измерения, — произнес он вслух. — Этот процесс происходит именно в таком возрасте. Печально быть его свидетелем и не уметь ничем помочь. Становишься только раздражительным и стоишь у другого на дороге.

Это происходит незаметно, особенно если не хочешь замечать. Во всяком случае, в такой девочке, как Заинька. Она тактична, воспитанна, рассудительна, у нее хороший характер — лучшего и не бывает, О ней можно писать. Если бы быть писателем, вот о чем он писал бы. Он не стал бы писать на всякие модные темы.

Он вспомнил о Хилту и Силланпяя[19]. Из всех персонажей Силланпяя Хилту живее других осталась в его памяти. Но он рассказал бы совсем иначе. С мальчиками в переходном возрасте происходит то же самое.

Четвертое измерение. Вместе с Заинькой рушится что-то и во мне. Наверно, рушится. А может быть, мне это только кажется? И ничего этого нет? Может быть, я уже так закоснел, что на все окружающее смотрю со своей колокольни?

6

Соседское стадо пасется на лугу Ниемелянхарью. Здесь хорошая трава, поэтому уже лет двадцать назад он предложил свой луг соседям — для выгона. Это было радостью для обеих сторон: дети познакомились с сельской жизнью, а коровы жевали траву.

Он смотрит в окно. Овца бродит у самой изгороди. Она с ягненком, тот не отходит от матери и ложится рядом с ней.

Кристина уже спит.

Он намерен просидеть до утра. На столе под грелкой стоит кофейник. Сигара под рукой. Он любит бодрствовать летней ночью, когда весь мыс, деревня на том берегу, озеро и лес погружены в тишину. Он так наслаждается этим. Это, пожалуй, не бодрствование, а общение с природой, вслушивание в нее, слияние с ней. Можно ли сказать, кто из них спит, а кто нет? Озеро или он? Он слушает озеро. Красный месяц взобрался на гребень сосняка и глядится оттуда в воду. Слышатся непрерывные всплески. Это разыгрались маленькие рыбки.

Но теперь мне не надо бы к этому прислушиваться. Не надо бы глядеть на овец в загоне, на коров и на лошадь, которая стоит поодаль от всех.

На столе приготовлены карандаш, бумага и пишущая машинка, в машинку вставлен лист. Мне надо посидеть, подумать и набросать кое-что к осени, когда правление вызовет меня на дружескую беседу.

Рано утром надо проверить сети. В полдень он закинул их рядом с лужайкой. Они угодили прямо в косяк, и когда он вечером приподнял их посмотреть, он насчитал не меньше шестнадцати красноперок. Лучшей наживки для щук и быть не может. Вечером рядом с этими сетями, по обе их стороны, он забросил крупноячейные сети на щук. Когда солнце поднимется и щуки проснутся, они заметят поблескивающих в сетях красноперок.

Соловей умолк.

Кукушка все кукует. А ведь в эту пору ей уже время замолчать. Он слушает ее и улыбается. Бедная кукушка. Она напрягается из последних сил, хотя у нее почти ничего не выходит.

Этакая птица, ей пора было замолчать уже в Иванов день, а она все не сдается.

То же, что с моими докладными. Силюсь показать правлению, что, мол, еще жив. Он посмотрел на бумагу. Какие-то беспорядочные фразы:

«Знаете ли вы, что вас больше всего потрясло?» — так, представлял он себе, спросит его в первый раз психиатр. Он и ответ написал:

«То, что как будто».

И точка. Разве психиатр тут что-нибудь поймет?

«В нашем сознании погоня за материальными выгодами обманчивым образом окутывается в идеалистические одежды».

Помнится, так он написал, обдумывая, как объяснить свою позицию правлению. Но поди объясни ему что-нибудь в таких туманных выражениях. Сразу уволят.

«Где я утратил свою быстроту и прямолинейность? Теперь они — сила».

Это он записал для себя. И сразу после этих слов:

«Быстрота и прямолинейность — это, по-моему, качества, у которых нет будущего. А если есть, то это очень печальный мир, в котором...»

Тут слова обрывались.

И потом отрывисто:

«Куда делись юношеская увлеченность, готовность, чуткость и наивность? Это единственные истины, которых я жажду. Только на них я опирался бы в своих размышлениях и тогда сумел бы вырваться из этого мира малайских медведей. Я уже слишком стар и не могу измениться, как бы ни пытался».

Когда он это прочитал, для него все стало ясно, но что поймет правление? И все-таки: вот это для него настоящая программа. Только у нее нет ярлыка на шее. Поэтому ее трудно втолковать директору. «Сочувствую всем дебилам».

За этим последнее:

«Сколько тонких и мудрых вещей умещается в одной человеческой жизни».

Нет, он не умеет сочинять защитительные речи.

Он встает.

Ну и праздник у водяных жуков.

Он выходит во двор. С дальнего берега, с лесопилки, доносится звук циркульной пилы.

Усердный народ эти селяне, доделывают ночью то, что не успели переделать длинными летними днями.

Он идет к загону. Корова поднимает голову, колокольчик звякает. Овца с ягненком лежат рядышком, бок о бок. Они смотрят на него. Тупой вид у этих животных.

Овцы. Ему вспоминается рассказ о рождении Христа. Пастухи на поляне пасли овец. Потом пришел ангел и сказал, что принес им благую весть. Родился Спаситель. И он... Потом рассказывалось, как ликовали все пастухи. Об овцах ничего не говорилось, хотя следовало сказать, что ликовали и пастыри, и овцы.

Он присаживается к овцам. Овца тихонько блеет и смотрит на него. Неподалеку поднимается бурый бычок и подходит поглядеть.

«Тела возникают в пространстве, как будто они...» — проносится у него в памяти. Он знает, что это слова Ньютона, но в связи с чем они пришли ему на ум?

Ах да, с этим «как будто».

Бычок смотрит так, словно хочет напомнить ему, человеку, что он составляет с ним одно целое. Возможно ли это?

Если бы теперь была не ночь, а был полдень с его будничными хлопотами, ему даже в голову такое не пришло бы. Увидев бычка, он сказал бы себе, что это бычок. И только. А он сам — человек. И все. Но теперь ночь. Чувства до предела обострены. Он весь превратился в слух и все способен постичь, потому что мир не давит на него, как в дневной суете конкуренции и «жизненного уровня».

А может быть, то лишь сон, фантасмагория, и настоящее — только это: овца, ягненок, бурый бычок и Хейкки Окса, стоящий летней ночью у загона и пораженный тем, что все они, в сущности, одинаковы и равноценны. Не для того ли они находятся здесь, чтобы напомнить друг другу: в основе своей мы одно и то же. Ни у доктора Окса, ни у бычка Сёпё нет своей, отдельной жизни, нет собственного бытия у маленького ягненка, а есть одна общая жизнь. Бычок Сёпё не может отгородить закут для собственного «я» и объявить остальным: это моя бычья жизнь, и жизнь есть лишь то, что относится к моему бычьему миру. Вас нет в моей жизни. Следовательно, вас вообще не существует. Вы — ничто.

«...как будто... притягивают ли они действительно, не знаю, а если притягивают, я не представляю себе, как это возможно».

Это Ньютон. Впрочем, нет, это истина, истина для всех мыслящих людей. Если умному человеку удается догадаться о чем-нибудь новом или испытать такое, чего он раньше не испытывал, он не скажет: дело ясное, с этим покончено, можно переходить к другим делам; нет, он, Хейкки Окса, во всяком случае, так не может. За каждым постижением всегда следует сомнение: верно ли это, и если верно, то возможно ли? Может быть, это Ньютон? Он помнит, как был потрясен, когда впервые, еще в школе, узнал из учебника о дополнении Ньютона к закону тяготения.

Тогда он был молодым и восприимчивым.

Спасибо господу, или кто он там есть, за то, что мне довелось прочесть эти простые слова еще в молодости. «Притягивают ли они действительно?..» Если бы я прочел это позднее, в зрелые годы, я не затих бы в изумлении, не заметил бы, какое удивительное сомнение в них кроется. Я спешил бы на работу, где меня поджидали срочные дела; моему учреждению необходимо было бы разработать некую систему раньше, чем это сделает конкурент. И я, маленький человек, оказался бы в тисках. Одна из самых больших ценностей жизни — изумление перед бытием — осталась бы неведомой для меня.

Он смотрит на бычка, бычок на него.

Теперь это уже не просто бурый бычок Сёпё.

Теперь у него нет наименования, за которое можно было бы ухватиться, чтобы отбросить его со своей дороги в телячий загон,

Он просто существует.

Он встает и идет во двор. Ему легко.

— Мяу... мяу... — доносится из-под рябины.

В зубах у кошки птичка, которую она хочет показать ему. Он гладит кошку и присаживается на крылечке.

Он вспоминает красноперок и маленьких язей — они запутались в сетях и стали приманкой для щук. Мысли об осени его теперь совсем не пугают.

Качество — отсутствие качества. И то и другое — поверхностные понятия, думает он. Он будет отстаивать свою позицию: работу надо выполнить честно. Если уволят, пусть увольняют. Теперь он не боится пенсии.

Он выпивает чашку кофе, набивает и раскуривает трубку и отдается существованию. Солнце встает. Птицы просыпаются. С другого берега слышится мычание. Жнейка начинает стрекотать.

Он слышит, как просыпается хутор на том берегу озера, фиксирует и объясняет про себя все звуки: поздно начинается нынче жатва, хозяйка идет доить коров, нет, не хозяйка, а, верно, служанка, очень уж гремит подойником... а мыслями его владеют прежние видения: овца, ягненок, Сёпё. Хочется посмотреть средневековую живопись. Но книги в городе. Надо попросить Пентти привезти ему Ван-Дейка и Брейгеля, Брейгеля прежде всего.

Может быть, средневековому человеку четвертое измерение было доступнее, чем человеку двадцатого века? Может быть, он был более чутким, восприимчивым, широким, более близким будущему, чем люди двадцатого столетия?

Поди теперь угадай — так оно было или не так.

7

Он поднял сети, вытащил из них пять щук, развесил сети сушиться и стал чистить рыбу. Хорошие щуки. Трех он оставил в погребе: для семейства Пентти, для Кайсы с Оскари и для себя с Кристиной. Довольный, он повесил двух щук на прутик, прошел к другому берегу мыса, переплыл на лодке залив и отнес щук на хутор. Там привыкли к нему и его подношениям. В это лето он еще ни разу не принес рыбы. Кто знает, что бы они подумали, если бы он ничего не поймал.

Потом он вернулся, сварил свежий кофе, поставил на стол сушеные хлебцы и свежий обдирной хлеб с хутора. Кристина проснулась к кофе. Она заговорила о хорошей погоде, о рыбе, о ягодах и лете. Муж слушал, но не вникал. Он все еще думал о животных, и ему хотелось посмотреть Брейгеля.

Он думал о том, нельзя ли как-нибудь развить и усилить в себе чувство сожизни с природой.

День выдался жаркий. Он сидел с Кристиной за завтраком, но не ел. Пил простоквашу, потом чай, чтобы не уснуть.

— У нас есть дрова? Я бы вечером протопила печь и спекла хлеб, завтра Эса приедет, — сказала Кристина.

К вечеру он пошел в дровяной сарай.

Крыша из рубероида издавала знакомый запах. Из дощатых стен сочилась смола. Ее терпкий запах перемешивался с запахом крыши и лез в ноздри.

Он жадно его вдыхал.

И ему вспомнилось прошлое.

Большой двор, на нем четыре старых березы и одна ель. Со двора видны другие такие же дворы: красивые одноэтажные деревянные дома, красные пристройки с дровяными сараями для каждой семьи и общая дверь в уборную. Когда ее откроешь, надо вскарабкаться по высокой лестнице и войти в длинный коридор с шестью дверями по правой стороне.

В теплые летние вечера, после того как солнце целый день грело деревянные дома с просмоленными крышами, запах смолы наполнял всю улицу. Стены домов похрустывали, смола текла по обшивке. Женщины разводили очаги и принимались готовить ужин. Двери всех кухонь были открыты во двор, и из них лез в ноздри пар от каши или свиной подливки. Женщины ходили в нижних юбках из красной фланели, и их болтовня сливалась с жужжанием слепней. Те чуяли запах и валили от помойных бочек на заднем дворе к дверям кухни. Свинья бегала по двору и по картофельному полю и рыла лебеду. Овца блеяла на лужку, она хотела пить, а конюхи, батрачившие у Хаатая, вели под уздцы лошадей, возвращаясь с дневных работ.

Город белых деревянных домов заканчивал последние дневные дела, чтобы погрузиться в созерцание белой северной ночи.

Лицеист Хейкки Окса стоял на крыльце дровяного сарая и вдыхал запахи двора. Был понедельник. Но им владели еще вчерашние воспоминания. С утра они с мамой пошли на станцию. Все пространство между станцией и рекой было запружено людьми. Собрался весь город. От шоссе до самой воды протянулись дощатые мостки, украшенные флагами. На конце мостков сверкала медь оркестра.

Вдали показались баржи. Оркестр приосанился. Люди из Красного Креста принесли и установили на мостках ряд пустых носилок. Буксиры притащили две крытых баржи и поставили их рядом с мостками. На крышах барж развевались флаги Красного Креста. Внимание людей было приковано к реке, к баржам. Оркестр исполнил царский гимн. Все сняли шапки.

Когда первые существа, поддержанные с двух сторон, перебрались с барж на мостки и их деревянные ноги и костыли застучали по доскам, царский гимн на мгновение умолк: оркестранты забыли, что им надо дуть в трубы.

В этот солнечный день они вылезали из барж, как химеры из закоулков человеческого сознания. Это не были люди. А если и были когда-то, теперь их трудно так назвать. У одного не было ног, у другого руки, у тех обгорели лица; вот бредет некто с красной бесформенной щелью вместо носа. На носилках дрожит молодое светловолосое существо, которое еще год назад называлось мужчиной. Теперь у него нет ног и нет пальцев на левой руке. Он сжимает край носилок правой рукой и плачет. Мимо толпы под стук костылей и палок двигаются болтающиеся рукава и пустые глазницы.

Оркестр продолжал прерванный гимн, а по мосткам ковыляли последние достижения цивилизации.

Лицеист Хейкки Окса стоял на ступеньках дровяного сарая и мечтал о человечности.

— Братья, мученики! — повторял он. — Настанет день, когда ваши пустые рукава заставят опуститься поднятые для удара руки. И ваши пустые глазницы помогут человечеству открыть глаза. Смертоносные машины цивилизованной Европы уже недолго будут производить героических мертвецов и инвалидов войны.

— Эй, там есть дрова?

В дверях стояла Кристина.

— Есть, конечно. Дров много.

Почему он вспомнил об этом? Потому что тогда было так же тепло, и такой же запах исходил от смолы и рубероида. Но почему именно об этом? От соучастия к человечеству.

Он вынул изо рта трубку и по-стариковски сплюнул.

От соучастия.

Его приятели видели то же самое. Вечером в саду они об этом говорили. Он был тогда уступчивым и робким. Он был в себе неуверен, и его переспорили.

Ему сказали, что он говорит как пролетарская газета: сентиментально, идеалистично, вздорно. Что сентиментальностью и чувствительностью никогда не освободить народ, что это делается кровью и железом. Именно так — кровью и железом. Как Бисмарк. И что чувствительность никогда не умножит народные силы.

Там были Матти, Лэви, Эрккиля и, кажется, еще кто-то. Забыл. Теперь он помнил только, что смутился. Он хотел сказать, что дело не так просто, но не сказал.

Сентиментальность.

Бисмарк. Железо и кровь. Это были их идеалы. И когда они через три года освобождали Финляндию, они и на самом деле не проявляли излишней чувствительности. Наш народ закаляли не сентиментальностью и не чувствительностью.

Железом и кровью.

С тех пор он пытался быть более грубым, но так и не научился чтить Железного Канцлера. Моцарт был ему ближе.

В то время они еще не придумали этого дьявольского термина «сверхчувствительность», но у них были свои способы сдирать всякую примету инакомыслия с молодого человека. У них было великолепное и грандиозное оружие. Сначала они били Бисмарком, потом Великой Финляндией и, наконец, духом национальной романтики.

Из сада он ушел тогда подавленным, дома присел на ступеньках дровяного сарая и принял решение никогда не выдавать мальчикам своих чувств. Но у матери Матти было много нот и хороший рояль. Уже на следующий день он пошел туда. Его тянул Моцарт.

— Да принесешь ли ты дрова? Скоро пять часов.

— Неужели так много?

Он очнулся.

— Скоро пробьет,

8

Сено висело на пряслах. Оно сохло и наполняло воздух ароматом. Отяжелевшая земля рожала. Вдоль тропинок показались грибы, черника наливалась и становилась сочной. На склонах каменистых кряжей краснела малина.

Высокое небо было ясным. Ночи делались прохладнее, вода у берега становилась холоднее, чем на глубине. Старая щука знала это, до вечера она беспокойно сновала по озеру, а в сумерки подплывала к мелкому берегу и, чувствуя прохладную воду, довольная, устраивалась спать. Голова ее почти касалась прибрежной кочки, а брюхо — ила.

Стоял август. Лучшее время острожить рыбу.

Он сидел на ступеньках бани и счищал прошлогоднюю ржавчину с зубьев остроги.

Куда делось лето? Да и было ли оно вообще? Было, конечно, было. Была кошка, она несла котятам коноплянку. Были овцы, ягненок, бычок, красноперки в сетях, был он сам, было ожидание осени. И Брейгель. И белые ночи, и вслушивание, и изумление. Вот и все. Разве этого мало? И в волосах у Заиньки была широкая синяя лента.

Ржавчина на зубьях остроги появилась тогда, когда они с Заинькой били щук, язей и лещей и ждали за каждым поворотом берега Большую рыбу, да так ни разу ее и не увидали.

А теперь Заиньки нет, уехала с молодежью. Молодым, конечно, веселее друг с другом, но зачем уезжать в лучшую пору для остроги? Прошлым летом в августе они ходили с острогой почти каждый пасмурный и тихий вечер, и всякий раз удачно. Они не били рыбу напрасно, сверх того, сколько надо было, но до часу ночи домой не возвращались. Если раньше забьют пять рыб — одну Лауре, одну Оскари с Кайсой, одну ему и две на хутор, — они плавают вдоль берега и любуются рыбами, но не трогают их. Они искали Большую рыбу. За год до этого она дважды у них на глазах поднялась к поверхности, плеснула хвостом и исчезла в глубинах Мусталахти. Там был ее дом. И больше она не показывалась.

Отчего бы Заиньке не совершить свое путешествие пораньше, ведь она знала, что Большая рыба все еще там, в заливе. Если бы кому-нибудь попалась рыба больше, чем на десять кило, сколько было бы разговоров в деревне!

Он отыскал лист алюминия, смахнул с него пыль и установил рядом с зубьями. Потом достал с чердака старый фонарь, вымыл стекло, сменил фитиль, наполнил керосином и проверил, горит ли он.

Все было готово к ночи: фонарь, острога, новый крюк на корме. Не хватало только Заиньки. Не хотелось острожить в одиночестве. Столько рыбы, сколько им надо, можно наловить и сетью. На нос лодки придется натаскать камней, чтобы корма не слишком осела, когда будешь стоять на ней с острогой.

Если бы сложить там все душевные тяжести.

Сколько их уже накопилось...

Темнело, на озере поднимался туман. Колени и спина словно одеревенели, когда он встал и направился вверх по тропинке к дому. Окно было открыто, и из него на тропинку извергались собранные агентствами новостей всего мира свежайшие сенсации. Он приостановился. Вечерние известия, сцена, на которой политики выступают каждый вечер, и всегда в одной и той же роли. Вынужденный выбирать между вечерними новостями и острогой, он выбрал острогу и повернул назад. Потом вспомнил о кофе, еще раз повернул и пошел к дому.

Машина Эсы стояла перед конюшней.

Кристина и Эса пили чай.

— Ты не забыла, оставить мне кипяток для кофе?

— Не забыла. Он в термосе. Я говорю Эсе, чтобы пошел с тобой, раз Лауры нет. Еще вывалишься из лодки. Неужели всегда надо стоять на корме? Разве нельзя сидеть?

— Да не упаду я. А ты пойдешь, Эса?

— Пойду, раз мама просит. Без восторга, но все равно.

— Не надо.

— Эса пойдет, ведь пойдешь, Эса? — настаивала Кристина.

— Идем.

Они пошли гуськом по тропинке к берегу. Отец впереди, сын позади. Отец заткнул втулку, столкнул лодку в воду и сложил в нее снаряжение. Сын стоял на берегу, засунув руки в карманы, и посвистывал.

— Свитер не возьмешь? Там будет холодно.

— Не хочу. Обойдусь. Садись на корме, я буду грести. Куда поплывем?

— Греби, пожалуй, к тому берегу, оттуда пойдем в эту сторону. Пока доплывем, стемнеет.

Сумерки расстилались быстро. Они поднялись из лесу, опустились на берега, стали расти и покрыли все озеро. Когда лодка дошла до противоположного берега, уже так стемнело, что можно было браться за острогу. Он накачал воздух в резервуар для керосина и извлек из правого кармана спички. Новый фитиль сначала обуглился, потом пламя слизало с него сажу, и фонарь заполыхал. Он прикрутил фитиль. Фонарь зашипел и загорелся ярче. Глаза ослепило, берег исчез.

Он встал, установил лист жести в виде козырька над стеклом и прикрепил фонарь к корме. Потом взобрался на заднюю скамью и, отталкиваясь острогой, повел лодку вдоль берега. Фонарь освещал дно длинным — метра в два с половиной — лучом. Лодка медленно двигалась вперед. Иногда она огибала подводные камни и снова поворачивала к берегу. Дно поросло травой. Здесь хорошо щукам. Руки Эсы лежат на веслах, готовые табанить, если понадобится. Весла плещутся по краям лодки. Глаза понемногу начинают привыкать, и так как жестяной козырек прикрывает свет, в темноте постепенно проступают поверхность озера и далекий противоположный берег. И звезды над водой.

— Ничего не видно?

— Пока не видно.

— Даже окуньков у камней?

— Даже их.

— Вот странно. Маленькие окуни всегда в это время уже спят на камнях.

— Теперь не видно.

— Может, рыба еще не идет к берегу? Наверно, еще слишком рано.

— Нет. Я даже раньше острожил, уже в двадцатых числах июля. В прошлом году с Лаурой.

Среди водорослей медленно плывет подлещик, потом быстро поворачивается и, мелькнув, исчезает во тьме. Лещи и язи никогда не ложатся, не поплавав у берега. Это беспокойные жители воды, они всегда в движении, их надо бить быстро, если не хочешь промахнуться. Особенно язей. Они еще беспокойнее, чем лещи.

Лодка приближалась к Мусталахти. Это глубокий залив, далеко вдающийся в берег, который местами порос травой, а местами каменист. Двигаться с острогой здесь нелегко, но зато тут есть рыба. Раньше, во всяком случае, была. Он помнит только две ночи, когда, обогнув мыс, ничего не увидел. Одна из них была в тридцать девятом. Стояло сухое, неподходящее для остроги лето, тем более что и предыдущее тоже было сухим. Да и луна мешала. По закону тогда не полагалось бить рыбу острогой, но они договорились с ленсманом... Он был в тот раз с Лаури. Лаури стоял на корме, а он сидел там, где сейчас сидит Эса.

— Видно что-нибудь?

— Нет, не видно... Эй, папа, посмотри-ка сюда.

— Черт побери, налим!

— Да. Что это налимы в такое время года подходят к берегу?

Маленький налим извивался на самом дне. Потом показались другие. Большие и маленькие. Они отливали желтизной под лучом фонаря и казались не рыбами, а какими-то древними гадами.

Август только еще начинался, и такое раннее появление налимов у берега было необычно.

— Подгреби немного, здесь большие камни, острога не достанет до дна. Обогнем их со стороны озера.

Эса подгреб, и они вошли в залив.

— А теперь держись ближе к берегу. И гляди в оба. Не видно?

Не видно. Под ветками упавшего в воду дерева спрятались два краба.

Они подплыли к скалам. Удастся ли обогнуть их со стороны залива, или придется обходить с озера? В прошлом году пришлось обходить. Теперь можно рискнуть. Лодка стукнулась о камни.

— Сели на мель.

— Оттолкнись-ка веслами,

Эса налег на весла.

— Не сдвинуть.

— Подожди-ка, я подтолкну.

— Крепко сели, даже не шелохнется.

— Давай еще разок попробуем, — сказал он, уперся острогой в дно и налег на нее всей тяжестью.

Эса с силой рванул весла. Лодка дернулась. Он потерял равновесие, почувствовал, как лодка выскользнула из-под него, на какое-то мгновение повис над водой на конце остроги, потом услышал всплеск и понял, что падает.

— Ого, — только и успел он сказать.

Колено ударилось о камень. Очень больно. Он сидел рядом с камнем в воде по самые подмышки и пытался разогнуть ногу.

— Встанешь?

— Встану. Не размахивай руками. Сам справлюсь.

— Поймал?

— Нет.

Опираясь на острогу, он кое-как встал, схватился за корму и побрел к берегу.

— Выпьем кофе. Я отожму свои вещи, — сказал он и начал раздеваться. Эса уже пил кофе.

— Холодно?

— Какого дьявола в такое время может быть холодно? Вечер словно парное молоко.

— Смотри, схватишь суставной ревматизм. Здесь туман.

— О господи! — зарычал он.

— Выпей горячего кофе, чтобы согреться.

— Мне не холодно.

Эса смочил булку в кофе и промычал, набив рот:

— Вот всегда так. Ты все-таки упал.

— Так ведь это ты дернул лодку.

— А ты упал. Как в Пулликкалахти, когда я последний раз с тобой ездил.

В самом деле, так оно и было. Они с Эсой плавали в пяти километрах отсюда, в Пулликкалахти. На дне залива было много валежника. Лодка застряла, он хотел ее столкнуть, но острога сломалась, и он упал. Только ведь с тех пор прошло уже четыре года. И случилось это уже под утро, а перед тем он две ночи тоже глаз не сомкнул. Тогда это была чистая случайность, просто очень устал. Сегодня ему бы сесть, как только лодка напоролась на камень, а он стоял. Эса, наверно, думает, что он всегда падает. Ну и пусть.

Они выхлебали весь кофе, сели в лодку и поплыли дальше.

— Хочешь теперь сюда?

— Нет, все равно ничего нет,

Впереди на озере показалась небольшая скала, окруженная камышами. Он решил обогнуть скалу и поискать рыбу в камышах. Когда они прошли с десяток метров, он осторожно опустил острогу. Луч фонаря освещал дно метра на два в радиусе. Лодка остановилась. В освещенном круге спала щука. Сначала она показалась ему желтоватым камнем, Он беззвучно отвел лодку немного в сторону. Вот она, на кило с лишним. Он перевернул острогу и опустил зубья в воду. Теперь они были возле самой щучьей головы.

Тогда он ударил.

Вода замутилась, зубья исчезли из виду. Он почувствовал, как на остроге что-то затрепетало. Значит, попал. Описав большую дугу, он поднял рыбу в лодку и протянул ее Эсе.

— Сними.

Эса поглядел на добычу.

— Чистая работа. Прямо в затылок. Почти сразу подохла.

Теперь голос у Эсы не вялый, как обычно, слышно, что он возбужден.

— Я только в затылок и бью, — ответил он.

— Кажется, в этом заливе и вправду много рыбы. Дай-ка я там встану.

— Я тебе давно предлагал.

Они поменялись местами.

9

Дым валил из окна, из дымников в крыше и в стене. Захлопнув дверь и согнувшись, он выбежал в предбанник. Потом сел на ступеньки, стер тыльной стороной руки пот со лба и закурил трубку.

Баня топилась.

Баня топилась, и осень приближалась. Утра стали прозрачными и пронизывающими, вечера прохладными. На каменистых полянах показались грибы, они расправили свои шляпки, будто раскрыли зонтики; на пустошах наливалась и краснела брусника.

Черная баня. Третья на его веку. В лицейские и студенческие годы у них не было своей бани. Он ходил в городскую, она топилась по-белому. Потом... он женился, и родился Лаури. Встал вопрос о даче. Тогда у него не бывало длинных отпусков. Первые лета он провели на даче у родителей Кристины. Там была черная баня.

Он так же сидел на ступеньках бани и глядел на темнеющее озеро. В каменке догорали последние головешки, воздух в бане стал сухим и легким. Можно было затыкать дымник и возвращаться в дом. Оттуда слышались голоса — на дачу съехались гости. Воду он давно натаскал, все было готово, а уходить не хотелось.

Тут, на банном крылечке, лучше. На даче стоял веселый гомон, но ему было одиноко. Он бедный молодой инженер. Встань он сейчас и выйди к другим, он почувствует, что не существует для них. Он просто муж Кристины, которому положено топить баню, колоть дрова и таскать воду. После того как все помоются, он мыл собственных детей — Лаури и Пентти, укладывал их спать и только потом шел сам париться и прибирать баню к следующей топке.

Когда он возвращался в дом, за столом уже никого не было, чай давно остыл.

Хочет ли он чаю, спрашивали его.

Нет, нет, спасибо, ему уже не хотелось.

В гостиной тесть беседовал с гостями, своими коллегами — судьями. Огонь в очаге потрескивал. Поначалу ему тоже хотелось участвовать в разговорах. Потом нет. Он охотнее шел спать. Ему приходилось рано вставать. Лаури просыпался в шесть и будил Пентти. Он занимал детей, чтобы Кристина могла поспать. Так хотели тесть и теща, а Кристина свято блюла это их желание. Иногда ему казалось, что он и для Кристины какое-то безличное существо, которое поддерживает чистоту и ухаживает за детьми.

Он вставал вместе с детьми, шел на кухню, кормил их и выводил на улицу, чтобы они не будили тестя с тещей и Кристину. Это никак не оговаривалось, но само собой разумелось. Иногда ему становилось особенно горько: зачем женился на женщине, которая богаче тебя. Шурину, молодому студенту, никогда не поручали домашних дел. У него не было времени. Ему не подобало работать за конюха. Когда он однажды заметил это Кристине, та ответила: «У тебя же отпуск».

Но с этим он еще мог примириться. Только посмеивался иногда про себя. Тайком от всех он готовил диссертацию, не говорил этого даже Кристине. Пусть думает, что он пустое место. Но тесть и его судьи! Они являлись каждую субботу, усаживались в саду и заводили разговоры. И сколько бы они ни говорили, все сводилось к одной идее, которую они потом упрощали и упрощали, пока наконец ничего не оставалось, кроме низколобых большевиков — разбойников, хулиганов, убийц, самцов и самок. Их следовало с корнем вырвать из свободной Финляндии. Эти сидящие в саду цивилизованные судьи поднимались в собственных глазах на ступеньку выше по социальной и культурной лестнице, если способны были люто ненавидеть красное отребье. И к этому классу они относили всякого, кто добывал свой хлеб физическим трудом. Таких, говорили они, не следует выпускать из тюрем, им всем надо безоговорочно вынести смертный приговор. Свободной Финляндии предстояло раз и навсегда подняться ввысь над кровью этого отребья.

Способность все упрощать придавала сидящим в саду непоколебимую уверенность. Когда он поначалу, еще не раскусив их, ввязывался в разговоры и пытался сказать, что, по его мнению, вопрос нельзя решать так односложно, чтобы... — его даже не слушали. Ему не мешали говорить, но когда он кончал, ему отвечали, что он еще молод судить о государственных делах. А баня уже готова? Готова. Хорошо. Хочется попариться. Большое спасибо.

Он встал и подкинул дрова в каменку.

У него и теперь такое же чувство и так же не хочется идти домой. Хотя баня теперь своя, дом свой и гости в доме тоже свои.

Это третья баня, которую он топит. Третья и последняя.

Они много лет снимали дачу. Часть длинного деревенского дома. Там тоже была хорошая черная баня. Ту он топил с другим настроением. Вспоминая прошлую жизнь, он думает теперь, что это была самая счастливая его баня. Тоже чужая, но это не имело значения. Даже Кристина была иной, чем на родительской даче. Но все-таки она первая завела разговор о том, как важно иметь собственность. Потом умер отец Кристины,

Он сидел и разглядывал лес на том берегу.

Этот лес, и эту баню, и этот дом он купил сам. А то, что за тем мысом, то куплено на деньги из наследства. Тем он никогда так не дорожил, как своим сосняком.

Из дома доносятся голоса.

Баня больше не дымит. Дрова обуглились и горят ярким пламенем. Скоро можно заткнуть дымник, пусть баня прогревается. Куда бы уйти? Иди куда угодно, а осени, возвращения в город и объяснения с правлением не избежать. Давно уже кончился вынужденный отпуск, о котором он не сказал никому ни слова, теперь подходит к концу очередной. Пора возвращаться на работу. В порядке ли его нервы? Иначе говоря, согласится ли он с правлением, или снова станет перечить?

Он взглянул на веники. Вон их сколько, целый ряд: маленький густой — Кристине, три маленьких — детям, он связал бы и четвертый, да Лаура еще не вернулась; потом для Эсы, Пентти и Анна Майи, для Кайсы и Оскари, для отца Оскари, его дочери и зятя.

Отец Оскари приехал к сыну и невестке. Кристина пригласила к ним все его семейство. Отец прихватил с собой дочку и зятя. Молодые только что поженились и совершали свадебное путешествие.

Он встал, вошел в баню и поворошил угли. Трубу и окно он закрыл, дымник в стене оставил пока открытым.

— Ты все еще здесь копаешься?

— Да.

— Иди пить кофе, тебя там ждут.

— Не могу, пар уйдет к воронам.

— Они тоже господни твари.

Пришедший произносил слова внятно, как оратор. Это был крупный, светлый, с большим брюхом мужчина. Яркие синие глаза смотрели остро из-под сморщенных век. Отец его зятя Оскари.

— Нет ли у тебя сигары в кармане?

— Нет, вон на полочке лежат папиросы. Эса или Пентти, видно, оставили.

— Дай-ка мне одну. Я тоже люблю посидеть и покурить, когда баня топится. Так я всегда сочиняю свои проповеди. Топлю баню и курю.

— У тебя черная баня?

— Черная, ты что, забыл?

— Верно. Жаркие, должно быть, выходят проповеди.

Отец Оскари засмеялся.

— Иной раз бывает. Только я не замечал, чтобы жаркие проповеди помогали. Лучше действуют медовые... Заткни теперь дымник, пойдем кофе пить.

За кофе он разглядывал сестру Оскари и сравнивал ее с братом. Молодой зять тоже был теологом, только что испеченным. Он получил в приходе место помощника пастора.

Кристина угощала кофе и фруктовым соком.

— У вас даже лед есть, — заметил отец Оскари и пальцами переложил кусочек льда из большой чаши с соком в свой стакан.

— Да, есть. В начале зимы ездили напилить.

— Сам ездил?

— Пентти и Оскари захотели прокатиться на хуторской лошади.

— Эса тогда как раз болел, — сказала Кристина.

С этого разговор перешел на болезни.

С них — на диеты.

С диет — на рыбные блюда и средства для похудения. Потом — на улов в озере. И снова — к началу зимы.

Кристина заторопила мужчин в баню. Их шестеро и маленький Хейкки. Всем сразу не поместиться. Отец Оскари с зятем и он отправились в первую очередь. Отец Оскари вдруг повернул обратно.

— Что ты забыл? Там все есть.

— Сигары.

— Я принесу, — сказал зять.

— Они в левом кармане.

Зять побежал за сигарами.

Они набрали полтаза горячей воды, взяли ковш и три полотенца, а отец Оскари — еще и сигару со спичками, и влезли на полок. Подстелили под себя полотенца, сидели и потели. Отец Оскари попыхивал сигарой.

— Хорошо подымить для начала.

— А некоторые говорят — лучше хлебнуть. И Маннергейм предпочитал.

— Я пробовал, но сигара лучше. Йоэль Лехтонен[20] тоже с первым паром покуривал, — сказал отец Оскари.

— Ты его знал?

Это спросил зять.

— Нет, но я знаю «Путкинотко»[21]. Там Муттинен в бане у Кяркияйнена курит — так ведь это сам Лехтонен.

— Возможно, — согласился зять.

— Может, плеснем немножко? — спросил Хейкки.

— Давай, только капельку.

— Знаю, знаю.

Он набрал ковш воды.

— Я плесну, — предложил зять.

— Не позволяй ему, Хейкки. Молодые попы этого не умеют. Выплескивают с кафедры весь свой жар на загривки прихожан. Когда им учиться поддавать пар! — сказал отец Оскари.

Он плеснул на камни и лег на спину. Отец Оскари тоже опрокинулся на спину. Они улеглись ступни к ступням.

— Ты небось сам в молодости так делал?

Это зять.

— То есть как? Ха... ах, как сладко.

Это отец Оскари.

— Весь жар на загривки прихожан?

— Ах, ты вон о чем, а я уж забыл... Конечно, по неопытности именно так и делал. А потом потихоньку научился и забыл все, чему меня учили, так оно и было... И когда я стал слишком стар, чтобы работать, меня повысили в сане.

Отец Оскари разглагольствовал, а он слушал. Приятно слушать и чувствовать, как пот течет по коже. Скоро он потечет в глазницы, тогда пора будет взяться за веник.

— Так оно и бывает. Когда забудешь все, что учил, становишься пастором, так и с тобой будет... Плесни-ка еще немного на камни...

Он слушает. Речь течет мягко, с истомой, не хочется вставать и париться. Он знает, что отец Оскари только так говорит, что он и теперь по целым суткам копается в книгах, как молодой неофит, но говорит так, будто все хорошо, все на белом свете благополучно.

— Да, вспомнилась мне одна история... Расскажу-ка тебе, зятек, да и тебе, Хейкки, но в первую голову зятю... Был я тогда помощником пастора в приходе, как ты теперь... Кажется, в первом своем приходе... Очень любил рыбалку и ходил рыбачить в компании с присяжным... Позвали меня однажды в баню... ленсман, лесничий и доктор... Решили вогнать молодого пастора в краску... Только мы разделись, как началось... Стали рассказывать такие анекдоты — один другого лише, и знай себе поддавали пару... Решили опалить новому пастору зараз и шкуру, и душу... Хорошо... Просто немыслимые сыпали анекдоты... И чем жарче пар, тем рискованнее анекдоты... Ах, хорошо... Теперь хватит... Потом спросили меня — могу ли я продолжить, моя, мол, очередь... Я парился, сцепив зубы... Хорошо... И придумал анекдот: что бы я сделал, если бы был содержателем увеселительного заведения... Ну и смеялись же господа ленсман, доктор и лесничий, а когда я уходил из прихода, они просили, чтобы я остался... Компаньон для рыбалки, мол, нужен... Так, так, плесни-ка на каменку...

Он встал.

— Может, начнем париться?

— Давайте... Шла старуха в полушубке... Солнце грело... Прочь полушубок... А-ах... вот это пар... Как господне солнце... душу греет, а шкуру жжет... Прочь полушубок.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Эса ел. Его челюсти перемалывали картошку и цветную капусту, помидоры, жаркое, только что лежавшую на тарелке горку колбасы, салат и хлеб. Все это опускалось из горла в пищевод, вниз. А вверх: из голосовых связок в рот, в полость рта и носа и потом наружу, лился гнусавый голос. Эса был увлечен. Вечером он ходил с Оскари ловить раков.

Отец разглядывал своего сына.

Большой и гнусавый нос. На шее кадык. В кого бы это?

Раки теперь большие, говорил Эса. И во всем улове ни одного мягкого. Кристина поддакивала. Хорошо, что Эса с Оскари пошли вчера на озеро. Теперь раков поедим. Завтра сварим. Нынче осенью еще не ели. Время-то проходит. А теперь есть раки, да такие крупные.

Он слушал. Хорошо, что Оскари берет Эсу с собой. По крайней мере Эса в приличной компании. Но как у Оскари хватает терпения? У него самого не хватает. И у Пентти тоже, хоть он и брат.

На десерт был маисовый кисель.

Он этого не ест. Кристина тоже не ест, но готовит каждую среду. Для Эсы. Эса ест,

И все равно тощий. Куда только в него все это лезет?

Он вспомнил маленького, бледного, длинноносого, с большой челюстью солдата. У него тоже верхняя часть лица атрофировалась, зато нижняя особенно развилась. Тысяча девятьсот восемнадцатый. Удивительно, как какая-то чепуха оседает в памяти. Егерь Кескинен. Знаменитый в батальоне человек. В тысяча девятьсот восемнадцатом егерь съедал тридцать вареных картофелин и запивал соусом. Вся рота ждала, пока Кескинен поест. Сначала кое-кто ворчал, а потом все стали гордиться своим чемпионом. Ребята из соседней роты приходили на него поглядеть.

— Ты чему смеешься? — спросила Кристина.

— Просто так.

— Но ведь чему-то смеешься.

— Когда в восемнадцатом году кончилась война, я командовал ротой. Нас повели на парад. Маннергейм — он принимал парад — проходил мимо нашей роты, остановился и спросил одного мужика: «Из какой роты?» А у нас был солдат Кескинен, гордость роты в некотором смысле. Бедняга смешался перед Маннергеймом и выкрикнул: «Из обжорной роты, господин генерал!»

— Почему-то в городе аппетит лучше, хотя к этому скорее располагает деревня.

— Все-то ты обобщаешь.

— Да ведь здесь всегда спешишь, кажется, некогда и о еде подумать.

— Ты обожаешь спешку. В городе только и оживаешь. В деревне дремлешь и ждешь осени.

— Но здесь у меня десятки дел, вот я и ем с аппетитом... Да, мы перед твоим приходом говорили с Эсой, что ему нужна другая машина... Не так ли, Эса?

— Эта прошла уже шестьдесят пять тысяч... И если ее сейчас не продать, потом за нее ничего не дадут...

— Покупай новую.

Обычно Эса продавал старую машину, получал у него дотацию и покупал новую. Вернее, у Кристины, но с его согласия. Ни разу Эса не потратил собственных денег на машину. Рабочей скотиной в семье до сих пор был он. Приобретаешь имущество, растишь благосостояние, пока хватает сил. И не замечаешь, как поддаешься все больше и больше. А в некий день, когда тебя вконец загнали, ты с тоской вдруг увидишь, что мог бы прожить жизнь совсем иначе. Но уже поздно. Может быть, и твой сын, который хлебает сейчас маисовый кисель, был бы другим, если бы ты сам давным-давно стал другим. Жизнь и жизненный уровень — не одно и то же. Только думать об этом уже поздно. Особенно теперь...

Они перебрались в город больше недели назад.

Когда отпуск кончился, он вернулся на работу. Там ничего не произошло. Все случилось только сегодня.

Пришел директор, широко улыбнулся и заговорил:

— Добрый день, добрый день.

— Добрый день, присаживайся.

— Как провел лето? Лоси в ваших краях не показывались?

— Следы попадались.

— Ты бы дал мне разрешение на отстрел. Теперь уж на будущий год. Только не забудь, что я просил, если кто-нибудь другой тоже попросит. Сам ведь ты не охотишься?

— На лосей — нет. Иной раз на зайцев или на птиц.

— Но щук-то небось приканчивал? Я ездил на Тэно. Черт побери, туда бы пораньше поехать, сразу после Иванова дня, но я не мог... Да, у меня ведь к тебе дело... Позвони-ка курьеру, пусть принесет чертежи.

Он позвонил.

— Мякеля и Хенрикссон вернутся из отпуска в конце недели, мы сразу и начнем. Все подписано и спрыснуто. Только твоего имени не хватает на тех бумагах, которые остаются у нас, но это пустая формальность.

— Зачем вы начинаете строительство? Место, по-моему, неудачное. Я вместе с Мякеля и Хенрикссоном представлю по этому поводу докладную.

Директор махнул рукой.

— Но ведь вы все были в отпуске. Ты занимался раками и щуками, я ведь тебя знаю... Раков в старом финском языке называли маллус или маллуайнен, я случайно где-то прочитал... В Мянтя или Мянтяля есть, говорят, речка с таким названием, оттуда в свое время возили раков в Петербург... Разве не выразительное название? Надо бы его снова ввести...

Он слушал. Директор пытается притупить конфликт дружеской болтовней. Не хочется ему круто обходиться со старым человеком. Маллус или маллуайнен. Может, и хорошее название. К счастью, он вообще в августе не ловил раков. Он размышлял над проектом и, как ему кажется, успешно. Не спал по ночам, обдумывал и сравнивал разные варианты.

— Погоди-ка.

Он подошел к стеллажу и вытащил сверток.

— Я все лето ломал над этим голову и могу аргументировать теперь не только эмоциями. Когда я показал эти бумаги госпоже Мякеля и Хенрикссону, они меня одобрили. Надеюсь, я теперь смогу доказать и правлению, что не в его интересах строить завод и пристань так близко к городу. Уже через десять лет здесь вырастут городские кварталы. Этот берег — единственный выход к природе. Кроме того, мы искали и нашли гораздо более выгодное место, оно ближе к железной дороге и к морским путям. Оно во всех отношениях лучше. А вы торопитесь подвести черту и исключить все другие решения.

— Я вполне тебе верю и мог бы ждать, как и все мы здесь, но там, наверху, другие люди. И они торопятся. Почему? Потому, что такого случая поджидают и другие города. Если мы немедленно не начнем, всю затею могут передать другому городу.

— Не понимаю, почему ради нескольких месяцев надо все испоганить на двадцать лет вперед.

— Вопрос ставили на голосование. Четырьмя голосами против трех проект был одобрен. Теперь его предстоит быстро осуществить.

— До сих пор я здесь решал, что и когда начнет осуществляться. Если в бумагах правления отсутствует подписанная мною маленькая объяснительная записка, то правление влипло, на этот счет существует какой-то параграф в «Положении» нашего учреждения.

Директор засмеялся.

Смех прозвучал неестественно.

— Шутишь. Ты же знаешь, что это только формальность.

— До сих пор было не так.

— Не спорю, правление принимает свои решения нередко сгоряча, как на этот раз. Я уверен, что ты прав. Но что поделать?

— Я, во всяком случае, не хочу испортить из-за одного года двадцать лет. Хватит. Не хочу. У меня слишком мало времени... В молодости — может быть... Но теперь нет. Я не проживу двадцати лет... И то короткое время, которое мне еще осталось, я хочу потратить на жизнь...

Он произнес это тихим голосом и посмотрел исподлобья на директора. Он ожидал, что тот смутится, слова не сможет вымолвить, станет извиняться, скажет, что возьмет проект обратно, и попросит отсрочки еще на год. Но нет. Няятялампи не смутился. Он улыбнулся сначала принужденно, потом дружески, и в глазах у него появился жесткий, острый блеск. Голос прозвучал спокойно и ласково:

— Верно... Я бы на твоем месте тоже так думал. Но это чистая видимость, ничего общего с жизнью она не имеет.

— А по-моему, имеет. Большую часть жизни я все уступал и уступал. Наконец мне не осталось ничего другого, как, не считаясь с собственным мнением, подписывать все новые и новые договоры.

— Если ты будешь упорно стоять на своем, правление действительно не сможет начать строительство. За последнее время в больших учреждениях было много злоупотреблений. И ревизоры, к сожалению, неподкупны в Финляндии. Это осложняет дело. Правление не осмелится начать работы без твоего формального одобрения.

— Я же об этом тебе и толкую. Задержите внедрение, чтобы архитекторы успели составить новый проект для нового участка.

Потом в голосе директора послышалась печаль:

— Но правление имеет право уволить тебя в любое время, и оно способно на это.

— Пусть увольняют, если...

Он не знал, что сказать.

Они помолчали.

Потом директор встал.

— Я сожалею, Хейкки. Можешь мне поверить, я действительно огорчен. Теперь мне ничего не остается, как доложить о положении дел правлению и позвонить нашему психиатру, чтобы он завтра побеседовал с тобой.

— Психиатру? На кой черт?

— Это тоже формальность. Пообедаете где-нибудь вместе, потом я с ним поговорю. Ты получишь полную пенсию. Это-то устроится.

— А если я откажусь?

— Это твое дело. Но я хочу сделать то, что полагается. Об этом мы еще поговорим. До свидания.

— Ты о чем задумался?

Это Кристина.

— Скоро будет кофе.

Они встали из-за стола. Он пошел в кабинет. i

Психиатр? Он проработал больше тридцати лет. А теперь зовут психиатра, чтобы вышвырнуть его, как хлам. Так он получит полную пенсию.

К этому ли он стремился всю свою жизнь?

Удивительно. Какой удобный способ выкидывать человека. Простой, прямолинейный, современный.

Из гостиной донеслась музыка, потом печальный тенор долго жаловался. Это Эса поставил пластинку.

— Кристина! Иди-ка сюда.

— У тебя что-нибудь важное? Мне надо еще одеться. Кофе настаивается. Вы пейте вдвоем. Мне на заседание.

— Я иду завтра к психиатру.

— Хорошо, хорошо. Я положу рядом с кофейником пирог. Это черничный. Эса любит пироги со свежей черникой.

— Психиатр даст заключение, что я рехнулся, и потом меня вытурят на пенсию.

— А когда поедите, положи его в холодильник... Что ты говоришь?

— Что я обязательно положу черничный пирог в холодильник. Можешь идти на заседание, а я скорее повешусь, чем позволю черничному пирогу черстветь на столе. Счастливого пути!

Кристина разинула рот, и нижняя губа у нее трижды дернулась.

2

Он, видно, и впрямь помешался. Прошлым летом всерьез ходил к Юсси... Он ухмыльнулся, нажал кнопку и, услышав зуммер, открыл дверь.

Большая светлая комната, два низких столика, газетница и обитые светло-серой тканью низкие стулья. Поверхность стола коричневая. На стенах картинки.

Бледная молодая женщина в очках торжественно поклонилась:

— Добро пожаловать. Доктор просит минутку подождать.

— Хорошо.

Он сел и принялся тереть пальцем коричневую поверхность стола. Бумага с рисунком красного дерева наклеена на обычную березу.

Сидеть на низком стуле было неудобно. Он встал, пересел к газетнице и стал искать какого-нибудь чтения. Все — шведские или английские женские журналы, ничего другого. Он поискал «Вог». Этот журнал он иногда просматривал за неимением лучшего, но здесь его не оказалось. Он оглядел картинки на стенах. Они двух цветов: одни синие, и люди на них удлиненные или укороченные, другие терракотовые. Финский модерн.

Чертовски скверное подражание Модильяни и Кампильи.

Задняя дверь открылась. Длинный молодой обворожитель в светлом пиджаке придержал дверь, и дородная женщина средних лет выскользнула из-под его руки.

— Как я уже сказал, это давно принято в Швейцарии и Америке. Надеюсь, что мы нашли теперь ту верную нить, которая выведет нас из лабиринта.

Груда мяса обернулась, обеими руками схватила руку неотразимого брюнета и долго ее держала.

— О, доктор, спасибо.

— Благодарю и до свидания, мадам, — сказал доктор и повернулся. Теперь толстуха средних лет для него исчезла и существовал только тот, к кому он обратился:

— Здравствуйте, доктор Окса, добро пожаловать. Вам пришлось немного подождать, я искренне огорчен.

— Не беда.

— Но теперь я в вашем распоряжении на весь вечер.

— Надеюсь, мы справимся скорее.

— Я полагал, что нам надо пообедать.

— Кто вам сказал?

— Директор звонил...

— Ну, это не обязательно.

— Пройдите, будьте добры.

Комната была маленькая. Большой массивный стол, три кожаных кресла и широкий диван целиком ее заполняли. Стены серые, без единой картинки. Доктор сел за стол, а он в кресло напротив.

— Сигару?

Доктор протянул красный металлический портсигар. На портсигаре был изображен шут.

— Спасибо, не откажусь.

— Откуда доктор Окса родом? То есть откуда родом ваши предки?

— Из центральной Финляндии.

— Отличались ли долголетием представители мужской линии как со стороны отца, так и со стороны матери?

— Насколько мне известно — да.

— Доктор Окса, вероятно, не знает, бывали ли у мужчин из его рода временные нервные срывы? У дедов, дядей или братьев?

— Нет, я не знаю.

— Не может ли доктор Окса рассказать мне немного о своем роде, о детстве и детских воспоминаниях?

— Могу, конечно.

— Это вас не утомит?

— Нет, совсем нет.

— Могу ли я узнать, на каких должностях служили ваши деды? Я спрашиваю об этом только как врач. Когда мы ищем источник неожиданного нервного срыва, нам надо прежде всего выяснить, нет ли причин наследственных.

— Дед по отцу был торпарем[22] в центральной Финляндии. И подрабатывал как приходский мясник. У него было двенадцать детей, он умер восьмидесяти двух лет и успел выкорчевать сорок шесть гектаров земли под пашню. Отец был младшим сыном, он родился от второго брака дедушки. Деду было тогда шестьдесят девять лет.

— Вот как? Мне кажется, мы можем перейти к материнской линии.

— Мой отец был учителем народной школы и женился на дочери крестьянина средней руки. Мне было девять лет, когда отец умер от дифтерита. Я единственный ребенок.

Доктор тотчас же оживился.

— Не можете ли вы теперь рассказать о вашем детстве? Не обязательно, чтобы это было что-то цельное. Так, кое-какие разрозненные картины. Это было бы очень интересно.

— Пожалуйста. С чего бы мне начать?.. Отец мой был учителем в северной Финляндии, в Оулу. Жили там тогда так же на городской манер, как теперь. Белые красивые деревянные дома. Большие дворы. Во дворах — конюшни и конский запах. Оулу был заметным центром фрахта. Оттуда везли товары на север, на запад и на юг. Там я провел детство. Иногда ездил в Торнио. Из раннего детства мне больше всего запомнились белые ночи, рынок со старыми лавками вдоль берега, сумеречные проулки на задних дворах. Там мы, мальчишки, играли октябрьско-мартовскими звездными вечерами. В августе на морском пороге, по бедра в воде, стояли рыбаки в шапках с полями и ловили лососей. Помню зимние воскресные дни. На углах улиц, засунув руки в карманы или под кушак, собирались конюхи с больших обозов. Они говорили и говорили, сплевывая табак. Мерилом всего для них служила лошадь. Мужчина, который не был лошадником, вообще не был для них мужчиной. А если был лошадник, то был, значит, мужчина. И теперь, когда я слышу речи политиков, облаивающих друг друга, или попадаю на ужин к заводовладельцам, я вспоминаю о родном городе и извозчиках, которые бахвалятся друг перед другом и оценивают всех в зависимости от того, кто лошадник, а кто нет. Потом помню батальон снайперов, выстраивающийся в колонну и умолкающий в вечернем благоговении на плацу перед казармой. Мы, мальчишки, часто глазели на это. Да... Я ходил в школу, потом в лицей. О школе у меня особенно приятные воспоминания. Это была красивая школа у водопада Поккисенвявля. Шум порога доносился до школьного двора. Из окон виднелся сад и за садом церковь.

Доктор, кажется, делал заметки.

— Потом подготовился, съездил на устные экзамены в Хельсинки, неважно знал русский, но все-таки сдал экзамены и стал студентом. Осенью начались занятия. Я жаждал учиться. На рождество тысяча девятьсот семнадцатого, как всегда, поехал на каникулы. Мама жила уже не в городе, а на среднем севере, в родном доме, хозяином которого был ее брат, мой дядя — симпатичный сектант. С каникул я вернулся в Хельсинки только в мае, к параду белой армии. Я присоединился к ней еще в своем приходе. Поскольку я перед тем упражнялся в стрельбе, меня назначили ротным. Мы, как и другие герои средней Финляндии — из Вилппулы, Оривеси, Ланкипохьи, Тампере, Тойлы, Лахти, — пришли в Хельсинки в грязных сапогах, с окровавленными руками, но упоенные свободой и счастливые. Потом я продолжал учиться, стал работать, женился. Пошли дети, я начал готовить диссертацию, ушел с прежней службы, пришел на это место, где работаю теперь. Здесь я поднимался ступенька за ступенькой, стал доктором, заведующим отделом. Работал много, входил в комитеты и комиссии, копил деньги и приобретал имущество. Что добыл, то добыл. Немного. Не больше других финских служащих. К этому прибавилось наследство жены. Вот и все. И вся история.

Доктор закурил.

— Вы рассказали очень связно и интересно.

— Теперь ваша очередь, — сказал он доктору и улыбнулся.

— Простите, не понял.

— Ваша очередь рассказывать о своей жизни. Я рассказал о своей. Вам это было интересно. Теперь мой черед слушать интересные истории о детстве. Начинайте.

— Простите, но я все еще не понимаю, что вы имеете в виду?

— Разве из вежливости вам не следует рассказать о себе? Я уже четверть часа говорю один.

Доктор повертел в руках карандаш.

— Если вы, доктор Окса, умышленно хотите посмеяться надо мной, может быть, мы покончим с рассказами и перейдем к другому делу?

— А я думал, вы хотите посмеяться надо мной.

— Простите. Я врач вашего учреждения. Мне позвонил директор и сказал, что придет старый доктор, которого надо обследовать. Он выходит на пенсию. У него нервное расстройство. Так мне было сказано. Но мне кажется, мы только потеряем время, если станем искать изъян в ваших нервах.

— Мне тоже так кажется. И Юсси то же самое говорил. Весной я и сам думал, что дело в нервах, и по собственному почину пошел к Юсси Пелтола.

— Вы с ним знакомы?

— С таких лет, — сказал он, вытянув руку. — Юсси — однокашник моего сына.

— Это один из наших способнейших психиатров. Если он того же мнения, что и я, нам не стоит продолжать это издевательство. Ведь вам это так, конечно, представляется?

— А обед, который оплачивает нам акционерное общество?

— Да, общество... Неприятная история... Я как врач общества должен выписать вам свидетельство. К сожалению, несмотря на желание директора, я не могу дать вам свидетельство о нервном расстройстве. Мы, финские врачи, не можем считаться с пожеланиями директоров. Может быть, в иных государствах это и принято, но не у нас. В Финляндии врачи еще не утратили чести.

— Могу пожелать вам счастья как поборнику финской врачебной чести. Нам, инженерам и техникам, приходится считаться с требованиями директоров и правлений. И здесь, в Финляндии, и в больших государствах — в тех еще больше, во много раз больше.

— Я искренне огорчен, но не могу дать вам желаемых свидетельств. Как врач я несу ответственность за свою подпись. А это было бы безответственно. Мы, врачи, не представляем никакого акционерного общества и никакой партии. Мы представляем только гуманность, — сказал врач. Голос у него был красивый, лицо — торжественное.

Он слушал и смотрел на психиатра. Этот человек привык нести вздор пациенткам. Частная практика. Красивые, избитые слова. Врачи такие же смертные, как и мы все. Воображают себя защитниками гуманизма. А пожелания и приказы выслушивают, как все остальные. Приходится выслушивать. Во всяком случае, в больших государствах и больших учреждениях. Попал бы ты в мясорубку всяких комиссий и совещаний, знал бы, что почем. Хорошо тебе гарцевать на врачебном гуманизме.

— Вы всерьез думаете, что я хочу получить такое свидетельство?

— Я так полагал, поскольку директор звонил и..,

— Если бы вы написали, что мои нервы сдали или еще что-нибудь в этом роде, как это у вас там называется, я бы с этой бумагой отправился к Юсси и засадил вас за решетку кирпичи считать. Он парень решительный и ругается лихо.

Доктор встал и робко протянул руку.

— Спасибо, что сказали. А я было подумал, что вы и сами хотите получить такое свидетельство, чтобы уйти на пенсию с полным окладом. Я напишу, что нервы у вас железные, как у летчика-истребителя...

— Черта с два, я себя считаю более разумным человеком: я бы постеснялся учиться тому, как обстреливать людей, и потом применять свою науку... У таких приятелей нервы, видно, еще с рождения трахнуты...

— Вы, значит, пацифист? А как насчет обеда?

— Я не пацифист и не милитарист. Однажды, когда я так рассуждал, какой-то магистр философии напомнил мне о самозащите и спросил: что бы вы сделали, если бы бешеная собака вцепилась в ваш зад? Перед этим он горячо разглагольствовал о готовности к обороне. А потом задал мне такой вопрос. Я на него поглядел и удивился вслух, что же это за преподаватели в университете, если такие типы бегают по городу с дипломами магистров в кармане? У нас на политехническом такой мужик никогда бы не получил диплома.

— Но оттуда выходят и еще более удивительные магистры... Пойдем?

— Идем, идем, у меня уже аппетит разыгрался.

3

Он закрыл трубу, заткнул дымник, смахнул со лба пот, тщательно прикрыл дверь, присел на крылечке и вытащил трубку.

На березах, на берегах и на озере — везде следы осени. Даже вода кажется темнее, чем несколько недель назад.

Он взглянул на тропинку и прислушался. Пора бы ему приехать. Но машины не слышно. Это Топи должен приехать. Позвонил на днях и предложил вместе попариться. Соскучился, говорит, по старому озеру. Можно бы, мол, и раков половить, если придется.

Он, конечно, все понял. В правлении дело рассматривается на следующей неделе. Топи приедет его уговаривать.

В окнах дома появился свет. Кристина зажгла свечи. Эса помогает ей накрывать на стол. Эса уважает Топи больше всех его друзей. Может быть, потому, что еще пару лет назад Топи носил генеральские нашивки.

На пригорке вспыхнул свет и осветил сосняк. Послышался шум мотора. Топи едет. Пусть едет, он посидит тут и подождет, пока баня нагреется. Пусть Кристина пошепчется с Топи. Для нее эта история была сюрпризом. Она все еще не может опомниться от потрясения. Даже про заседания свои забыла. Машина въехала во двор. Мотор замолк. Хлопнула дверца. Открылась дверь дома. Послышались голоса. Хриплый командирский пропитой голос Топи. И растерянный — Кристины. Кристина отводит душу. Конечно, отводит. Такое, мол, несчастье случилось. А она даже и не предчувствовала. И Пентти тоже. Не говоря уж об Эсе. Но Эса сразу сказал, как только услышал, что он так и предполагал. Ведь Хейкки даже упал в воду, когда они острожили. Пентти только посмеивается. Говорит, Хейкки имеет право поступить как хочет. А Кайса и Оскари считают, что Хейкки прав. Мы с Эсой ничего понять не можем, кроме того, что случилось несчастье. Кажется, мог бы Хейкки потерпеть. Ведь осталось всего несколько лет, и он получил бы полную пенсию. Правление устроило бы в его честь праздник.

— Ой-ой, Топи, скажи ты мне, что мне делать. И посоветуй Хейкки, чтобы он остался на работе, ведь он ее так любит... — Он так и слышит голос Кристины и представляет себе ее беспомощное лицо.

— Эхе-хе, Кристина. О чем ты говоришь? Да разве мы не уговаривали его? Твой старик хочет уйти и оставить нас в беде. Меня, правление и всю контору. Я ведь приехал сюда просить, чтобы старик остался и не уходил, вот как дело-то обстоит... Где же этот Хейкки кукует, что его не видно? — Ему кажется, он слышит, как Топи говорит.

— В баню пошел. Эса, сбегай, позови отца, — хлопочет Кристина.

Он встал, подтянул свои рыболовные штаны и пошел по тропинке.

Топи сидел в качалке и курил. Кристина разливала кофе. Эса пристроился на скамейке у двери.

— Пойдем ловить раков? — спрашивал Эса, когда он переступил порог.

— Посмотрим, — сказал Топи и заметил его.

— Здравствуй, вот он где, истопник-то.

— Здравствуй. Добро пожаловать.

— У тебя наживка есть?

— Нет, я не думал...

— Надо же за раками сходить. Где нам теперь наживку взять?

— В садке, наверно, есть рыбешки. Проедем вдоль берега на лодке, осветим фонарем дно и выловим раков сачком.

— Черта с два, раков ловить — не острожить.

— Так заодно и поострожим.

— У тебя нет кошки?

— Одна есть, если еще не ушла. Она обычно уходит на хутор, когда мы уезжаем в город. Наверно, уже ушла.

— Я бы взял ее как приманку для раков.

— Садись пить кофе, остынет. Потом пойдете в баню. Я за это время сготовлю ужин.

Выпив кофе, они отправились в баню.

Лежа ступни к ступням, они потели. По внутренностям разливалось тепло: в предбаннике Топи вытащил из сумки бутылку и плеснул из нее на дно ковша прозрачной влаги.

— Глотни-ка, — сказал Топи.

Он глотнул. Водка.

— Маннергейм всегда говорил, что доктор велел принимать перед баней, — пояснил Топи и опрокинул в рот все, что оставалось в ковше. Потом заткнул горлышко плохонькой пробкой и поставил бутылку в сумку.

— Ты рассказывал, — сказал он.

Вот и весь разговор в предбаннике. А теперь они лежат на полке. Прислушиваются к своим ощущениям.

— Кто слишком разгорячился, тому и глаз вон, — сказал наконец Топи.

— Как так?

— Такое всегда бывало и, наверно, всегда будет. Некоторые ничего не замечают и, захлебываясь, поют, как хорошо жить свободным и свободно мыслить; другие замечают все, даже слишком замечают, и заявляют, что не хотят больше пачкать руки. И тем, и другим — глаз вон, — сказал Топи.

— Не о том речь.

— О том... Плесни-ка на каменку и не ворчи, давай париться.

Они сели и поддали пару.

— Ты что, не понимаешь, в какое варево ты меня бросаешь, собираясь уйти из нашего заведения? На кого я тогда смогу положиться? Ни на кого. На твое место придет новый человек. Политика назначит туда такого, который ни черта не разберет. Человека, который будет только совещаться и болтать. Инженеры позаботятся о технической стороне дела. Этот старик не станет ни во что вмешиваться.

— У меня осталось слишком мало времени, я хочу прожить его так, как считаю нужным.

— Поддай пару и молчи. Прожить, как считаешь нужным. Дьявол тебя дери. Если бы я стал такое говорить в сорок первом, когда надо было углубиться в незнакомый лес с головным батальоном. Или в сорок четвертом, когда мы бежали по болотам к Сяйниё и Выборгу и надо было образумить спятивших прапорщиков и лейтенантов. «Я уже в таком возрасте, что хочу прожить жизнь так, как хочу». Какой в этом смысл? Подумай, что бы со мной стало, если бы я начал нести такую околесицу?

— Если бы все так говорили, было бы лучше.

— Это надо было начинать говорить до нашего рождения. И даже тогда уже было поздно.

— Поддадим пару?

— Давай. Посмотрим, что каменка скажет.

Они парились. Он поддавал пар.

Потом они опять посидели и подождали, когда пар разойдется по всей бане.

— Ты в самом деле уходишь?

— Я не ухожу. Я только настаиваю на своем решении.

— Это то же, что уйти. Тебя уволят.

— Пусть увольняют.

— Нет, ты сумасшедший.

— Сумасшедшим меня даже доктор не признал, хотя Няятялампи в моих интересах надеялся на это.

— Да, ты такой сумасшедший, что даже психиатры этого не замечают. В этом все дело. Если ты уйдешь, то с каким дьяволом я смогу там советоваться? Я все-таки представитель учреждения в правлении. Может, с той политической обезьяной, которая придет на твое место из какого-нибудь провинциального окружного бюро? Он, может, и знает, кто такой был Наполеон или Зигмунд Фрейд, Рузвельт или Грета Гарбо, но в инженерных проектах он понимает столько же, сколько свинья в серебряных ложках. Наше учреждение не нуждается, чтобы отделом заведовала такая скотина, которая мычит о достижениях и перспективах демократии, нам нужен специалист, чистый специалист, как ты. Такой, который пользуется арифмометром, а общественные дела обсуждает дома.

— Пойдем-ка окунемся в озере.

— Пойдем.

Выкупавшись, они отдыхали в предбаннике.

Топи налил влаги в ковш и протянул ковш ему. Он покачал головой. Послышался громкий глоток, потом покрякивание, и заткнутая бутылка отправилась в сумку. Он посмотрел на озеро.

— Старый Господин[23] купался до поздней осени. Я с ним никогда не был в бане, но адъютанты рассказывали. Им было холодно, но приходилось купаться, раз Старый Господин купался. А он не спешил, не боялся холодной воды. Да-да-а... Старик умел пожить. Не то что нынешние, уже в нашем возрасте чувствуют себя старыми и хилыми... Что-то зябко стало, пойдем париться?

Они пошли. И вот он снова сидит, а Топи лежит и продолжает свой монолог. Лица Топи не видно. Видны только короткие толстые ноги, пузатый живот, округлая, как бочка, сильная грудь, короткая толстая шея, широкая физиономия и над ней — поблескивающая лысина.

— Мы уже старые люди, Хейкки. Нам не стоит думать о том, о чем ты думаешь. Об этом можно было иной раз в молодости подумать. Тогда бы мы могли надеяться, что все сложится иначе, чем сложилось. Все это дерьмо. А теперь нам хватит сознания, что все миновало — для нас, во всяком случае... Да, финита. Нам надо только держаться в узде времени. И все. В этой стране люди стареют быстро... И тем, кто держится, надо оставаться в узде до конца... как Старый Господин...

— По-моему, ты делаешь неверный вывод. Не в этом задача, а в том, чтобы действовать до старости...

На полке поднялась рука, сделала взмах и снова опустилась на живот.

— ...неверные выводы, неверные решения, ошибки... да, да. Я ошибался всю жизнь, и не один прапорщик лишился жизни и своей команды потому, что я принял неверное решение... Это неизбежно... Этого нельзя было предотвратить уже тогда; независимо от того, кто их делает, решения чаще всего бывают неверными... Верным бывает только одно, но его чертовски трудно отыскать среди тысячи неверных... Поэтому чем меньше решений, тем лучше, а уж если они приняты, так приняты, и нечего ломать над ними голову всю жизнь... Это мое убеждение... Единственный и верный способ покинуть с меньшими затратами безумный мир... а к этому мы оба уже близимся. Постараемся же с достоинством испустить дух, умереть с честью. Это единственная проблема старости...

— Мы еще не такие старые. Я, во всяком случае. Я тоже сначала думал, что виновата старость.

— Старость — не вина, Хейкки. Вина в том, что моды меняются слишком быстро. Идеология — как мода на платье: новая у каждого поколения. Это закон природы. Никто не любит старика... Его не удостаивают новых проблем, потому что он скоро унесет их в могилу... Не стоит труда. У старого человека нет права реагировать на то, что делает новый мир, пусть он даже лезет в преисподнюю. Так я думаю и позволяю всему идти своим чередом... Я думаю, что старый человек — как старая рукавица... Новый мир не знает, что у этой старой рукавицы тоже были когда-то свои великие минуты... Да и откуда ему это знать! Нас обманывают, все время нас, стариков, обманывают, Хейкки... Но, знаешь, как я к этому отношусь... Я позволяю им обманывать... Новое время делает это с лучшими намерениями, оно думает, что нас надо обманывать в собственных наших интересах... Мы тоже так делали в свое время. Я помню, как мы обманывали нашего старого генерала, а потом молодые офицеры, в свою очередь, обманывали меня... Старость — не вина.

— Надеюсь, нет, но современные руководители, несомненно, ошибаются, поощряя конкуренцию и наращивая темпы за счет качества. Это скоро приведет к возмездию.

— А кто в свое время не ошибался, а? Скажи-ка. Пусть себе ошибаются. Они сами того хотят. Что ты можешь поделать или я? Думаешь, поможет, если ты начнешь писать докладные нашему правлению? Мы только и можем, что пойти искупаться да хлебнуть из бутылочки... Пойдем?

Он не ответил и не двинулся с места. А раз он не встал, то и Топи продолжал сидеть и рассуждать о старости, об одиночестве, о старых рукавицах. Он слушал ровный голос и вспоминал отца Оскари. Тот тоже лежал тут и разглагольствовал. Произносил убедительные речи. Приспособившиеся старые господа, умные и ироничные. Многое повидавшие и испытавшие. А говорят так, словно ничего не произошло. Реалисты.

Умные ли это речи? Это речи такого человека, который всегда позволял обществу влиять на его решения. А если у него когда-нибудь появлялось собственное мнение, ему ничего не оставалось, как не согласиться с ним и отдаться во власть общего течения. В старости легко сдаваться, если всю жизнь упражнялся в этом. «Наиболее легкий способ с достоинством испустить дух», как Топи давеча сказал. Теперь легко обобщать и смотреть на все умеренными глазами старческой пресыщенности, Старческой? При чем тут, черт побери, старость? Топи просто болтает. Уверен, что никто в нашем заведении не сумел бы переделать столько дел, сколько я, сидя с утра до ночи, переделал в июле. И только по собственной инициативе, а не по принуждению и не из-за денег. Я совершенно не могу оставаться без работы... И пока это так, на меня не подействуют никакие разговоры о старости, ни генеральские, ни пасторские. Мне ничего не надо, кроме работы, а работу я и в другом месте найду, если меня уволят. Посмотрим.

— Пойдем-ка искупаемся, Топи, — предложил он.

4

Прямоугольная комната. Посередине гладкий полированный стол, вокруг стола кожаные, с высокими спинками, стулья. На стульях сидят семеро мужчин, он восьмой. На стенах — портреты прежних председателей и членов правления. Большие темные портреты в темных золоченых рамах. Он слушает монотонный голос председателя и скользит взглядом с одного портрета на другой. На всех лицах как будто одинаковое надменно-торжественное выражение.

Приглядываясь внимательнее, можно уловить отличие. На одном портрете одетый во фрак человек опирается рукой на переплет книги. На другом — человек почти с таким же лицом, но в будничном костюме, кисть правой руки он спрятал на груди под пиджаком. Это, по-видимому, особая личность. Он подражает Наполеону.

Раздался удар председательского молотка. Председатель некоторое время почмокал губами, потом сказал:

— Перейдем к шестому, последнему пункту повестки дня. Это случай с доктором Окса.

Тут председатель сделал паузу и торжественно кивнул в его сторону. Он уже не смотрел на портреты, удар молотка заставил его очнуться. Он кивнул в ответ председателю.

— Прошу секретаря изложить дело господам членам правления, поскольку в нем обнаружились новые стороны.

Секретарь встал и поклонился.

— Возможности осуществления аналогичных представленному проектов рассматривались под руководством доктора Окса уже около двух десятков лет назад. С наступлением мира от этих проектов отказались в связи с техническими трудностями, в них обнаруженными, и большими изменениями в характере исследовательских работ. Причиной этому был также недостаток средств. Целью исследований стала необходимость увеличить конкурентоспособность и производственную мощность некоторых объектов. Теперь, в связи с быстрым ростом промышленного производства, и прежде всего с увеличением жестокой конкуренции, рассматриваемый проект снова встал на повестку дня. Инженерам Мякеля и Хенрикссону под руководством доктора Окса удалось доработать проект, который пригоден для осуществления. Трудности, связанные со строительством, разрешены. В этих обстоятельствах руководитель работы доктор Окса отказался от утверждения проекта и попросил дополнительное время для окончательного его доведения, Правление же и руководство учреждением, напротив, сочли проект в его настоящем виде законченным.

Речь секретаря оборвалась. Он сделал маленькую паузу и продолжал в прежнем темпе:

— Комиссия, организованная в связи с этим, закончила свою работу и пришла к следующим выводам:

«Исходя из юридических норм и обязательств, связывающих членов комиссии, комиссия большинством в два голоса приняла решение предложить правлению освободить доктора Окса от должности заведующего отделом». Таково решение комиссии, — сказал секретарь и взял другую бумагу. — В своем решении комиссия основывается на следующих обстоятельствах. Во-первых, комиссия пришла к выводу, что доктору Окса как заведующему отделом не подобает единолично решать вопросы, касающиеся всего учреждения, поскольку ответственность за качество подготовленного проекта несет не доктор Окса, а правление. Хорошо зная это и тем не менее упорно настаивая на своем, доктор Окса совершил служебный проступок, превысив предоставленные ему полномочия.

Во-вторых: поскольку доктор Окса как представитель руководства должен был подчиниться решению большинства, но, вопреки этому, отказался поддержать его, он действовал противозаконно, так как...

— Достаточно, дальше нам все известно, — оборвал председатель. — Чтобы правление могло принять решение, я пригласил сюда доктора Окса. Он любезно принял наше приглашение. Я прошу господ членов правления принять во внимание, что вопрос имеет особое значение, прежде всего потому, что доктор Окса занимал весьма видное и ответственное положение, и, во-вторых, потому, что доктор Окса, как мне представляется, был идеальным заведующим отделом. Исходя из этих обстоятельств, прошу господ членов правления принять решение.

— Позвольте.

— Министр Колвонен, прошу вас.

Министр Колвонен встал. Он — человек средних лет. Блондин с густыми волосами и мягким голосом. Типичные для саволакского диалекта мягкие «л» и сильные придыхания слышатся в его озабоченном голосе:

— Значение этого дела, как уже сказал председатель, далеко выходит за пределы личного вопроса. Я хотел бы спросить доктора Окса, почему доктор Окса, хорошо зная это, превысил свои служебные полномочия, высказывая в руководстве мнения о делах, касающихся всего учреждения?

Он встал.

— Доктор Окса, будьте добры, садитесь, — сказал председатель.

— У нас принято, чтобы наши гости сидели, — заметил Колвонен.

— Так, — сказал он и задумался.

Быть бы мне находчивым, чтобы заткнуть за пояс всех этих людей и высмеять всю историю. И дурацкие же решения они принимают. Надо бы показать им это,

— Так я...

— Что же? — не терпелось Колвонену.

— Мне казалось, что я отвечаю за последствия. Я не хотел, чтобы неоконченный проект стали осуществлять. Кроме того, эта проблема имела, да и сейчас имеет такие особенности, что ее половинчатое решение может принести больше вреда, чем пользы. Мы с инженерами Мякеля и Хенрикссоном убедились в этом, продолжая работу под мою ответственность. У нас имеются по этому вопросу точные подсчеты.

— Разве руководство не одобрило первого проекта?

— Все одобрили, кроме меня.

— Тогда я не понимаю, какие у вас основания возражать?

— В руководстве нет инженеров, подобных Мякеля и Хенрикссону. Там, правда, сидят люди с соответствующим образованием, но они уже давно не занимаются своей основной специальностью. Они не имеют непосредственного отношения к практике. Они занимаются другими вопросами: политикой, перспективами... всякими подобающими руководству делами.

— Иначе говоря, вы утверждаете, что все представители руководства, кроме вас, недостаточно разбираются в этом проекте?

— Разбираются, конечно, но...

— Но что?

— Они не настолько компетентны, как Мякеля, Хенрикссон и я. Их решения и предложения определяются не только задачами строительства, Их связывают такие обстоятельства, которые нас не обременяют. Они связаны торговлей, оборотами, политикой, внешними отношениями и конъюнктурой. Им приходится все это учитывать. А мы, напротив, только специалисты.

По лицу сидящего напротив Хурскайнена он понял, что загнал себя в угол.

— Я понимаю только одно: вы, доктор Окса, хотите по-прежнему стоять на иной позиции, чем руководство и правление... В таком случае у меня нет больше вопросов. Спасибо, доктор Окса, — сказал Колвонен и сел.

— Разрешите.

Это голос Хурскайнена.

— Генерал Хурскайнен, будьте добры.

Хурскайнен встал.

— Я хотел бы спросить доктора Окса: можете ли вы указать лучшее место для завода или объяснить, почему намеченное кажется вам в перспективном отношении неудачным? Я спрашиваю об этом доктора Окса потому, что знаю: он все лето обдумывал рассматриваемый нами проект и выявил ряд его недостатков.

Хурскайнен сел.

Когда он поднял голову и заговорил, он почувствовал, как две пары глаз внимательно на него смотрят. Это глаза Хурскайнена и директора. Если бы он мог сейчас подтвердить слова Хурскайнена и заверить, что быстро докажет их с цифрами в руках, правление ликвидировало бы дело и все осталось бы по-старому. Но он не может. Хотя подсчеты как будто и доказывают это, он все-таки не может. Подсчеты не всегда оправдываются. Он много раз убеждался в этом на практике. Есть и другие причины. Это сложное дело, и его не разрешить простым «да, да», «нет, нет».

— Я не могу предсказать точных результатов.

Он понял, что по крайней мере двое из присутствующих в зале почувствовали себя обманутыми.

— Хочет ли еще кто-нибудь задать вопросы?

— Господин председатель.

— Директор Няятялампи.

— Вся эта история — вопрос принципа. Какими мотивами руководствовалась комиссия, когда она давала доктору Окса отрицательную характеристику? Я бы сказал, что эти мотивы весьма неясны. Мне кажется, что характеристика могла бы оказаться и совершенно противоположной, если бы комиссия имела возможность исходить из собственного разумения, а не была связана всякого рода условиями. По-моему, решение комиссии — образец буквальной трактовки законов. Комиссия была ограничена правилами и параграфами. Она не сумела посмотреть дальше них, подчинилась их тесным рамкам и дала отрицательное заключение. Я предлагаю обсудить вопрос о докторе Окса снова и на этот раз назначить комиссию извне. Речь идет, как я уже сказал, о принципе — и только. Комиссия оказалась недостаточно самостоятельной, не сумела отвлечься от всех общепринятых уложений и предрассудков.

— Правление не вмешивается в принципиальные вопросы, — заметил председатель.

— Оно и не должно вмешиваться. Я обвиняю только комиссию, — настаивал директор.

Голос звучал уверенно и твердо.

Он младше всех в этой компании. Хейкки Окса посмотрел на него. Похоже, что этот человек далеко пойдет.

— Обвиняете? В чем?

— В отсутствии широты, в незнании дела, в некомпетентности.

— На каком основании?

Это председатель. В правлении сидят два члена комиссии.

— Я ясно сказал, что имею в виду.

— А основания?

— Те же, которые представил и доктор Окса. Все, начиная с того, что испортится пляж и погибнет рыба.

— Можно ли за это поручиться? — прервал его председатель. Он держал сторону двух членов комиссии из правления. Они торопили с осуществлением проекта. Они заранее уже обо всем договорились с другими правлениями. Заключили новые договоры, осушили бокалы, обещали кому-то завод и пристань и получили от них обещания на другие заказы.

— Прошу меня не перебивать, — сказал директор, в упор глядя на председателя. — Я как специалист считаю, что доктор Окса действовал правильно, тогда как другие члены руководства позволили ослепить себя конъюнктурными расчетами и, может быть, политическими соображениями. Я поддерживаю предложение доктора Окса.

— Поддерживаем.

Это министр Колвонен.

— Может быть, лучше проголосовать? Или господа желают задать еще какие-нибудь вопросы?

Молчание.

— Могу ли я попросить доктора Окса на минутку покинуть нас, пока мы проголосуем?

Это председатель.

Он пошел к двери, открыл ее, потом закрыл и подумал, что находится здесь в последний раз. Председатель и оба члена комиссии против него. Хурскайнен, Няятялампи и министр Колвонен на его стороне. Седьмого члена — министра Мухола — он не знает. Этот человек решит дело. Когда-то он был министром, потом стал просиживать штаны во всяких комитетах, комиссиях, правлениях и бюро.

Секретарь не имеет права голоса. Этот был бы на его стороне.

Он поднес спичку к сигаре, спичка потухла. Он долго держал ее в руке, а когда чиркнул снова, секретарь открыл дверь, поклонился,и попросил войти. Через руку секретаря, придерживающего дверь, он бросил взгляд в зал. Этого было достаточно, чтобы понять, чью сторону занял министр Мухола. Лицо Хурскайнена было угрюмо, Няятялампи покусывал губы.

Он прошел к своему месту и сел.

Председатель встал, посмотрел на него и помедлил.

Значит ли это, что мне тоже следует встать? Пусть значит.

— Доктор Окса.

— Да?

— Доктор Окса, — повторил председатель.

Он встал.

— Доктор Окса, разрешите мне как председателю правления сообщить вам, что в результате голосования четырьмя голосами против трех вы освобождены от должности.

Раздался удар молотка. Потом председатель продолжал, но голос его уже утратил прежнюю торжественность:

— Генерал Хурскайнен, министр Колвонен и директор Няятялампи выразили свое несогласие с решением. Это внесено в протокол.

Председатель сделал паузу.

— Доктор Окса имеет право выразить протест. Он также будет отражен в протоколе.

— Не надо.

— Должен ли я понять ваши слова таким образом, что вы не желаете высказать свое мнение?

— Да. К чему это теперь?

— В таком случае считаю настоящее заседание правления закрытым.

Потом председатель подошел к нему и протянул руку.

— Я искренне огорчен, — сказал председатель.

— Что же делать.

Это он. Во всяком случае, его голос. Он не владеет ни собой, ни голосом. Кажется, будто находишься где-то вне себя. Он увидел, что Хейкки Окса рассержен. Особенно тем, что этот человек подходит к нему с изъявлением сочувствия, хотя все время добивался его увольнения. Он увидел, как Хейкки Окса измеряет взглядом председателя. Это маленький упитанный человечек с серьезными глазами. Очки в светлой оправе, дряблое, но вместе с тем решительное лицо. Если бы Хейкки Окса протянул свою раскрытую ладонь, которую он направляет к маленькой ручке председателя, да, если бы этому Хейкки Окса вздумалось протянуть ладонь к горлу председателя... Ему на ум пришли клещи.

— Разрешите выразить уважение к тому, как выдержались. Теперь так редко встречаются принципиальные финны, особенно среди противников, — сказал председатель и коснулся его ладони мягкой ручкой.

Потом она исчезла, и ему стали пожимать руку оба члена комиссии. При этом они что-то бормотали, чего он не мог разобрать, но что истолковал как изъявление крайнего сожаления.

Потом подошел Мухола:

— Ну ладно, до свиданья. И если доктор Окса хочет посоветоваться о новом месте работы, то пусть только позвонит мне... Это вот, как вы, господа, заняты ли сегодня вечером?.. А то, может...

— К сожалению, заняты, — отрезал Няятялампи.

Они ждали, чтобы Мухола ушел. Потом встал Хурскайнен, подошел к нему и кивнул в сторону двери.

— Давай катись вперед... Так я сказал своему полку, когда он в июне сорок четвертого начал... Солдатня драпала друг за дружкой к дому хвост трубой... Тут подбежал один козел с капитанскими нашивками, его батальон взлетел в воздух, грохнулся оттуда на землю и снова взлетел в воздух под пушечным огнем. Эта чехарда продолжалась до тех пор, пока не помешались и не дали деру все оставшиеся в живых... Капитан орет мне, что, мол, ему делать с солдатами, коли те его не слушаются, стрелять, мол, ему, что ли... Я как раз сидел перед своим командным пунктом, ковырял между пальцами и глядел, как люди драпают... Все утро они топали мимо меня... А я знай себе ковыряю между пальцами и размышляю о превратностях военной славы... Давай катись вперед... Так я сказал тому капитану, закинул мешок за плечо и потопал следом за компанией... Не знаю, о чем старик подумал... Может, хотел и меня пристрелить, да так обалдел, что не мог и курок спустить.

5

Сначала об этом сказали Няятялампи и Хурскайнен — еще в тот вечер после заседания, потом заговорил собственный сын, потом опять Няятялампи и Хурскайнен; даже Кристина сказала, что именно так следует поступить... Все его уговаривали, и вот он теперь тут.

Та же комната, те же стулья, тот же стол, тот же ковер, на стенах те же значительные персоны. А ведь когда он отсюда уходил, он в самом деле думал, что уходит в последний раз.

— Садитесь, доктор Окса.

Это председатель правления.

Няятялампи стоит рядом с ним и поглядывает на него. Будто спрашивает взглядом: почему же ты не сядешь, Хейкки Окса? Он сел. Няятялампи устроился рядом с ним на диване.

— Но вы понимаете, доктор Окса, что эта формальность необходима? Я полагаю, директор Няятялампи все объяснил вам.

Это председатель.

Он, конечно, понимает. С их точки зрения. Да, Няятялампи исполнил свой долг и все объяснил. Совершенно точно. А потом Хурскайнен, а потом Пентти и Кристина тоже заладили одно: ты должен сделать так, как все делают, пойми же ты, дорогой Хейкки, что... Он понимает. Речь идет о формальной просьбе уволить его по собственному желанию. Для этого он и пришел сюда с Няятялампи.

— Разве мало того, что меня уволили? Почему я еще должен сам просить об увольнении?

Это он, его голос.

Ему все равно — уволен или уволился.

— Но ведь это чистая формальность, доктор Окса.

Это председатель.

— И что же?

— Это не потребует от доктора Окса никаких дополнительных хлопот, если он согласится подписать заявление об увольнении.

Это председатель. Он говорит, обращаясь к Няятялампи. Весь разговор ведется как-то неопределенно: «...это не потребует... никаких дополнительных... если он». Он все знает. Няятялампи представил ему бумаги. Ему остается только поставить под ними свою подпись. Потом об этом объявят в вечерних известиях: «ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛОМ ДОКТОР ТЕХНИЧЕСКИХ НАУК ОКСА ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ ОСВОБОЖДЕН ОТ ДОЛЖНОСТИ». Так всегда делается в наше время, если дела улаживаются по-товарищески. Сколько раз он слышал такое по радио в последних известиях. Или читал в газетах: «ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ УВОЛЕН... И НА ЕГО МЕСТО НАЗНАЧЕН...»

— Пусть обнародуют так, как было на самом деле. Раз меня вышвырнули, так прямо и надо сказать.

— Но, учитывая вашу ответственную должность, доктор Окса, это невозможно. Это могло бы сойти в какой-нибудь частной лавочке, а не в большом учреждении, — говорит председатель.

Он слышит такие речи уже целую неделю.

— Ничего не выйдет. Я не подпишу.

— В таком случае вы ставите нас в затруднительное положение. Мы в любом случае должны объявить о замене. Может быть, форма «освобожден от должности в связи с болезнью» для вас приемлемее?

— Если о моем изгнании будет объявлено в такой форме, я предупреждаю, что подниму дело против правления. Я не болен. Этого не посмел сказать даже врач вашего учреждения.

— Но, дорогой доктор Окса, как же нам тогда быть?

— Вы поступили так, как сочли лучшим. Я ничего не мог поделать, хотя и пытался. Этих бумаг я не подпишу. По-моему, все ясно.

Он встал.

Няятялампи и председатель тоже встали.

— Будьте же корректны до конца, доктор Окса.

— Этого я не обещаю. И не жду ответной корректности ни от вас, ни от руководимых вами членов правления.

— Ну что же, как хотите. Несмотря ни на что, я уверен, что вы будете джентльменом.

Председатель подошел к нему и протянул руку.

— До свидания, доктор Окса.

— До свидания.

— Позвольте мне от имени правления и от своего имени выразить надежду, что когда-нибудь в будущем мы сможем опереться на ваши знания в трудных технических вопросах. И еще раз: я огорчен, искренне огорчен тем, что вся история так окончилась. Итак, до свидания.

Расставание почти нежное, подумал он.

— Так я и знал, — сказал Няятялампи, когда они очутились в коридоре.

— Зачем им трубить об этом на весь мир?

— В том-то и дело, что они вынуждены. Должность слишком заметная. К тому же твой преемник — такой известный человек, что общество должно знать, в каких водах он плавает. Вот в чем дело.

— Не знаю. Меня это все уже не огорчает. Даже радует, что можно уйти из такой заварухи.

— Погоди хвалиться. Ты еще не сидел без работы, не знаешь, каково оно... Я слыхал, что твое дело вторично рассматривалось после того заседания. Готовы были тебя оставить, да не смогли. Так себя запутали, столько наговорили глупостей и все пути себе отрезали, что пришлось увольнять. А наш советник был недоволен.

Он это почувствовал. Он уже не сердился на председателя и выступавших против него членов правления. Во всей этой истории речь шла не о нем. Речь шла о чем-то другом. Не от него и его неприятных требований хотели избавиться. От чего-то другого. Но что это такое, трудно сказать. Может быть, их собственная былая совесть, слишком потрепанная в обращении, но не к месту еще иной раз поскрипывающая? Впрочем, это лишь одна сторона дела, и такое объяснение так же односторонне, как все остальные.

Он слишком долго сидел в седле. Теперь их очередь. А его удел — брести пешком. Вот и все.

Да и символика эта ни к чему. При чем тут символика? Речь идет о нем. Да. Пора уходить.

— Что ты теперь собираешься делать?

Это Няятялампи.

— Я? Поеду на дачу и истоплю баню. Вот пока и все.

— Не забудь об охоте на лося, если кто другой станет напрашиваться.

— Не забуду.

— Да... Это, собственно, и говорить излишне, но я все-таки скажу: если с тобой что-нибудь случится, не забудь, что я здесь.

— А что может случиться?

— Ничего. Но все-таки помни, что я здесь, если что-нибудь понадобится. Наперед ведь никогда не угадаешь.

— Ну, будь здоров.

— До свидания, Хейкки.

Он встал и пошел к двери. Там он обернулся.

— Спасибо. Я сначала думал... весной... что и ты тоже... ну, что ты тоже такой же, как те там, наверху: примитивный тип, балаболка, которая всей шкурой прилепилась к официальным интересам, но этой осенью я изменил свое мнение. Будь здоров.

— До свидания, Хейкки.

6

«Mora, Sveden...»[24], и над этим было что-то еще, но уже так стерлось, что не разобрать. Надпись немного заржавела. Она была сделана слишком близко к ручке. Лезвие зазубрилось. Кончик сломан.

Финка, и та старая.

Он сунул ее в ножны, вытащил трубку и раскурил. Здесь хорошо. Хорошо сидеть вот так в сумерки на банном крылечке, слушать плеск озера и вглядываться в сосняк на том берегу. И больше ничего.

Даже рассвирепеть нельзя. Когда ты занят чем-то важным и натыкаешься на какое-то препятствие, можно разозлиться и сказать: черт тебя побери. Становится как-то легче. А теперь что? Послезавтра понедельник. Приедут лесорубы с топорами и пилами. Кажется, с циркульными. И конец. Это, говорят, выгодное дело. Так Пентти сказал. Мол, теперь все равно — работай или сиди на пенсии, раз можно так выгодно распорядиться недвижимостью. Сосны теперь отданы на милость Пентти. У них остались еще этот вечер, ночь, утро, день, вечер, ночь, и потом наступит то утро. Явятся топоры и опустятся на сосняк, как вороны на жнивье.

На сосняк. Он принадлежал сначала Лаури, потом Лауре. И всегда ему. Ну что ж, сам виноват. Сам дал Пентти согласие. Конечно, после того, как испросил его у Лауры. Лаура, кажется, вообще забыла про сосняк. Так что не все ли равно?

— Какой сосняк? — Лаура сказала. — Ах, тот... Да, да. Знаю, знаю.

— Он ведь твой.

— Разве мой? Классно.

— Твой. Формально я, правда, не передавал его тебе, но про себя давно тебе отдал, — сказал он.

Потом наступила короткая пауза. Пентти молчал. Лаура была смущена. Эса перемалывал кекс так, что было слышно. Кристина замерла с чайником в руке.

— Можешь делать с ним что хочешь. Твой отец намерен его повалить. Я считаю, что это должна решать ты, раз он все равно в конце концов достанется тебе.

— Папа... Я вот... У нас, даже в нашем классе, и особенно в старших классах...

— Лаура, не надо говорить об этом так легкомысленно, подумай о дедушке.

Это была Анна Майя, Лаурина мать. Она все поняла и прервала дочку. У многих школьников из старших классов были свои машины. Это дочь имела в виду.

— Но дедушке, наверно, было бы интересно, если бы у меня была своя машина. Ведь правда, дедушка? Как-нибудь весной съездили бы вместе куда-нибудь на рыбалку. Я ведь не обижаю дедушку. Ведь не обижаю, дедушка? Папа, послушай-ка, дашь мне из тех денег на маленькую машину, ведь правда, дашь, папа? Ведь нужна же нам с мамой дома маленькая машина.

— Мне не надо никакой машины, — сказала Анна Майя.

Пентти усмехнулся.

Лаура бросилась на шею к отцу, потом к нему на шею.

— Дедушка, дедушка, дедушка золотой.

Он почувствовал, как губы обожгли его щеку.

Так все и решилось.

Он встал и погладил щеку. Вот здесь она коснулась своими губами. И в понедельник явятся топоры... Дымник надо заткнуть. Хотя в конце концов все уйдет к воронам.

Он перемешал угли и закрыл дымник.

Не хочется идти на озеро подымать сети. Не хочется идти во двор и оттуда в дом. Повсюду гложет одна мысль: как ты выберешься из того, во что влип? На этот вопрос, видно, нет ответа.

Он не работает уже три недели. Безделье становится тягостным. Тоска берет от такой жизни. Когда сидишь на вынужденной пенсии, повсюду у тебя решетки — спереди, с боков, сзади. Он тосковал по своей прежней службе. Ему уже не нужна была самостоятельная работа. Он с удовольствием подчинился бы решениям дирекций и правлений, лишь бы только участвовать в проектировании. Но его лишили возможности быть даже маленьким робким человеком, возможности идти на постыдные компромиссы с собственной совестью. Ох, с каким удовольствием он пошел бы на них теперь! Он пошел бы на что угодно, только бы участвовать в привычной работе.

Такое скромное желание, а значит, и огорчения были бы не больше.

Надо куда-нибудь вырваться. Нельзя же вечно сидеть на банном крылечке.'

По спине пробежал озноб.

Отчего это знобит?

Он поднялся и направился к дому.

7

Ему казалось, что он не более свободен, чем человек, которого пригвоздили к стене.

Необходимо было найти работу. Ему нужна была маленькая дырочка, через которую можно вылезти на волю, обратно в свой прежний мир. Новый мир окружал и давил на него со всех сторон. Семья этого не замечала. Даже Кристина считала, что он поступил умно, уйдя с работы. Строения Пентти поднимались. Лес был вырублен. Кристина думала, что он рад свободе и возможности не ходить каждое утро на скучную, зарутиненную работу. Материальное положение только улучшилось. Благодаря предприятию Пентти.

А ему становилось все хуже. Всю осень и зиму он читал и участвовал в Пенттиных делах. Сколько мог. Но это было не его поприще. Это была промышленность, а ему на старости лет уже поздно становиться промышленником. Потом он начал искать работу. Сначала вместе с Хурскайненом и Няятялампи, затем один. Теперь близилась весна, предприятия Пентти скоро будут достроены и начнут заражать воды его озера, травить рыбу. А ведь это было хорошее место и от города недалеко.

Сначала он думал, что легко найдет работу. С таким-то опытом и с такой квалификацией. Хурскайнен думал так же, но Няятялампи смотрел на это с тревогой и пытался охладить его оптимизм.

Работу, значит. Сначала Няятялампи стал расспрашивать о планах Пентти. Потом заговорил о десятках возможностей, связанных с Пенттиными затеями. Но когда речь зашла о самостоятельной работе, Няятялампи сказал:

— Попробуем, но я думаю, что это будет не просто. Знаешь ли, Хейкки? Ты ведь один из таких искателей работы, которые зарекомендовали себя наихудшим образом. Финляндия — маленькая страна, и времена теперь не те, что тридцать лет назад. Да и повсюду теперь так. У тебя репутация человека, которого выгнали за то, что вопреки правлению он упорно хотел делать работу как можно лучше. Вот как. Но мы все-таки попробуем.

С тех пор они и пробуют.

Для нынешней эпохи он слишком стар.

И все-таки надо куда-то деться. Даже старый человек не может месяц за месяцем болтаться в четырех стенах.

Уже ранней весной он побывал у всех своих знакомых и у их знакомых. Теперь не осталось других возможностей, кроме объявлений в газетах.

Он сидел за письменным столом и сочинял объявления. Он уже забраковал множество вариантов. Первый вариант, наполовину скомканный, валялся на краю стола.

«Пожилой работоспособный инженер ищет самостоятельную работу по проектированию. Квалифицирован. Стаж более тридцати лет».

Стаж более тридцати лет. Еще подумают, что он Мафусаил инженерного дела. Такое объявление никого не заинтересует. Он выбросил его.

«Доктор техники, в возрасте 65 лет, компетентен...»

на этом оборвался второй вариант, потому что он вовремя спохватился — кому теперь нужна компетентность старого человека?

Он слишком старый человек на этом слишком современном поприще. Но как это обойти в газетном объявлении?

Может быть, так:

«Доктор техники ищет самостоятельную проектную работу. Ранее работал начальником отдела в крупном учреждении».

Но тогда они сразу узнают, кто он, и не откликнутся. У них не так много крупных учреждений.

Как скрыть возраст и опыт?

Никак. Он просматривал отдел «Требуется...». Там, правда, мелькали иногда должности инженера. Но речь шла об инженерах-практиках, а не об ученых-проектировщиках. Да и то всякий раз требовался перспективный специалист до сорока лет. Неужели он до такой степени неперспективен, что ни на что больше не годится? Но они не про это пишут и не этому придают значение. Они имеют в виду тот комок мяса величиной с кулак, который стучит в груди слева. Мол, до тех пор, пока он не утратил силы и колотится ровно, все в человеке хорошо. Неважно, если в голове ералаш, лишь бы пульс был нормальный. Тогда он — перспективный.

Но такой человек — не то что он.

«Старомодный человек в новомодном мире ищет любую инженерную работу».

Вот последний вариант. Так и придется действовать. Искать любую — хоть самую позорную — работу, лишь бы она была по его специальности. Впрочем, даже это уже не обязательно. Может быть, откликаться на каждое объявление, в котором ищут дипломированного инженера? Скоро он так и станет поступать, лишь бы избавиться от этой тяжести. На что только не пойдешь, чтобы найти лазейку в прежнюю жизнь. Нет ничего более одинокого, чем уволенный со службы за ненадобностью человек. В душе такого человека поднимается страх, как туман на озере.

Он выдвинул ящик стола и уставился на тюбик с таблетками.

Так он просидел уже несколько вечеров. Бессонными ночами, под храп Кристины ему не раз приходил в голову этот тюбик. Чем сильнее становилось чувство бесполезности, тем чаще вспоминался тюбик. Когда он прислушивался по ночам, как в нем поднимается страх, тюбик ни разу не исчезал из памяти. Несколько раз в полночь соблазн становился невыносим. Принять все разом, немного запить и спокойно лечь в постель. Ведь смерть — только тень, отбрасываемая твоим «я», говорят индийские мудрецы. Так оно и есть. «Я» исчезает и сливается со всем и всеми. А теперь это «я» стало ненужным; к тому же это старое, упрямое «я»... Нет, это было бы слишком просто. А этого он не терпел. Кроме того, это значило бы признать свое поражение.

Он встал, вытащил из-под стола портфель и положил в него книги, четыре потрепанных сочинения.

— Ты куда отправился?

Это Кристина.

— В библиотеку.

— Не забудь об обеде.

— Не забуду.

Он надел пиджак.

— А трость не возьмешь?

— Нет.

— Взял бы, раз подарили.

Когда он вышел на пенсию, коллеги подарили ему трость. Он ни разу ею не воспользовался.

— Не зарывайся опять в книгах. Не забудь об обеде. Кайса с Оскари придут.

— Не забуду, не забуду, — сказал он, закрывая дверь, и стал спускаться по лестнице.

В библиотеку?

Об этом он мечтал последние десять лет, думая о будущем. Библиотека и большой старый хлев. Сначала пришлось отказаться от хлева и шампиньонов. Но библиотека пока осталась. Сколько раз он, бывало, представлял себе, как станет с утра до ночи просиживать в библиотеке, когда у него появится время. Теперь есть время, но желания нет. Он так далеко отброшен в сторону, что даже мир книг напоминает ему ту прежнюю жизнь, в которой он раньше жил.

Он пришел в библиотеку и вернул книги: о Ренессансе, о Джироламо Савонароле, о флорентийской теократии и толстую диссертацию Швейцера об истории изучения жизни Христа.

Потом он прошел в читальный зал и стал перелистывать только что изданную в Милане очень красивую, в красном переплете «Историю искусств». Он смотрел на репродукции, но не видел их. Под репродукциями были подписи, он читал их, но не вникал в прочитанное. Он вспомнил, что снова пришло время менять зимнюю одежду на весеннюю куртку и шапку. На берегу уже смолили лодки, когда он шел в библиотеку.

На самом деле смолили, или это воспоминание прошлых лет?

Ну и пусть смолят. На даче все равно делать больше нечего, раз сосняк срубили.

Он закрыл «Историю искусств» и подтянул к себе верхнюю книгу из стопки, приготовленной для него библиотекарем.

Надо было сходить поглядеть — на самом деле там смолят лодки, или он шел по берегу и только думал, что их смолят? А что, собственно, из того, если и правда смолят?

«В марте, месяце метельном, дятел дерево долбит», — прочитал он в книге. Нет. Это же не здесь. Это старое знакомое стихотворение.

Он закрыл книгу, взял портфель, встал и пошел на берег. Лодки действительно приводили в порядок. Скоро обед. Ну и пусть.

Он дошел до своей улицы, взглянул на окна четвертого этажа и повернул обратно в город. Теперь он ниоткуда не возвращается и никуда не идет. И так будет до конца?

Нет. Надо держаться спокойно и сохранять терпение. Это теперь самое главное, если хочешь попасть обратно в прежний мир.

Молодежь толпилась перед кинотеатром.

Он остановился прочесть рекламу.

«Ретиган... Монро... Оливье».

Имена ему ничего не говорили. Он посмотрел на соседнюю афишу. Репертуар кинотеатра. Он стал читать имена актеров и названия фильмов. Это был для него совсем чужой мир. Он не имел ни малейшего представления о нем. В связи с Монро он вспомнил одного президента[25] и его программу. В связи с Оливье — какого-то английского государственного деятеля. Вот и все. Иначе он не умел реагировать на светящуюся рекламу. Учение Монро могло бы оказаться своевременным в период 1941—1944, подумал он и вспомнил Ялтинскую конференцию[26].

— Дядя, вы когда-нибудь отойдете или нет?

— Простите, — сказал он и отошел от афиши.

Его место заняли парень и девушка.

— Гля, это, говорят, один балканский фраер.

— Угу.

— А та — Мерилин — такая маленькая красуля, которую этот фраер подцепил, и потом они идут в номер, и потом там икра, и виски, и шампанское, и этому приятелю здорово хочется... А красуля ему сначала как даст, но потом она наконец распаляется... хи-хи.

Девушка тоже смеется. Парень крепче обнимает девушку и прижимает ее к себе. Девушка мурлычет, и челюсти ее все время что-то перемалывают.

— Хумба... дья... дьях...

Это девушка, а парень ей отвечает:

— А... дьядья... бьябья...

Потом они прижимаются друг к другу и начинают раскачиваться в такт мелодии.

Он продолжает свой путь в никуда и приходит в сад. Малыши уже дома. Дети школьного возраста играют в мяч. У девочек скакалки. Те, что поменьше, играют в классы. Он хочет присесть на скамье, но, передумав, отправляется дальше.

Через несколько лет у этих детей тоже ничего не останется, кроме душевной пустоты и кинорекламы. Они прижмутся друг к другу и скажут: «Хумба... дья... дьях» или что-то в этом роде.

Послышался шум. Потом показалась железная дорога и поезд.

Поезда.

А что, если по рассеянности выйти на рельсы?

Или купить билет на скорый поезд и по рассеянности выпасть из вагона?

Нет. Нельзя терять терпение. Это было бы случайное решение проблемы.

А что мне делать теперь с моим мировоззрением, с моими знаниями и моей философией? Мир вокруг меня стоит крепко, но у него иные знания, и он не нуждается во мне, как и я в нем.

Два раза мир вокруг него рухнул: в 1940-м и в 1944-м, но он и его друзья должны были стоять на месте. Теперь у него нет больше друзей, и мир вокруг не рушится. Просто это совсем другой мир. Друзья умерли, и он остался один. Бесполезный старый человек.

Он подошел к линии. Только теперь он заметил, что пробежал большой путь. Он задохнулся и вспотел. Издалека послышался шум. Подумав о поезде, он задрожал от возбуждения и почувствовал удовольствие. Лучше так, чем ниоткуда никуда.

Вокруг были небольшие скалы.

За эти несколько месяцев мир, в котором он жил, стал совсем иным. Каждый день он замечал на улицах все больше и больше странного. Может быть, все менялось постепенно и понемногу, а у него просто раньше не было времени замечать это? У него была работа. А теперь есть время.

Каково оно, стоять вот так обломком прежнего мира?

Никаково́.

Не пойти ли в клуб? Там все по-прежнему. И ведь он ищет работу, а там может оказаться какой-нибудь старый знакомый, который поможет.

8

Куда он идет? Ведь он собрался в клуб. Но людской поток катится в другую сторону. Поток несет его на рынок. Он прибавляет шагу и расправляет плечи. Позади слышатся барабаны и трубы. Топот на мостовой. Во главе колонны — конная полиция, за ней оркестр. ТАТАТАРААРААХ — звучит оглушительно. Это знакомый марш. «Память о родине милой моей нежно храню я в душе своей. Небо ее и белая ночь — мне никуда не уйти от них прочь. Таараараа-раараарараа-рах», — поет он тоже и марширует. Люди смотрят.. Ну и пусть смотрят. Не в первый раз я это пою, но, может быть, в последний. Это для меня не просто себе марш, а марш моей роты: «Папампам... папампам... Память о родине ми-лой моей нежно храню я в душе свое-ей». Мне ведь, собственно, следовало быть вон там, на трибуне ветеранов. Я ведь созидал эту страну и защищал ее идеологию с винтовкой в руках и пистолетом за поясом, таараара-раа, чего же мне стыдиться, папам-пам.

Сердце у него колотится. На лбу выступает пот.

Встану-ка я тут в сторонке и прислонюсь к липе, пусть шагают дальше, мне не под силу поспеть за ними.

Руки дрожат.

Отделение марширует мимо него, за ним по обеим сторонам улицы людской поток. Он вытаскивает из кармана платок и вытирает лоб.

Я... созидал и защищал идеологию... Именно по этой самой улице мы гарцевали шестнадцатого числа мая месяца тысяча девятьсот восемнадцатого.

Моя идеология, ради которой я воевал и во имя которой работал больше тридцати лет... В ней всегда что-то было криво, очень криво.

Вон стоянка такси. Поеду куда-нибудь. Куда-нибудь в никуда.

— Добрый день.

— Здравствуйте. Куда поедем?

Да, куда?

— Просто поезжайте.

— Да куда ехать-то?

— Вперед. А, на пляж, по западному шоссе, туда, где строят завод и пристань.

— Хорошо.

Он вышел из машины, взял куртку на руку и направился через узкую полоску сосняка к морю. Лес кончился, ноги стали вязнуть в песке.

Ну и жара.

Сниму, пожалуй, туфли и носки.

А здесь люди. Ведь, кажется, не воскресенье. В западном конце уже строят. Купальня еще на месте. Уже купаются. Не слишком ли рано? Пойду погляжу на строителей. Расчищают берег. Лесорубы. Зачем они варят вар? Какой большой котел. Скоро здесь вырастут трубы. Сначала одна, потом вторая... Так всегда бывает. Пляж через несколько лет станет таким же, как тот берег. Труба на трубе. Глядят в небо и знай себе дуют дым и копоть. Под каждой трубой завод, словно защитный панцирь у старой гаубицы. Если опустить трубы под углом сорок пять градусов к земле, они покажутся орудиями. Странно, что в войну никто не придумал этого: соединить заводские трубы и орудийные стволы.

Пойду к людям. Почему это рабочие бросают работу и идут за мной? У них термосы и пакеты с бутербродами. Обеденный перерыв, значит.

Останусь здесь. Расстелю на песке куртку и лягу. Вот тут. Буду как все, каждый так же, как другие. Но почему они встают, и глядят вверх, и прикрывают ладонью глаза, и, вытянув руку, указывают на небо, и говорят детям: вон, видишь... Я ничего не вижу. Правда, слышу грохот из-за туч, но когда смотрю туда, откуда он доносится, где небо кажется разорванным, догадываюсь, о чем речь, и понимаю, почему они указывают на небо, но речь не о том, что они видят, а о том, чего они не видят: numenon[27] и phainomenon[28], невидимая действительность, и этот раскаленный песок, и люди на песке, и непримиримый контраст между ними, об этом речь. Поэтому мы и находимся здесь, вглядываемся в небо и, словно хлеб, держим в руке страх; мы знаем, какая разница между обыкновенной химией и радиоактивностью: все дело в крошечных удаленных друг от друга ядрах. Откуда здесь запах вара? Они варят вар. Поэтому мы и уставились в небо, что в котел брошены такие вещества, от которых он в любую минуту может взорваться... Небо синее, и белое, и все усыпано звездочками... Нет ли на каких-нибудь планетах более высокой цивилизации?.. Может, и есть, а может, их котел дольше стоял на огне, чем наш. Потому мы и собрались здесь, на этом песке, ведь день так хорош, и у нас нет своих пляжей, дети купаются, молодежь возится и флиртует, и мы сами тоже наслаждаемся солнечным днем, пока кто-то из нас не услышал голос из неведомых сфер, пока не увидел и не крикнул всем: смотрите, вон он там, он скоро будет здесь, в небе над пляжем. Мы вдруг становимся демократами.

Рушатся все иерархии, которые мы создали. Профессор и работяга, шофер и поэт, старуха уборщица и сенаторша, я, и ты, и Хентова Лийса, кто из нас кто, и который знатнее? Теперь нужны дельные советы. Нас всех спрашивают: почему и как, и теперь одинаково важно, что скажет ударник из джаза и ученый; академик и гонщик; испанский гранд и мусорщик — один с наследственными правами и европейским образованием, другой с мусорной корзиной, ведь наследственные права утратили всякое значение две секунды назад, как мусорная корзина потеряла возможность обогреть нынче ночью спящего; солдат-отпускник и генерал; выздоровевший дед с клюкой и поп. У каждого свои толкования. Поп толкует об Иисусе Христе, испанский гранд — о рыцарской чести, ученый говорит, что даже представить себе не мог, и обвиняет правителей и военных, а те, когда очередь доходит до них — старая история, их научил этому некто Кайафа[29], и они хорошо это усвоили, — те разводят руками и машут на восток и на запад: мы-то, мол, нет, но что мы могли, если наши коллеги на востоке и западе; и когда слово дают гуманистам: материализм пустил слишком глубокие корни, а потом длинный перечень достижений культуры и имен, которые надо было поставить на первые места... Надо было сделать эдак и эдак, а не так и не так... А тот парень, шестнадцати-семнадцатилетний, который был молчалив и слушал, обвив правой рукой свою девушку, дайте же этому немного сутулому парню с тонкой физиономией открыть рот, это истинный индеец, невозмутимый пеллагрический латиноамериканец, это Черная Африка, которую никогда ничто не волнует в наших западных странах буржуазных свобод, это голодная страна перуанцев, дайте же и ему открыть рот, потому что минуту назад он сменил кожу и стал вровень с нами, или мы сменили кожу и нырнули в его страну, но, во всяком случае, слушай-ка, парень, скажи теперь ты свое слово... Ох, черт, эт я-то... Почем я знаю... Я просто так — масса, эт я чертовски пендрю, просто чернорабочий, пришли вот с милкой позагорать... Мы все-таки требуем, чтобы ты, давай-ка попробуй продрать свою глотку, знаешь ведь: die Macht der Unterwelt, именно эти силы ты здесь представляешь, эти силы гнездятся в каждом из нас от кончиков пальцев до корней волос, ну, валяй... Не-е. А может, если очень пошевелить мозгой... Нет, черт побери, теперь вы заткнитесь... Теперь и мы попразднуем, вы весь свой век драли глотку, каково оно, когда вы сами всегда себя поддерживали. Теперь наш черед, черт побери. Дерьмо-передерьмо, у нас колени не дрогнут, мы умеем не струсить... Может, столп общества, генерал, автогонщик или солдат, да хоть бы и профессор, очень даже может быть, почему бы и нет, и почему бы им не подзадоривать — валяй, мол, дальше, но небось не любят, чтобы парень... Да я не совсем так и думаю, я-то не пендрю, а вот дружок мой, кажись, пендрит... Он немножко того, дрыхнет целыми днями, бабка таскает ему жратву, он отродясь был немного того, пришлось взять даже из начальной школы, черт побери, потому что даже делению не выучился, он только знай себе чиркает и поет, все исчиркал — бумажки, поля в тетрадках и даже обои, он толстый как черт, а я вот думаю, что ежели он не спит, когда я дрыхну... Теперь и профессор оживляется и начинает тянуть из парня:

значение подсознания

почему

не

взяли

во внимание

во внимание

во внимание

во внимание, что мы все убийцы, и, может, это бы помогло, или хоть так: «...die Theorie von vorbewussten urtümlichen Ideen ist keineswegs meine eigene Erfindung, wie das Wort «Archetypus», das den ersten Jahrhunderten unserer Zeitrechnung angehört, beweist, Mit spezieller Bezugnahme auf die Psychologie finden wir diese Theorie in den Werken von Adolf Bastian und dann wieder bei Nietzsche. In der franzosischen Literatur erwähnen Hubert und Moss und Lévi-Brühl ähnliche Ideen... habitudes directrices de la conscience...»[30]... не талдычь, чертов Дед, какое мне дело до этой истории, черт возьми, тебе хорошо теперь на нее валить... а я тут ни при чем, чего же вы не учли, коли пендрили, я тогда и вовсе не родился, какого рожна мне до твоего прапрадеда, а я тебе говорю, что все твои предки были писунами, вот она, правда-матка-то, и сколько вы теперь ни толкуйте, ничего вы не поправите, черт возьми, а я что? Мне только и надо было, что пожрать малость с милкой да выпить пару бутылочек... Ну, это вот, значит, дело такое, теперь, значит, мой черед, какого я, мол, мнения, может, мол, чего присоветую, а я простой шофер на перевозках, и я хорошо слушал, что вы тут говорили, но мне надо начать сыздалеча и много наговорить, пока я свою мысль поймаю; я теперь начну, это было хорошее дело, когда мы думали, что здесь не построют, что пляж останется, а теперь, вишь, строют, я вижу вон тут, через дорогу, я ведь, знаешь ли, деревенский парень, да нашел здесь, в городе, место шофера, вот и переехали сюда, все-таки постоянная работа, да и дом мы уже сколотили, да-а, ах, извиняюсь, забыл сказать фамилие свое, я Хонкала, и это мои пацаны пришли с папой на пляж, жена дома, там еще один полуторагодовалый, он спит, у нас шесть детей, двое старшеньких уже работают, да, деревенский парень, здесь вот я остался, в деревне-то ведь и бедняку хорошо жить, не то что в городе, в деревне и бедняк чувствует себя человеком, не то что в городе, мы с женой думали — вот бы свой домик, а теперь и тут становится как в городе, дома с обеих сторон, да, я сельскую жизнь знаю, я из бедного дома, а семья была маленькая, так я был сельскохозяйственным рабочим в одном богатом доме, там было хорошо, коли малым был доволен, а наш брат привык к малому, раньше-то, в дни моей молодости, господа нас только пушечным мясом и почитали, а теперь нет, раз эти пушки больше ни к чему, я не знаю, раз жилье, и дрова, и свет были даровые, жалованье оставалось на питанье и детскую одежку, и жена кое-что могла себе отложить, а здесь, в городе, нашему брату и на еде надо экономить, хотя, правда, на чем другом и сэкономит бедняк, как не на еде, только из-за детей здесь лучше, чем в деревне, здесь дети могут в школу ходить, а если хочешь — и сам получше гложешь заработать, только ой какая куча денег нужна, чтобы зажить здесь так же широко, как в деревне, а бедняку везде большие деньги зарабатывать нелегко, или, может, у кого наследство — тогда другое дело, я хочу об этом деле,еще раз сказать, потому что это важное дело, я гоняю грузовики, и если я не все допонял, так извините, раз у человека нет ушей, не услышит он голоса падающего леса и океанской бури — такой он, наш брат, на такие тонкие дела, о которых тут говорили, когда ведешь тяжелую машину по восемь часов в день и еще сколько сдюжишь сверхурочно, чтобы семью прокормить да одеть, не остается сил и времени на всякие там премудрости, когда брюхо набито, сон валит сразу, а если когда какая минута выдастся, надо жене помочь, чтобы не одной ей надрываться, много у нашего брата шоферни бед, и я головой ручаюсь, что мозга от них за мозгу заходит, хотя, с другой стороны, человек ведь исчезает в воздухе словно дым, и то, про чего он думал, что знает, оказалось той самой кучкой, о которую он споткнулся, блуждая здесь, в юдоли скорби, точно какой-нибудь заяц о корни своего куста, вы сказали, ваша святость, господин священник, что исусхристос здесь, ну, сказать можно, конечно, что угодно, но мне хочется ответить, как портовые грузчики той молодой девушке из Армии спасения в одном анекдоте, когда она пришла в порт и сказала этим старикам, которые нянькались с бутылками, что исус здесь, не бойтесь, исус здесь, заметили ли вы, мол, это, тогда один старик задрал голову и сказал, вон оно что, погодите-ка, я схожу спросить на корабле, они там знают, и пошел, и вернулся, и сказал девушке, что на корабле сказали, что исус, говорят, помер, что на корабле-то знают, что он, говорят, был когда-то здесь, но ушел, и помер, и не вернется, и девушка поверила, но анекдот есть анекдот, а если бы это и была правда, то я думаю, что исус завязал с такими делами еще много сот лет назад, в то очень старое время, когда мы еще и не родились, ваша святость, господин священник, и если бы он и был здесь, он был бы в таком же скверном компоте, как мы, ваша святость, господин священник, и когда вы, господин ученый человек, который разбираетесь в этих делах, говорите теперь, что вы не могли подумать, что из этого такое разгорится, что во всем виноваты вояки, и народ, и газеты, может, и так, но чего же вы это раньше не сказали, теперь это вроде бы слишком поздно, так я понимаю, вы говорите, что не знали, что дух всяких покойников, бисмарков, и людендорфов, и наполеонов, и других гитлеров, относится еще и к этому, а не только к тем прошлым временам, что вы не могли поверить, что люди могут быть еще такими же коварными, что вы думали, что тех приятелей уже на веки вечные закопали, особенно после того, как бабахнули по Японии, что вы не знали, что дух этих приятелей руководил мнениями людей, что вам, мол, некогда было думать о массах, и вы не могли знать, почему бы и нет; у вас были свои благородные дела, высокооплачиваемые приятели, у вас были средства жить у подножия той кучи, о которую вы споткнулись, и у вас были средства представлять себе чертовски красивые картинки о человечестве вообще и думать вообще о массах, и теперь вы не умеете сказать ничего, кроме того, что да-а, мол, вы не знали, что, мол, не верили, что человечество в наше время может быть такой зверской компанией, вы не следили всерьез за газетами, вы говорите, мол, они дерьмо, предназначенное для масс, как оно на самом деле и было, вы читали только ваших будд и крутили на пластинках моцартов, интересовались изящным искусством и философией, до которых нашему брату червяку никогда не дотянуться, и тогда вы были такими дьявольски одухотворенными, что даже ваша моча была шампанским по сравнению с нашей шоферской струей, да отчего бы и нет, если ты господин и имеешь поместья и деньги, я это понимаю, раз катаешься на шикарных карах и можешь сразу же сделать своих отпрысков такими же благородными, что где уж нашим шоферским щенятам, и теперь вы только разводите руками и говорите, что вы не знали, не представляли себе, что вина не ваша, да-а, может, и не ваша, да теперь просят совета, а это никакой не совет, когда благородные господа разводят руками и говорят, что виноваты не они, а эти тупые народные массы, черт побери, я думаю, если мы еще немного подождем да почешем языками, то господа умоют руки, и вся вина в конце концов, дери тебя нелегкая, свалится на наш брат народ, на меня, и моих отпрысков, и на того ударника из джаза и его милку, и на тех землекопов, и вон тех других, так господа и раньше делали на этом свете, они ведь понимали, что к чему, сначала науськивали бедный люд мочиться, а потом валили вину на его шею, мы, мол, не знали, какая тупая шатия эта народная масса, так уже в вашей библии говорят, ваша святость, господин священник, когда исусхриста убили, то евангелисты свалили вину на народ, мол, пусть народ винит себя самого, никогда в этом не обвиняли господ и военных, пусть, мол, народ страдает до третьего и четвертого колена, да так оно, конечно, и есть, всегда за музыку платит бедняк, но знаете ли вы, что... это верно, я шофер и как раз та народная масса, вот вы теперь видите наконец тот самый народ, на который вы спихивали вину, давайте подходите и потрогайте, если по-другому не понимаете, я еще довольно крупный мужик, чтобы всем хватило потрогать, раз, вы говорите, забыли, какого сорта и какой тупой этот народ, отчего же нет, я вполне понимаю, извините, если немного погорячился, я не собирался говорить все, что в голову придет, да слово не воробей, вылетит не поймаешь, что теперь поделаешь...

Теперь мой черед, люди глядят на меня и ждут. Что же я скажу? Надо встать и сказать что-нибудь.

— Когда я слушал ваши речи, мне, откровенно говоря, показалось, что в нашем мировоззрении уже давно что-то прохудилось, сгнило, по крайней мере под небом так называемой свободной западной демократии, о других краях я ничего не могу сказать, потому что не знаю. Я отдал все, что имел, чтобы это мировоззрение выстояло, чтобы крепла свобода и самобытность мысли. Сначала я даже с оружием в руках защищал свои убеждения в тысяча девятьсот восемнадцатом и потом в отрядах ополчения в обеих войнах, но теперь мне начинает казаться, что меня бессовестно обманули, не потому, что где-то лучше, возможно, что и нет, вопрос ведь не в этом... Дорогие друзья, я старый человек, и речь не обо мне, но мне жаль этот чудный песчаный берег, и всех вас, окрестных жителей, и рыб в море. Когда эти жерла орудий на том берегу повернутся на сорок градусов, простите, эти заводские трубы, они сразу начнут травить рыбу, а ведь здесь вырастут такие же трубы; я уже так стар, что мне не стыдно вступаться за рыб, они ведь сами немые и беспомощные перед нами, людьми, но ведь и мы тоже немые и беспомощные перед окружающими нас phainomenonами и numenonами; как бы мы ни хотели, мы не можем погасить этот котел с варом, в котором борьба между видимой и невидимой действительностью кипела уже слишком долго и грозит разнести все вдребезги, мы немы перед ним, как рыбы...

— ...Он не пьяный... Может, просто больной... Я видел, как он пришел... Нет, наверно не пьяный... Эй, дядя... Послушай-ка, господин хороший, это общественное место... Вы что, больны?.. Давайте-ка наденем носки, дяденька, мы проводим вас на шоссе и найдем машину... Может, перегрелся на солнце... Да зачем тут полиция...

— Я хотел отчасти погасить свой долг тем рыбам, воды которых я тоже заражал, и тем людям, насиженные гнезда которых я превращал в пустоши.

— ...Перегрелся, конечно... Отведем его на шоссе... У тебя есть деньги на такси?.. Какого черта, вы же видите, что это образованный человек... Иди-ка, дядя, мы посадим тебя в машину, пока фараон не... Да, да, так... пошли...

Добросердечные люди, как заботятся обо мне.

— ...Вон такси идет... Этот господин хочет в город, ему стало плохо на пляже... Да нет же, не пьяный, черт возьми, разве не видите, образованный человек... Да, да, деньги есть... Ну, дядя, лезь-ка в машину, и фьють... Да, в город, куда тебя в городе отвезти? Ах, в клуб! Ты направлялся в клуб? У тебя деньги есть? Этот шофер хочет деньги вперед, гляди-ка ты, какой ты больной, да-а... да-а, вот тебе деньги, старина, я говорил, что это образованный господин... Ну, дуй, дядя, и повяжи голову хотя бы носотиркой, когда в другой раз на пляж придешь...

Водитель бросил на меня такой взгляд, будто я чудо морское. Ну и пусть. Машина тронулась. А я буду петь.

9

В клубе он наткнулся на старого знакомого подполковника и стал размышлять об армии. Был бы он помоложе, попросился бы в армию.

— Хейкки, да это же Хейкки, здорово, Хейкки, как ты поживаешь?

— Плохо: высокое давление, язва желудка, невроз сердца, вся туша в целом на пенсии, и только что получил солнечный удар.

— У тебя здесь какое-нибудь дело, или может, ко мне подсядешь?

— Ну и давно же мы не видались! Как поживаешь?

— По уши в долгах, господин капитан, всегда по уши в долгах. Рекомендую стаканчик вот этой влаги, — сказал подполковник и поднял бокал с темно-коричневой жидкостью.

— Что это?

— Белый ром и кока-кола.

— К чертям. Я хотел слегка перекусить и пойти домой... Девушка, у вас есть молодой картофель?.. Ах, только итальянский, не пойдет, спасибо... Ну, принесите пару кусочков хлеба, немного семги и чаю... Нет, спасибо, масла не надо.

Он ел, а старый знакомый пил. Был под его началом в 1918 году. Тогда еще совсем мальчишка — восемнадцати-девятнадцатилетний. Всегда готовый к драке. Патом участвовал в походе на Олонец, потом в зимней кампании и следующей за ней войне. Всякий раз, когда он встречал этого Сеппяярви, разговор шел о войне. Он слушал, тот рассказывал.

Подполковник Сеппяярви вспоминал свой последний военный год. Он был при взятии Рованиеми. Вот это было переживание. Будь он писателям, написал бы роман. Почему, никто не напишет? Потом был в Торнио и брал в плен немцев, но не передавал их русским, а незаметно переправлял через границу.

Он слушал, но думал о своем. Болтовня Сеппяярви воскресила в памяти старые времена. Откуда это — из проповедей или из притчей:

«Видел я князей, бредущих пешком, и слуг в седлах».

Надо бы проверить, так ли.

— Здесь есть Библия?

— Что?

— Библия здесь есть?

— На кой тебе черт?

— Посмотрел бы одно место. Вспомнилось, когда слушал твои рассказы.

— Сейчас узнаем. Девушка, принесите одну Библию и белый ром с кока-колой.

Девушка принесла ром. Библии в клубе не оказалось.

— Ну и не надо. Спасибо.

— ...спалили его просто забавы ради. И совсем они были не из вермахта, а так — всякий международный сброд. Их собрали из эсэсовцев Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции, Эту карательную дивизию Рендулич со зла забросил в Лапландию. Ему, конечно, Гитлер приказал. Гитлер просто бесновался от злости и хотел нам отомстить... Да, на чем же я остановился... Они воткнули ему штык в живот и повесили табличку: «Добро пожаловать в Муонио...» Когда наши парни, черт побери, это увидели... Вот огляделись они немного, ознакомились с местностью, пошли прямиком и схватили шестерых... Потом на обледенелом холме высекли их ременными пряжками.

Понимал ли сам проповедник или тот, кто сложил эту притчу, что это значит, когда слуги сидят в седлах? Наверное, он думал только о социальном и духовном несоответствии, только о демократии и ни о чем больше. А может быть, это был умный человек, который имел в виду совсем другое: чем безответственнее человек в нашем мире, тем легче ему вскочить в седло. Тот, кто действительно должен сидеть в седле, никогда в нем не сидит. Пустослов гарцует на коне, а философ бредет пешком.

Вон и этот тоже захлебываясь говорит об убийствах. Всю жизнь это его воодушевляло. Даже теперь еще эти воспоминания скрашивают его дни. И другие тоже так. Едва вспыхнет война, как люди приходят в воодушевление. Они на миг освобождаются от ответственности, которая их давит и мешает им жить. Тогда в седла вскакивают слуги, а князья бредут пешком.

Но при чем тут все это?

— Проповеди тут не помогут.

— Что?

— Говорю, нечего мне искать определения и подбирать притчи, поплетусь-ка я домой.

— Не понял. Эй, девушка, еще одну... Я говорю — лошадей надо было больше, от этих мотоигрушек все равно никакой пользы, только в грязи вязнут. А лошадка — лошадку в финских войнах не заменит никакая моторизованная игрушка... До тех пор, пока финны воюют, нужны лошади... Да, послушай-ка... Почему лошадям не поставили ни одного памятника?

— Не знаю, — сказал он и встал.

Сеппяярви остался обдумывать этот вопрос в обществе шестой порции рома.

10

Листья на прибрежных березах пожелтели.

Почти все лето настроение у него было подавленное. Безделье, срубленный сосняк на том берегу, старость и сочувствие близких — все давило его, о чем бы он ни думал. Он попытался освободиться от всех привязанностей, но ничего не выходило.

Особенно тяжело бывало днем — с того берега доносился шум работы. Ночью было полегче. Два теленка, ягнята, старая знакомая кошка-рыбачка. И книги.

Так шло время. Он ловил рыбу, топил баню, бодрствовал со своими мыслями, всеми забытый в июньских и июльских ночах. Теперь наступил август, и тяжесть исчезла.

Дни снова стали ясными, на душе посветлело. Лес начал пестреть. Вороны в этом году появились рано. Они каркали, напоминая об осени и перестуке топоров. Теперь это уже не ранило его. Пусть каркают.

В прибрежном березняке целыми семейками поднимались лисички.

Их много в этом году.

Вокруг маленьких елочек высыпали коричнево-красные подосиновики.

Он наклонился и сорвал гриб.

Как это удивительно, что они помогают деревьям расти. Он надломил ножку. Черная и пустая: червивая. Грибы почти все червивые. И все-таки помогают елкам. Выбросив гриб, он оглянулся. В нескольких метрах под березой мелькнуло что-то яично-желтое.

Разве не поразительно, что краски природы превосходят краски самых лучших картин? Он не раз вспоминал мох у лесных ламб: ржаво-коричневый и одновременно золотистый. Вспоминал щук в ламбах, зеленых с черным: чем не грунтовка для старых мастеров? Часто ему рисовались и желтые переливы лисичек.

Он лег на живот и стал разглядывать желтую семейку.

Шесть грибков уже поднялись из земли: два самых маленьких еще совсем выпуклые, третий, видно, на днях свернется вороночкой, он как раз преображается, а три больших уже превратились в желтые воронки.

Они пахнут чем-то похожим на курагу. Определить этот запах невозможно. Ему нет словесного выражения. В самом ли деле нет?

Нет, конечно, как и тому, что он лежит вот тут и разглядывает желтые грибы.

Он осторожно отгреб от грибницы опавшие листья.

Показались желтые точки, величиной с булавочную головку.

Он встал на колени и сорвал шесть грибов.

С залива донесся шум.

У Заиньки гости, ее молоденькие кузины Хэлэна и Аннастийна.

У нее теперь своя небольшая машина, и осенью она получит права. Отчуждение уже не ранит его. Еще в начале лета ему было непривычно, что в лодке нет второго человека.

Лодку пора чинить. Она уже старая. А может еще послужит немного? Теперь ведь надолго уже и не надо.

Он встал и направился к берегу, потом вдоль воды дошел до мостков.

Вот она. Типичная саволакская лодка: высокий нос, две скамьи и такая высокая корма, что заднее сиденье находится будто где-то наверху. Но это только так кажется, когда глядишь с берега.

В глубине мыса заводят машину. Это Лаура с кузинами.

Вот здесь Лаурино место. На передней скамье. Всего несколько лет назад скамья была прибита пониже, потому что он боялся, как бы Лаура — совсем еще маленькая — не выпала в воду. Теперь она вон там заводит машину.

Опять придется таскать камни в лодку, когда захочешь острожить. Как в августе прошлого года. Теперь это уже не больно. Не больно, хотя ты и знаешь, что будешь класть камни до конца своих дней, если ты вообще намерен стоять на корме с острогой.

Камни для равновесия, камни для компании.

Камней здесь, правда, хватит.

Шум стал приближаться. Потом мотор затих.

— Дедушка, привет.

Он обернулся. Три девушки шли к нему по берегу. Заинька посередине. Желтые шорты и белая кофточка. Справа от Лауры со стороны берега — Хэлэна. Красные шорты и белая кофточка. Маленькая изящная темноволосая девушка. Слева — Аннастийна. Длинноногая, худая, как будто сонная, она распространяет вокруг безжизненный фиалковый аромат крема. Коричневые шорты и белая кофточка. Все в белых кофточках.

— Привет, дедушка.

— Привет, привет.

— Мы гадали, когда ты поедешь острожить? Может, взял бы нас с собой?

— Скоро уже пора. Кто из вас самый заядлый рыбак?

— Мы бы все поехали. У Хэлэны камера со вспышкой, интересные получились бы снимки.

— Лодка четверых не берет.

— Возьми всех, дедушка...

— Я не могу острожить, когда в лодке трое фотографов. Фотография — это особое дело.

— Да ты только подумай, вдруг нам большая щука попадется — какой шикарный снимок получится...

— Может, и так, только это уж вы без меня, пожалуйста.

— А кто же ее бить будет?

— Вы даже бить собираетесь?

— Да ведь только тогда и получится интересный снимок, если щука будет извиваться на остроте.

— Бейте сами. Я позировать не стану.

— Я бы с удовольствием и острожить поехала.

Это Хэлэна.

— И я. Я никогда не ездила.

Это длинноногая Аннастийна.

Девушки загорелись,

— Возьми, дедушка, девочек с собой.

— Возьму, возьму, только порознь. Трое сразу ни к чему. Хватит и двоих. Третий в лодке всегда лишний.

— Возьмите сначала меня.

— Нет, меня.

— Я первая, Аннастийна.

— Ну и ладно, но на второй вечер моя очередь. Вы сегодня пойдете? — спросила Хэлэна.

— Сегодня нельзя, луна почти полная.

— А если набегут тучи? Ведь ты же пойдешь, если будут тучи, ведь пойдешь же, дедушка.

— Тогда поднимется ветер.

— Но он будет юго-восточный. На этом берегу совсем тихо. Сегодня вечером порыбачите, — сказала Лаура Хэлэне.

— А по-моему, ветер почти восточный, и рыба в такой ветер не плавает, — возразил он. Ему не хотелось острожить с этими ветреницами.

Он направился к дому.

Ветер дул с юго-востока. К вечеру он не утихнет, но на мысу тепло и тихо. Небо в тучах, значит, стемнеет на полчаса раньше. Он наполнил фонарь керосином, сменил фитиль и наточил острогу, потом зажег фонарь и пошел на берег собирать камни.

— Дедушка, хэй, можно девочкам с тобой?

Голос донесся с мостков в глубине залива.

Потом они прибежали — Лаура и Хэлэна рядом, Аннастийна немного позади.

— Пусть идут, только надо одеться,

— Да ведь вечер теплый.

— Все равно надо надеть свитера,.

— Мы сейчас сбегаем.

Пока Аннастийна и Хэлэна бегали одеваться, он сходил наполнить термос.

Девушки вернулись в свитерах, брюках и резиновых сапогах.

Хэлэна села на весла, Аннастийна — посередине, а он — на корме. Надев на фонарь жестяной козырек, он установил его на корме. Потом влез на заднюю скамью и, отталкиваясь острогой, повел лодку вдоль берега. Здесь тоже чувствовался ветерок. Видимость была от этого немного хуже.

Маленькие окуньки спали на камнях. Подлещики и небольшие язи мелькали в водорослях.

С озера донесся шум ветра.

— У этого берега всегда бывают щуки, а сегодня не видно даже самых мелких.

— Какая теплая ночь, — заметила Хэлэна.

— Прекрасная ночь.

— Я больше люблю лунные.

Это Хэлэна.

— А я — ветреные. А вы, дедушка?

— Когда острожишь, такие ночи лучше.

— Как рыба на дне выглядит?

— Скоро будет твоя очередь — посмотришь.

В маленькой бухточке они поменялись местами. Хэлэна перешла на корму, а он сел табанить. Он показал Хэлэне, как рыба лежит на дне и как ее надо бить. Хэлэна, кажется, ловкая девушка. Так ведет лодку, отталкиваясь острогой, что и табанить почти не надо!

Он набивает трубку и ищет спички.

— Поглядите, рыба. Вот она.

— Бей.

Хэлэна бьет прямо с поверхности.

— Не вытаскивай остроги, упирай в дно. Чувствуешь что-нибудь?

— Нет.

— Я так и думал. Сверху не попадешь. Надо опустить зубья в воду, чтобы они были над самой головой щуки, и только тогда бить.

— Мне было так страшно.

— Поехали дальше.

— Теперь очередь Аннастийны.

— Я боюсь.

— Иди, иди.

— Стой там, пока не поймаешь рыбу.

Хэлэна осталась на корме.

Он раскурил трубку и стал прислушиваться к ветру. Приятно, что не пришлось укладывать в лодку камни.

— У того мыса попьем кофе, — сказал он.

— И кофе есть? Вот интересно. Я вижу только маленьких окуней.

Это Хэлэна.

— Прекрасная ночь, ветреная ночь, темная ночь.

Это Аннастийна.

— Вы уже студентки?

— Я только весной поступила, а Аннастийна уже в университете.

— Что ты изучаешь? — спросил он у Аннастийны.

— Языки и историю искусств. Я перешла на третий.

— Какие языки?

— Английский и французский.

— Много изучающих английский?

— По-моему, около пятисот.

— А не знаешь, сколько русский учат?

— Не знаю, но немного. Может, человек десять.

— Вот как. Жаль. Странно, что в наших университетах почти не изучают русский, хотя Финляндия и Россия — ближайшие соседи и большая часть торговли ведется с Россией.

Он посмотрел вперед и онемел. В нескольких метрах от них рядом с листьями кувшинок лежала большая щука. На самой поверхности. Пора для остроги еще слишком ранняя, большие щуки еще не опустились на дно. В такое время года их можно увидеть только кое-где на поверхности. Такие большие щуки ищут мелких заводей и опускаются на дно, только когда вода похолодеет. Они чуткие и ловко убегают. Поймать их в такое время почти невозможно. Лодка приблизилась к щуке. Теперь она была видна вся. Лодка подошла к ней почти вплотную, но рыба не шевельнулась. Лодка скользнула мимо.

И тогда Хэлэна взмахнула острогой.

— До дна, до дна. Не поднимай, ради всего святого не поднимай остроги, упирай в дно, я развернусь кормой... Ну вот. Острога воткнулась в дно?

— Д-да-а...

— Теперь поднимай, но не прямо, а немного к себе.

Это была большая щука. И спала у самого листа кувшинки. Такую красивую рыбу на этом озере теперь редко увидишь. Должно быть, из-за большого ветра она спала так крепко.

— Подними-ка острогу.

— Она там, там.

Это Хэлэна. Аннастийна вскочила. Щука на зубьях остроги легла в лодку. Хорошая работа. Проткнута по самой середине.

— Протяни ко мне острогу, я ее сниму и оглушу, а то она выплеснется за борт или будет биться в лодке.

Острога сотрясалась, когда Хэлэна протянула ему конец с рыбой. Сама Хэлэна дрожала.

— Ну и ну... страсти какие, уф! Я была уверена, что не попали. Я ведь била с закрытыми глазами. От страха.

— Она кило на три.

— Даже больше.

— Теперь твоя очередь, Аннастийна.

— Да, теперь поменяемся.

— Я боюсь.

— Почему?

— Все равно я промахнусь. Давайте вы, — предложила ему Аннастийна.

— Ну хорошо, только, может, мы сначала причалим к берегу выпить кофе в честь такой удачи? Здесь хорошее место.

— Давайте.

Они подплыли к берегу. Он снял фонарь с кормы и накачал в него воздух. Потом поставил кружки на камень, рядом с ними мешочек с сахаром и стал разливать кофе.

— Ну и рыба, я все еще не пойму, как она мне попалась.

— Есть у вас фотоаппарат?

— Нет. Мы забыли. Да и не надо. Это совсем другое. Это так здорово, поверишь, Аннастийна.

— Мне тоже было здорово, хотя я только смотрела.

— Это совсем другое, не то что ловля раков.

— А вы ловили?

— Вчера вечером ловили, поймали сорок девять штук, но это просто ерунда по сравнению с таким.

— Пейте кофе, пока не остыл, — сказал он, подтянулся и удобно прислонился к пню. Ему было приятно смотреть на взволнованных девушек. На душе стало легко. Девушки говорят и говорят о рыбе, а он глядит на них и слушает возбужденные молодые голоса. Приятно глядеть на молодых. Для них еще все возможно. Сейчас ему кажется, что и для него тоже. Давно у него не было такого чувства.

— Разве не удивительно — так тепло и так темно, и это в Финляндии, то и другое вместе.

Это Аннастийна.

— Меня еще немного знобит. Это из-за рыбы.

— А мне летом никогда не бывает холодно.

— Ты же и спишь голая.

— Да, это очень приятно, — говорит Аннастийна и наклоняется к камню за кружкой. Ее рука и плечо касаются его руки. Прикосновение молодой женщины. Словно сидишь летней ночью и глядишь на ягнят и телят. То же самое. Люди кажутся такими же ягнятами и телятами, если сидишь тихо и слушаешь вселенную.

Ему вдруг показалось, что все это происходит в какой-то дальней дали, на каких-то немыслимых высотах, на которые нужно забраться, чтобы все это увидеть — ветреный вечер, свет фонаря, кружки с кофе, тихий берег залива и большую щуку рядом с листом кувшинки.

Ему больше никуда не нужно рваться, не надо никуда карабкаться, потому что он достиг того, к чему всегда стремился. Это все, как прежде, принадлежит ему.

Вот и все.

11

Вот и все?

А что же еще? Есть еще что-то. Вот оно тут — вот это. Это Аннастийна. Аннастийна спит. Одеяло под мышками. Спина обнажена. Только два светлых следа от бретелек бегут вдоль загорелой спины и исчезают где-то под одеялом.

Это что-то другое — то, что он стоит в пижаме в дверях банной каморки в самом конце залива и смотрит на спину Аннастийны. Светает. Это самый холодный час суток. Холод пронизывает плечи. Но не этот холод.

То, что он стоит сейчас тут и смотрит на спину спящей Аннастийны, прямо связано со всем, что было: с грибами, ветреными ночами, лодкой, покоем. Но как это привело его сюда, того он не может постичь. Правда, между всем тем и сегодняшней ночью лежало и еще что-то. Вчерашняя ночь, возвращение с озера, день, снова вечер и снова озеро. Но все это было только тем, чем и должно было быть: солнцем, туманом, водой, травой, запахом пищи, мыслями о бытии, о Брейгеле, о грибах и об овцах. Это было не то, что сейчас; теперь пришло что-то совсем иное, совсем незнакомое.

Протянув руку, он хочет стянуть одеяло и замирает.

— Аннастийна.

В ответ слышится только ровное дыхание;

А может быть, он не назвал ее имени, не произнес его вслух? Ему казалось, что он прокричал это имя. Или это кричало в нем то, незнакомое?

Позавчера вечером они пили кофе на камне у берега и вслушивались в шум ветра. Он улавливал все звуки ночи. Потом они забили еще двух щучек, вернулись на берег, и девушки побежали на конец мыса в свою каморку при бане спать. Он пошел в дом и сварил кофе. Когда кофе осел, он вышел с чашкой во двор и сел за садовый стол.

Тогда взошло солнце, и он был одно с этим утром.

Он существовал в пространстве, и ему не хотелось спать.

Потом наступил вчерашний день, он гулял по прибрежному березняку, любовался желтизной лисичек и был заодно с ними. Он решил пойти и узнать, не продадут ли ему тот хлев. За хлевом бродил весенний выводок воронят, и он радовался тому, как они семенят и каркают. Он купил хлев, вернулся домой и заказал в издательстве Бонье все сочинения, касающиеся посева грибов.

Потом снова наступил вечер, тихий и светлый. И когда взошла красная луна, Аннастийна пришла с Лаурой, Хэлэна уехала домой.

Аннастийна хотела бы остаться еще на два дня. Может быть, дедушка поедет с ней поострожить?

При такой луне и в такую тихую ночь не стоило бы ездить. Но Аннастийне все казалось так удивительно. Случалось же иной раз наострожить и при луне. Разве дедушка не помнит, как они однажды, три года назад, дедушка и она, отправились на озеро и поймали же ведь, да еще какую большую. Это была просто призовая щука.

Он, конечно, помнил. Но он собирался лечь спать.

Спать ему, правда, не хотелось, а захотелось поглядеть на озеро при луне.

Они отправились, Аннастийна и он. Аннастийна долго стояла на корме, она ровно табанила, но они не видели ничего, кроме окуньков на камнях.

На мысу Яниксенниеми, в том месте, где они пили кофе, открывался широкий вид на озеро. Он рассказывал Аннастийне, что в средневековом искусстве, как ему кажется, было на одно измерение больше, чем в искусстве нового времени. Он сказал, что оно, конечно, и теперь существует, но недоступно современному человеку, потому что он с детства напуган, раздражен, ощущает чувство вины. Он сказал, что в новое время люди устроили свою жизнь так, чтобы перед каждым была какая-то цель, ради которой они совершают насилие над собой и другими.

Они покончили с кофе и снова поплыли с острогой, но им не попалась даже мелкая рыбешка. На обратном пути он хотел сесть на весла, но Аннастийна сказала, что ей нравится грести.

Он сидел на корме. Над озером плыл туман. За туманом плыла луна. Он был утомлен бессонной ночью и чувством блаженства, он засыпал. Потом услышал сквозь сон, как лодка врезалась в песок, и Аннастийна сообщила, что они прибыли.

— Хорошо, — сказал он.

— Так... — сказала Аннастийна.

— Иди ложись... Я не спал прошлой ночью. Подремлю минут десять на корме и поеду попытать счастья на большого окуня у камня. Если я теперь лягу, то проснусь не скоро.

Так он сказал. Черви, правда, остались возле бани, но он не собирался удить. Он сказал это просто так, чтобы что-нибудь сказать и посидеть в лодке. До того было хорошо.

Он почувствовал, как Аннастийна выскочила из лодки, подтянула ее немного к берегу и пожелала ему доброй ночи.

Он спал минут пятнадцать. Месяц за это время опустился за лесом, начинало светать.

Да.

Можно бы и поудить. Черви найдутся и возле этой бани. Незачем возвращаться на свой берег. Он вышел из лодки и пошел под навес. Дверь бани открыта, приоткрыта и дверь каморки. Слышно, как человек переворачивается в постели.

— Ты уже спишь? — спросил он осторожно и начал выкапывать червей.

— А?

— Я просто спросил, ты уже уснула?

— Н... нет еще.

— Светает.

— Да.

— Ну, доброй ночи.

Червей не было. Он сел в лодку и поплыл к своему берегу. Там тоже не нашлось червей, и он отправился спать. На столе в доме стояла не убранная после ужина чайная посуда. Ему хотелось пить, и он выпил три чашки холодного чая.

Когда он разделся, натянул пижаму, услышал звуки утра и ровное дыхание Кристины, ему показалось, что он никогда не жил такой спокойной и бестревожной жизнью. Он осторожно поцеловал волосы Кристины и лег. Хорошо. Пусть приходит сон. Стены вокруг исчезли, И чего он, безумец, боялся за свое «я»? Даже в одиночестве, даже в бане чувствовал страх и напряжение. В бане? Да, именно. Он увидел свою прежнюю жизнь. Он прошел через жаркую баню, окунался в холодной воде и сидит теперь на собственном месте — на банном крылечке. Кажется, после бани человек должен быть всему открыт, а он все время кружил вокруг собственного «я», заставляя его стремиться и стремиться от цели к цели.

Он проснулся и. посмотрел на часы. Скоро три. Кристина спит в прежней позе.

Он спал не больше двадцати минут. Поднявшись, он пошел за угол. Потом стал ходить вдоль воды, пока не намокли штанины пижамы. Пусть. Куда он идет? Что он здесь делает?

Что, в самом деле?

«Аннастийна!» — кричит он про себя и протягивает руки. Он ощупывает спину и следы бретелек на ней. Аннастийна спит лицом к стене. Дверь приоткрыта, она приоткрыла ее. Надо возвращаться, немедленно возвращаться назад во вчерашний день. Но он медлит, уставившись на спину. Всего мгновение назад он начал засыпать и воображал, что переживает высший день своей жизни. Может, это и есть то неизвестное четвертое измерение?

— Аннастийна, я к тебе, — говорит он и трогает спину.

Девушка поворачивается и открывает глаза. Они еще сонные. Рот приоткрывается и жалобно говорит:

— Что такое?

— Ты спи-ишь?

— Сплю, — говорит Аннастийна и потягивается. Она улыбается. — Я не хочу удить, спать хочется.

Она снова поворачивается к стене.

—- Дай-ка мне, — говорит он, приподнимает одеяло и сует руку в тепло. Он нагибается и прижимает лицо к спине Аннастийны.

— Я... я... я... — говорит он дрожа.

Я позволил слугам вскочить в седла, мелькает у него в голове, когда он расстегивает пуговицы пижамы и лезет в постель. Он чувствует, как дрожит спина девушки, когда он прижимается к ней лицом.

— Нет... подожди, — говорит Аннастийна и поворачивается к нему лицом. Мягкие сонные губы.

Он чувствует кожу Аннастийны. Потом она пробуждается и пробуждает его: к этому утру, к утреннему холоду и восходу солнца.

— Нет, нет, — говорит Аннастийна и отталкивает его-от себя. — Я не хочу... не теперь... не мешайте мне спать... уходите.

Увидев ее страх, он вдруг встает и направляется к двери. Там он оборачивается.

Девушка вскочила и села на постели, прижав к себе одеяло.

— Я... я ходил во сне, хотя я и не сплю, я не понимаю... Прости меня... как я мог...

Он открывает дверь. Солнце бьет в лицо.

Он присаживается на банном крылечке, закрывает лицо руками и слушает. Вот он сидит с матерью в поезде, его лицо неестественно распухло. Мать рассказывает, какой он способный мальчик и как доктора ничем не могут помочь. Они едут посоветоваться с деревенской знахаркой. Ему стыдно.

Стыд поднимается из тех давних глубин и наполняет душу.

Он слышит, как кто-то встает с постели и пересекает банную каморку, потом, его волос касается рука. Он слышит спокойные слова, но они адресованы не ему, хотя девушке кажется, что она говорит с ним.

— Ничего... я уже не сержусь... я понимаю... я...

Он поворачивает голову. Девушка стоит за его спиной. Она кладет руки на его шею и притягивает к себе его голову. Его плечи вздрагивают.

— Ну, не надо... Вот так, — говорит девушка и прижимает его голову к своему животу. — Успокойся, my darling[31].

Его плечи сотрясаются. Девушке хочется спать, она устала успокаивать, ее пронизывает утренний холод. За ее спиной теплая постель. Она ослабляет объятие, потягивается, и когда она теперь, склонив голову, разглядывает трясущегося на крылечке человека, она видит седину в его волосах и морщины на шее. Старая кожа. Поцелуй во сне, пробуждение к действительности, испуг, беспомощность виновника, слабый порыв нежности — все забылось. Перед ней куча дрожащей старой кожи.

Зачем он так? Почему он не перестанет?

Когда Аннастийна смотрит, как стыд сотрясает Лауриного деда, в ее сонной памяти возникают древние громадные животные.

Девушка поворачивается, перебегает через каморку, прыгает в постель, натягивает одеяло до самого подбородка, поворачивается к стене и ждет, чтобы пришел сон.

Вейо Мери

ШОФЕР ГОСПОДИНА ПОЛКОВНИКА

Перевод О. ХУЗЕ

ИЗ ХЕЛЬСИНКИ В СЮСМЯ

Как только машину осмотрели, Пелтола пошел к воротам взглянуть на уличное движение.

— Сатанинская жажда, — пробормотал часовой. Он пробыл у ворот всего десять минут, и уже зверски хотел пить. До того как он встал на пост, он не посмел напиться как следует, чтобы не пришлось срочно отлучиться. Майор въехал с улицы во двор. Он появился слева, прямо перед воротами. Часовой снял цепь со стены и отбежал в сторону. Цепь весело звенела по асфальту.

— Открыть двери, — распорядился майор.

Пелтола побежал к гаражу, стараясь опередить машину. Майор вел машину слева от него, но вдруг повернул резко вправо, чтобы прямиком въехать в гараж. Машина толкнула Пелтолу. «Ну, теперь все может случиться», — успел он подумать, когда ноги его прижало и он упал на бок. Майор ничего не заметил, а если и заметил, то оставил без внимания. Часовой у ворот все видел. Майор сделал резкий поворот влево. Пелтола вскочил на ноги, подбежал к двери и распахнул ее. В глубине гаража была ремонтная мастерская. Там ремонтировали грузовик. Обычное положение: один что-то делал, другой нес шестеренки, остальные стояли, свесив руки ладонями наружу, чтоб не запачкать халаты. Майор вышел из машины. К чему ему пистолет, он выстрелил дверью машины.

— Упали? — спросил он.

— Так точно, господин майор.

— Как это?

— Сам виноват, господин майор.

— А вы бы обошли машину слева, если знали, что я поверну направо.

— Так точно, господин майор.

— Вы неплохой человек, Пелтола, но у вас иногда не хватает глазомера в определении ситуации.

— Так точно, не хватает, господин майор.

Майор повернулся и зашагал прочь. Голенища сапог были ему широки. Один из ремонтников вытирал руки очесами шерсти и смотрел сюда. Всегда кто-нибудь видел, что здесь случалось. Ремонтники были в чистых халатах. Сержант пошел к деревянному ларю, где хранились тряпки. Коскинен опередил его и подал тряпку, А сержанту тряпка была ни к чему, просто захотелось посидеть на ларе. Всегда, когда он шел к ларю, кто-нибудь бежал подать ему тряпку. Иначе бы он удивился. Приходилось быть предупредительными во всех случаях. Одним глазом они все время следили за ним. Если, открыв дверь автомашины, он присаживался на подножке и приподнимал ногу, кто-нибудь кидался и стягивал с него сапог.

Пелтола пошел к своей машине, осмотрел и потрогал приборы, дал ход и так быстро вывел ее из гаража, что она не застряла между половинками дверей. Он вышел из машины и закрыл двери гаража. Сел в машину, вытер руки о штаны и пошевелил пальцами. Было 16.15. Посередине двора он посигналил. Ноги часового дрогнули, он скинул цепочку со стены и оттянул в сторону. Пелтола остановил машину в воротах и стал дожидаться щелки, чтобы влиться в уличный поток.

— Он что, хотел на тебя наехать? — спросил Хуттунен.

— Когда?

— Да только что.

— Я и не заметил.

— Я подтвердил бы.

— Что?

— Он опрокинул тебя.

— Я уже извинился.

— Чертовски пить хочется. И опять два дня зубы болят.

— От жажды?

— Нет, от этой железяки на голове. Куда едешь-то?

— В Сюсмя.

— Передавай привет.

— Кому?

— Тууле Суома.

— От кого?

— От меня.

— А где ее там искать?

— У кирки, в потребительской лавке.

— Лавки закроют раньше, чем я доберусь туда.;

— Да ее там и нет, — вспомнил Хуттунен.

— Кого?

— Да Туулы Суома.

— А кто она тебе?

— Сводная сестра Коскинена. Я всегда путаю Сюсмя и Ямся. Она в Ямся. Она там замужем.

— Ах-ха-а.

— А что тебе там понадобилось?

— Еду за Силтаненом, ему нужно в город.

— Поезжай уж, не теряй времени.

— Как я выеду, если не дают места?

— Вклинивайся, черт. Как увидят, что армейская машина, потеснятся, они боятся нас.

— Выйди на улицу и дай сигнал остановки. Они остановятся, подумают, что у тебя есть право.

— Не могу покинуть свой пост. Вот сейчас промежуток, выезжай, — сказал Хуттунен.

— Я выберусь на другую сторону. Там тоже должно быть места настолько, что они раздвинутся.

— Не попадешь ты в Сюсмя сегодня, если начинаешь так робко.

— Нагоню в пути.

Просвет появился. Пелтола выехал на дорогу. Едущие слева остановились, Пелтола выбрался на середину улицы и встал поперек. Он медленно соображал, мысленно он был еще в воротах, около Хуттунена. Впереди бензовоз, его цистерна дала течь и выпускала пять тысяч литров бензина. Пелтола начал пробираться поближе к веренице машин и влился в поток. Мимо прошел пикап с хорошим управлением. Машина покачивалась на ровном месте, как будто спотыкалась между камнями мостовой. Ее груз был такого рода, что уместился бы в кармане шофера. Позади него шла «волво», где сидела красивая беловолосая донна, она прижимала груди к баранке и поручала им вести машину, пока убирала руками волосы, которые цеплялись за ресницы. За женщиной гнал толстяк средних лет на машине неизвестной марки, его мясистые щеки подрагивали. Ему бы толстую сигару, чтобы стягивать их, но он держал ее в грудном кармане для стимулирования сердца. Пелтола Стал наблюдать за трехметровым холодильником, которым управлял старик.

Если не съезжать в сторону, Пелтола мог ехать следом за стариком. Машины поблескивали на солнце, как новенькие монеты. Вереница их остановилась и стала ждать. Пелтола продвинулся вперед всего на десять метров от ворот автобатальона. Монета была еще новенькая, не успела побывать в потных руках. Следов пальцев на ней еще не было.

Только на прямой Кяпулы началась езда. Промежутки между машинами растягивались и исчезали. Посередине шел трамвай. Он был слишком медлителен. Толкотня на перекрестке. Машины, идущие с горки, казалось, пускались в бегство. Справа синий деревянный дом, слева новый мост, но к нему нет дороги. Видно, мосту давали просохнуть в покое.

Солнце светило сзади, но еще настолько высоко, что не видно было тени своей машины. Не было никакой возможности взглянуть, все ли all right[32], сзади шлейф, на крыше палатка и флажок сторонников мира. Единственным зеркалом могли быть физиономии встречных.

Пелтола стал обгонять фольксваген, который вела женщина. Она замедлила и сдвинулась вправо. На ее лицо хотелось смотреть. Белое лицо и светлые незавитые волосы. Между их машинами протиснулась фермерская, где сидел изношенный земледелец. Казалось, что и лицом своим он пахал землю.

Казармы у Хенналы, красные кирпичные здания в красноватом солнечном свете, место гибели красных героев красной Финляндии[33]. Альбом воспоминаний дядюшки Симо. У дяди Симо был сверток жевательного табака. Он хранил его на стальной балке высоко, под самой крышей, чтобы не украли. В этом же зале во время революции жили два циркача, которые показывали номер, как человек попадает живым на небеса. Четверо мужчин становились друг на друга, и верхний объявлял: «Я на небе». Тем двум циркачам дядя Симо подставлял плечи, и верхний мгновенно хватал сверток с балки, откусывал три кусочка, спрыгивал на пол, как будто во рту ничего не было, так что сто пять зрителей не могли требовать своей доли. Голод уносил силы так, что в одно утро все трое не смогли сделать пирамиду. Сверток с табаком так и остался там, на балке. Дядя Симо напутствовал: если попадешь в Хенналу, посмотри, там ли на балке сверток. У дороги жилой дом для младших офицеров. Девочка лет двенадцати ходила по траве около стен, а мальчик помладше — за ней. В руке у него была сабля, которой он угрожал девочке.

Все в Лахти появляется навстречу вдруг и одновременно: радиомачты, трамплин, железнодорожные насыпи, покрытые зеленым дерном, башенные дома, которые дают трещины, автобусная станция, дома старой постройки, памятник Паасикиви. Это лучший из президентских памятников Финляндии, он неожидан: здесь Паасикиви не сжимает кулаки на книге законов или на столе. У него тросточка, которой он постукивает по плоской плите под ногами.

Бульвар, заводы, круг объезда, собственные дома, перед которыми на полметра живая изгородь, розы, флагшток, велосипед и просыхающая на веревке одежда.

Какие-то удивительные волокнистые белые хлопья реяли в воздухе. Пологие холмы отбрасывали тени на поля, и там, где лес редок, мелькали ослепительно желтые места, свет заливал все, что там было. В лесу пахла смола, на лугах — скошенное сено. Косы были воткнуты в землю там и тут. Тени деревьев спали поперек дороги и слегка пошевеливали ветвями. Тени много медлительнее, чем отбрасывающие тень: стоит быстро помахать рукой, тень и не шелохнется.

В Вяяксу Пелтола очутился на песчаной дороге. В машину начал течь песок, и слышно было, как постукивали камешки.

Слева появилось кладбище с тенистыми деревьями. Там были старинные высокие и современные низкие каменные надгробия. Даже с дороги можно было легко прочесть имя: Юрьо Саари. Человека не было, но имя его осталось на земле, и так прочно, что оно сохранится и тогда, когда земля станет луной.

На взгорье Пулккила устраивали кемпинг. Машины были отогнаны в лес. Из них соорудили четыре кресла, на которые ложились отдыхать, когда ходьба и купание утомляли тело. Полные мужчины и женщины в шортах двигались между деревьями к берегу, который был всего в пяти метрах от них. Они готовились к поездке весь год и жили в ожидании этой радости.

По обе стороны взгорья сквозь редкий лес открывалась широкая озерная гладь. Дальние леса казались такими маленькими, что если б сунуть их в топку плиты, то они провалились бы сквозь решетку в поддувало. В озерах шла волна. Над озером слева стояло солнце и пыталось превратить движение воды в чистый блеск. Но этот блеск разбивался на широком просторе вдоль длинных волн. Правостороннее озеро попало в немилость. Там буксир тащил, казалось, утопленную черную баржу. На носу баржи стоял мужчина, или женщина, или оба вместе, такие крохотные, что умереть на месте от отчаяния, если б оказаться, таким крошкой. Позади буксира и баржи солнце освещало далекий берег желтым. Это была всегда желанная золотая земля. Всегда она была так далеко, что едва туда доберешься, солнце уже успевает сесть; в черных домах, выстроенных из обугленных стволов, смолили больных, дети гасили светлячков в черном лесу, и молоденькие девушки чернили брови углями из печи. Там было здание или оранжерея, откуда мерцал, как звезда, красноватый свет.

Когда на пути в Америку, миновав Ньюфаундленд, попадаешь на материк, видишь мерцание с земли чуть не до самого неба, что показано на рекламной карте в виде сверкающих серебром и золотом звезд. Они все время загораются и гаснут. Это гальванизированные крыши зданий. (Пелтола был в Соединенных Штатах восемь дней с экскурсией продавцов, оплаченной фирмой, желавшей пресечь разные слухи и произвести впечатление на конкурентов и покупателей. Фирма осуществила это с помощью Америки. Единственным, у кого остался наглядный след поездки, был Валтонен. Как-то вечером он пошел к входу на танцплощадку подмигнуть девушкам. Только успел он сказать «good morning»[34], подошел янки и стал молотить его кулаками по лицу. Когда бьет янки, он бьет страшно сильно и не трясет кулаком перед глазами, чтобы посмотреть, есть ли в них рефлексы. Под глазами Валтонена было черно, сломан нос, разбита правая челюсть, кровоподтеки по всему лицу. Со всех экскурсантов взяли клятвенное заверение, что Валтонен ночью в отеле упал с кровати и расшиб физиономию.)

От озера веяло свежим воздухом. Манило идти туда. Взгорье понижалось, тут не росло ни одного деревца. На прибрежном песке, да он и вовсе не был песком, полно круглых крысино-серых камней величиной с кулак. Они сожрали весь песок.

Там, внизу, стояла девушка. Она стояла среди камней, поджимая ступни, и бедра ее вроде были вывихнутыми. На ней был белый купальник, белые ленты которого завязаны на спине огромным бантом. Это был такой большой узел, что на его развязывание потребовалось бы пять секунд, а развязывающий должен был бы отходить на три метра. Девушка была красива и так стройна, что могла и сама развязать узел и снять купальник, сделав глубокий выдох. Она была предназначена служить украшением на этом берегу. Туристическое объединение Финляндии наняло ее на эту работу.

Дорога опустилась до кромки воды в низине, простиравшейся широкой равниной. Тут ожидали перевоза рейсовый автобус и две легковых машины. Паром был на полпути к берегу. За машиной Пелтолы ехал «датсун», где уместились три поколения: бабушка, дедушка, отец, мать и четверо детей, ходивших на головах.

— Не топчи мамино платье! — сердилась мамаша.

— Иди ко-мне, иди, — звала бабушка, — малютка топчет материнское платье, а взрослые дети — материнское сердце.

— Сидите вы, черт подери, на своих местах, или я вас сброшу с парома в озеро, — рассердился отец.

— Только сбрось, только сбрось — попадешь в тюрьму! — ответил сыночек.

— Все ли, Арто, тебя корчит, все еще тошнит тебя? — спросила мать у малышки.

— Это новый паром с мотором, — заметил отец.

— Мы не останемся в машине, — заявила мамаша. — Они же велят всем выйти! Во время переезда находиться в машине запрещено.

— Здесь можно, — сказал глава семьи. — Это новая игрушка.

Паром подошел к пристани, сантиметров на пять сдвинул ее, но исправил ошибку каким-то способом сам. Справа на краю парома была высокая будка с окошками. Паренек лет четырнадцати выглядывал из нее. Его босая нога покачивалась в приоткрытой двери. Здорово, что ему дозволено двигать такое большое сооружение. Мальчишка смотрел на съезжавшие с парома машины как на пустое место. Рейсовый автобус стал проталкиваться на паром. Водитель хотел поставить его на левом краю, но остановился посередине. Мальчишка завизжал как, укушенный, повиснув на руках в дверном проеме.

— Нельзя его ставить здесь!

— Я не останусь, не бойся! — крикнул водитель. Он высунул голову из окошечка, такого маленького, что с трудом смог втянуть ее обратно, придав лицу покорное выражение.

— Возьми в ту сторону, чтоб другие здесь поместились, — посоветовал мальчишка.

Автобус попятился и отъехал. Первый автомобильчик встал рядом, второй — бок о бок с ним, Пелтола — третьим, «датсун» пристроился сбоку. Мать семейства оказалась не более чем в полуметре от Пелтолы. У нее на руках сидел полугодовалый ребенок в белом вязаном чепчике. Личико его казалось распухшим, щеки налились так, что не было видно ни глаз, ни рта, только кончик носа торчал..У матери было усталое лицо. Глава семьи лысый и в очках. Поистрепала их семейка.

А вот дедушка с бабушкой, кажется, сохранились получше. У деда красовалась такая копна волос на голове, что он явно не выглядел умным. Совершенно белые космы торчали во все стороны. Внук, ерзавший у него на коленях, пытался соорудить себе бороду из его волос. У бабушки огромные вставные зубы были целиком на виду. На коленях у нее сидела десятилетняя внучка. Она стыдилась своего семейства. Она смотрела в окошко как будто безучастно, но выражение-то было, она сохраняла его все время: оно подошло бы старой деве. Такая исподтишка толкает младших детей, норовя задеть за больное место, врет отцу и дерзит матери. Когда кто-нибудь спрашивал, как ее зовут, она отвечала: «Мата Хари»[35]. На семейных прогулках она всегда пропадала неведомо где, а во время трапез ревела, если младшие дотрагивались до ее еды, а те делали это нарочно. Она говорила таким правильным, книжным языком, что это прямо-таки терзало уши. И когда мальчишки на дворе портили ей «классы», пририсовав столько лишних клеток, сколько вмещает двор и половина тротуара, она только стояла на месте, тощая, как спичка, и вопила истошным голосом: «Задница!» Она писала стишки и сводила картинки на пергаментную бумагу.

На противоположном берегу дожидалась длинная очередь автомашин. Когда поездка прерывается так обычно и буднично, удовольствие от нее невольно теряется. Так бывает, когда сидишь в маленьком баре, а солнце отсвечивает от широкой стены и потихоньку превращает в прах и пепел и стулья, и столы, и стойку, и стоящего за стойкой тощего уборщика, который не решается выйти собрать со столов грязную посуду, пока в баре клиенты, потому что у него вздутые вены на ногах.

От перевоза дорога поднималась в гору и вступала в лес, как в туннель, над которым обрушилась крыша. Здесь лес был плотнее, чем на взгорье. Сосны, невысокие и толстые, росли вперемешку с черными елями, заметными издали.

Тишину можно было видеть, услышать ее было невозможно. Слышен только мотор. Было такое чувство, словно ты пересек границу и попал в разоренную и униженную страну, где полиция и армия держат в руках культуру и отношения с другими государствами.

Солнце скрыла туча, и это изменило мир, как будто повернули наоборот регулятор контрастности ТВ. Белое не было белизной только что выстиранной нейлоновой рубашки, белое и черное превратились в серое. Теней не стало. Машины как бы повисли в воздухе. Их колеса дрожали, покачивались и позвякивали. И так как стекла не блестели, то было видно все внутри. Казалось, что и самих окон не было, только отверстия. Женщины были видны так же хорошо, как и мужчины.

Пелтола замечал у мужчин носы и уши, у женщин рты и глаза. У мужчин были еще и лбы, — видимо, на это место не могли придумать ничего лучшего. Тот, кто был впереди, казался едущим наверху, а задний — внизу, хотя все они находились на одном уровне. Пожилой мужчина на велосипеде ехал по краю дороги. На нем была войлочная шапка, серая блуза, черные брюки и за-пачканные белые резиновые тапки. Сзади — сверток с рабочими инструментами, и поверх него пила зубьями наружу. Наточенные зубья сверкали, как ряд капель. Один из местных мелких предпринимателей: ремонтирует в округе дачи, сауны и пристани, устанавливает флагштоки, а в новых домах перестилает полы. Иной раз случится подряд на постройку сарая, вместе с каким-нибудь безработным. С велосипеда давно утекло все лишнее — звонок, фонарик, багажник, резиновые рукоятки и части педалей. Он двигал велосипед тяжело, как будто шел пешком и вел его сам. Верхняя часть его туловища не приподымалась и не опускалась. Такого мужика невозможно вообразить где-нибудь в другом месте — только здесь. Свой дом, жена, как собственное отражение в зеркале, взрослые дети; веянья — то, что доносится из большого мира, — он пересказывает одной фразой, вставив много запятых между словами. Смерть как у рыбы, — дьявольское мгновение, от которого не избавиться, только тихо померкнет свет. В мыслях все умирают одновременно. Умерший никого не ждет, зачем ему это. Смерть не надежда — она исполнение. Не заботься о выражении лица: когда умрешь, безобразная гримаса станет тебе безразлична. Второе кладбище. Единственная приличная роща в приходе, если не считать цветочных горшков на окнах общинного здания.

Участок строительства дороги, полкилометра мягкого песка, в котором увязают колеса. Время 19.20. Сзади нагонял «шевроле» с молодым человеком и девушкой. Сиденье было таким широким, что хотя они и сидели рядом, но были далеки друг от друга, если только не обнимались. У девушки черные волосы свисали прямыми прядями, прическа казалась усталой; и правда, ей пришлось проделать много лишней работы с этим приятелем. Теперь они очень спешили попасть на папину дачу.

Молодой человек с шиком гнал и по середине, и по краю дороги. Пелтола повис за «шевроле», как плохой бегун на десять тысяч метров, который отстал от победителя на повороте, висит в десятке метров, чтобы только показать, что принимает участие в состязании. Так один за другим они приближались к деревне с киркой. Дорога стала шире и спустилась в лощину. За поворотом показалась вся деревня — на виду двухэтажные каменные дома, где в нижних этажах торговые помещения, а хозяин живет наверху. Ящик кассы хранится там на верхней полке платяного шкафа, между кальсонами хозяина.

Молодой человек остановил машину и перебежал дорогу к тележке мороженщицы. На ходу он выковырнул бумажник из заднего кармана и сунул деньги в протянутую руку. Его спутница в машине красила губы и начесывала волосы. Они не приподымались, бессильно падали вниз. Чтобы получилась прическа как надо, пришлось бы здорово попыхтеть. Молодой человек не спеша возвращался с мороженым. Он лизнул то, что держал в левой руке, сунул другое девушке через окно и побежал, огибая машину спереди, на свое место.

— Как отсюда попасть в Метсапелто? — крикнул ему Пелтола.

Любитель быстрой езды захлопнул дверь, и его машина так рванулась с места, что наверняка причинила ущерб мороженому. Он гнал машину так, словно открывал впереди двери. Она перескочила три метра, наплевав песку позади себя, и скрылась за домами, как мелькнувшая пятка. Мороженщица смотрела ей вслед. Она всегда хотела бы знать, что будет дальше. Была она лет четырнадцати, может, на год моложе, высокая худощавая девочка с такими длинными ногами и руками, что ими было трудно пользоваться, и такими тонкими, что страшно смотреть. Хотелось поддержать ее руку обеими руками, но и тогда было бы трудно решиться поднять ее вверх.

— Как отсюда попасть в Метсапелто? — прокричал ей Пелтола.

Девочка глядела на него через широкую дорогу, как с другого берега.

Пелтола вышел из машины. Колени его обмякли. Это смешило, как щекотка. Он готов был опуститься на них. Дорога была так широка, что казалось почти невозможным перейти ее. Только бы ничего не случилось. Девочка была выше него, и это не удивительно, потому что он-то был коротышка, сто шестьдесят четыре сантиметра всего. Головка и личико у нее были маленькие. Можно было бы поддерживать ее голову на кончиках пальцев и обдувать. Черные жидкие волосы спереди подстрижены как у маленькой девочки, сзади от макушки шла неровная стрижка, на затылке — пядь черного жесткого жнива.

— Эта тележка кооперативная? — спросил Пелтола, чтобы завязать разговор.

— Нет, — ответила девочка, открыла крышку, ковшичком извлекла шарик мороженого и опустила его в бумажную чашечку.

— Где начинается дорога в Метсапелто? Можете объяснить?

— Да-а, — сказала девочка и повернулась в ту сторону.

— Ага-а, — сказал Пелтола.

— Пятьдесят пенни, — сказала девочка.

— Солдаты не имеют права есть мороженое в общественных местах.

— Име-еют, — сказала девочка.

— А кто не имеет? — спросил Пелтола.

— У кого денег нет.

— Это как раз относится ко мне. Что вы теперь будете делать с этим мороженым?

Девочка открыла крышку и уронила шарик, а чашечку положила в кучку.

— Дорога сворачивает направо или налево?

— Ритва! Ритва! — прокричала женщина средних лет из окна деревянного домика за кооперативной лавкой.

— Что? — взвизгнула девчонка. В переводе на обычный разговорный язык это означало: «Катись к дьяволу».

— Ритва! — крикнула женщина и отошла от окна. В голосе ее не было никакого выражения.

— Это ваша мать? — спросил Пелтола.

У девчонки был такой злой вид, что в этом можно было не сомневаться.

— Твоя мать, — сказала она.

— All right, сестренка. Скажи-ка теперь, где та дорога начинается и в какую сторону идет?

— Она поворачивает налево.

— Спасибо.

— Там есть указатель, где прочитаешь: «Метсапелто, семь километров».

— Спасибо, но на месте ли он?

— Что?

— Указатель на месте?

— Ритва! — женщина прокричала снова. — Ритва. — Она даже не кричала, но так хорошо направляла голос, что точка зажигания как раз приходилась на тележке. Девочка нервно шевелила пальцами правой руки.

— Вас Ритва зовут?

— А вам-то что?

— Мне-то? Ничего. Но вам надо бы прикрепить на грудь табличку с именем. Это относится к технике торговли: у продавца на груди его имя. Это повышает доверие.

— Ритва, — позвала мать из окна самым обыкновенным голосом. Она закрыла окно и затянула короткие занавески. Взяла ручное зеркальце, сделала с себя моментальную фотографию и повесила зеркальце на поперечник оконной рамы. Она снова открыла окно — так, что задребезжали стекла, и закричала: — Ритва!

Эхо отозвалось от фасада здания на другой стороне дороги.

— Я отправляюсь, — сказал Пелтола громко. — Привет маме, но передайте так, чтобы отец не слышал. — Этого не следовало говорить, не такая уж она маленькая, но что-то удобопонятное надо было ей сказать.

Пелтола перешел дорогу, широко расставляя ноги. Время — 19.50. Нужно было спешить, но успеть, конечно, можно вполне, если дорога и дальше будет как на карте. Отходила там в сторону еще одна и сбивала с толку, но в конце концов боковая дорога заблудилась в частном дворе и привела за дровяной сарай, к ступенькам сортира.

Пелтола летел как ракета, выпущенная на околоземную орбиту, и держался рукой за высокий край земли, из-под которого вытек песок, так что дерн повис в воздухе.

ДОРОГА В МЕТСАПЕЛТО

Кирка была на холме с левой стороны. Около нее вся деревня, и с правой стороны большая лесопилка, которая казалась второй деревней. Ей можно было бы дать и права города, если разглядывать издали, но если въехать через городские ворота, не нашлось бы ни одного жителя, кому можно было бы вручить эти права. Прямыми рядами тянулись там штабеля досок высотой с двухэтажный дом. Их защищала противопожарная водяная пушка на высокой подставке.

Кирка была средневековым каменным строением, и возле нее — деревянная колокольня в полной сохранности. Их состязание сводилось к выравниванию бега времени, причем колокольне дано было опережение на три сотни лет. Ее только что выкрасили, и краска была в сантиметр толщиной. Это краска держала колокольню стоймя. Она была просмолена и окрашена столько раз, что дерево в ней уже не имело значения, его можно было метелкой вычесать из стен, если оно уже не было сожжено раньше в церковном камине. Невысокую каменную ограду сложили неровно. Сразу видно, что ее возводили не солдаты и не заключенные. Из валунов трудно строить. Ровной и красивой каменная ограда кажется только в том случае, когда она по размерам подобна крепости Суоменлинна.

Ограда окружала большой двор, где так густо разрослись кустарник и березы, что он казался лиственным шалашом, где непрерывно справлялся религиозный праздник, требующий по ритуалу столько листвы.

Пелтола припарковал свою машину у ворот, поскольку здесь было просторно. Навстречу двигался трактор, который тащил по дороге маленькую бревенчатую баньку. Это был совсем маленький сруб, но на середине шоссе он казался огромным. Банька двигалась на катках. Двое расторопных мужиков следили за ними. Это были круглые бревна. Мужики по очереди хватали каток позади баньки, торопливо волокли вперед и подкладывали его под переднюю стенку сруба. Третий вел трактор, но его мучили угрызения совести.

— Давайте я пойду к каткам, а который-нибудь из вас — на трактор.

— Чего? — рявкнул один из мужиков и застыл как вкопанный. Он держал бревно в охапке и упирал его так, чтобы можно было помогать и пальцами ног. — Чего? — прокричал он опять. Голос у него был трескучий, словно лучину ломали.

— Иди ты на трактор, а я заместо тебя.

— Сиди там! — ответил мужик и ткнул катком между трактором и банькой.

У баньки было оконце в четыре стекла, на котором белела бумажная занавеска, и дверь с замочной скважиной. В стену набиты деревянные гвозди для одежды. На них мужики повесили куртки. Второй мужик слышал крики сквозь шум и рокотанье трактора. Он приостановился и прокричал:

— Что случилось?

Но его не услышали. Тракторист ехал вперед. Второй мужик заметил, что катки остались далеко позади баньки. Он не сразу сообразил, который из них был на его попечении, и стал смотреть, какой полегче. Тем временем угол баньки врезался в землю и уже толкал перед собой песчаный вал высотой в полметра.

— Стой! Стой! — заорал тот, что держал свой каток стоймя.

Тракторист остановился и оглянулся. Второй мужик наконец-то взял тот каток, что был полегче, и поволок его к баньке.

— Черт побери! — ругнулся он и уронил ношу на дорогу. Каток загремел, как пустая металлическая труба.

Тракторист слез на землю. Трактор ритмично тарахтел, иногда вздрагивал, мотор работал вхолостую. Тот, что держал каток, оставался на месте. Его каток перетерся, с него свисали лохмотья. Наверное, было приятно держать его, почти так же приятно, как обнимать женщину, которой хочется лечь и вытянуться.

— Этого не хватало! — сказал мужик, уронивший каток,

Пелтола вышел из машины. Приятнее было переждать на воздухе, да и время здесь не тянулось так долго. Он прохлаждался и заодно разминал ноги.

— Куда ее везут? — спросил Пелтола того, кто держал каток стоймя.

Тот не понял, или послышалось ему что-то другое. Каток его дернулся, конец вжался в дорогу, как будто укусил песок. Мужик обхватил каток обеими руками и поставил торчком с наклоном на себя. Тракторист и второй помощник пробовали приподнять угол баньки. Они поднимали катком как рычагом, подсовывая его под баньку. Они делали это не слишком ловко, у них ничего не выходило. Они наваливались животами на этот рычаг и лягали воздух ботинками.

— Не могли бы помочь? — позвал мужик, налегавший на рычаг.

— Вам? — спросил Пелтола. — Не можете штаны расстегнуть?

— Чего?

— Устав запрещает военному шоферу участвовать в погрузке и в другой тяжелой физической работе, это делает его руки ненадежными.

Второй помощник дал своему катку упасть, куда ему угодно. Каток упал мостиком через канаву и стал дожидаться, кто с опаской перейдет по нему.

— Час кофепития! — объявил тракторист.

— Мне бы надо выбраться отсюда, — сказал Пелтола. — Сейчас девятнадцать пятьдесят семь, а я должен быть в Метсапелто в двадцать ноль ноль.

— Sorry[36], — произнес тракторист.

— Пелтола.

— Я сказал sorry, приятель, — повторил тракторист, — sorry потому, что это не на шведской границе, чтоб ты соображал. Метсапелто поближе.

— Откуда вы это знаете? Бывали в Швеции?

— Я жил там пять лет, — подтвердил тракторист.

— Прибыл за сауной? — спросил Пелтола. — Идут ли и другие строения следом?

— Ничего не поделаешь, — сказал второй помощник, — что случилось, то случилось.

— Вы не имеете права загораживать шоссе.

— Да мы его не закрыли, — сказал тракторист — Это несчастный случай, черт, тут никто не виноват.

— Как это вы не можете поднять ее на катки? Все равно придется это сделать.

— У вас есть домкрат? — спросил тракторист.

— Нет, — ответил Пелтола. У него домкрат был, но им нельзя было поднять баню. — Трактором поднимайте. Тащите обратно на катки.

— Ишь ты, — сказал тракторист, — откуда это ты взялся, такой умный?

— Можно ли объехать эту кирку?

— Все можно объехать, — сказал тракторист. Он не брил бороду с неделю. Время от времени он скоблил ее ногтями, это было приятно. Он повалился на землю и задрал руки и ноги, как свинья, когда ее скребут за ухом, или собака, когда почесывают между передними лапами. Его помощники уселись на краю канавы. Они крошили ногтями стебли трав. Траву не стоило беречь, за нее никто ничего не платил.

— Такое перемещение надо ночью делать, когда людей нет на дороге, — проворчал Пелтола.

— Где ты такое вычитал? — спросил тракторист.

— Не знаю где, но нельзя забивать надолго дорогу так, что никому не проехать. Уже двадцать ноль ноль.

— На каких часах ты это высмотрел? — спросил тракторист.

— На часах в машине.

— Sorry. Порядок.

— Слыхал, как Корхонен заставил бегать одного издателя? — спросил один из мужиков другого и всосал воздух через стебель. Таким способом он вдыхал на пять сантиметров дальше. Это стоило. Возможно, там было меньше ранее использованного воздуха.

— Никогда не слыхал, — ответил другой. — Отец и мать говорили об этом, но меня всегда выгоняли из комнаты. Об этом они говорили, а мне так ни разу и не удалось подслушать. Я водился тогда с сыном одного шюцкоровца[37]. Из-за этого они никогда ничего не говорили при мне.

— Кто этот Корхонен? — спросил тракторист.

— Писатель Корхонен.

— Писатель?

— Да нет. Никакой он не писатель. Просто-напросто заставил свою старуху напирать роман. Были, видите ли, трудные времена. И снес роман в издательство. Издатель ему сказал: «Положите на стол, мы прочитаем и сообщим вам». — «Нет, только сейчас, — говорит Корхонен, — мне нужны деньги сию минуту». — «У меня заседание правления», — сказал издатель и вышел в другую комнату. Корхонен за ним. Там был чертовски длинный стол. «Уходите отсюда, — велел издатель. — Здесь могут находиться только члены правления». Тогда Корхонен достал пуукко[38] и показал его. «Еще хоть одна отговорка — и я пущу в ход вот это», — пригрозил он. Издатель побежал от него вокруг стола со страшной скоростью, Корхонен за ним.

В комнату вошел мужчина и сразу же позвал на помощь. Явились двое, подхватили Корхонена и вынесли на улицу так быстро, что ноги его не успели коснуться ни пола, ни ступенек. Издатель упал в кресло. Он совсем выдохся, но тот, кто позвал на помощь и видел, как издатель бегал, это был такой Теппо Пиртанен. Он и говорит издателю: «Тебе надо тренироваться на поворотах. Напрямик ты справлялся неплохо и хорошо опережал, а вот на углах стола терял свое преимущество». — «Вон отсюда! Ты уволен!!» — заорал на него издатель. Вот так.

— Кто тебе это рассказал? — спросил тракторист. — Ты ведь не знаешь, что такое издательство.

— Слышал в рейсовом автобусе, там ехали два писателя, вот они и трепались.

— Это не тот Корхонен, о котором говорили отец с матерью, — заметил другой помощник.

— Не был ли это Толстый Корхонен, который пошел с приятелями пострелять рябчиков и наловил их в свои штаны?

Мужики вспомнили анекдот и грохнули смехом. Пелтола ушел в свою машину, включил мотор и начал высматривать, куда бы можно проехать. Но баня заткнула дорогу в обе стороны, Он вышел из машины и предложил:

— Если будете поднимать на катки, я помогу.

Мужики живо зашевелились, пошли в лесок и ходили там взад-вперед, что-то искали.

— Придется пользоваться рычагами, раз у тебя нет домкрата, — сказал тракторист.

Помощники притащили из леса камни. Их подсунули под обе стороны баньки. Тракторист и Пелтола стали поднимать катком заднюю стену баньки, помощники поднимали со стороны кирки. Наконец подняли.

— Теперь быстро каток под низ, — распорядился тракторист.

— А кто его засунет? — спросил тот, кто рассказывал.

Они опустили баньку на землю и задумались.

— Заработаю я неприятность из-за вашей бани, — сказал Пелтола.

— Ничего не случится, — заверил тракторист.

— Попаду водить грузовики.

— Тут нужно бы домкрат или два, — размышлял тракторист.

— Чем же вы в первый раз-то ее поднимали? — спросил Пелтола.

— А мы и не поднимали, — тракторист начал рассказывать. — Видишь ли, она была там в ложбине на бетонной опоре или на камнях. Мужики разбили камень и подложили под низ катки.

— Дождь источил тот камень. Никуда не годная была подпорка. Принесем-ка еще камней.

Помощники опять пошли в лес за камнями. Они притащили два точно таких же камня, и как только банька была приподнята, затолкали их под нее ногами. Потом просунули катки под баню и откопали камни лопатой. Камни были выше катков. Откуда они взяли лопату; Пелтола не заметил. То ли она была у них с собой, то ли нашли лопату могильщиков, а может, она висела на другой стене баньки, чтобы женщины мельчили ею в баньке дрова, когда хозяин уносил топор в лес. Помощники сбросили ненужные теперь камни в канавы, тут их было четыре.

Тракторист взобрался на сиденье, похожее на большую железную шапку. Сиденье опустилось на пару сантиметров. Банька стала продолжать свое путешествие. Она брела так же медленно, как выполняла другие свои работы — согревалась и остывала, но, несмотря на это, она задавала двум мужикам невероятно много работы. Они носились взад и вперед, выхватывали каток, подтаскивали бегом, швыряли на землю перед банькой, подталкивали ногами в нужном направлении, опять бежали назад, опять, запыхавшись, волокли каток. Их скорость равнялась ноль целых одна десятая километра в час.

Спуск с пригорка, по-видимому, нисколько не ускорил хода. Банька только наклонилась настолько, что дверь ее распахнулась, — она была не на замке. Внутри оказалось светло, в строении не было пола. Не было там полка, там ничего не было. Она была просторна, как пустой школьный двор. Пелтола вскочил в машину и взглянул на часы: было 20.27. Он поехал наперегонки с баней, стрелка показывала спуск, через три минуты начался подъем. Стрелка была теперь в хорошем состоянии, она неплохо отдохнула. В таком же состоянии была и машина. Пелтола не отдыхал: он поднимал баню на камни и полчаса спорил сам с собой — был ли он вправе сказать сопроводителям бани: это дерьмовая затея; дерьмовая голова у того, кто это придумал; дерьмовая голова, кто за такую работу еще вздумает платить; дерьмовая голова, кто нанимает бестолковых; дерьмовая голова, кто говорит им то, чего они не понимают, и таким способом превращает их в соляные столпы.

Только теперь он попал в рощу. Березы размножались, как отсталый народ. Они надвигались на дорогу со всех сторон. Они наклоняли над ней свои верхушки и вталкивали их повсюду. Миллионы их уст выбалтывали то, как они съедали свет и воздух прямо изо рта друг у друга. И, несмотря на это, они были красивы, как кружево, наполнены воздухом, как дворы замков, белы, как ноги королевы, чисты, как трижды выстиранные дома простыни. Они благоухали. Листья были влажны, как трава, и стволы хорошо сохранились, совсем как двадцатипятилетняя учительница гимнастики, которая бьет в барабан и пляшет вместе с ученицами на ежегодном школьном празднике в белом коротеньком трико, синий свет в глазах и накусанные докрасна губы. Хотелось кинуться, побарахтаться в верхушках деревьев и лететь сквозь них двести километров с дерева на дерево. Хотелось попробовать их на вкус, и стать березой, и вырезать свое имя и воинское звание. Хотелось привезти сюда Лизбет, чтобы увидеть ее здесь. Урпо мог бы ее сопровождать. Урпо мог бы кормить ее хлебными крошками, и держать пальцы на застежке, и разменивать стомарковые бумажки в ее сумочку, обещать ей и кожаное кресло, и персидский ковер, и паркетный пол, и дубовые балки.

Под березами росли кусты, а под ними цветы и травы. Свет пронизывал все насквозь. Березы, кусты и травы вымывали из него золото. Они позванивали маленькими серебряными колокольцами и бубенцами и роняли с подолов и волос серебряные иглы длиной в два метра. Повсюду виделись прекрасные женские лица. Они улыбались, и крохотная, в изгибе губ рождающаяся и гаснущая улыбка манила все время.

Солнце поднялось над березовым двором. Оно было величиной с каменный дом, но легкое, как сгоревшая бумага. Оно ушло в лес и скользило вдалеке, пока не остановилось и не начало возвращаться обратно. Теперь дорога спускалась в глубокую лощину, из окон машины виднелась земная кора, а вверху, через переднее стекло, — только небо. На дне лощины казалось, будто лягушка попробовала, прыгнуть между ног; Пелтола удержал ее за задние лапки, и она упала на сиденье.

Сосновый бор был набит камнями и скалами, укрытыми мхом, умягчен, как палата для буйнопомешанных. Ни листочка, ни травинки. Бесконечный колонный зал. Вдалеке развалившаяся поленница дров. Никто ее оттуда не пытался вывезти. Там не двигалось ничего. Муха пролетела какое-то расстояние, но вернулась обратно и бросилась на ветровое стекло, как песчинка.

Озеро появилось с левой стороны, совсем близко. Оно норовило настигнуть снизу, но не успевало. Уровень воды был низкий. На склонах побережья рос кустарник, внизу, у самой воды, — березы.

Прибрежная вода полным-полна листьев кувшинок, как водопой слонов полон слоновьих следов. Они образовали зеленое покрывало на пять метров от берега. Следы баньки начинались здесь. Ее бетонированный пол был по-прежнему на месте, но на углу зияла большая дыра. Железная обшивка печи была прислонена в сторонке к березе. Снизу на полметра она почернела и проржавела, стала кружевной. Она была как слишком маленькая будочка или громадные рыцарские доспехи, что брали с собой в поход для устрашения врагов. На поле боя их не ставили около знамени, а водружали на дальней возвышенности. Они могли сражаться сколь угодно издали. Вблизи они только гремели.

Почерневшие камни из печного очага были сброшены в кучу. Они развалились на куски. Между двумя березами натянута веревка, на которой остались старые прищепки для белья. Пристань была еще на месте. Может, кто-нибудь попробует поплавать на ней по озеру. Рядом с участком бани стояли одна за одной три маленькие дачки, в десяти метрах друг от друга. Выстроены они были строго по прямой. Из них ничего не было видно, кроме верхушки соседней крыши и печной трубы. Настолько-то и птицы смыслят в архитектуре. Дети набросали на крыши коробки из-под табака, отрезки досок, велосипедные покрышки, обрывки проволоки, рваные сапоги, поломанных кукол, дохлых мышей и обгрызенные бутерброды. Березы бросали сухие веточки, а прохожие — банановые и апельсиновые корки, пробки от винных бутылок, пустые бумажные пакеты из-под молока, рваные бюстгальтеры, тампоны, пеленки, картонки, губки, гнилую рыбу, дрянные блесны, старые календари. Владельцы могли представлять свои участки большими, рассматривая дно озера. Можно там стоять и отращивать пальцы ног.

На правой стороне дороги стоял красный домик. На его стене — желтый почтовый ящик и почтовый герб. К закоулку домика шла телефонная проводка. Вокруг стен — грядки клубники, а дальше — огород, и все это огорожено сеткой от кур. Через окошко домика было видно другое окно, внутри комнаты, иначе говоря — помещение просматривалось насквозь. Была видна женщина, накалявшая столовый нож в топке плиты. Мужчина приподнял руки, читая газету. Снаружи на стене, выходящей в огород, засунут под жердь сноп для птичек. Маленькая птичка летела на воздушных волнах над огородом. Она яростно трепыхала крылышками, когда поднималась, потом переставала трепыхать и падала, а потом снова устремлялась вверх.

Дорога опять опустилась в лощину и потом поднялась на мыс со сплошным леском. В низине песок был коричневый, мелкий, а на мысу обычная дорожная щебенка, где много гладких камешков, похожих на миндаль и бобы. Они шелестели под машиной и закапывали друг друга. Справа от дороги — кооперативная лавка с большим двором, предназначенным для хранения, например, трех бочек бензина в его конце, на подставке: две на боку, одна стоймя.

Между бочками и кооперативной лавкой пылил пятидесятиметровый песчаный пустырь, примерно на полтора метра выше дороги, спускавшейся к берегу. На полутораметровом склоне были устроены каменные ступени и рядом проложена дорожка. По другую сторону дороги стоял ветхий киоск с крыльцом. На крыльце, на скамейках сидели люди в самом худшем возрасте — трое мальчишек и три девчонки, пятнадцати-шестнадцатилетние озорники: белые резиновые тапочки, синие джинсы, рубашки карамельной расцветки, красный и синий мопеды. На углу киоска цветная реклама кока-колы, и рядом, у Двери, кинореклама, черно-белая, как страница газеты, с громадным портретом Аниты Экберг. Анита Экберг отдавалась в черных перчатках до самых плеч. Ее руки казались ногами в черных чулках. У Аниты всего было вдоволь, так что все другое случалось за ее спиной, кроме того, что с ней самой случалось. Это, известно, совсем другое дело, чем то, что изображалось на кинорекламе. На кадрах у нее все было, как у королевы Кристины. Но в настоящей жизни, во время печатания рекламы, ей выпадало много куда более приятных дел: она ела, купалась и надевала чистую сорочку, сидела в качалке и курила, обнимала мужа и гладила его по голове. Ее глаза провожали тебя, куда бы ты ни шел. Она глядела и махала обеими руками. Ее рука была красива, как бедро Мерилин, и столь же тонка. Фильм был выпущен прошлым летом. После этого случилось многое, о чем здесь ничего не знали. В стране правили социал-демократы, Мобуту властвовал в Конго, и чего только не произошло в мире.

ПОЛКОВНИК ЗАСТАВЛЯЕТ СЕБЯ ЖДАТЬ

Мыс был шириной двадцать километров, и такой же длины песчаное низкое побережье, откуда видно было далеко окрест простым глазом. Нигде нельзя было спрятаться, разве только в машине. На лесистых берегах и заросших островках ничего не видно, если не осветишь себя бенгальскими огнями или не пустишь ракету. Дачи были так запрятаны, что их выдавал лишь покрашенный белым флагшток да пристань или отблеск окна, когда ветер захлопывал его.

В конце мыса устроена пристань — сколоченный из толстых досок настил, напоминающий пол в комнате. По двум боковым сторонам — надежные перила и скамьи. В уголке пристани было сложено пять кирпичей. Они рассказывали много разных историй, кто хотел, мог присвоить их, выслушав все до единой. Может, кирпичи были единственным багажом какого-то несчастливца, последней его собственностью; запоздалый отблеск озера остановил его здесь, и тогда он заметил, что был богаче без этих кирпичей. Озеро простиралось во все стороны, но больше вправо — туда оно тянулось проливом километра два в длину и полкилометра в ширину, в конце которого открывалась необозримая водная гладь. Противоположный берег был виден, но это была только черта, за которую не могло зайти солнце.

Пелтола сидел против солнца. Оно не давало ему смотреть. То было время года, когда солнце вовсю пользовалось своей властью и показывало это каждому, как пьяный полицейский. Оно светило в упор и высвечивало женские бедра сквозь юбки, освещало прихожие и стены в глубине домов, верхушки деревьев снизу, и находило под изгородью спрятанную хозяином бутылку вина, и прочитывало этикетку на этой бутылке, и обнаруживало скрытое под кучей хвороста мертвое тело. Оно вытягивало тени невероятной длины. Это был натиск света. Этот натиск утомлял людей, они двигались с трудом.

Было 20.41. Полковник не показывался. Возможно, он высматривал Пелтолу в бинокль из окна какой-нибудь дачи и за каждую минуту опоздания вырезал ножом метку на подоконнике. Их уже насчитывалась сорок одна. У Пелтолы объяснение было наготове: банька, перегородившая дорогу. Если б они не успели доставить ее в деревню, она сама объяснилась бы с полковником. Объяснение было надежное, короткое и местное, никогда раньше он подобного не использовал. Если полковник не захочет поверить, ему это будет нетрудно. Ему все легко, чего он сам не делал для себя обременительным. Пелтола встал, обтянул спинку переднего сиденья и оглядел, в порядке ли все внутри. В машине не должно быть ничего не закрепленного на своем месте. И не было. Не слышалось и тихого женского шороха, который, конечно, слышишь в таком месте, хотя и знаешь и вдобавок видишь, что там никого нет. И фотоснимков на память от бесчисленных сидевших здесь не осталось на заднем сиденье.

Один из мальчишек взял красный мопед и выехал на полметра вперед. Он отправился на пристань и показал себя мимоходом. На пристани показал себя снова. Он проехался по крайней доске, вернее, он ехал, не включая мотора, отталкиваясь ногой. Потом он включил мотор и попробовал просверлить задним колесом дыру в досках. Он сильно рванул с места и перелетел на землю, прогремел по камням и перескочил с обрыва прямо на двор кооператива. Там он производил шумовые эффекты, заимствованные из военных фильмов. Так самолет два раза спикировал на здание и обстрелял из пулемета. Здание гремело, как в грозу, и пробовало отпугнуть нападающего. Немного погодя из леса отзывалось громыханье.

Парень, вернулся к киоску, пропахав тут ногами глубокие канавы. Облако пыли скрыло его до колен и реяло над землей. С пылью ничего нельзя было поделать. Она распространялась и проникала в чуткую сердцевину цветов и зелени, связывала свободную влагу. Пыль дотянулась низиной до оконечности мыса. Она пахла в воздухе, как бывает перед дождем, когда первые крупные капли выбивают ее из песка и доносят ее запах.

Парень кружил вокруг киоска и выискивал, каким бы образом заставить его исчезнуть с лица земли, чтобы можно было ехать прямо с того места, где он сейчас стоит. Парень затормозил у крыльца и позвал:

— Тамара, едем.

— Неохота, — отозвалась черноволосая низкорослая девчонка.

— Предложение в силе пять секунд.

Девчонка уселась на заднем сиденье. Оно было узким, не шире грязного крыла, можно приглашать прокатиться на таком только знакомых. Парочка покатила мимо Пелтолы на пристань.

— Новичок здесь, — сказала девчонка о шофере.

— Смотрел на тебя таким глазом?

— Каким глазом?

— А таким, как гвоздь.

— Первый раз его вижу. Это не Яска.

— Яска может только издали посматривать на такую машину, — сказал парень.

— Не гони так, — попросила девчонка, — поезжай поближе.

— К тебе поближе?

— Еще чего. Поближе к пристани.

Парень въехал на пристань и куражился там. Девчонка старалась босыми ногами достать доски настила, но была такая коротконогая, что это ей не удавалось. У нее была мальчишеская прическа, затылок очень аккуратно выбрит. Возможно, здесь был парикмахер, который стриг девчонок бесплатно, всем напоказ.

— Я спрыгну, — сказала девчонка.

— Не смей, мы упадем.

— Кто это — мы?

— Я и мопед.

— Ты с ним на ты?

— Еще не решаюсь.

— А какое у него имя?

— Солифер.

— Собственное имя?

— У него только фамилия.

— Пусти меня.

— Если только прыгнешь.

— Я упаду в воду. Платье промокнет.

— Снеси его Яске.

— Больно мне нужен твой Яска!

— А кто тебе нужен?

— Никто.

— Могла бы уж и начать помаленьку с кого-то. Это очищает пот и улучшает обмен веществ.

— У меня и так все хорошо обменивается.

— Вот как?

— Ах, какой противный!

— Знаешь, почему по утрам поется?

— Нет.

— А почему по утрам плачется?

— Нет.

— Каждая девчонка должна это знать. Пора тебе начать обращать внимание, слушай, и следить за своим развитием, в какую сторону оно идет. Я о тебе забочусь.

— Не твое дело.

— Мое. Тебе бы надо со мной начать развивать свой голос.

— Какой ты ловкий. Думаешь, я не знаю?

— Знаешь — так говори. Чего не знаю — скажу потом.

— Точно знаю, — протрубила девчонка.

— Лииса рассказала?

— Нет.

— А кто?

— Не скажу.

— Я двину отсюда.

Парень помчал на большой скорости, так, что от досок настила поднялась пыль. И вдруг притормозил.

— Чего она говорит?

— Тертту?

— Ах, ах, ах, — заахал парень. — Думаешь, у меня не все дома?

— А что, не так?

— Как ты смеешь унижать меня! За гимнастику у меня десятка, и за ручной труд — единица, и другие единицы стоят на месте. Лехтонен говорит: «Написал в твоем свидетельстве неправильно, бумага не так лежала, жена, вишь, перевернула стол, а я не заметил. Могу исправить твое свидетельство, если захочешь». Я не захотел, сказал, оно и так хорошо. Эта единица за ручной труд мне важна, я не отступлюсь от нее добровольно. «Я исправлю ее, если хочешь». — «И так хорошо, — сказал я, — сумею воспользоваться и так, и этак».

— Так это не то? — спросила девчонка разочарованно.

— То не стоит смотреть, разве что в темноте.

— Она не говорила про Тертту, я не так запомнила.

— Загни палец на память и чуть приподыми его.

— Теперь знаю.

— С какой буквы начинается? — спросил парень.

— А.

— Нет нужды в спешке. Это фамилия?

— Ага, — сказала девчонка, — теперь-то я знаю, кто это.

— И я знаю.

— Алтонен Ритва.

— Хо-хо-хо! — хохотнул парень, и это было похоже, как будто на острове собака попробовала свой голос, старая собака.

— Она и есть, — подтвердила девчонка.

Парень съехал с пристани. Надо было придумать и выкинуть что-то такое, чтоб отвязаться от нее. Он ничего не мог придумать и потому дал безжалостно газ, пронесся по прямой через мыс, накосяк по насыпи на двор кооператива, через двор в лес и по лесу так, что хворост вставал дыбом и лес гремел, как оркестр из ста мопедов, исполнявший увертюру «Вечер в пригороде». Девчонка визжала от восторга и прыгала на спине у приятеля. Чтобы уберечь ноги, она подняла их и обняла ими парня как раз на высоте пояса, а руками обвила его шею, повисла, как рюкзак, на спине. Все это так затянулось, что мопед выдохся.

— Пена-а! — заорал мальчишка у киоска.

— Чего? — откликнулся парень.

— У тебя хорошая мотопила! Не свалил еще ни одного дерева?

— Я только упражнялся, — отвечал парень.

— И я! И я! — визжала девчонка.

Пелтола вышел из машины. Они были теперь так далеко, что он мог покинуть свое место. Сидящие на крыльце были зрителями. С них было довольно и того, что поблизости что-то происходило. Довольно и легковой машины. А если вдобавок из-под нее еще капало масло, это уже было захватывающим зрелищем. Они смотрели с большим достоинством, и молодые люди опирались левой рукой на перильца точно так же, как шофер держит свою руку на окошке автомашины. Свободной правой рукой они вели машину: баранка была не закреплена и удобно вращалась вокруг запястья. Никогда не отвечал тот, кого спрашивали, отвечал тот, кто сидел подальше. У девчонок были немытые волосы и грязные лодыжки. Кончиками пальцев они трогали друг на друге одежду и давали советы по уходу за внешностью. Они придумывали разные прически и пришли к соглашению по вопросу о том, что когда волосы выбиваются из прически, их можно поправлять руками. О парочке в лесу они забыли и все свое внимание устремили на Пелтолу, когда увидели, что он вышел из машины. Они оглядывали его со всех сторон, но если кто-нибудь смотрел назад, все поворачивали головы туда же.

Им были розданы бесплатные билеты на сегодняшний вечерний спектакль, их раздавали каждый вечер. Как только Пелтола зашел за машину и ударил каблуком по резиновой покрышке, зрителей разобрал смех. Он посмотрел на них через верх машины, и они снова захохотали.

Пелтола достал из багажника тряпки и принялся вытирать машину дочиста. Зрители заскучали. Пелтола вытер жирной тряпкой заодно и свои сапоги. Публика была разочарована. Она не приняла этот номер.

— Что они там делают? — крикнул один из мальчишек.

Пелтола взглянул в лес. Парочка мерялась силами: пригибали друг другу головы к самой земле.

— Скажу, обязательно скажу! — кричала девчонка.

Парень отпустил свою добычу и стал приводить в порядок одежду. Девчонка пустилась в бегство на крыльцо. Она бежала прытко, хотя и была толстоногая коротышка. Но в юности это не помеха. И запыхавшись от бега, она все равно была в наилучшем состоянии; она знала это, потому, верно, и бегала всегда. Она была почти красива и от страха с удовольствием повизгивала. Она вбежала на крыльцо и плюхнулась на колени мальчишке. Тот столкнул ее прочь, и она с размаху села на пол, так что слышно было. В этом возрасте девчонки чего только не выдерживают, и это им не вредит, если они не принимаются сочинять стихи.

«Мужчина не бьет женщину», — сказал Пелтола про себя. Мысль показалась такой красивой, что не хотелось закопать ее в себе, и Пелтола сделал маленький звуковой монумент. Он продержался в воздухе пять секунд, но воспоминание о нем — в два раза дольше. Никто не успел посадить цветка у его подножия.

Один из мальчишек на крыльце прислушивался к чему-то, приложив ладонь к уху. Потом он медленно повернулся к мысу. Он видел его впервые. Он скрестил руки на перилах.

— Уже, — сказал он глухо.

Черноволосая встала и отряхнула юбку, они это хорошо умеют. На ней, конечно, не было юбки, только джинсы. Она отряхивала ту юбку, которая была дома.

— Скажу! — рявкнула она. Это предназначалось лесу.

— Не скажешь, — отвечал из лесу парень.

Он все еще высвобождал свой мопед. Колеса были накрепко привязаны прутьями к деревьям и пням. Мопед был в царапинах, тут были колючие ветки. Когда парень отрывал их, они не поддавались.

— Что он говорит. — спросил девчонку парень, столкнувший ее на пол.

— То, что сказал мне в лесу. — Она вертела головой, закрывала глаза, когда поворачивала голову вправо, но открывала их, когда поворачивала ее влево. Так она заставляла землю долго кружиться в одном направлении. Первая проба сил годовалого ребенка.

— Если скажешь, ткну пакет мороженого в твою пасть, — послышалось из леса.

— Фу, — сказала девчонка, — слыхали, что говорит? Теперь я скажу! Раньше бы промолчала, теперь скажу.

— Ничего я ей не говорил, — ответил парень из леса совсем обычным голосом. Когда говорят обыкновенным голосом, это вызывает доверие.

— Говорил, — настаивала девчонка, — оно начинается на А.

— Ха-ха-ха, — повторил парень три раза. — И в середине там есть В, и сзади П, и слишком длинное расстояние между глазами.

ТРУДНЫЙ ПАРЕНЬ

Парень со своим красным мопедом уже был на дворе кооператива и разъезжал возле бочек. Ему нравились их звонкие днища. Потихоньку он подъехал к киоску и остановился.

— Пена, я рассказала, — заявила девчонка.

Но его это уже перестало интересовать. Владелец синего мопеда, ничего не говоря, поехал от дороги подальше. Слышалось тарахтенье, потом прекратилось, снова началось, наконец смолкло окончательно. Владелец красного мопеда с тайным коварством спустился с горки поближе к машине Пелтолы. Словно он задержался, чтобы о чем-то спросить. Пелтола видел его, стоя по другую сторону машины. Шея и голова парня образовали совершенно прямую линию длиной в полметра.

— Вы не знаете женщину по имени Туула Суома? — спросил Пелтола.

Вопрос застал парня врасплох. Ему пришлось привести мысли в порядок, толкнуть новую дверь и расставить мебель на новом месте. Черноволосая уселась на скамейке, там, где раньше сидел владелец синего мопеда, нагнула плечи и голову, показывая чистый затылок. Парень издали смотрел на нее, потом взглянул на Пел-олу, но как-то жестко, на сантиметр ниже глаз, словно рассматривая соринку на щеке у другого.

— Чего? — переспросил он.

— Не слыхали ли случайно в этих местах о Тууле Суома?

— Нет. Ну и что?

— Ничего. Я только спросил.

— Ваша знакомая?

— Отдаленно.

— Нет, не слыхал.

— Она работала в деревне, в лавке у кирки.

— Не знаю. Уборщица в деревенской лавке?

— Так мне сказали.

— Не знаю.

— А где дача полковника Силтанена?

— Чья?

— Полковника Силтанена.

Приходилось повторять один и тот же вопрос дважды, поскольку парень соображал медленно.

— А-а, знаю, у него здесь дача.

— Где именно?

— Не знаю. Я его туда не сопровождал. Совсем новая дача?

— Не могу вам сказать.

— Тогда я тоже не знаю, — сказал парень.

— А он не был здесь сегодня вечером? Не видели?

— Нет.

Пелтола перешел вытирать машину с другой стороны и рассмотрел парня получше. И увидел, что он моложе и ниже ростом, чем казался раньше. Он был страшно тощий, на мизинцах ногти покрыты красным лаком — знак, что у него есть милая. Если на мизинцах обеих рук покрашены ногти, отношения еще только начинаются, это всего лишь игра.

— Пена-а! — позвала девчонка с крыльца.

— Чего-о?

— Ты еще злишься?

— На кого?

— На меня!

— Нужна ты мне.

— Ма-а-ма, подойди к окну! — крикнула девчонка.

— Иди-ка и поплачь за киоском.

— Не плачется.

— Ну так и не ходи.

— Лииса придет к нам завтра.

— Что она у вас делает?

— Не скажу? — молвила девчонка обычным голосом, который подзадоривал.

— Будете стирать, я знаю.

— И нет.

— Будете.

— Лииса рассказала?

— Твоя мать.

— Где ты ее видел?

— Приходила в мастерскую рассказать мне.

— Брось ты... — сказала девчонка в сторону.

— Я принесу вам свой халат, выстирайте и его.

— Принеси-ка.

— А не принесу...

— Конечно, Лииса его выстирает.

— А что ты ей сделаешь?

— Ах, какой дурак, — пробормотала она очень сердито.

— Кто я такой? — прокричал мальчишка.

— Умник.

— Ты это заметила? Ты не совсем дура.

— Дура я.

— Не начинай опять.

— Чего?

— Туула, задай ей небольшую трепку!

— Неохота! — крикнула Туула. У нее были густые белые волосы, подстриженные челкой до глаз. Затылок был подбрит. Челка падала на глаза, волосы мешали, и она все время поправляла их.

— Эта черненькая — твое сено? — спросил Пелтола. Парень зашел слишком далеко в своих попутных разговорах, он потерял весь свой блеск, и поскольку был с ней на ты, чувствовалось, что он обнимает ее и дует на волосы, приговаривая: «На горке всегда продувает».

— Дьявол, — сказал парень, — она никому не сено.

— Прости, — сказал Пелтола. — Я не должен был так говорить. У меня не было цели оскорбить.

— Кого?

— Она еще девчушка, — пояснил Пелтола.

— Как понимать?

— Мала годами.

— Сколько дашь, если сосватаю ее тебе?

— Я этого не имел в виду.

— А что ж ты имел в виду?

— Решительно ничего. Вы из здешних мест?

— Да-а, мой дом вот здесь, — парень пальцем очертил небольшой кружок в воздухе.

— Живете в деревне, где кирка?

— С чего догадался?

— А есть ли здесь другие места?

— В нашей мастерской по крайней мере тысяча и два места для колес, но мне-то придется рвать когти. Я бы охотно не делал этого.

Он казался слабаком, но среди таких есть крепыши посильнее, чем среди старообразных, у которых мышцы тают, когда случается здороваться за руку дважды с одним и тем же человеком.

Пелтола протирал ветровое стекло.

— Без воды? — осведомился парень.

— У меня нет.

— Ее сколько угодно поблизости.

— Я заметил, конечно.

Парень говорил сам с собой; беря верх, они так говорят всегда. Пелтола отложил тряпку и пошел к киоску. Собеседник хихикнул вслед. Пелтола повернулся и посмотрел на него, пробуя искромсать его взглядом.

— Это только мои дыхательные мышцы шевельнулись, — понятливо отозвался парень.

— Хочу пить, — сказал Пелтола. Это был камешек, подложенный им под колесо, но камешек был так мал, что его и пальцами не достать из земли.

Черноволосая девчонка сидела, как отдыхающая спортсменка: нога на колене, руки свисают за перила, голова назад, подбородок вверх. Она смотрела ввысь и все поднимала и поднимала подбородок, пока он не оказался так высоко, что она уже не могла разглядеть ничего вокруг. Она очнулась и, чтобы вернуться домой, на землю, переменила позу, стала разглядывать запястье. Сидящие рядом были начеку, они подтянули ноги под скамейку и убрали руки за спину. За окошком киоска была десятилетняя девочка. В здешних местах принимали малолетних на ночные работы. Девочка сидела на низенькой скамейке или стояла на коленках, пол-лица было ниже стойки.

— Могу я получить бутылку этого? — спросил Пелтола и показал пальцем. — Красного.

— Этого? — Девочка дотронулась до пробки зеленой бутылки. Она встала во весь рост. Ее грудь украшала камея, изображающая даму в стиле рококо.

— Красного.

Девочка сорвала тонкую жестяную пробку, которую и полагалось отрывать, и поставила бутылку на выступающую наружу часть стойки. Открытая бутылка слегка дымилась.

— Тридцать пять пенни, — сказала девочка.

Пелтола нашел деньги без сдачи и положил на стойку, девочка не подставила ему ладони. Она не стала их подбирать, дала им побыть на месте столько, чтоб убедиться, не задымят ли они.

— Какое холодное, — подивился Пелтола, — можно взять в машину? Или надо пить здесь?

— Если принесете бутылку обратно.

— Непременно.

Пелтола сошел с крыльца. Владелец красного мопеда не пытался сделать ему подножку. Он не пробовал пугнуть его. Он ничего не затевал, только забрался в машину. Свой мопед он поставил на опору. Пелтола прибавил шагу, открыл переднюю дверь и посмотрел на парня, опасаясь выдать себя взглядом. Лоб и затылок его похолодели, а также и правая рука, но это от бутылки.

— Не вздумайте ничего трогать, — сказал он.

— Я и не трогаю.

— Лучше бы вышли. Гражданским лицам быть здесь запрещено, это военная машина.

— Дерьмовая военная тайна. Знаю я не одни такие дрожки. Могу такой же сделать, и не нужны мне для этого модели, я знаю эту игрушку с тех самых пор, как она на свет появилась.

— Независимо от этого.

— Потому что, чтобы, когда, как.

— Выходите сейчас же. Позор, если полковник придет и увидит, что вы трогаете машину! Он призовет весь ад.

Парень не шелохнулся. Он только рассматривал приборы.

— Какой штуковиной открывают капот?

— Полковник живет на острове? — спросил Пелтола. Он надеялся, что парень выйдет из кабины показать.

— Да.

— Далеко?

— Нет, так близко, что туда дорога не длинная.

— Как близко?

— Я не мерил.

— А кто-нибудь?

— Отшельник. Знаешь отшельника?

— Нет.

— Он измерял, зимой мерил циркулем по льду все расстояния и летом рассказывал. Не застал его?

— Нет.

— Тебе надо бы. Он бы рассказал тебе. А другой, кто знает, — бог. Они мерили вместе.

— Откуда вы это знаете?

— Говорят, что тот знает про все дела.

— Может, он знает и без измерений.

— Не мое дело.

— А долго ли оттуда грести?

Пелтола заметил, что мопед оказался позади него. Он знал, чем можно выманить парня из машины. Если толкнуть подпорку и повалить мопед, это подействует. Он начал пить из бутылки. Половину одолел, не больше. Защекотало в носу. Это мешало держать все в поле зрения. У парня были резиновые тапочки, он не мог ими разбить ничего, разве что пальцы на ногах.

— Если выйдешь, тут в бутылке нашлось бы питье, — сказал Пелтола. Он решил победить его добром.

— Сейчас неохота.

Пелтола поставил бутылку на песок и вырыл для нее углубление. Потом он обошел машину, сел рядом с упрямцем в положении А — на место «смертника». Притянул дверь. Борьба один на один могла начаться, знать бы какая. Было б перо, можно бы дуть на него взапуски: на чью одежду сядет, тому и выходить. Но никакого перышка не было. Разве что идти просить взаймы у маленькой птички. Пелтола начал пристально смотреть в лицо парня. Он решил пялить глаза на него до тех пор, пока тому не стало бы тошно; тогда он вышел бы, и его бы вырвало на дворе, и он бы взял свой мопед и убрался домой так осторожно, что на дороге бы и следа не осталось.

Он смотрел слишком пристально, и в конце концов у него начало резать глаза и ему показалось, что волосы парня превратились в черные и выросла черная борода. Солнечный свет стал слепяще желтым, а в песке появилось множество шестерен.

— Можно посмотреть мотор? — спросил парень.

— Что это даст?

— Ничего, конечно. — Он не был раздражен пристальным разглядыванием Пелтолы. Его, конечно, осматривали всеми возможными способами сверху, снизу, сбоку, рентгеном и под микроскопом. Кто знает, может, и полиция. Мать смотрела на него. Ритва Алтонен глазела. Учитель всматривался. Он был сыт рассматриванием приборов; он обернулся, чтоб осмотреть машину внутри. Подложил правую ногу под себя и навалился подмышками на спинку сиденья.

— Подушки есть? — спросил он.

— Нет.

— Плед есть. Что он, обертывает себя?

— Нет.

— Чистишь ему сапоги?

— Нет.

— Только эту машину?

— Иногда.

— Много ли платят?

— Дневное денежное содержание, как положено.

— Дает он тебе деньжат от себя?

— Нет.

— А приводит сюда женщин?

— Нет.

— А говорит с тобой?

— Иногда.

— О чем?

— О жизни, большей частью.

— Есть ли здесь пепельница?

— Есть, но в нее нельзя сыпать пепел. Он не курит. Он кладет в нее ватные затычки из ушей.

— Чего?

— Когда холодная погода, он закладывает вату в уши.

— Видел его голым?

— Нет.

— У тебя свой банный день?

— Да.

— Радио здесь есть?

— Нет.

Парень примолк. Его высшего образования не хватало на дальнейшие расспросы.

Он вышел из машины. Пелтола вышел следом и захлопнул дверцу. Машина еще качалась. Парень поднял ногу на капот и завязал шнурок. Остался отпечаток тапочки. Пелтола стер его рукой. Пачкун не заплатил за эту честь. Он встал в трех метрах перед машиной и распахнул руки. Его нервы требовали небольшой встряски. Ему нужно было попасть в автомобильную катастрофу. Машина со скоростью сто двадцать шла на него. Было достаточно и трехсекундного фильма. Он повернулся спиной, сунул руки в карманы и навел там порядок: что-то укладывал, отрывал и осторожно клал на место. Карман — ненадежная рукавица, потому что у него нет большого пальца.

Пелтола отступил на три шага назад. Он шагнул на мопед. Тот упал, так что хрястнуло и брызнул песок, отчего мопед показался желтым. Он потерял свой блеск.

— Простите, не преднамеренно, — сказал Пелтола, — могу поставить его.

— Неважно. Хочешь, так свали его снова. Я купил его для того, чтобы всякий мог его валять.

— Сущий вред для мопеда. Не хочу я швырять ничьих мопедов.

Парень поднял с земли бутылку и ополоснул горлышко содержимым. Он выпил все до дна и забросил бутылку в озеро. Бутылка попробовала плыть, но втянула роды внутрь и осталась стоять, покачиваясь.

— Мне нужно было вернуть ее в киоск, — сказал Пелтола.

— Я отнесу ее, — пообещал парень. Он насобирал камешков и начал метать в бутылку. Он стрелял прямой наводкой. Бомбы падали вдалеке, хотя метал он с близкого расстояния. Огневой налет было интересно наблюдать. Он метал до тех пор, пока не добился своего: бутылка разбилась вдребезги. Смешались круги на воде. Парень вытащил мопед из песка и подъехал к киоску. Он прислонил мопед к стенке, вынул из корзины на углу киоска пустую бутылку и поставил на стойку.

— Ребенок теперь идет спать, — сказал он продавщице. — Отец приказывает, и мать его поддерживает. И дядя идет спать. — Он вернулся к мопеду и поднял руку. — Не собираюсь устраивать неприятности маленькой девочке. Я удаляюсь. Кому шепнуть словечко?

— От меня?

— Я могу разузнать. Как зовут?

— Мне все равно.

— Скажи это имя, я наколю его на своей груди.

— Туула Суома.

— Не зли меня.

— Кто это? — спросила черноволосая. — Про кого вы говорите?

— Про тебя, любимая, — ответил парень, — мы не называем настоящих имен.

— Я слышала, — сказала девчонка, — ее имя Туула Суома.

— Что еще ты про нее знаешь?

— Работает в деревенской лавке.

— Это которая?

— Может, та, новенькая.

— У которой волосатые ноги?

— Ничего не волосатые.

— Я против солнца смотрел. Все как есть в шерсти!

— Волосы можно удалить, есть такое средство, — сказала девчонка.

— Нельзя удалять, — сказал парень. — Кое-кто любит тереться о них щеками.

— Она замужем, и у нее нет волос на ногах.

— Мы говорим о разных людях, любимая.

— Ай, какой ты! Ее муж водит рейсовый автобус,

— Ты ездила?

— Нет.

— С чего ты взяла, что это ее муж? Показывал кольцо? Было оно у него?

— Было.

— Где?

— На пальце.

— Не то говоришь. Видала ты водителей автобусов с кольцом на пальце?

— А вот и видала.

— Малышня все знает. Матери говорят, не говорят, а они все дела знают. Эй! Я отправляюсь сейчас, чтоб грудь старой мамы не разрывалась.

Он сел на мопед, выпрямив спину, покатил. Он умел это делать.

Третий парень из компании на крыльце встал, сделал знак белокурой девушке и пошел на берег, в сторону озерной дали. Руки его свисали и покачивались как придется. Девушка следовала метрах в десяти за ним. В ее походке не было ничего женственного, она топала всей ступней. Нелегко ей придется, пока не выучится ходить на высоких каблуках.

Они были брат и сестра. И очень похожи, если не считать того, что парень был больше похож на девушку, чем девушка на него. У берега их дожидалась лодка, обросшая зеленым мхом. Парень толкнул ее в воду, и девушка впрыгнула в нее ножницами. Она просеменила на корму и уселась там. Парень взялся за весла. Вставил в уключины и начал тянуть. Он повернул лодку так, чтоб виден был мыс. В его взгляде на берег было сожаление — по крайней мере так представлялось Пелтоле. Парень набирался здесь впечатлений и увозил домой еще один прекрасный летний вечер. Забывшие все отец и мать получат свою долю от этого вечера, они нуждаются в том, чтобы иногда поговорить о чем-нибудь им понятном.

ЧЕРНОВОЛОСАЯ

Черноволосая девчонка спустилась с крыльца и встала перед ним, расставив ноги циркулем. Пробуя начертить на земле круг, она поворачивалась вокруг своей оси. Подняла с земли фантик, разгладила и отбросила. А потом соединила ноги и принялась скакать вперед. Это были умелые скачки, и достигали они двадцати сантиметров в длину. Она раскраснелась, точно пришла из бани, а не с крыльца киоска. Волосы надо лбом норовили курчавиться и встали торчком. Потом девчонка нашла способ подобраться поближе к Пелтоле, но так, чтобы это казалось движением назад. Она шла боком, подпрыгивая, и ударяла пятками в воздухе. И проделывала это так умело, что только маленькие камешки шуршали. И хотя она была плотной, но легкой, казалась невесомой, как гимнастка на снаряде. Глядя на ее широкую шею и ямочку между ключицами, на округлые руки и лодыжки, приходило на ум, что все это сделано из самого чистого материала как снаружи, так и внутри, без всяких изъянов, Ее джинсы хорошо облегали поясницу и икры. Она совала руки, в карманы, но не могла их там удержать. Принялась выщипывать ворсинки из одежды. Пелтола стоял отдыхая, левая нога впереди, и надевал фуражку. Он приспосабливал ее с полчаса. Это была странная фуражка, никогда она не сидела на голове честь по чести. Она была нового фасона, с длинным козырьком. Кто-то там выдумывал, какой длины нужно сделать козырек, чтобы лица совсем не было видно. Человек становился смешным. Странно, но никто не смеялся. Никто еще не заметил, что в армии теперь такие фуражки. На карикатурах и на парадах у солдат каски. Если бы на них были такие фуражки, карикатуры не смешили бы, картинки парада вызвали бы у Пелтолы скверный комплекс фуражки. Время от времени он снимал ее, открывая свои светлые волосы, спутанные, как перья у старой курицы на сильном ветру, но снова надевал, чтоб не казалось, что разговаривает с малолетними с фуражкой в руке. Сквозь блузку у девчонки просвечивала грудь, она не носила лифчика, она еще и не нуждалась в нем. Пелтола не придумывал, о чем с ней толковать, но ему хотелось поболтать о чем-нибудь постороннем, не связанном с недавним разговором.

— А вы знаете Туулу Сулома? — спросила девчонка.

— Она — Суома.

— Ай, как неладно! А я как ее назвала?

— Сулома.

— А это кто?

— Да, верно, тот пастор, у которого рак.

— Нет, я знаю, — сказала она. — Тот — Сурма-ахо. А если он не придет, что ты будешь делать?

— Кто?

— Тот полковник.

— Буду ждать.

— Но если бы он вообще не пришел, что бы ты сделал?

— Наверно, приспустил бы флаг.

— У тебя есть флаг?

— Есть.

— Это финский флаг?

— Военный.

— Отец сделал шест для флага и красил его на пристани. Он и сейчас там на козлах.

— Вы живете поблизости?

— Да, в имении.

— Тут и такое есть?

— Отсюда не видать.

— Настоящее имение?

— Мой отец — главный управляющий там.

— Доходное дело?

— Что?

— Это хороший бизнес?

— Не знаю. Они бы дали мне проредить два участка сахарной свеклы, но я не взяла. Я одна не могу. Другие еще малышки. Если б Мээри взялась со мной вместе, я могла б начать. Мы шли бы рядышком и беседовали. Прошлым летом у нас была Сииско Лихавайнен, мы пололи втроем и болтали, выдумывали всякую всячину. Один мальчишка влюбился в эту самую Сииско. Вечно торчал на поле — сидит у канавы и смотрит, как мы прореживаем... Хватал выполотую рассаду с земляной кучи и кидал в Сииско. Это, по-моему, не дело. Якке Ниеминена знаешь?

— Нет.

— Это был он.

— Куда ж он девался?

— Не знаю. Исчез. Арвола сказал, что если не хватит рассады, он заплатит по низшей таксе. А Якке был нескладный, ничего не говорил, только сидел. У нас была сахарная вода в бутылках, и он всегда пил из наших бутылок. Потом он клал какие-то таблетки в бутылку Сииско, ее начинало ужасно клонить ко сну. Она говорила, что определенно это было снотворное. Мы пробовали, и на вкус это было как обычная наша вода. У этого Якке была колода карт, и он раскладывал пасьянсы на краю канавы. Ветер сдул у него одну карту, она упала возле меня, а я спрятала, присыпала землей. Якке начал ругаться, что теперь вся колода негодная, и стал говорить, что Сииско украла карту. «Нет», — сказала Сииско и пожаловалась Арволе, что Якке мешает нашей работе, портит рассаду и швыряется комьями земли. Арвола приказал ему уйти, но он не слушался. Он делал вид, что уходит, но как только Арвола шел домой, тотчас возвращался обратно. Арвола доложил хозяину. Тот примчался на машине, на ужасной скорости, так что Якке никуда не успел скрыться. «Иди-ка прокатиться, молодой человек, — сказал Линдберг Якке, — будешь открывать и закрывать двери, устроим показ мод».

— Врал?

— Он много раз устраивал показ мод себе самому, вызывал манекенщиц.

— Кто ж этот Линдберг? Коммерсант?

— Нет. Владелец этого имения.

— И что же, был настоящий показ мод?

— Да.

— И настоящие манекенщицы? Из Хельсинки?

— Да-а. Семь: четыре белокурых, три темноволосых. Те, светлые, вытравили себе волосы до белизны. Они представляли летние моды, а темные показывали весенние.

— А вы смотрели?

— Нет. Он не пускает женщин смотреть.

— Кого же пускает?

— Тех, с кем он пирует.

— Ага-а.

— По-моему, манекенщицы не бывают красивыми.

— Конечно. Всегда ищут уродливых, совершенно верно. Будь они красивы, никто бы не стал смотреть наряды, все бы пялили глаза на женщин.

— Это наряды делают их такими красивыми. Они меняли их в зале, я смотрела. Переодевали юбку за тридцать секунд. Они засекают время.

— Вы были там?

— В соседней комнате. Я помогала им, держала зеркало внаклон. Боялась, что упаду, так голова кружилась. Сущая правда.

— И что же, купил Линдберг новые модели?

— Нет. У него полным-полно платьев старых фасонов. Он хотел, чтобы и их показали, но манекенщицы не захотели. У них было такое правило — показывать модели только своего ателье. Когда манекенщицы ушли, он и говорит, что если я надену платье из его запасника и покажу другим, он даст мне марку. Я получила двенадцать марок за показ.

— И чем все кончилось?

— Гости Линдберга ужасно высмеяли все платья, а я была прямо врастяжку после этого. Их очень трудно надевать, потому что они малы. И тогда было жарко, я страшно потела. Потом они вызвали из Лахти такси.

— Сюда?

— Когда такси приехало, они спросили, был ли в Лахти дождь. «Нет, — говорит таксист, — но не знаю, как сейчас». Пятьдесят пять марок взял. И спрашивает — кто поедет? Линдберг и говорит — никто. Таксист спрашивает, для чего же его вызывали? А они говорят — для развлечения. Таксист пригрозил позвонить в полицию: мол, его вызвали шутки ради, у других, может, какие срочные поездки, а тут гоняют зазря. Но они говорят — его машина им не подходит. Говорят: «Пришлите самую лучшую машину, какая есть в Лахти». Таксист обещал, но машина так и не пришла.

— Хозяин, что, тронутый?

— После одного случая стали замечать. С того раза началось.

— Что ж он выкинул?

— Его обвенчали в воскресенье вечером, а наутро его жена сбежала. И гости-то не знали про это. Она взяла его машину и укатила. Линдберг всем говорил — она спит. Закрыл на замок дверь на лестницу, так что никто попасть не мог, когда захотели пойти будить ее. Они пели ей серенады на крыльце. Линдберг сказал, что она такая стеснительная, не хотела, чтоб ее кто-нибудь увидел. А что жена сбежала, никому не сказал. Тогда его родственники начали спрашивать, где она раньше была, а он говорит — в Испании. Открытки им показывал, что она ему из Испании посылала, да они были четырехлетней давности, он везде изменил год. Потом жена стала покупать холодильники, а счета посылала ему. Она накупила их двенадцать штук. Должно быть, своим знакомым дарила. Линдберг за холодильники заплатил, но ее притянул к суду и потребовал развода. Он получил его, ведь они вместе прожили всего-навсего четыре часа. Жена требовала с него алименты: тысячу марок в месяц, пять тонн пшеницы и две тонны ржи в год, но суд не согласился. Потом она подала на него в суд за нарушение нравственности. Обвинила его в том, что он принуждал ее к оскорбляющим нравственность действиям: заставил ее надеть грязную одежду поденщицы, курить табак и ругаться. Полиция взяла Кусти Рантанена в свидетели. Жена говорила и настаивала, что он был тогда в комнате и читал вслух из Библии неподходящие места и еще из каких-то других книг. У Линдберга были книги, запрещенные в Финляндии, и Рантанен тоже их читал. Полиция забрала книги и унесла с собой.

— Захватывающе! Ну и дальше что?

— Суд приговорил Линдберга к уплате семи тысяч марок в возмещение убытков.

— Его посадили?

— Нет, потому что это произошло не в общественном месте. Тебе нравится водить машину?

— Не думаю про службу с такой точки зрения.

— Ты из Хельсинки?

— Да.

— Тебе нравится жить там?

— Я там родился.

— И на гражданке водишь машину?

— Нет. Я продавец в мебельном магазине.

— Брось ты...

— Это тонкое дело.

— Трудно?

— На каждую вещь есть рекламный листок, там фотоснимок, и размеры, и цена, и указания по уходу за материалом.

— И у дверей продаешь?

— Случается.

— Разве это не увлекательно?

— Одна баба, да и не такая уж и баба была... Я чуть не попал к ней в заложники. «Посмотрите-ка, чего здесь недостает?» — говорит она мне. Усадила и угостила кофе. Приятель сидел на дворе в машине, дожидался. А она трещит без умолку. Я уж было хотел подавать из окна сигнал бедствия. Только как очутилась на столе бутылка ликера, я сдался. Вот так и письмо в бутылке пришло. Мы меблировали все жилище, две комнаты и кухню, заново. Она держала шнур за один конец, я за другой. Шнур длиной в метр. Подошло пять часов, приятель просигналил и уехал. Такая была светловолосая, тощая дамочка. Руки у нее сами по себе, ноги топтались на месте, волосатые ноги, сквозь чулки видны волоски при электрическом свете. Мы говорили только о мебели и устройстве комнат, — четыре часа. Тут хоть что можно высказать, все решительно — и одними названиями мебели. Верите ли? Такие бабы бывают, они получают высшее удовольствие лишь оттого, что отнимают попусту четыре часа; за это время всякое могло случиться, да не случается. Это чистая психология. Другое им ни к чему. То же самое и при продаже. Психология. Если с ними заигрывать, нахваливать, настойчиво предлагать, они всегда уходят. Они думают, что так полагается продавать. Которые ленивы, и безразличны, и еле копаются у себя на работе в каких-то бумагах, те приходят покупать, чтоб покомандовать, а тебе надо слушаться. Надо показать им сначала мебель подешевле, чтобы они этим оскорбились, — они покупают дороже своих возможностей только из-за этого. Там я изучаю психологию и узнаю людей. Я шел на пари, что могу продавать вещи без единого слова. Приятели зашлись смехом, держались за ножки стола, чтоб не упасть. Я только покачивал головой, складывал ладони, и если она спрашивала о чем-либо, только улыбался покрасивее. Она сама стала считать себя дурочкой, эта дама. «Не сделала ли я глупость? — спросила она. — Этот стол качается; что скажет муж, он убьет меня, ай-ай-ай». Она плакала, когда получала оплаченное.

— Где вы там проживаете? — спросила девчонка. Она начала говорить «вы» так же, как начинают тыкать, когда достаточно навыкались и чувствуют, что предмет разговора иссякает.

— На Пенгеркату.

— Ага. Солнце село, — заметила она.

Она отошла на полметра назад, на место, которое высмотрела заранее. Ее белая блузка была хорошо видна, это была единственная светлая точка. Тут можно было бы сделать снимок. Она опять сделала шаг назад. Теперь ее можно было видеть всю, а можно и в три четверти.

Продавщица убрала в киоск пустые бутылки и замкнула дверь. Черный жестяной ящик поставила на камень. Тут, конечно, была дневная выручка. Она взяла его под мышку, поднялась по ступенькам на двор кооперативной лавки и скрылась за углом. Она была еще так мала, что не возбуждала никаких мыслей. Она сейчас даже не пробуждала предчувствия привлекательности. Через четыре года, может статься, она будет королевой на этом мысу. Тогда она сможет выстроить мальчишек в шеренгу по росту и смеяться, но сейчас она была вроде старой невольницы: получала что дают и делала что приказывают. На ней была юбка — тряпка до половины бедра, ноги босые, грязные. По вечерам она тайком развлекалась чирканьем спичек. Она вернулась со своим черным ящиком, открыла дверь киоска и вошла внутрь, потом, оставив дверь открытой, пошла высматривать на озеро — там нашлись клиенты.

РАДОСТИ СУПРУЖЕСТВА

Лодка была далеко, она приближалась, вода морщинилась за ней. Там было столько народу, как в кулаке, если смотреть со стороны ладони. Весла поднимались и опускались отвесно. В верхнем положении они приостанавливались, в воде задерживались. Заход солнца покончил с явлением, называемым перспективой.

Пелтола подтянул куртку и передвинул складки со спины на бока. Лодка была все еще далеко. Он подошел к кромке воды встречать ее. Под водой светлели большие камни и канат, с мужскую шею толщиной, зеленый, склизкий, волосатый канат, другой конец которого терялся в сумраке воды. Тот невидимый конец, конечно, давно помер и сгнил, а этот, прибрежный, не знал ничего и пытался плыть. Лодка казалась наверху, если нагнуться и смотреть на нее снизу, у кромки воды. Полковник греб, дама сидела на корме, а дети сложены на носу — два мальчика и девочка. Мальчики поменьше девочки, но у них то преимущество, что их двое. Они белоголовые, девочка и дама — темные, полковник — серый, как плац перед казармой. Вода бежала вдоль весел и капала в озеро. Полковник взял направление и сделал последний рывок.

— Остерегайся камней, дорогой, — сказала дама. «Дорогой» означало — Силтанен.

— Камни не мешают, — ответил полковник. (Лодка шла выше камней.) — На этом берегу их нет,

— Днем еще были, когда ездили в лавку.

— А теперь нет, — сказал полковник.

— Отец знает все, — заметила дама, — именно про камни.

Пелтола ухватился за нос лодки и попробовал подтянуть, но не смог. Они еще посидели в лодке на своих местах, прежде чем начали двигаться. Тишина воды и земли связала их. Это был пятисекундный канат. 37° по Цельсию растопили его.

— Погодите, сперва облегчим лодку, — сказал полковник Пелтоле.

Он поднялся и ступил в сапогах в воду. Потом опустил в озеро и свои водонепроницаемые часы, но выдернул их, прежде чем они успели хлебнуть воды. Второй сапог остался сухим.

— Отец промочил ногу, — сказала дама.

— Какую? — спросил полковник.

— Левую.

— Ничего подобного.

— Отец ступил в воду, — пропела дама.

— И не думал, — ответил полковник посмеиваясь.

Дети выскочили из лодки, мальчики помчались к машине, девочка отстала.

— Сиди там, вытащим сначала на берег, — велел полковник супруге.

Пелтола тянул за правый край лодки, полковник — за левый. Его рука на борту выглядела так, будто она могла быть чьей угодно рукой или почти чьей угодно. Но татуировки — финского льва — на ней не было.

Полковница встала и пошла мелкими шажками, словно девушка-недотрога по цветочному лугу, опустив взгляд как можно ниже к земле. Она согнула запястья, как для поцелуя, и встала на носу лодки. Она была стройна, осаниста и красива, настоящий идеал офицера. Брови — узкие и высокие дуги, как будто черная чайка летит. Прямые черные волосы подвязаны в виде конского хвоста обрывком манильской бечевки. Волосы так туго натянуты, что на них можно было бы играть, как на гитаре. Полковник умел на них играть. Женщина спрыгнула через край лодки легче, чем через веревочку.

Тем временем дети добежали до машины, открыли двери, забрались внутрь, включили мотор, беспрерывно сигналили, заляпали стекла окон отпечатками ладоней, завертывались по очереди в плед на заднем сиденье, пугали друг друга, зажигали и гасили внутреннее освещение, ослепляли фарами противоположный берег и мигали ими туда. Мотор работал все время, и машина подпрыгивала, но не трогалась с места. Они включили «дворник» и визжали в восторге, когда тот брызгал водой.

Полковник вел жену по склону вверх, правая рука на ее талии, левой рукой он нес ее правую руку. Они шли медленно, в такт музыки свадебного марша.

Дети заползли под машину прятаться. Полковник и его супруга одолели склон и ступили на сыпучий песок. Он замедлял их шествие. Дети вылезли из-под машины и стали насыпать обеими руками песок на заднее сиденье; они там построили замок, который девочка украсила маленькими камешками.

— Достаньте из лодки чемодан и сумку, — велел полковник Пелтоле.

Черноволосая девчонка стояла метрах в трех от машины, как раз на прямой между машиной и лодкой. Пелтола хотел обойти ее справа — девчонка уступила дорогу слева. Они столкнулись. Пелтола пошел слева — девчонка посторонилась вправо. Им бы надо стоять спиной друг к другу, тогда бы направления были правильными. Пелтола обеими руками обхватил ее за талию и отвел на два шага в сторону. Если бы она была совсем маленькой девочкой, он бы ее поднял. Но она была не так мала. Не хватило бы сил ее поднять.

Под мягкой одеждой девчонки был крепкий пояс, это чувствовалось, как прикосновение ко дну в прибрежной воде, там, где мелкий песок.

— Болван, — прошипела она.

— Стояли неладно, — объяснил Пелтола. — Извините.

Полковник с супругой подошли к девчонке.

— Сам стоял, — буркнула она. Нечаянно она оказалась в роли маленькой девочки. Поклонилась полковнику и его жене. Казалось, будто она присела на низенькую скамеечку. Потом, подпрыгивая, побежала вверх на горку, два раза подпрыгивала на одной ноге, потом на другой. Мелкие камешки звенели под ее ногами. Она шла, как с бубенчиком на шее. Только на горке пошла как взрослая и принялась горланить:

Одному всего один,

А второму двое.

Третий сам уходит прочь,

А четвертый малый.

Пятый прыгнул в яму.

Шестой упал в море.

А седьмой бездельник,

А восьмой дерется,

Весь в крови плетется.

Десятый не знает,

Вслед за ним знакомый.

Двенадцатый мимо,

Следующий тоже.

Всех не перечислишь.

Поп идет по тропке,

И несет он пробку,

Хэй-ю, хэй-ю...

Пелтола взял из лодки чемодан и сумку. Чемодан из черной искусственной кожи показался пустым, сумка — тяжелой. Она была полна камней величиной с кулак, собранных на берегу Пяйянне. Пелтола убрал все в багажник. Госпожа сидела впереди, на месте шофера, и вытряхивала из ботинок песок. Потом она швырнула их к лодке. Они застряли на верхушке обрыва. Песчаный замок потек на пол. Мальчишки поспешно стали рушить его сами и в четыре руки рассыпали остатки по полу. Дочка повисла на отцовском офицерском ремне и просилась в поездку.

— Уже десять часов, — сказал полковник, — вам пора спать.

— Господи, неужели десять? — ужаснулась его жена.

— Даже шесть минут одиннадцатого, — поправил полковник, посмотрев на ручные часы.

— Ужасно, — сказала она, — как быстро время-то идет. Не поспеваешь за ним.

— Папе уже надо ехать. Папе нужно быть утром вовремя на работе в Главном штабе, — объяснял полковник дочке.

— Хоть немножко проедем! — просила дочка.

— Ну, немножко можно, — согласился отец.

Девочка торопливо полезла в машину, как на дерево, но сыновья выскочили оттуда и побежали как можно дальше от родителей, чтобы показать свою смелость и самостоятельность.

— Мальчики! Если хотите прокатиться, ступайте в машину! — позвал полковник.

— Это еще что такое? — возмутилась мать. — Идите сюда сейчас же!

— Родительского авторитета недостаточно. Позовите-ка вы, может, послушаются, — сказал полковник Пелтоле.

— Идите быстренько сюда, в машину!

— Погромче! — подсказал полковник.

— Скорей сюда, в машину, она отходит!

— А здесь остановка! — крикнули мальчишки в ответ.

— Ладно, — сказал полковник жене, — видала, что придумали?

Полковник пошел к жене на заднее сиденье. Пелтола занял свое место и мысленно произнес молитву: только чтобы все в поездке обошлось хорошо, остальное неважно. Он отъехал назад метра на два и поднялся с берега на горку, где была лавка. Остановился около мальчиков и открыл переднюю дверь. Полковник открыл заднюю.

— Мужчина тут есть, надеюсь? — сказал полковник. — Последите, чтоб та дверь не открылась.

Пелтола захлопнул дверь и щелкнул замком.

— Мальчиков нельзя пускать одних на пристань, — сказал полковник.

Пелтола удивленно обернулся к нему.

— Если они упадут в озеро, тотчас наглотаются воды, и это sluut[39]. Они не умеют задерживать дыхание. Они еще ничего не умеют удерживать.

— Нельзя же их посадить на привязь, — сказала жена.

— Я не это имел в виду, — отозвался полковник, — дорогая, — добавил он.

Она всхлипнула и наклонилась к мужу. Поскребла ногтями грудь его мундира. Потом выпрямилась и попробовала рассмотреть в свете окна свои ногти.

— Ноготь, черт такой, сломался.

— Не стирай сама, — сказал полковник.

— Не буду.

Машина стояла. Пелтола не знал, было ли намерение завершить здесь эту поездку-провожанье символически, или надо по-настоящему ехать куда-нибудь.

— Ну так что мы будем делать дальше? — спросил полковник.

— Проедем немножко, чтобы доставить им удовольствие.

— Проедем, — согласился полковник, — теперь ведь лето и вечер.

— Поедем вперед, господин полковник? — спросил Пелтола.

— В машине какая-нибудь неисправность?

— Нет, господин полковник.

— Отчего же тогда не поехать, — сказал полковник.

— Он спросил, поедем ли мы вперед, — напомнила ему жена. Они всегда говорят за солдата.

— Я это слышал, конечно, — сказал полковник.

— Куда я свои ботинки девала, не под передним сиденьем? — спросила жена. Она хотела отвлечь мужа. Она опасалась возникновения военной ситуации.

— Здесь нет, госпожа бросила их на берег, — сказал Пелтола.

— Как?

Пелтола не решился повторить фразу. Она звучала жутковато уже и в первый раз. Супруга полковника не станет делать ничего подобного, она не будет швырять ботинки на берег. Она может разве что смотреть на берег и прогуливаться там. Пелтола поехал медленно и осторожно. Это ошибочное представление: когда едешь медленно, едешь беспечно.

— Побыстрей! — попросил сидящий рядом старший мальчик.

Пелтола прибавил скорость.

— Еще быстрей! — потребовал мальчик.

Но Пелтола сбавил скорость. Они были в низине и поднимались на горку, где почта. В помещении почты был свет. Почтовый служащий читал письмо сквозь конверт, держа его против лампы. Услышав шум машины, он принялся обмахивать письмом побагровевшее лицо.

— Не забывай писать, — напомнила супруга полковника.

— Я пишу каждый день.

— Нам.

— Вам.

— Не посылай открыток, их прочитывают,

— Не пошлю.

— Снег! — сказал мальчик постарше.

В свете фар зелень казалась белой.

— Где? — спросила мать.

— В Гренландии, — отозвался полковник.

Мальчики начали колотить ногами. Что? Дверь машины.

— Дверь заперта? — спросил полковник.

— Так точно, господин полковник.

— Как вы попадете обратно? — спросил полковник.

— Откуда, господин полковник? — спросил Пелтола.

— Выньте затычки из ушей, я не вас спрашиваю.

Пелтола снизил скорость. Свет фар скользил то по верхушкам берез, то по сторонам дороги. Фары освещали все, кроме дороги.

— Не довольно ли? — спросил полковник.

— Довольно, — согласилась госпожа.

— Нет, нет, не довольно! — в один голос отозвались сыновья.

— Хватит уже, — помедлив, сказала дочка. Она воспользовалась длинной паузой, чтобы голос ее был услышан.

— Киса, — пробормотал младший.

— Ужас какой, остановимся немедленно, — сказала госпожа.

— Что случилось? — спросил полковник.

— Он хочет пи́сать, — пояснила жена.

Пелтола остановил. Она вышла из машины и стала дергать переднюю дверь. Пелтола просунул руку между мальчиками и открыл ее. На его запястье нацарапали гвоздем кошку, и что-то мокрое попало ему на руку.

— Выходи.

— Надо слушаться маму, — сказал полковник, — мать у нас — генерал-майор.

— Он не сказал «пи́сать», он сказал «киса», — объяснил старший мальчик.

— Безразлично, что он сказал.

— Не употребляй эти методы Аушвица[40], — сказал полковник.

— Как тут взяться, — сказала госпожа, — не могу закрыть эту дверь. Они руки прищемят.

— Давайте вы, — приказал полковник Пелтоле.

Пелтола вылез и обошел машину спереди. Он подтолкнул правой рукой мальчиков подальше, а левой закрыл дверь. Он вернулся на место, захлопнул дверь, и они поехали. Были сумерки, березы казались перевернутыми вершинами вниз.

Пелтола не узнавал дороги, по которой недавно ехал сюда. Это была другая дорога. Все спуски с пригорков были теперь подъемами, подъемы — спусками, и там, где дорога поворачивала налево, теперь свертывала вправо, и наоборот. Он ехал как в зеркале. У баньки было достаточно времени, чтобы докатиться туда, куда нужно, если такое вообще может когда-нибудь добраться до места. Он настолько сомневался в этом, что если б на дороге начали попадаться бревна, это не испугало бы его. Свет фар вырывал из тьмы неожиданности, проникая то туда, то сюда, как будто кто-то брел во мраке леса с карманным фонариком и искал ключи. «Это не кончится никогда», — думал Пелтола.

— Пи́сать хочу! — запросился младший. Столько времени прошло, пока он осознал это. Пелтола остановил машину. Мать вышла и открыла дверь с той стороны, где сидели мальчики.

— Дверь-то не на запоре, — заметил полковник.

— И ты пойдешь? — спросила мать старшего.

Она отвела сыновей в сторону, примерно на метр от машины, приказала: «Писайте туда», и заботливо повернула их обеими руками за плечи.

— И нет, — сказал старший, — там, на свету. '

Им хотелось увидеть струю в свете автомобильных фар. Мальчики вернулись к машине, каждый к своей фаре, и стали мочиться.

— Ужасные, — сказала девочка и закрыла глаза, — разве они не ужасные?

— Господа так не делают, — укорил полковник. — Подумайте, что, если бы Маннергейм повел себя так?

Мальчишки обмочили фары, уж это они сообразят!

— Ну, теперь в машину, — распорядилась мать.

Мальчики влезли. Она сама закрыла дверцу — так она расхрабрилась. Потом села на свое место и прислонилась к полковнику.

— Идиллично, — сказала госпожа.

— Думал то же самое, — пробормотал полковник.

Свет в машине стал ярче. Младший сын уснул сидя.

Старший тер глаза. Девочка была ни то ни се. Госпожа засмеялась и почесала свои голени.

— Холодно? — спросил полковник.

— Муравей пробежал по ноге.

— Не может быть. В машине нет муравьев.

— А как муравей пробежал по ноге Петри! Вот он перепугался тогда! Вбежал и орет во все горло. Я спросила, что за беда? Он был так потрясен, никак не мог сказать, что случилось. Потом сказал. Муравей перебежал на меня. Мальчик был в совершенной истерике. Так испугался крошечного муравья, подумай только!

— Потому ты и смеялась? — спросил полковник.

— Разве я смеялась? Не начинай сейчас опять.

Они были посередине деревни, у кирки. Мороженщица ушла, но оставила тележку у дороги. Возле кооперативной лавки была стоянка такси. Там пустовала машина. Пелтола решил затормозить. Оба мальчика спали как придется. Старший во сне скреб ногу младшего, — может, думал: моя нога. Чесанье не прекращалось. Младший бормотал. Девочка не спала, она держала голову очень прямо.

— Ну так, — сказала госпожа, — поедем-ка мы на такси.

— На такси? Тут же у нас бесплатное такси, — сказал полковник. — Поедем обратно к пристани.

— Это, конечно, неплохо, не нужно пока будить мальчиков.

Пелтола подумал, что с таксистом поступили несправедливо, но его утешало, что тот ничего об этом не знал.

Пелтола повернул машину на самом широком месте, между лавками. Фары осветили лавки внутри и вывели черные тени вдоль стен, наклоненные вправо. Потом лучи пошарили в отдельных комнатках подальше и среди дворов замерли, высветив молодую пару на обочине. Они отделились друг от друга, девушка повернулась спиной. Парень пытался закурить.

Чтобы мальчики не упали с сиденья, Пелтола ехал осторожно. Отблески фар поворачивались медленно, как спящий в кровати. Временами они устремлялись на то же самое место, уточняли картину, сужали и приближали ее. Жена ощупывала лицо полковника. Он взял в рот ее пальцы и удерживал их.

— Вот так так, — заметила девочка, — мы едем обратно.

Мать хихикнула.

— Папа, мы едем обратно, — повторила девочка.

Машина шла, как парусник при попутном ветре, беззвучно покачиваясь. Порой она осторожно замирала на месте, но никто этого не замечал. Когда Пелтола это обнаруживал, она начинала двигаться. Полковника можно было бы казнить, изнасиловать его жену, задушить детей, и они ничего бы об этом не знали, только надо суметь проделать все это как можно медленнее, недели так за две; но такие чары держатся только до того, как их начнешь замечать. Жена вынула свои пальцы изо рта полковника и вытерла их о спинку сиденья.

— Приехали? — спросил полковник.

— Да, господин полковник, — сказал Пелтола и остановил машину поближе к лодке.

— Спасибо, что прокатили, — поблагодарила полковница и вышла наружу.

Пелтола обошел машину и открыл вторую заднюю дверь. Девочка пошла к нему на руки. Он поставил ее на землю.

— Мальчиков будить? — спросила полковница.

— Перенесем их в лодку, — сказал ее муж и вышел из машины. Он поднял сына с переднего сиденья и взял его на руки. — Возьмите вы старшего, — велел он Пелтоле.

Пелтола взял. Тот побрыкался у него на руках, но успокоился, когда хватка окрепла. Госпожа нашла свои ботинки на обрыве; один за другим все спустились к лодке.

— Садись на корму и возьми Петри на руки, Кирси сядет на нос и возьмет Якко.

— Кто гребет? — спросила жена.

— Нижеподписавшийся, — сказал полковник.

— Этого я что-то не понимаю.

— Посторожите-ка мальчиков. Если они проснутся, то свалятся за борт. Не сообразят, где находятся. Оттолкните лодку.

— Есть, господин полковник.

— Конечно, мы бы справились, — сказала мать. — Кирси охраняла бы мальчиков.

— Сейчас так темно, вот наскочите на камень и утонете.

— Здесь же нет никаких камней, — проговорила госпожа.

— В Пяйянне полно камней, — сказал полковник, — раньше здесь были пороги длиной сто двадцать километров.

— Кто вернет нам лодку? — спросила супруга.

— Та, кто про это сейчас спрашивает.

— Теперь я понимаю, — сказала она.

Пелтола оттолкнул лодку от берега и пошел к машине; он закрыл все двери, за машиной справил нужду и сапогом нагреб сверху песку. Потом вернулся на край обрыва. Лодка была еще всего в трех метрах от берега.

Земля была черной, вода белой. Кильватер лодки был черной лыжней на белом снегу. Круглые следы весел рождались одновременно по обе стороны, как следы лыжных палок. Лодка покачивалась, словно пустая бочка. Около киоска было неспокойно, как будто лесок за киоском стремительно надвигался, но белое здание кооперативной лавки было ясным, как свидетельство об окончании народной школы. Его широкий фронтон с двумя шестистекольными окнами был невозмутим. На окнах стояли цветы в горшках. За ними скрывалась невидимая женщина, снявшая с себя всю одежду. Травы и листья исходили благоуханьем, благоухали и пыль, и песок на дороге и на дворе. Пыль еще не осела на землю. Крохотные песчинки держались в воздухе. Лодка вошла в тень островка, ее кильватер стал из черного белым.

Пелтола прошел от киоска к самой воде и попробовал ее рукой. Она была теплой. Он вымыл руки и вытер их о штаны. Вошел в машину и заметил, что видит отсюда то же, что и снаружи. Он растянулся на переднем сиденье и высунул ноги в окно. Невидимая женщина вышла во двор, но держалась за домом. Это была светловолосая, крепко сколоченная женщина, привыкшая к ботинкам на низком каблуке. У нее были дряблые ягодицы, обвисшие груди и могучий подбородок. Она не смотрела сюда. Она могла прийти и затеять любовную игру. Пелтола задерживал дыханье и прислушивался. Было похоже, что кто-то со стуком опустил крышку. Пелтола сел и выглянул из окна: на пристани было пустынно. Все казалось белым, как на летнем фотонегативе. Пелтола ткнул руки в карманы штанов и с трудом разместил их там. Он начал делать фильм. Фильм все время рвался, но он склеивал обрывки слюной.

ФИЛЬМ ПЕЛТОЛЫ

Женщина — кинозвезда; она беленькая, веснушчатая, такая красивая, но почти что уродливая, не разберешь. Она сидит в погребе на ящике и грызет чеснок. Потом берет из картофельного ларя землю и втирает ее в волосы и лицо. Она трет морковку об пол и вертит ее в ладонях. На ней старушечьи лохмотья. Чулки рваные и свисают. На голову она натянула самую изношенную скатерть, в которой гости прожгли сигаретами дырки, залили виски, коньяком и кофе. Она сидит вместе с другими женщинами дома. Они ее не знают. Они грозятся выгнать ее из погреба, но у нее есть ключ — ключ от квартиры кинозвезды. В погреб вваливаются вражеские солдаты. Лучи карманных фонариков старательно шарят по погребу. «Missis, kam hiö!»[41], — говорят они. Врагов — десять. Они грубые вояки, но они в затруднении, если их никто не злит. Тогда они наливаются злобой сами. Но штатские не произносят ни слова, они даже пробуют казаться довольными и дружелюбными. «Полно старых баб, — говорят солдаты. — У нас матери дома». Они видят, что кинозвезда — молодая женщина, и говорят ей: «Kam hiö». Они произносят плохо, они выучили это по кинофильмам. Они визгливо приказывают идти и уводят ее. Девушка знает их язык и начинает говорить своим приятным голосом. Она показывает им ключ и сообщает, что это ключ от квартиры кинозвезды. Ведет солдат в верхний этаж и открывает им дверь. Солдаты разбивают ногами столы и стулья вдребезги. Они знают, что были бы смешны, если б уселись на эти стулья. Сидящий на стуле солдат смешон. Они срывают со стен картины, швыряют на пол и наступают на стекла. Они брезгуют всем, что не имеет ценности. Они не делают снимков и не дают другим их делать. Для них все иллюзии — дело прошлое. Они признают лишь то, что есть. Они возвращают миру ощущение подлинности. Они хватают украшения из шкатулки кинозвезды, которую девушка достала из корзины с грязным бельем. Они тянут на спичках жребий, кому достанутся настольные часы в золотой оправе. Они швыряют цветочные горшки на персидский ковер и втаптывают в него землю. На стенах снимки кинозвезд. Мужские портреты они бросают в угол, но женские присваивают и прячут во внутренний карман, за Евангелие в жестяном переплете. Они открывают шкаф с коньяком и винами, делят между собой бутылки и усаживаются на полу. Кому досталась бутылка вина — пьет вино, кому бутылка коньяка — пьет коньяк. Они разделились на две компании. Компания пьющих вино становится меланхоличной и начинает вспоминать школьные годы. Они снимают каски и бережно опускают на пол рядом с собой. Пьющие коньяк затягивают ремни потуже и хвастаются своими военными похождениями. Подкрепив свои силы, солдаты продолжают разорение. Они открывают гардероб, где тридцать платьев и две дюжины обуви. Они велят девушке выбрать себе наряд. Остальные делят и засовывают в свои мешки. К обуви они не притрагиваются. После этого они обследуют холодильник. Здесь соленое мясо и четыре бутылки пива. Они пробуют пиво и говорят, что оно не так хорошо, как пиво у них дома, но и не так плохо, как они представляли. В компании оказался пожилой седовласый солдат, который увлекся разглядыванием парфюмерии на туалетном столике кинозвезды. Он изучает губную помаду и краску для ресниц, гребенки и лаки для ногтей, нюхает их, закрыв глаза. Молодой солдат в очках исследует книжную полку, берет оттуда «Сирано» Ростана и начинает читать вслух. У него хорошее французское произношение.

Робость девушки злит солдат. «Иди мойся, — говорят они, — теперь и ты можешь мыться в ванне. Мы исправим несправедливость, и угнетенные получат возмещение». Девушка говорит, что нет горячей воды. Солдаты злятся. Девушка не хочет сердить их, она моется холодной водой. Она держит ванную на запоре. Она надевает чистое нижнее белье и юбку, которую солдаты дали ей выбрать. Когда она возвращается в комнату, солдаты довольны: она рослая и стройная, у нее прямые ноги и такие высокие груди, что она может коснуться их подбородком. Она кривит рот и жмурит один глаз, но кажется только задумчивой. «Приведи в порядок лицо», — говорят солдаты. Девушка робеет, она не решается подойти к туалетному столику, и это злит солдат. «Неужели там, в погребе, не было ни одной женщины, с которой можно было бы провести время», — говорят они. Седовласый солдат приходит на помощь девушке. Он говорит, что когда-то давно был дамским парикмахером. Он эмигрант и всегда сражается под знаменами победителей. Он моет девушке голову. Чтобы согреть воду, он рвет и сжигает книги. Он умело делает укладку и окрашивает две выпрямленные пряди в темный цвет. Затем он выщипывает брови и выводит новые, изломанные углом, красит губы и приводит в порядок ногти на руках и ногах. Он ставит мушку на щеку девушки. Отыскивает прозрачные чулки и серебряные туфли. Пока что он запрещает другим смотреть на нее. Он собирает у солдат украшения и выбирает из них те, что подходят к вечернему туалету. Помогает девушке надеть его и пудрит ей спину и плечи. Наконец он кладет на ее лицо последний штрих, слегка оттеняет зеленым верхние и нижние веки. Потом помогает ей встать, выбирает красивое положение для рук и ног и велит смотреть в точку, на которую указывает пальцем. Туда смотреть трудно, эта точка чересчур близко, и когда девушка туда смотрит, кажется, будто ее глаза чуть-чуть косят, так немного, что это не должно ей мешать читать. «Теперь можете смотреть», — говорит седовласый; он пятится к кухонной двери и напряженно изучает выражения лиц солдат. Они пялят глаза на девушку. Потом поднимают ее на постель и привязывают руки и ноги к спинкам кровати. Голову привязывают за волосы к изголовью. Запихивают ей в рот десяток страниц из «Сирано». Под ягодицы кладут три большие книги об искусстве.

ДОРОГА ДОМОЙ

Госпожа гребла, а полковник сидел на корме. Отражение леса в воде около лодки разбилось на маленькие островки, которые, танцуя, сходились и расходились.

Пелтола очнулся. Пятки его потеряли чувствительность. Он соскочил на землю и потопал на обрыв. Госпожа повернула лодку и толкнула берег кормой.

— Я не буду сходить, — сказала она.

Полковник подполз к ней и поцеловал. Госпожа поворачивала к нему щеки. Пелтола придерживал корму, но как только полковник шагнул на землю, сразу отпустил. Корма освободилась и приподнялась, как пустая чашка весов.

— Счастливо доехать, — пожелала жена.

— Всего хорошего, — отозвался полковник.

Она принялась грести. Полковник поднялся на бугор и махал рукой. Госпожа помахала в ответ, весла гребли в это время за нее и сами дались ей в руки. Она только схватила их.

— Хэй! — прокричала она.

— Хэй! — отозвался полковник, как эхо с какого-нибудь гулкого места, громче, чем из песчаной ямы, но слабее, чем из каменоломни. Это был двор казармы. Полковник стоял в песке наверху обрыва. Мыс был разбит вдребезги, до голого песка, сосредоточенным артиллерийским огнем, и песок злобно шипел. Отсюда невозможно было выбраться. Город Юваскюля, должно быть, ближайшее место. Железная дорога в ста километрах. Американцы воевали во Вьетнаме. Там витали мысли полковника. Он сосредоточенно наблюдал за ходом лодки. Отсюда, издали, было непонятно, удаляется она или идет обратно. Могло быть и так и этак. Лодка приближалась к островку впереди, но поскольку она еще только подходила к нему, казалось, что двигалась она и сюда. Да это и был, кроме того, не островок, а полуостров Евразийского материка. Здесь была вся власть и сила, это понимали и американцы, которые строили тут свои казармы. Полковник пошевелил бинокль и поднял его к глазам. Супруга уже попала в отражение острова в воде и скользила сквозь верхушки деревьев. От лодки тянулся белый след, расцветающий черными бутонами. Полковник смотрел на пять сантиметров ближе и потерял правильное фокусное расстояние.

Он опустил бинокль и тряхнул головой,

— Поехали, — сказал он.

Пелтола побежал к машине и распахнул заднюю дверь. Мотор действовал таинственно. Шестьдесят лошадиных сил могли повести себя самым неожиданным образом, но об этом обычно узнаешь из газет днем позже. Полковник не вытирал ног, он одним махом шагнул в машину. Пелтола обежал ее, хотя мог бы и просто идти побыстрее. Он включил мотор и огляделся по сторонам.

В лесу подстерегали партизаны. Они добывали все, что им нужно, из кооперативной лавки. Когда выходил продавец, они прицеливались в него из ружей. Детей его выспрашивали в лесу. Они носили кошелки его жены, кололи дрова и охраняли выстиранное белье. У них было финское оружие и деньги царского времени. Положение их было безнадежно, но могло длиться сколько угодно. Домовладелец нанял их своими телохранителями, чтобы они не убили его.

Полковник сидел на заднем сиденье в одиночестве. Его мир был перенаселен. Он опасался, что здесь не хватит места его потомкам. Он всегда советовал садиться подальше, подталкивал посуду на середину стола и собирал опавшие лепестки цветов в пепельницу. Он курил, только если бывал пьян, но тогда он не умел пользоваться пепельницей. В дождливую погоду на полу машины всегда была вода. Он пользовался цветными носовыми платками в крупную клетку и армейским нижним бельем с интендантским клеймом. У него были награды — Крест Свободы третьей степени, и ему же достался Железный крест второй степени, разыгранный офицерами батальона между собой: немцы предназначали его храбрейшему, но командир батальона не пожелал этого определять. Во время наступления полковник перевязал русской женщине-солдату раны на бедре, потому что лекарь-сержант отказался это делать в присутствии свидетелей. Полковник два раза здоровался за руку с Маннергеймом. Во время маневров молодым прапорщиком он носил дальномер за генералом Неноненом и позабыл дальномер на суку. Генерал Ненонен приказал ему оставить заявление об отставке после двадцати часов. Он нашел дальномер, когда солнце светило в его линзы, осмотрел через него территорию казарм, удаляющийся поезд и оба раза повалил приставную лестницу. Он был дважды ранен — в запястье и в плечо. Лежал в военных госпиталях в городах Хяменлинна и Ваза, где о нем создалось мнение как о лживом человеке.

Однажды он провалился под лед, когда пошел напрямик из Хельсинки в Сантахамина. Он не был в Выборге после войны. В его бумажнике хранился фотоснимок его детей, но не было снимка жены. Он говорил по-фински, по-шведски, по-немецки и посредственно читал по-английски. Он владел русским солдатским разговорником. Национал-социализм он считал уже невозможным. Массовое уничтожение евреев он полагал увертюрой к еще худшим всемирным массовым истреблениям, в противоположность другим, считавшим их атавистическим явлением. В коммунизме он сомневался. Он считал социал-демократов своей партией, она рассматривает дела беспристрастно, хотя бы на нее и оказывали незаконными способами всяческое давление.

На пароме полковник вышел из машины и облокотился на перила. Было самое темное время, час ночи. Однако все было видно, нужно было только глазам приспособиться. Мотор парома сотрясал настил. Попутчиков не было. Сейчас на пароме работал отец. Тучный мужик в черном колпаке. Он вынимал трубку изо рта и сплевывал на пол, но это же не стол, поскольку по нему ездят машины.

Когда до другого берега осталось метров десять, он стал быстро идти навстречу. Там, где лес подходит к каменистому берегу, метрах в двухстах от него, белела низенькая палатка. Окошко черной легковой машины поблескивало в лесу. Там делались фотоснимки озерных пейзажей внутренней Финляндии. Полковник пристально всматривался в воду, как будто спускал ее. Он был подпоркой, поставленной против течения. Он выпрямился и позволил прорваться всей той половине. Вошел в машину, закрыл за собой дверь, приоткрыл снова, будто впустил кошку, и с грохотом захлопнул ее окончательно.

Пелтола сел на свое место и ухватился за баранку сверху и снизу. Немного заскрипело, когда паром ткнулся в пристань. При переезде с парома на берег стыка не чувствовалось. Неизвестно, собирался ли шкипер оставаться на этом берегу или вернуться обратно. За такой короткий промежуток времени его намерения не успели обнаружиться. Возможно, он сначала сплюнул никотин и пошел брать пробу земли этого берега. Как бы он не стал доставать ее в белой палатке, раздумывал Пелтола. Там спали две молоденькие девушки. Пелтола начал сперва проявлять одну из них и думал потом взяться за другую, но сперва надо было проверить, хорошо ли вышла первая, тогда вторая получилась бы еще лучше. А так как времени у него хватало, он начал с волос и удлинил их до самых плеч, пригибая верхушки деревьев внутрь, друг к другу. Он решил возиться с волосами до тех пор, пока не доведет их до блеска, но полковник позавидовал ему, поскольку Пелтола сидел в первом ряду стульев. Полковник решил извлечь все удовольствия из этой поездки.

— Что было самым страшным из того, что вам довелось видеть? — спросил он Пелтолу.

Он стрелял исключительно мимо мишени, но судьей был всегда его однокурсник и свояк.

Пелтола обозвал его про себя, но вслух сказал:

— Не могу ответить так вдруг, господин полковник.

— Угадайте-ка, а что для меня? — спросил полковник. Переезды через водоемы остались позади, тыл ощущался надежным, и ему хотелось развлечься.

— Война, конечно, господин полковник.

— Многие видели, как погибал лучший товарищ, но это не всегда было ужасным зрелищем. Это могло быть и прекрасно. Вы этому не верите?

— Верю, господин полковник.

— А вот это случилось в сорок первом году осенью, в дождливую погоду. (Финский флаг намок, не развевался, свисал с флагштока.) В Рауде (это ничего не говорит). Грузовик с солдатским отрядом переезжал дорожный мост. Я стоял в укрытии, где отдыхали мои люди. Неприятель вел артиллерийский обстрел, но не частый. (У них гранаты кончились, они изготовляли их сами, а это требует времени.) Граната прилетела слева. Она слегка задела кабину водителя, ударилась в железину на борту и разорвалась. С шофером и лейтенантом в кабине ничего не случилось, а всех двадцать солдат в кузове настигла смерть. Взрывной волной срезало у всех головы. Все головы в касках оказались на мосту и на обочине. А туловища — на местах в кузове. Можете поверить, это ужасное зрелище.

Пелтола сосредоточенно смотрел на белую линию посереди дороги. Он старался придумать какой-нибудь устрашающий случай, чтоб напугать полковника, чтоб стало ему тошно, но такого опыта у него не было. Да и ни у кого, наверно, не было.

Пелтола не видел сам происшествия, о котором рассказал, но был готов подтвердить и просить извинения за рассказанное, если полковник потребует.

— Три года назад на шоссе Маннергейма произошла дорожная катастрофа. (Почему именно на шоссе Маннергейма? Пелтола прервал рассказ и погрузился в раздумье. Машина шла. Дорога впереди была пустынной. Полковник не настаивал на смене уличных указателей. На них читалось на двух отечественных языках Mannerheimintie и Mannerheimrägen[42]. Полковник слушал или не слушал. С места он не сдвинулся.)

— В машине было трое мужчин. Она двигалась к центру. Около Национального музея (все случается на шоссе Маннергейма около Мессухалли, или здания по делам социального обеспечения, или Национального музея. Это такая длинная улица, что только возле национальных памятников она кончается). Так вот, около Национального музея есть или была трамвайная остановка на небольшом возвышении, огороженном перилами из железных труб десятиметровой длины. Водитель был пьян. И, кроме того, это случилось ночью. Он не заметил трамвайной остановки, погнал машину прямо на возвышение, одна сторона машины осталась на возвышении, а левые колеса — на шоссе. Поручень оказался как раз на середине ветрового стекла. Конец этого поручня пробил стекло, не задев ни шофера, ни мужчины, сидевшего с ним рядом. Труба прошла сквозь спинку переднего сиденья, пронзила грудь пассажира на заднем сиденье и через заднюю стенку вышла наружу. Машина промчалась по трамвайной остановке, и вся десятиметровая труба прошла сквозь машину и сквозь грудь человека. Машина неслась, сшибая и ломая подпорки, соединенные с перилами.

— Остановите на минутку, — сказал полковник так тихо, что Пелтола не остановился. Он огибал поле, ехал вдоль края леса.

— Остановите ненадолго, — просил полковник, он не командовал.

Пелтола чувствовал, что полковник хотел остановиться, но ждал, чтоб это было указано дорожным запретительным знаком или шлагбаумом, за которым стоит вооруженный охранник.

— Остановитесь сейчас же! — потребовал полковник. Пелтола остановил машину. Полковник вышел постоять на обочине дороги. Он нагнулся и бледной левой рукой — правая загорела от постоянного отдавания чести — беспомощно ощупывал травинки. Он ухватился за стебелек снизу и протянул метелочку между пальцев. Если пучок получается вытянутый вверх, то это петушок, а если низкий и раскидистый, то курочка. У него вышла курочка. Хватка была слабовата. Полковник вернулся в машину, удерживая пучок между пальцами. Он держал бы его до тех пор, пока кто-нибудь из машинисток Главного штаба не попросил бы его на память. Двухлетний сынишка лектора Салминена сорвал во дворе одуванчик. Семья поехала на машине на дачу, истопили сауну, все вымылись, ездили на лодке договариваться о ежедневном получении молока, ходили в лес за ягодами, поужинали мясным варевом, привезенным из дому в молочном бидончике. И все время одуванчик был у мальчика в руке. Вечером цветок закрылся и утром в постели раскрылся. Пока сын спал, отец пробовал осторожно вытащить цветок из его руки, но это ему не удалось. Когда мальчик проснулся, он предложил ему конфетку, но ребенок взял ее другой рукой. К вечеру цветка у него уже не было. Отец спросил, куда он делся, но сын даже не понял вопроса. Цветок валялся на полу и вовсю разбрасывал семена.

— Продолжим путь, — сказал полковник. — Скоро рассвет.

Небо начинало светлеть. То был будничный свет, как возле автобусной станции и над крышей кухни. Деревья возвращались в трехмерность, они начали проявляться. Они успешно выбирались из небытия, и худшее уже миновало. На краю неба слева была такая узенькая красная черта, что через нее перешагнула бы и хвоинка. Пела единственная птица, а может, то была и не песня, а тихая жалоба сладкой грусти.

— Вам не следовало это рассказывать мне. Я уже старый человек и видел три войны. Я и в Лапландии был, — сыпал упреками полковник.

Он был из того же теста, что и все на земле. Посветлело и в нем. Он выглядел тем старше, чем светлее становилось вокруг. В Лахти он прибыл уже стариком. В этом городе все дороги вымощены и заасфальтированы, и так до самого Хельсинки, все сто километров. На этой части пути ему не нужно было тащиться через низины и мокрядь. Он восседал в шевроле сухим и здоровым. Вокруг него начало обособляться пустое пространство, в котором он так нуждался. Радиус пространства составлял два шага. Только штаб-офицеры могли ступить внутрь этого круга, но и тогда у них в одной руке должен быть стакан с грогом, а другая — оставаться пустой. Его военная история была обронена на пол; пол открыл книгу на другой странице.

— Поскольку мы только что говорили о войне, рас-скажу-ка я другой случай, — сказал полковник, — то было самое смелое дело из всех, что я видел на войне.

Он писал готовый текст. Народ сражался, а кто-то теперь спокойно пересказывает в газетах и журналах.

— Это произошло в Тунтса-Тунтури, за Саллой, в сорок первом. Немцы были по одну сторону дороги, русские за дорогой. У них там был склад на четыреста тонн боеприпасов. Он мог взорваться когда угодно. Мы нашли детонатор. Это такой попрыгунчик. Он взрывал таким образом: сначала подскакивал вверх, потом падал и ударял. Был там один старый оружейный мастер, он спросил: «Кто пойдет в напарники? Одному мне не справиться». Объявились десять добровольцев. Он выбрал самого невзрачного, чертовски медлительного, но оружейник показал, что разбирается в людях.

«Три пальца пойдет, самое меньшее, — сказал оружейник, — хорошо, если и один останется в товарищах у большого пальца, но остальные уйдут от меня». Ну, так. Оружейник держал детонатор и вдруг выпустил его, а как только он стал падать, подставил под него правую руку. Взрыватель ударил, оторвал четыре пальца, а напарник схватил эту штуку и забросил в лес. Детонатор был не таким тяжелым, килограмма на полтора. И тот солдат был адски флегматичный, видом угрофинн, вцепился и швырнул в лес. (Что?) Но оружейник знал, что этот справится. Восход солнца, — добавил полковник.

За краем земли солнце получило по морде. Его опухшая физиономия поднялась над дальним лесом и окрасила кровью полнеба. Бога из него не вышло, оно было таким же смертным, как и все другие, и много меньше иных солнц. Подойди оно к ним слишком близко, они бросили бы его в свою топку и подумали, что это упавшая на пол маленькая головешка.

В пригороде Хельсинки полковник взял с заднего окна фуражку и принялся ее округлять.

Они ехали по шоссе Маннергейма через Мессухалли. Около памятника улицу переходила старая женщина. На Рауханкату полковник поднялся с места. Пелтола распахнул перед ним дверь и был счастлив. Машина выглядела весьма неприглядно. Во всех щелях застрял песок. Полковник произвел смотр дому, но тот не стал поворачиваться четыре раза направо. И ему пришлось довольствоваться фасадом — первой шеренгой, «рыбьей костью», куда подбирают молодца к молодцу.

Тем временем Пелтола поставил чемодан и сумку на тротуар. Полковник достал из кармана ключи и позванивал ими, как монастырскими колокольчиками, и ключ, звеневший красивее всех, был от его жилья.

— А портфель где? — спросил полковник,

— Его здесь нет, господин полковник.

— Значит, остался на даче. На этот раз я перенесу вещи сам. А вы отправляйтесь назад за портфелем.

— Слушаюсь, господин полковник.

Полковник перетащил багаж к входу и опустил на тротуар. Он открывал дверь обеими руками: правой тянул дверь к себе, а левой придерживал дом на месте.

Когда он вошел внутрь, в дверное окошко между лилиями был виден его затылок. Он не оглянулся и даже не выглянул из окна. Он никогда не оглядывался, он не смел: там, позади, совершались всяческие беззакония: расхаживали взад-вперед дезертиры, выводили на прогулку арестованных и заставляли стоять старых женщин, Там дети не играли, они только беседовали, Там женщины сравнивали свои ноги, старики были во хмелю и молодые люди угощали их вином. Там юноша и девушка разучивали эротические телодвижения. Там политиканы грубо хохотали после окончания переговоров. Там разрушали старое здание, каких теперь не стоило строить. Там разбивали камни. Там на тротуаре стоял Пелтола около своей машины. Она была грязная, и задняя дверь ее приоткрыта. Под ней на асфальте темнело большущее жирное пятно, похожее на тень тощего человека, но пятно натекло не из этой машины. Придя домой, полковник некоторое время чувствовал себя еще в пути. Дом был так огромен, что хозяин представлялся крохотным, как зажигалка на равнинах севера, но комнаты были устроены как раз по его меркам.

Пелтола сел в машину, включил мотор и послушал его голос. Он прибавил газа настолько, что машина снова стала ему по душе. Он отъехал. Машину он мог поставить в другом месте, где угодно. Старушка сортировщица газет была плохо одета: плащ мужа и кеды сына, на которых было написано чернилами «Ека». На голове у нее была летняя косынка дочери. Возможно, она пользовалась нижним бельем зятя и столовым серебром невестки. Работу свою она делала в определенной последовательности по частям, но не завершала ее: ей не полагалось доставлять газеты полковнику прямо в кровать.

РОДНЫЕ МЕСТА

Пелтола съезжал под гору медленно, а в гору гнал вовсю. Возле водосточных желобов Большой кирки стояли черные апостолы, купленные в Германии. С них трудно было делать снимки, приходилось подходить слишком близко. Пономарь и полномочные представители церкви приходили осматривать их раз в год. Ступени кирки пустовали, они были в тени, здесь было холодно. На Александринкату находится дело всем, на обеих ее концах не поставлены распорядители. Пелтола проехал на Аркадиенкату и свернул налево: это значило, что он не поехал в казарму.

Было четыре часа. Солнце светило низко, как в шесть часов вечера, но совсем с другой стороны, и освещало такие места, какие в другое время оставались всегда в тени. Некоторые имеют привычку совершать утреннюю прогулку именно в это время. У них, известно, на это свои причины. Опрятно одетый пожилой человек шагал на солнечной стороне по самой середине Аркадиенкату. Окрашенные белым переходы через улицу сейчас не имели значения. Другой старик прохаживался на углу почтамта, или, возможно, черная собака прогуливалась, а он сопровождал ее. На автобусной станции вдоль стен на деревянных скамейках сидели оборванцы, головы вниз, руки между колен, как подсудимые. Один встал, решился отойти на два метра и осматривался вокруг. Судейский окрик повернул его обратно. Он искал, где бы ему справить нужду. Очутился в закоулке и обрызгал стенку. На ней получился черный рисунок амариллиса.

За автостанцией на площади стояли двести автобусов. То были отели на одну ночь. Нужно только иметь старое знакомство с портье и в проходе передвигаться на четвереньках. Только одна постель была не из кресел с поручнями, на ней спал сам портье. Ванной комнаты не было, постельным бельем служила старая газета. Пелтола проехал мимо железнодорожной станции по краю рынка. В центре расстояния короткие, знай только колеси вокруг.

В конце среднего проезда на рынке, прямо на тротуаре, бралась проба мясных продуктов. Тут как раз кишка лопнула. Дорога Пелтолы к дому начиналась с этого места. Здесь все было известно и казалось сделанным знакомыми людьми. Он всегда жил здесь, в Сёрке, или, вернее, жил не он, а его родители. Он был только их заложником. Выкупные платежи начнут поступать, как только он освободится от солдатчины.

Дядя Симо красил дом на углу Лиизанкату только изнутри и тридцать лет тому назад. Его не пускали взглянуть на плоды его трудов. Его больше не пускали никуда, кроме одного бара на Хельсингинкату, да и то после ухода всех клиентов, когда стулья поднимают на столики. Ему разрешали есть около стойки, если он не прикасался к ней. Он толковал о боге только с попами, когда они возвращались из кирки. Он платил попам одну марку. Оттого-то Симо не плевал в их утренний кофе и не открывал ночью их водопроводных кранов.

По этим улицам извивалась тропинка Пелтолы, возле которой он когда-то собирал цветы для матери. По ней он семенил на станцию за выигрышными купонами и табаком для отца. На эту тропинку приходил он летними вечерами поглазеть на девушек. Они посматривали на него украдкой, а он оглядывал их открыто. Когда-то он вышагивал эту тропинку из конца в конец вслед за девушкой, которая была лучше других и одевалась в просвечивающие насквозь платья.

На гранитном парапете длинного моста не стояло ни одного памятника. Мост сам был памятником. Если его когда-либо продадут, то покупатель построит из него заново набережную. Это будет делом его жизни. В восемнадцатом году дядя Ялмар пробовал защищать мост из комнат книготорговца Линнамо. Сам книготорговец закрылся в ванной и пытался при помощи словаря написать по-немецки маленькую автобиографию. Когда красные промаршировали через мост к центру с белым флагом, дядя Ялмар изменил свои взгляды. Он подарил книготорговцу свою винтовку и нарукавную повязку на память об этом тяжелом времени. Линнамо пытался смывать патроны в унитаз, и когда руки его уставали, Ялмар приходил ему на смену. Напор воды сильно понизился, так как жители домов с водяным отоплением уничтожали свои архивы и частную переписку тем же способом. Когда настала ночь, они выбросили патроны из окна в море.

Пелтола проехал позади торгового павильона на дорогу на Хяме и по темному ущелью Пенгеркату подкатил к своему дому. Перед полицейским участком было пусто, как всегда. Никто здесь не останавливается, разве что полиция. Никто не прислоняется к той стене и не стоит, скрестив ноги; краска с нее никогда никому не пачкала одежды; никто не ожидал тут, чтобы из окна упала серебряная марка к ногам. «Поликлиника. Прием душевнобольных и слабоумных». И хотя Пелтола прожил здесь всю свою жизнь, он никогда не видел, чтобы кто-либо входил сюда. Возможно, это была выходная дверь. Может быть, внутрь попадали через туннель в отвесно стоящей скале, где было вырублено бомбоубежище. Маленький ресторанчик, дверь которого была высоко, как окошко, и окно, как прошедшая по конкурсу витрина мебельного магазина, выглядел еще по-ночному: все кушанья были убраны с глаз долой. На стенной полке стоял старомодный репродуктор, на грубую ткань его наложена вышивка по канве. Репродуктор цедил звуки.

Столики, поставленные в витрине, были накрыты скатертями расцветки области Хяме — по белому полю широкие красные полосы крест-накрест. Но это были не скатерти, а сорок нарукавных повязок с красным крестом, подаренных весьма влиятельным полком владельцу ресторанчика. Сам Урпо во время войны служил при складе медикаментов и там положил начало своему капиталу. У него официантками всегда были хорошенькие девушки, поправлявшие подвязки позади застекленной стойки. Теперешнюю девушку Урпо называл Лизбет. Она не смогла дать сдачу с сотенной. Когда сам Урпо пришел на помощь, у него вышли все деньги и касса опустела. Когда клиент ушел, Урпо послал Лизбет менять эту сотняжку. Лизбет отправилась, держа в руке завернутый в газету банкнот с портретом национального мыслителя[43], но ей не посчастливилось. На этих углах не везет. Урпо обратился к клиентам. Следующим пришел мужчина средних лет, который не решался повязывать свой галстук и предпочитал носить его в кармане. Он попросил показать ему денежный знак. Урпо прошел в другой конец зала, повернулся спиной и поднял дензнак повыше на фоне стены. Клиент утверждал, что Снелманну не хватало представительности. Урпо выразил сожаление, что Снелманн не успел лично повидаться с клиентом. Посетитель признал, что Снелманн был великий человек. Его портрет потому-то и был помещен на банкноте, никто не будет печатать на ней портрет какого-нибудь незначительного лица. Урпо послал Лизбет купить ящик спичек в торговом доме Штокмана на развилке дороги на Хяме, но здание это разрушено уже много лет тому назад. Урпо не бывал в той стороне с конца 1950 года, когда он ходил свататься к владелице писчебумажного магазина. Та дама подала ему рукавицы[44]. Она сказала, что не хочет на старости лет начинать выделывать этакие курбеты. Урпо оскорбился и после этого ни разу не ходил по дороге на Хяме, чтобы не идти мимо писчебумажного магазина и показывать, что еще жив. Говорили, что дама эта была старейшей жительницей Хельсинки. Ей было восемьдесят два года. Те, кто еще старше, не желают объявлять свой возраст, а может быть, не решаются, опасаясь потерять пенсию. Да им и не поверили бы. Мария Андерсон была последняя стодесятилетняя, в чей возраст верили.

Урпо находил хорошеньких помощниц, потому что обращался в газету через отдел «Желаем переписываться», но никогда не давал объявлений в отделе «Требуется в услужение». Там же он рекламировал и свой ресторан. Все удивлялись, что газета на это шла. Возможно, там думали, что его объявления — это тайный язык, которым он пользовался для связи с женой. Возможно, так оно и было, если только жена у него была. Сам он отрицал это и говорил, что у него только видимость супружеских отношений. Он уверял, что его отказывались венчать, поскольку другая участвующая половина была жена пастора.

Лизбет была отнюдь не красивейшей из девушек, но на своем месте. И была она так привлекательна, что всегда стоял хвост перед стойкой. Стоило Лизбет спросить «что вам угодно?» — босяки тотчас же требовали меню.

Как только Урпо в белом поварском колпаке выглядывал из двери кухни, босяки подсчитывали свои ресурсы и в складчину заказывали гороховый суп.

— Горох! — рявкала Лизбет. Приходилось кричать громко, чтобы Урпо услышал про эту дешевку. Про жаркое и бифштекс с луком он знал и без слов: достаточно было клиенту указать пальцем в таблице на стене, которую Урпо заполнял самолично. Он употреблял финские и русские буквы. Вместо финской буквы N он писал русскую И, а вместо финской R — русскую букву. Я. Гороховый суп — хернекейтто, — если прочесть в записи Урпо, получался хеяиекейтто.

— Больше шпику! — кричала Лизбет вдогонку заказу на гороховый суп.

Урпо вышел взглянуть, соответствует ли клиент заказу. Когда он увидел босяков, то выложил все кусочки шпика на тарелку. Когда Лизбет подала на стол, босяки, разглядывая суп, удивлялись. Для Лизбет путь к столику был всегда дорогой в неизвестность. Она пятясь удалялась за стойку. Кого она не могла удержать глазами и разговором, она удерживала вихлянием бедер.

— Где тут горох? — спрашивали клиенты.

— Он протравлен, — отвечала Лизбет. Она была из деревни.

— Его нельзя есть.

В следующем воскресном номере газеты, в отделе «Желаем переписываться», Урпо пришлось объявить между прочим, что для разговоров о том, что в его ресторане кормят людей недоброкачественным горохом, нет никаких оснований. В общем, Лизбет была хорошая девушка. Она стала жить вместе с Урпо. Ночью она согласилась стать его женой, а уже утром пошла хлопотать об отправке Урпо под звуки сирены в хирургическую больницу. В тот раз, когда деревенщина Лизбет не смогла разменять бумажку в сто марок, Урпо надел шапку и пошел сам. В виноторговле он купил бутылку столового вина. Как только его старые знакомые увидели, что хозяин удалился из своего заведения, они собрались там, и набилось их столько, что клиентам негде было поесть.

Они скупили все бутылки пилснери[45] и опустошили их. Они представлялись Лизбет. Они требовали, чтобы она сказала им что-нибудь. Они переломали все стулья и соорудили из них приставную лестницу, по которой вылезали наружу или прыгали с порога на землю. Расстояние было пятиметровым, но все они бывшие егеря-парашютисты и разбирались в этом хорошо. У всех были медали Освобождения второй степени. В кармане. Чтобы показывать.

Когда Урпо возвращался, в ресторане уже никого не было, но по улице навстречу ему шли сплошь знакомые, старые дружки, и здоровались с ним. Он не отвечал им. Он не признался к ним, ни к одному из них. Он не признался бы к ним, если б в кромешной тьме их осветили прожектором. Он не признался бы к ним, даже если бы они напали на него и проволокли с Пенгеркату на Лауттасаари, в другой конец города, и полицейские применили бы методы четвертой степени, допрашивая его об этом нападении. И даже если бы полицейские наступали ему на пальцы ног, грызли пальцы рук и лили воду на голову, он не стал бы к ним признаваться. Он не признался бы к ним и на том свете. У него не было других врагов, кроме старых дружков. Иная бутылка пилснери, данная в долг утром, уже к вечеру оборачивается таким долгом благодарности, что в нем и не разберешься. Урпо изменил образ жизни. По воскресеньям он одевался как господин и выходил полюбоваться на свое заведение с другой стороны улицы.

Рядом с рестораном Урпо был старый кинотеатр, закрытый несколько лет тому назад. В витринах остались кадры героев фильма о джунглях. Солнце выжелтило их. На снимках были сплошь женщины. Это были девушки-тарзаны; чтобы прикрыть груди, они подвязывали шнурки. Они лазили по деревьям и свешивались вниз головой. При помощи веревки они перелетали с дерева на дерево, а там их ждала горилла с детенышем на руках. В кинотеатре размещалась вечерняя школа, а по воскресеньям там собиралась церковная молодежь. Тогда витрины завешивали черной тканью. В четыре часа утра здесь было так тихо, что и ружье выстрелило бы беззвучно, но глубоко под землей уже начинался грохот. Он нарастал в твердой гранитной скале, на которой построен Хельсинки. Сейчас скала была способна дать ощутить эту дрожь земли только усталому.

Пелтола устал. Он старательно запер машину и вошел в дом через ворота. Другой дорогой нельзя было попасть домой. Иная возможность — родиться здесь, но это он уже проделал. Это был такой давний случай, что и отец его уже не гордился, и мать не запиралась в ванной поплакать, вспоминая, как прекрасно было то утро. Родовые муки она забыла сразу же, как только они кончились, и вспоминала о них только тогда, когда отец жаловался на боли в сердце. О своих родах мать рассказывала только за кофе, если в компании бывала женщина, ожидающая первенца. Мать вспоминала, что вместе с ней в родильном отделении была молодая цыганка, которую никак не могли заставить лежать. Как только на нее переставали смотреть, она спрыгивала на пол, ходила взад и вперед и твердила одно и то же: «Господи боже, освободи от этих мучений, господи боже, освободи от этих мучений». Сестры и акушерка насильно водворяли ее на место. «Не всегда были вы такой верующей», — сказала ей акушерка. «Так я же и не бывала раньше в таком заведении». Гостья после такого рассказа сидела с посеревшим лицом, а муж присаживался на пол к ее ногам и начинал растирать их. Сверху, с края скалы, звонко капала вода на асфальт. Дворник начал мыть тротуар высокой струей воды. Шорох и плеск струи были хорошо слышны, и скоро струя перелилась через поребрик тротуара на проезжую часть Пенгеркату. Этот дворник все делал шлангом — отправлял детей в школу и будил стариков. Белая струя взлетела выше, казалось, она испарялась в воздухе. Около края тротуара она густела и дождем падала на мостовую. Машина стояла впритык к тротуару, дворник должен был подойти к перилам и направить струю прямо вниз. Но он не подошел. Он боялся, как бы струя не бросилась через перила. Когда он опустил шланг на землю, шланг передвинулся на другое место и повернулся. Он поворачивался к тому, кто приближался.

Пелтола вошел во двор. Если бы двор благоустроить, то он стал бы похож на атриум. Двор был четырехугольный. В каждом углу на две стороны входные двери на лестницы, и снаружи над ними пять балконов для выколачивания ковров. Если бы по сигналу воздушной тревоги люди набились на эти балконы, они смущали бы вражеских летчиков. Людям приказывали скрываться в подвалах и бомбоубежищах, чтобы их не было видно. Это облегчало летчикам задачу. У них сохранились мальчишество и тупость. Они малевали картинки самолетов около руля, чтобы потом заполнять их карточками красоток. Если б им пришлось вставить столько карточек классных красоток, сколько людей они убили, у них проснулось бы чувство ответственности. Возвращаясь со следующего полета, они были бы такие старые и дрожащие, что их подбирали бы с самолетов прямо на грузовики, отвозили в городской дом для престарелых и оставляли в прихожей. Не стоило их нести в комнаты. Мерки для гробов были бы уже заранее заготовлены на скамейках. Они согласились бы спать на них и даже не просили подушки под головы. Один из них, Билл Мартин, решился бы еще закурить и взять зажигалку, формой похожую на язык пламени; такую употребляет Анита Экберг в каске, но пламя сжигает табак, и мисс Экберг направляет пламя в волосы Билла Мартина. Смерть витает возле каждого балкона. Она не держится за перила. Она приближается на расстояние метра и протягивает руку. На руке сверкает кольцо с бриллиантом, но кажется, что сверкает внизу, на улице.

Лестница знакомее, чем дом родной. Она полна разбитых комнат, где проживали индейцы, механики, автомотогонщики, летчики, паровозные машинисты, сыщики, охотники, мореплаватели, преступники, полицейские. Там было расстреляно три тысячи заколдованных малолеток. Он сам умирал там сто девятнадцать раз и бывал ранен по меньшей мере однажды в день. Твердая рука перил вела его в школу. У него на спине сидел карлик, который толкал его и правил пропущенными под мышки вожжами. Карлик чинил его карандаш и пачкал ластик. Он грохотал крышкой парты. Он расстегивал пуговицу штанов. Он истолковывал дела наоборот, но только тогда, когда говорил сам Пелтола-школьник. На этой лестнице умер старый Силандер. Он лез по ступенькам на пятый этаж и, добравшись до верхней площадки, выпрямился. И тогда остановилось сердце. Он упал на площадке. Жена соседа шла в молочную, но вернулась обратно, так как подумала, что какой-то пьяный заснул на лестнице. Она постучала в стенку Силандера и просила выйти на помощь, но в квартире Силандера тогда уже кашляли его родственники.

До третьего этажа лестницу украшала прелестная Лайла Нюберг. Когда она вышла замуж, обнаружилось, что на этих стенках было пять женских имен: Туула, Анникки, Сиркка, Тертту и Сольвейг и лишь одно мужское имя, Маркку, но оно было нацарапано позже. Там были следующие изречения: «Мимо», «Тертту Мякиля», «Приходи сюда завтра в шесть — получишь». Ступени разламывались на большие куски. Многие пробовали соединять обломки. Он тоже как-то думал соединить куски с самого верха до двери внизу. Для этого бы понадобились нож, долото и топор, но работа превратилась бы из добровольной в принудительную.

Пелтола тихо прокрался к своей двери, чтоб та не начала приветствовать его «гау, гау». Потер подошвы сапог о штанины и послюнявил ключ во рту. Прикрыл дверь за собой, затаив дыханье, но она лязгнула, как будто проглотила банку. На вешалке в передней висели два халата, запачканные цементом. Из кармана одного торчал топор, а оттопыренный внутренний карман другого был набит трехдюймовыми гвоздями. Под полкой стояли две пары резиновых сапог. На полке — шапка с прилипшей глиной и фуражка.

ДОМАШНИЕ ПОРЯДКИ

Дверь комнатки отца и матери была заперта, дверь у самого косяка входной двери. Оттуда доносились два глубоких дыханья. Порой одно замолкало и выдерживало паузу, слышалось кряхтенье, и кровать скрипела. Ритм ломался. Дверь общей комнаты была открыта, оттуда проникал свет в переднюю. Он не мог все осветить, только стенку. Дверь на кухню была приоткрыта, как и дверь ванной, в знак того, что там никого не было. На полу передней расстелен обычный лоскутный коврик, который мать соткала из своих старых платьев на сделанном отцом ткацком станке. Коврик износился по краям, а в двух местах протерлись дырки, словно силки для ног. Саллинен и Киуру отбросили его в сторону от дверей своей комнаты.

У жильцов были свои привычки. Скатерть они употребляли вместо полотенца. Занавесками протирали стекла окна и не соглашались пользоваться двумя простынями. Мать дала им старые простыни с вязаными кружевами по краям, на простынях вышит инициал А. Девичья фамилия матери была Алтонен. Она сшила простыни, когда была обручена, и не решилась обозначить первую букву новой фамилии. Теперь она отдала их в употребление Саллинену и Киуру. Если б они захотели их продать через комиссионный магазин, понадобилась бы справка из церковных записей для доказательства, откуда они их взяли. Мать позволяла жильцам делать все, что угодно. Они могли толкаться в общей комнате, звонить по телефону, мыться вдвоем в ванной, включать радио и телевизор, открывать окно, холодильник, где хранили всего одну бутылку пива, могли открывать шкафы продуктовый и посудный, один из платяных шкафов, могли открывать любую книгу, кроме банковской книжки, могли открывать рот и рубашку. Не смели открывать дверь комнаты хозяина и хозяйки. Приводить женщин и спать с ними. Как только это случалось, мать заставляла отца многозначительно покашливать до самого утра, но Саллинен и Киуру не понимали значения кашля. Они кашляли в ответ. Чтобы дать отдохнуть своим губам, они засовывали табак в рты женщин, чтобы те кашляли. Как только мать узнавала, что кашляет женщина, она, в свою очередь, тоже кашляла, а подружка Силланена говорила: «У него тоже женщина! Он же сердечник!» Подружка Киуру сказала: «Дорогой мой, будь осторожнее: та бабка проснулась».

Саллинен и Киуру играли в карты в своей комнате, иногда по субботам выпивали бутылку хорошего вина, спорили и беседовали, где лучше — в городе или деревне, какая партия лучше — социал-демократическая или SKDL[46], сравнивали пиво из Лахти и пиво Синебрюхова, курение трубки и папирос, Швецию и Финляндию, езду в поезде и в автобусе, зиму и лето, цельный костюм и комбинированный, электрическую бритву и обычную, мужчин и женщин парикмахеров, руководителей работ Салминена и Куоппамяки, ловлю рыбы удочкой и ловлю сетью, сауну и ванную, балкон и крыльцо, должности дворника и полицейского, дивизион Паяри и дивизион Хейсканена, Иори Малмстема и Эугена Малмстена, Тапио Раутавара и Генри Тисля, Арми Куусела и Мариту Линдалин, Мика Валтари и Вяйно Линна, гайку и чеку. Они могли делать что угодно, потому что платили двести марок в месяц. Они никогда не видели Сирпу Мякинен, которая жила здесь с шестнадцатого июля. Если бы они попытались ее увидеть и сделали из-за этого прогул, Сирпа спряталась бы за оконную занавеску, натянула на ноги чулки и сменила шлепанцы на ботинки с высоким каблуком, подросла бы на полметра, отрастила длинные ногти и ресницы, стала бы конторщицей, научилась сидеть на углу стола и раскачивать ногу в такт сердцебиению. После этого она дожидалась бы вечера за занавеской, и позвала бы мать к выходной двери, и заставила бы ее сказать, закрывая дверь:

— Звонит ли дверной колокольчик?

На лестнице Сирпа Мякинен отреклась бы от проделок за занавеской.

Пелтола прошел в кухню на цыпочках. В солдатских сапогах это требовало тридцати сантиметров прикосновения к полу, если не брать в расчет каблуки. Он открыл холодильник и постукал большим пальцем и мизинцем друг о друга. Выложил на стол пакетик масла и бутылку молока. В красной жестяной чашке оставалось немного колбасного соуса. Он взял чашку и поставил на плиту. Там она показалась меньше и содержимого в ней поменьше, чем в холодильнике. Он заплатил свой налог государству. Закрыл холодильник и постоял немного, прежде чем открыл снова. Оттуда послышался металлический звук. Что-то упало. Упал нож с масленки. Он взял нож и масленку, положил пакетик масла обратно и закрыл холодильник. Теперь хлопнула дверь спальни отца и матери. Мать и во сне чуяла, что делалось в холодильнике, в стиральной машине, в канализации и водопроводе. Если муха жужжала и ударялась в оконное стекло, мать не просыпалась, так как знала, что муха здесь внутри и в безопасности, сама виновата, что не пролезла в замочную скважину, если хотелось наружу. Стены и двери не задерживали незнакомых, если у них были дурные замыслы. С незапамятных времен убийцы и воры проникали в жилища и двигались там свободно. Хорошие люди этого не делали. Преступника строго содержали в другом конце города, где разношерстное тамошнее население с удовольствием смотрело на них со своих балконов. Дурные люди проникали в комнаты на Витайнмаа и на лесистых холмах Кокроны.

Между кухней и общей комнатой был большой выступ, на котором росла маленькая сосенка. Камень был метрах в ста от лесной дороги, посередине которой ухитрилась вырасти большая ель. За ее стволом всегда стоял кто-то, умевший спрятаться так хорошо, что и нос его скрывался за стволом. На нем была одежда покойного деда, украденная из сарая. Он украл из мешка муку для свиньи. Муку он завязал в передник тетки Карины, который здесь же сушился. Он разобрал деревянный велосипед, брошенный на участке дяди Симо, и поставил все части одну за другой в ряд на тропинке к бане. Никогда в жилищах не шныряли незнакомые женщины. Мать знала хорошо всех и выходила поздороваться за руку. Все они были старые женщины, снимавшие ботинки и обувавшие их опять, чтобы снять снова. На них была изношенные черные, для посещения богослужений, платья, отливавшие желтизной. Они были вдовами. Мать могла оказаться вдовой когда угодно, она никогда не знала, не была ли она уже вдовой сейчас, и трепеща ждала, поздороваются ли вдовы с ней за руку. Если подадут руку, значит, она вдова. Но они не подавали руки и не оставались без рукопожатия, они просто здесь находились. Иногда только их черные шали и юбки были на полу. Они уходили на лестницу прохладиться, как ушла бабушка. Та ушла полежать на площадке лестницы в холодке. Она так и уснула на боку, локоть под щекой, губы в улыбке.

Мать пробиралась вдоль стен и выглядывала из-за углов, как уличный боец. На ней была утренняя красная кофта и отцовские серые шерстяные чулки на ногах. Она носила их вместо шлепанцев. Они лучше держались на ногах, в них можно было скрести пальцы, не снимая чулок. У матери были тонкие руки, как у девочки-подростка, и на запястьях веснушки. Она казалась ростом в метр, но на самом деле была на полметра выше. Она была проворна в движениях и в спешке начинала пританцовывать на месте.

— Разбудил? — спросил Пелтола.

Мать стала отрицать. Она осмотрела его со всех сторон и сняла с одежды волосинки. Потом наломала охапку цветущей черемухи, но на ветках оказалось полно червей, и она бросила их возле тропинки. Потом принялась готовить еду. Сунула сковородку на плиту и зажгла газ. Положила на сковородку масла, разбила яйцо и вылила его. Нитка белка осталась висеть на скорлупе, мать привычно оборвала ее мгновенным движением. Потом она выполоскала кофейник и вылила в раковину. Она верила, что гуща прочищает канализационные трубы. Пустила в кофейник сильную струю воды из крана и поставила его на вторую конфорку. На третью — чашку с приправой и достала откуда-то две вареные картофелины, очистила и накрошила в эту чашку. Она извлекла их из мусорного ведра, чего, конечно, стыдилась. Из шкафчика для продуктов достала початый пресный круглый хлеб, отрезала два ломтика и намазала маслом. Вынула стакан из посудного шкафа и налила в него молока из бутылки. Подала на стол тарелку, вилку, нож и солонку.

Отец так беззвучно подошел к кухонной двери, что и сам, наверно, не соображал, где находится. Он и не поздоровался. Он оставил эту привычку во время войны, когда служил артиллеристом в Каннаксе. Все его рассказы о войне были вроде таких, как некий майор или лейтенант (но никогда не капитан — по-видимому, ему приходилось приветствовать капитана в особых обстоятельствах), — как эти представительные начальники лаяли на него за то, что он не отдавал им чести. Некий майор приказал ему: «Кругом марш, марш. Повторите снова». Отец повернулся и пошел, но как только он миновал метров сто, навстречу ему лейтенант. Было бо́льшим достижением не приветствовать майора, чем лейтенанта. Отец сделал налево кругом и вернулся к майору. Он прошел мимо майора, не приветствовав его. Лейтенант отдал честь майору, и майор ответил ему, а отец проскочил между ними. Чем выше начальство, тем раньше надо его приветствовать. Генерала приветствовали в пределах его видимости, а маршала и тогда, когда он находится в Лозанне.

Отец ударил дверью в стену, но тут не было достаточно места, чтобы упасть. Он перешагнул порог кухни и подтолкнул стул под стол. Теперь у него было довольно пространства. Он шесть лет ждал разрыва сердца и был готов к нему. Сердце у него никуда не годилось. С войны он носил в нагрудном кармане Евангелие в черном переплете. Он читал его. А газету получали для того, чтобы мать протирала ее листами оконные стекла и грязную газовую плиту, а также ублажала ею своих жильцов. Это давало ей законное право входить к ним в комнату, когда они были дома. Это обходилось дешевле, чем если бы она стала их угощать кофе с булочкой. Когда жильцы отсутствовали, она не решалась входить в комнату. Она боялась, что там обнаружатся порнографические открытки, противозачаточные средства, женские платья, горящая буддийская монахиня, красный флаг, заряженное оружие, обломки самолетов, заблудившиеся в лесу дети и старики, сараи в пламени пожаров, матери, сошедшие с ума, у которых были маленькие дети, должностные лица, Холмстрём — садист-убийца Кюллики Сари (или это был не Холмстрём?), атомная бомба, выпавший из подвесной люльки маляр, красивший наружную стену, ножницы, упавшие с гвоздя на стене...

Оконные занавески были утыканы булавками. Невозможно было выглянуть из-за них наружу. Отец не решался проходить вблизи окон. Если смотрел, то издали. Это помогало ему поддерживать настроение последних дней жизни. Он ничего другого не делал, как только поглаживал поверхности и доводил их до блеска. Маленькие вещи он не гладил. Чашкой кофе со сливками пренебрегал. Он никогда не прикасался там, где должны прикасаться руки. Поднимал за донышко или за край. Он думал, что если разобьет паралич, он не сможет оторвать кружку или дверь от руки. И желал, чтобы руки были всегда свободны. Он не желал быть застигнутым смертью врасплох. Он делал только то, что не меняло мироустройства, и никогда не перетаскивал вещи с одного места на другое. Воду пил из крана. На улице ходил по краешку проезжей дороги, а в парке — посередине пешеходной дорожки. Он посещал газетный зал библиотеки Каллио. Там он ничего не боялся. Там он поднимал стулья и держал в руках газету. Он не читал ее. Он разглядывал тех, кто читает. Там он чувствовал себя беззаботно: вахтер организовал бы доставку его домой. У него во всех карманах лежали чемоданные наклейки с его именем и адресом, а в бумажнике, кроме того, — удостоверение личности и врачебная справка. Он надеялся умереть так, чтобы полицейский был рядом. На дворе ругал шумных детей. Замечал каждую новую царапину на стенах коридора. Делал замечания тем, кто выколачивал ковры в неположенное время, когда следовало вытряхивать только постельные принадлежности. Примечал, что грузовики санитарно-очистительного предприятия роняют мусор на улице. Следил, где пачкали собаки. Шесть часов в день ходил по улицам. Он посещал общую баню и рассказывал там всем о полученном смертном приговоре. Ему была запрещена физическая работа, врач рекомендовал умственный труд. Посетителей бани это сильно развлекало. Ему приходилось избегать перевозбуждения: он не мог смотреть ни спортивные соревнования, ни кинофильмы. Он смотрел телепередачи. По утрам — программу из Таллина. Ходил тайком в ресторанчик Урпо есть жареную салаку. У него были все инструменты плотника, четыре нейлоновые рубашки, две пары черных ботинок, одни коричневые, черный и серый костюмы. Всю свою рабочую одежду он растерял. Он поворачивался всегда в ту сторону, куда смотрел, и спал на правом боку. Он мог показать местоположение своего сердца и очертить его границы. Он заранее купил место на кладбище и камни, чтобы обложить могилу по краям. Он называл жену мамой. Та называла его отцом. Не много у него нашлось слов для сына.

— Неужели они не дают тебе там еды? — сказал он.

Мать вышла, положение отца от этого ухудшилось. Он ступил полшага в сторону, где раньше стояла мать, и вернул равновесие. Потом переместился на шаг к окну. Теперь он уравновесил все помещение. Пелтола отодвинул масленку подальше от края. На большую предусмотрительность он не был способен. Мать взбивала подушку в общей комнате. «Упорядочено ли ваше питание?» — он помнил, что слышал это по радио. После еды его клонило ко сну. Это время опасное: способность к пробуждению понижается наполовину. Он вытянулся на диване-кровати. Сапоги снял, и они стукнули об пол. Потом перевернулся на живот, лицом в подушку. Отец и мать удалились в свою спальню.

Жилая комната была в то же время и швейной мастерской. Здесь стояла швейная машина, на которой можно было вышивать узоры и пришивать пуговицы. Она работала на электричестве. Посредине большой круглый стол, на нем материи и выкройки из вощеной бумаги. На полу лоскутки — треугольники и порванные четырехугольники. Около дверей — короткая вешалка, четыре деревянных костыля. На одном болталась прозрачная модная накидка, из тех, что во время дождя продают у дверей больших магазинов прямо из картонных коробок. Они в такой упаковке, что умещаются в кулаке, но стоит их расправить, и уже никуда не денешь, только на гвоздь. Это была накидка Сирпы Мякинен. Всегда, как только Пелтола начинал засыпать, Сирпа пускала в ход швейную машину. Когда Пелтола открывал глаза, он видел одинокую сосну, ветки ее раскачивались. Хорошо бы открыть глаза еще раз, но у него не было сил. Все время Сирпа Мякинен была в комнате. Она шила юбку — такую длинную, что когда они с матерью расстелили ее, мать стояла в конце своей спаленки, а Сирпа — у окна общей комнаты. Юбка была десятиметровой длины, и вместе с тем такая же узкая, как обычная юбка, вся как труба. «Разрежьте ножницами», — попросила их юбка. Они начали наперебой отговаривать ее, и Сирпа сказала: «Это ты меня такой сделала». Та ответила ей, что не она ее такой сделала, а замерзшие ступени на Стуренкату, перед деревом-сморчком. Пелтола боялся возвращения постоянного кошмарного сна, и он все-таки снова увидел его.

Хлопнула дверь. Саллинен и Кнуру ушли на работу. Было 6.45. Пелтола поспешно встал. Он увидел лоскутки и их общедоступную геометричность. Сирпа Мякинен проживала в четвертом квартале на улице Алексиса Киви[47]. Она успела перейти Ваазанкату и Хельсингинкату. Она шила вместе с матерью дамские платья для маленького предприятия, которое продавало их как фабричные. Она шла шить их. Ее походка была медленной, она уже миновала Хельсингинкату. Она не спеша перешла ее, так как была инвалидом. На нее не смели наехать.

Пелтола натянул сапоги и застегнул куртку. Во рту скопился большой комок, который он не решался проглотить, так как не знал, что это, — может быть, шерстинки маленьких грызунов или птичьи косточки? Он пошел сплюнуть в унитаз. Попробовал высчитать, сколько времени проспал, но не смог. Отец и мать слушали по радио утренние наставления проповедника. Хрипловатый поп поучал: «Многие ли из нас всегда останавливаются послушать слово божье? И тем не менее мы все стремимся к освежающим источникам, как звери к водопою. Божье слово бурлит, как чистейший родник, и его вода питает нас. Божье слово одинаково звучит в кафедральных соборах больших городов и в отдаленных лесных сторожках. Его свежести ничто не портит. Много раз христианин ищет настоящие слова, но не находит их, и мир слышит его заиканья, и в этом служит утешением светлое слово божье, к которому можно вернуться и учиться новым словам и надеждам».

— Мне нужно ехать сейчас же, до свиданья, — сказал Пелтола в щелку спаленки.

Отец не поднял головы, он сидел нагнувшись и слушал. Мать взглянула, но не поняла. Пелтола открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Дверь с такой силой втянуло внутрь, что она хлопнула. Это было проделкой сквозняка.

Лизбет сидела на корточках за стойкой. Перед входной дверью стоял стул в знак того, что ресторан еще не открыт. Когда она подошла убрать стул, Пелтола приоткрыл дверь машины и крикнул через дорогу: «Хэй!»

Держа стул на весу, Лизбет взглянула на него. На ней были черные чулки, синяя юбка и белый передник. Солнце ликовало в ее желтых волосах, их было так много, что она была не в силах их укротить и властвовать над ними. Они падали на глаза, и она отбрасывала их назад левой рукой. Они освещали весь ресторанчик. Чтобы их погасить, пришлось бы пять лет проработать в ночном ресторане Марска.

— Еду за город, давайте со мной, — пригласил Пелтола. Он старался говорить тише.

— Что? — рявкнула Лизбет.

— Отправляюсь в увеселительную поездку, приглашаю вас. К концу дня вернусь. Я буду в Сюсмя. Там можно поплавать.

— У меня нет купальника, — сказала Лизбет,

— Это не важно.

— Да я сейчас не успею.

На Лизбет была, такая мини-юбка, что приходилось наклоняться до самой земли, чтобы прикрыть подолом колени. Она не носила бюстгальтера, боялась рака. Груди досаждали, приходилось укладывать их, и обычно она их приподымала как можно выше и опиралась спиной о дверной косяк.

— Вы поспеете уже к восьми обратно, если все будет удачно.

— Конечно, я согласна, — сказала Лизбет и унесла стул. Потом она пошла на кухню. Через десять секунд Урпо появился у входной двери.

— Моро[48], — приветствовал Урпо.

— Моро.

— Когда на гражданку вернешься?

— Осенью только.

— Хорошей тебе погоды, — пожелал Урпо.

Урпо подбил Лизбет здоровенный синяк под глазом. Он ломал ей руки и омрачил ее настроение одним только словом. Лизбет вернулась из кухни и принесла тарелку с пуговками масла. Позади стойки она нагнулась и поставила тарелку на нижнюю полку. Потом подошла к репродуктору, вытянулась на цыпочках так, что юбка поднялась до середины бедра, и сделала звук громче. По радио пел король танго Эйно Грен: «Любимая, вернись, жду тебя, смотрю на дорогу утром и вечером. Дорогая моя, вернись...»

Лизбет начала поправлять скатерти на столиках в витринном окне. На безымянном пальце ее правой руки было золотое кольцо с большим желтым камнем, на шее на тонкой золотой цепочке — маленький черный крестик и круглые серьги в ушах, а на запястье — красный резиновый браслет, на котором был ключ от кабинки купальни. Он был золотой, и если показать его распорядителю в «Приюте рыбака», то можно получить доступ в отдельный кабинет через внутренний ход.

— Твоя размазня пригорает! — прокричала Лизбет Урпо.

Урпо затрусил на кухню. Лизбет шлепнула его по заду, засунула подол его рубахи в брюки и поправила воротник. У него был шиллеровский воротник.

В РЕСТОРАНЧИКЕ УРПО

Пелтола выбрался из машины и прошел в ресторан. Он и сам не заметил, как это случилось.

— Могу я получить маленькую чашечку кофе? — спросил он.

Лизбет смотрела в окно. Она всматривалась сквозь стекло и скалу в какое-то очень далекое место, потому что и оттуда кто-то смотрел сюда, но был так далеко, что не был бы виден, даже если бы его подняли в воздух на полкилометра.

Лизбет очнулась и подала чистую чашку. Стеклянный кофейник стоял на электроплитке в конце стойки. Каждый мог наливать кофе сам. Пелтола налил полчашки, потом еще немножко подлил. И так несколько раз. Потом стал чайной ложкой вынимать из стеклянной вазочки кусочки сахара. Никак не удавалось подхватить намеченный кусочек, не давался и тот, что был рядышком, пришлось брать какой попадется.

— Восемьдесят пенни. — сказала Лизбет.

— Я просил маленькую чашечку, — сказал Пелтола. — Я доплачу в следующий раз. Идет? — Он положил на стол пятьдесят пенни. Лизбет ничего не сказала.

— All right, — сказал Пелтола и отлил немного кофе из чашки обратно в кофейник. — Сахар еще не успел растаять, —заметил он.

Он поднял чашку и понес ее на дальний столик в углу. Он нес чашку поверх столов и стульев. Поставил чашку, сел, снял фуражку и положил на стол. Она была здесь как на голове. Он переложил ее на стул, и теперь она была как бы в ногах.

— Доплата будет тридцать пенни, — напомнила Лизбет.

— Но я отлил отсюда обратно в кофейник.

— Это большая чашка.

— У меня только полчашки.

— Это не считается, раз большая чашка.

— Но я просил маленькую.

— Надо было говорить громко, чтобы слышно было.

— У меня тихий голос.

Такого Лизбет никогда не слыхала. Урпо пришел за стойку и начал рыться в ящике с ножами, вилками и ложками.

— Ножи и ложки перемешались.

Урпо взял вилку, где между остриями застряла большая ложка, и начал трясти. Ложка отлетела куда-то в сторону.

— Видела я сон, что была в церкви, — сказала Лизбет. — У меня было очень короткое подвенечное платье и фата.

— Так у тебя и должно быть, — сказал Урпо.

— Жених начал было надевать кольца на мои пальцы. На все мои пальцы надел полным-полно колец, они стали падать так, что звенело. Я смотрела в сонник. Потеря колец означает, что ваш брак окажется счастливым. А если получаешь кольца, то знай, что будешь несчастной. Я получила их так много, это означает ужасно много несчастий. Ну а так как кольца упали, ничего и не будет. Я избавлюсь от многих ужасных несчастий.

— А кто был жених? — спросил Урпо.

— Не видала, кто это был. Охота была смотреть!

— Переменим предмет разговора, — сказал Урпо. — Пойду-ка посмотрю у дверей, так будет вернее.

Урпо начал писать мелом на черной доске меню:

Печенка 2 мк[49]

Салака 2 мк

Лососина 2 мк

— Есть ли у тебя лососина-то? — спросила Лизбет.

— Есть.

— Не видала я лосося.

— А у меня и не было целого лосося. У меня только часть его. Если кто сомневается, могу показать.

— Дал бы попробовать, какой на вкус.

— Он безвкусный.

— Все имеет свой вкус.

— А вот этот безвкусный.

— А я ходила танцевать, — вдруг вспомнила Лизбет.

— Сколько раз? — спросил Урпо.

— Один раз. Там была девчонка, так с нее что-то упало во время танца. Пинг-понг. В другой раз один музыкант стал икать. Он дул: Тоо-тотото. Он выходил пить в бар. С этого и началось.

— Значит, два раза, — подсчитал Урпо.

— Ах, какой ты противный!

— Подставь губки, — попросил Урпо.

— С такой стати?

— Давай, ну.

Урпо начал подвигаться к Лизбет, раскинув руки. Лизбет пятилась от него. Урпо попробовал перескочить через стул, но встал на него. Он стоял и смотрел на все вокруг и на Лизбет.

— Отсюда я вижу тебя сразу и спереди и сзади, — сказал он.

Вошел Гаральд в резиновом плаще, разорванном на спине сверху донизу. Гаральд держал руки в карманах. Руки дрожали так, что казалось, будто он дрался на кулаках. Он сел на стул, и стул начал содрогаться, а когда он опустил локти на стол, то и стол закачался.

— Это Гаральд. Иди-ка побыстрее в кухню. Женщины и дети прочь, — сказал он Лизбет.

— Бутылку пилснери, — пробурчал Гаральд.

Лизбет выскользнула в кухню. Урпо сошел со стула и подошел к Гаральду.

— Покажи, какими крупными деньгами собираешься платить?

— Захвати заодно и вторую бутылку.

— «Поодиночке, поодиночке, господа хорошие», сказала девица, когда в понедельник начала коров доить.

Гаральд выложил на стол бумажную марку. Осторожно вытянул он руку вдоль края стола. Урпо взял бумажку двумя пальцами и встряхнул ее, как кошка трясет мышь.

— Руки на стол, — скомандовал он, — как требуют приличия.

— А как красивее? Ладонями вверх или наоборот? — спросил Гаральд.

— Эта денежка воняет, — сказал Урпо, уронил бумажку на стол и пошел за стойку. — Выйди на свежий воздух.

Но не Гаральд вышел, а Линдберг вошел. На нем было волочившееся по земле зимнее пальто. Следом шел Арска. Белый шлем мотоциклиста на голове, руки в грязных бинтах.

— Спасибо за посещение, — сказал Урпо. — Господа могут продолжать свое путешествие, сегодня погода надежная.

— Бутылку пилснери, два стакана и жестяную кружку Арске, — скомандовал Гаральд, — девушка подаст.

— Осведомлены ли приятели о распространении знаний в последнее время? — спросил Урпо.

— Я застал Юкко Мякинена, — начал торопливо рассказывать Линдберг. — Он прыгал на одной ноге вверх по ступеням Большой кирки. Догадайся почему?

— А чтоб на другой ноге прыгать вниз, — предположил Гаральд.

— Другая нога у него в гипсе. Приятель ударил молотом по колену.

— В Елтсу? — спросил Гаральд.

— Подрабатывали там при свете сигареток. Один старикан нанял их. Нужно было украсть камень со скалы Елтсу. Они рубили, когда поезд проходил мимо. Говорил, не было нужды, но старик обещал цену. Они там неплохо кормились утками. Потом утки начали их бояться, не достать до них. Они вытащили лебедя. Говорят, сильный был. Проткнули серебряное горло шестом и начали жарить на открытом огне. Вдова пастора увидела из окна и позвонила кому надо.

— За это дают, как за убийство человека, семь лет, — сказал Гаральд, — если убьешь лебедя.

— Неправда, — возразил Линдберг, — основано на незнании. Не так ли, Арска? Арска знает, что ничего не знает. Это такой темный человек, он и не догадывается, что ничего не знает.

Раакель вошла вместе с поэтом. Тот служил возчиком молока у Елано. Они сели за второй столик в оконной витрине. Поэт подвинул стул Раакели. Он публиковал стихи в широко распространенных газетах и сам переводил их на шведский.

— Осси, — сказала Раакель.

— Что?

— Не гляди на меня сейчас.

— Два голубя ночевали на моем подоконнике. Я дал им студня. Утром от одного остались только головка да лапки. Второй съел его.

— Где же я была тогда? — спросила Раакель,

— Враки, — сказал Линдберг.

— Не говори ты ничего этому старикашке, — сказала Раакель.

— Гаральд, ты же из господ. Эти другие невоспитанные и в школу не ходили, — начал Урпо, но его прервал старший полицейский Ниеминен. Он положил фуражку на полку. Он был единственным, кто это сделал. На то он и был обучен правилам приличия.

— Два молока и кекс.

— Общество поддерживает государственный порядок снизу, — снова начал Урпо.

— Увидишь общественные подпорки, уложи их в штабель, — посоветовал Гаральд.

Поэт подошел к стойке. Полицейский сел за ближайший столик. Урпо начал трубить:

— Кофе есть. Вполне достаточно. Молочный кофе. Я подливаю молоко в кофе. Разве это не молочный кофе? Что же это тогда?

— Молоко кипятят и наливают fifti-fifti[50]. Конечно, это и в Финляндии доступно, — согласился поэт.

— Не верю, чтоб еще в мое время...

— Брось! Не говори ни о чем с этим болваном! — крикнула Раакель. — Принеси лимонаду.

— Мне бутылку лимонада и три стакана, — попросил поэт.

— Зачем три?

— Мне нужно.

— Для чего?

— Чтобы жук не убежал.

— Здесь нет жуков.

— У меня есть.

— Где?

— Это такое присловье. Я покажу Раакель стеклянный зверинец. Она его не видела.

— Не покажешь.

— Не покажу, а я только покажу, как его показывают.

— Не разговаривай ты с этим идиотом! — прокричала Раакель.

— А Линдберг как, что-нибудь закажет? Если нет, может идти своей дорогой, — сказал Урпо, — или нужно провести викторину?

— Как угодно, — буркнул Линдберг.

Из-за полицейского Урпо не решался поднимать шум.

— Скажи, что означает «ihminen»?[51] Если не знаешь, уйдешь сейчас же. А Гаральд знает? Знаете ли, из чего образовано слово «руководство»? Это вопрос для упражнения: «Рука» и «водить». Ihminen происходит от слова ihme[52]. Или не так? Сам человек — маленькое чудо.

Этого Линдберг никогда не выдерживал, он визгнул Гаральду, и оба вышли на улицу. Линдберг заботливо вытер ноги перед порогом. Тут не было коврика, но теперь казалось, что есть. Арска не заметил их ухода. Гаральд вернулся за ним и повел за ремешок шлема.

Вошли Кале, Ейкка Экстрем и Туула. Они взяли стулья где попало и уселись за самый дальний столик. Лизбет прибежала из кухни.

— Хороший был вечер? — спросила Лизбет.

— А у тебя? — осведомился Кале.

— Лизбет! — позвал Урпо.

— Эй-эй! — Лизбет показала ему язык.

— Какие новости? — поинтересовался Кале,

— Никаких.

— Так всегда с утра, никто ничего, — сказал Кале.

— Красивое ухо у вас, но немножко в морщинах, — заметила Туула полицейскому, — виски пьете?

— Сейчас? — удивился тот.

Пелтола допил остывший кофе и пошел.

— У тебя удобная спина для опоры! — крикнула ему вслед Туула.

Поэт встал у входной двери, удерживая стаканы вертикально перед ширинкой.

— Стеклянный зверинец, — пояснил он Пелтоле.

ЕЗДА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Пелтола дал ход и медленно поехал. Он повернул налево и спустился к перекрестку. Там скопилась вереница машин. Он переехал через улицу и снова свернул налево. И вклинился перед такси. Таксист попробовал в последнюю минуту закрыть щель, но машина не послушалась его. Такого еще никогда не случалось с таксистом в Хельсинки. Таксист поехал рядом и попытался обогнать, но он шел всего на сантиметр от идущего впереди фольксвагена. Цистерна с газом спускала лишнее давление и выла полминуты так, что было слышно далеко вокруг. Это было извещение потребителям: забирайте газ, да поскорее, не то бак лопнет. Воздушное марево плясало вокруг машин, ухудшая видимость. Сиденье жгло руку.

Пелтола чувствовал себя выжатым досуха, он видел иссушающий сон. Печаль высушила сны. То был горестный сон. Нужно было куда-нибудь убрать руку с сиденья. Он впустил воздушную струю слева. Дуло в колени и холодило их. Пот стекал на кончик носа и капал с него. В каплях был виден спектр. Пелтола пробовал отвлечь внимание на что-нибудь другое. Велодром был виден только снаружи, но беговая дорожка всегда была перед глазами. Медицинская сестра в белом шла по боковой улице к женской больнице. Она была как тряпичная кукла. Так казалось из-за белых чулок, только волосы были черны. Маленькая белая куколка. Закрывает глаза, когда ложится, и говорит «мама», когда ей нажимают на живот. Она говорит это по-шведски: «мамма». Конечно, она была не кукла, умела сама раздеваться и одеваться, и когда она произносила «мамма», то имела в виду женщину, которая родила.

За пределами города на прямой асфальтированной дороге, метров за двести впереди, была лужа. Тысячи песчинок блестели на асфальте. Спидометр начал показывать сто. В тени леса он снизился до девяноста. Пелтола думал о воде и думал так упорно, что произнес: «Пяйянне». Он перечислял названия озер. Последним было Лизбет.

Два молодых любителя бесплатной езды с рюкзаками за спиной топали по краю дороги. Они показывали армейской машине большой палец. Это были молодые пацифисты, которым представлялся случай проверить, насколько их взгляды разделяют в армии. Они сейчас искали подкрепления. У каждого на шее висела гитара. Это были шикарные высокие парни. У каждого светлая борода и красный рот, белые зубы и красный язык. Они пели и сами сочиняли тексты, какие им нужны. Им не требовалось их слишком много. Они скрещивали руки только вместе с девушкой. Свободной рукой они гоняли бабочек, которые кружили вокруг девушки и клеились к ней. Бабочки высасывали из девушки мед, и ее синие глаза им представлялись синими цветками, а кончики грудей — красными. Мир был прекрасен. Он был полон иных стран и красивых чужих цветных рас. Парни пели по-английски.

Пелтола добрался до казармы в Хеннала. Это самое старое из предместий Лахти. Казармы построили давно, еще русские. За оградой сидела маленькая девочка и смотрела на пробегающие машины. Она построила рядышком свой дом. Тут была черная плита и большой красный мяч. По другую сторону дороги — предместье Лауне. Достаточно просто знать это. Пелтола переехал железнодорожный мост и спустился к автостанции. Отсюда он поднялся на пологую горку и выехал из города. Это был пятиминутный городок.

У канала Вяксу Пелтола съехал с асфальтовой дороги на песчаную. Он расстегнул ворот и ощупал шею. Она была холодная. До взгорья Пулкила он ехал впритык к грузовику с песком. Это был проданный и купленный песок, и цена его поднималась с каждым километром. Воздушное течение сдувало песок. За время езды нижний слой успел просохнуть. Сквозь щели бортов песок стекал на дорогу. Спиной к кабине сидел старик в кепке и прочной синей блузе. На такую тяжелую работу — грузить лопатой песок в кузов грузовика — можно подыскать только старого, бедного человека. Загорелая рука шофера высунулась из окошка кабины, она была как бедро борца-спортсмена. Шофер хотел прихватить еще загара. Старик видел, как взвивались в полет песчинки, и удивлялся — это было как дымок. Грузовик не уступал пути. Он был так дряхл и изношен, что нельзя было решиться съехать к краю дороги. Тяжелый груз удерживал его в целости. При подъеме на взгорье понадобилась и левая рука шофера. На горке шофер бросил старику сигарету. Это была плата за предобеденное время. Старик не заметил сигареты.

Пелтола не мог этого больше видеть. Он съехал с дороги в лесок на полянку и остановился здесь; метрах в пятидесяти стояли две машины, а подальше, в конце мыса, по крайней мере три. Справа выглядывали маленькие дачки. Пахло смолой и водой озера. Пелтола прошел между деревьями и приостановился посмотреть на озеро. Никто не звал его туда. Маленькие волны, медля, подкатывались к берегу и умирали одна за другой. Если смотреть на них, то ни о чем думать невозможно. Рядом кипятили воду, подпирали жердью кофейничек на костре.

— Удивительная вода, никак не закипает, — говорили они.

Им было невдомек разжечь костер побольше. Вокруг него хлопотали две пожилые пары, их дети были уже большими. Дети были симпатичные, особенно сыновья. Дочки слишком упитанные. Они собирали сучья для костра и несли их у своей груди, как кукол. Где-то работал мотор, словно швейная машина. Из-за мыса быстро выскочила лодка, можно было подумать, что ее оттуда вытолкнули. На взлете она блеснула, а потом стала падать и стремительно пронеслась мимо, как будто прямым путем вниз, только корма ее держалась на воде.

Пелтола нагнулся и взял камешек — на память, но тут же метнул его в озеро метра на три и пошел к своей машине. Он заметил, что шагает в одном темпе с мужчиной на дороге. Это стало неприятно. Он попробовал изменить шаг, и опять оказалось, что теперь идет в ногу с молодым человеком, который семенит короткими шажками, волоча из лесу сухостой для костра.

Грузовик с песком был уже на противоположном берегу. Оттуда переправлялись рейсовый автобус и две маленькие машины. Здесь ожидала переправы легковушка, которую вела женщина средних лет. В машине никого больше не было. Паром вел паренек. Пассажиры автобуса фотографировали его и болтали. Они курили и говорили, выпуская изо рта дым. Кондукторша автобуса была в серой форме. Сюда входила и маленькая продолговатая шапочка-лодочка, которая держалась на голове, только если прочно прикрепить ее шпильками к прическе. Девушка была некрасива. Автобус, рыча, съехал с парома. Шофер высунул голову из бокового окошка и озабоченно оглядел сторону автобуса во всю его длину. Кондукторша повисла на поручнях открытой двери и осмотрела автобус с другой стороны. Дама въехала на паром, Пелтола за ней. Женщина не выходила из машины, она взяла с сиденья рядом женскую газету и стала читать. Мужчина такого не сделал бы, но у него и нет столь притягательной газеты. Дама отложила сложенную вдвое газету и съехала с парома, не задерживаясь ни на миг.

Участок дорожного строительства напоминал дорогу в Суомуссалми после боев во время «зимней войны». Она была забита вполне пригодным оборудованием: два грузовика, трактор-тягач, обычный трактор с камнеуборочной машиной на прицепе. Поливальная машина орошала дорогу, тут употреблялась прекрасная вода. Строители загородили турникетом левую сторону, и один из рабочих управлял движением с помощью ручного жезла. У них были красные фуражки с козырьками. Кое-чего им не хватало, а именно грабель для щебенки и дорожного катка. Они были еще на подходе за полкилометра. Так как прибывшие попали в толчею, то не сумели разобраться своими силами и позвали инженера посоветовать и начертить на бумажке, что тут надо делать. Вторая поливальная машина шла навстречу. Она иссякала. Шофер съехал в сторону, проворно соскочил на дорогу и начал ногой обстукивать покрышки. Он осматривал машину, как самого себя в зеркале.

Было облачно. Типичный день середины лета. Ранним утром — ни облачка. Часам к восьми можно было разглядеть первые барашки у самого горизонта. За утренние часы их поприбавилось. К одиннадцати появилось три-четыре облачных круга, и уже покрупнее. Зенит был свободен. А после полудня облака заполнили весь небосвод. К вечеру они исчезнут, разве что останется перед заходом солнца одно облачко величиной с кулак. Оно потемнеет в сумерках. Так цветет небо.

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

СЮЛЬВИ КЕККОНЕН (1900—1974). Детство и раннюю юность провела в деревенском доме на Карельском перешейке, где в 1918 году окончила школу. Занималась в художественно-промышленном учебном заведении. Начало литературного творчества — сборник афоризмов и размышлений «Кристаллы» (1949). Поэтическими воспоминаниями о детстве и юности навеяна книга «Домашний колодец» (1952). В романе-воспоминании «Коридор» (1955) объектом доброжелательного и неторопливого наблюдения становится больница, жизнь и труд медиков. Наиболее известно произведение С. Кекконен «Амалия» (1958). Подробно и со знанием дела описывает С. Кекконен жизнь своей героини, наполненную тяжелым, но радостным трудом, искусно раскрывает внутренний мир, психологию финской крестьянки. Со страниц «Амалии» веет суровой поэзией трудовой жизни, строго регламентированной сменой времен года. Повесть С. Кекконен переведена на восемь языков, в том числе на русский (М., 1960). Последние годы жизни Сюльви Кекконен, супруги президента Финляндии У. К. Кекконена, были посвящены общественной деятельности.

ПААВО РИНТАЛА родился в 1930 году в семье агронома. Отроческие годы провел в городе Оулу, где окончил школу. В университете изучал теологию и психологию. Работал на сплаве и на стройках, был штатным драматургом при театре. Выпустив в свет первый роман в 1954 году, П. Ринтала целиком отдается литературной и общественной деятельности. За двадцать лет он опубликовал более пятнадцати произведений, по преимуществу романов, написал также несколько пьес. Сейчас П. Ринтала — один из ведущих демократических писателей Финляндии и активный участник движения сторонников мира.

Ринтала-романист пишет широкие эпические полотна, черпая материал для них в гуще народной жизни. Таков роман «Забастовка» (1956), повествующий о борьбе рабочих города Кеми́ за свои права в 1949 году. В романе, как обычно у Ринтала, много персонажей, и авторское сочувствие на стороне социальных низов. Таков и роман «Мальчишки» (1957), в котором воссоздана картина города Оулу времен последней войны и взрослеющих в этой атмосфере детей. Судьба двух из них прослежена в романе «Смерть маленького чиновника» (1959). В трилогии «Бабушка и Маннергейм» (1960—1962) Ринтала создает сатирический образ воинственного маршала, противопоставляя ему характер рабочей женщины.

Выход в свет почти каждой книги Ринтала сопровождался спорами в печати и радио, но наибольший общественный резонанс вызвали роман «Лейтенант разведки» (1963) и повесть «Слуги в седлах» (1964). В романе писатель продолжает развенчание войны с позиций активного демократического гуманизма. Глубокое моральное падение лейтенанта Такала является прямым следствием войны как совершенно безнравственного и бесчеловечного предприятия.

Конфликт повести «Слуги в седлах» также нравственно-социального порядка, но здесь он разрешается в условиях мирной жизни. Инженер Хейкки Окса, занимающий высокий пост в правительственном учреждении, как бы прозревает от многолетней нравственной слепоты, позволяющей ему пассивно способствовать злу. Автор переводит конфликт в жгучую современную проблему об ответственности человека перед своим народом, перед всем миром. Одновременно повесть отражает состояние умов финской интеллигенции: с одной стороны, «большевикофобия», которую долгие годы насаждала реакционная пропаганда, с другой — духовное прозрение людей, понявших бесперспективность и опасность подобных взглядов. Повесть вызвала жаркую полемику в финской печати.

В 1966 и 1967 годах П. Ринтала создает две книги — «Солдатские голоса» и «Голоса войны и мира», — написанные в ином стиле. В них широко использована техника магнитофонной записи. Это воспоминания финских солдат о войне — в первой, и разговоры о современном обществе потребления — во второй. Эту же технику и стиль Ринтала применил при создании своей «Ленинградской симфонии судьбы» (1968)[53]. Коллективный герой книги — жители осажденного города, мужество и высокую человечность которых прославляет писатель. В публицистическом пафосе «Ленинградской симфонии судьбы» еще раз проявились идеалы активного гуманизма писателя.

ВЕЙО МЕРИ родился в 1928 году в семье кадровых военных. С 1948 года изучал в университете исторические науки, после чего работал в издательствах. Творческий путь В. Мери начался в 1954 году. Его литературным предшественником можно считать Пентти Хаанпя, а сам писатель в числе своих любимых авторов называет М. Лассила и Н. В. Гоголя. Пишет в основном о войне и о военных. Герой первого сборника новелл «Чтобы земля не зеленела» (1954), солдат, без цели слоняется в прифронтовой полосе. Сержант Лаури Ояла из романа «Квиты» (1961) вообще уходит с фронта домой и два самых жарких в крестьянском хозяйстве месяца живет у матери, участвуя в уборке урожая. В романе показывается неразбериха в отступающей финской армии, страх солдат, их нежелание продолжать войну. Роман «Квиты» вышел на нескольких языках.

Проведенное вблизи казарм детство дало В. Мери материал для изображения мирных армейских будней. Быт и нравы военного городка в восприятии десятилетнего школьника составляют содержание романа «Сын сержанта» (1971). Повесть «Шофер господина полковника» (1966) и «Рассказы одной ночи» (1967) изображают представителей финской армии в комическом и сатирическом свете.

В. Мери развенчивает миф об армии, он показывает войну лишенной благородного ореола и высокого смысла. Наиболее известен его роман «Манильский канат» (1957) — о злоключениях возвращающегося с войны солдата. Роман переведен на пятнадцать языков, в том числе на русский.

Повесть «Шофер господина полковника» содержит много комических ситуаций, как реальных, так и рожденных воображением военного шофера Пелтолы. Здесь, как и в некоторых других своих книгах, Мери использует отдельные приемы поэтики сюрреализма. Это и «поток сознания» с ассоциативным рядом, в котором соединены в ошарашивающую читателя смесь лирика и грубость, реальность и фантастика. В такой «поток сознания» Пелтолы превращается все виденное им на дороге между Хельсинки и деревней, откуда он должен вывезти полковника. Это и «черный юмор», окрашивающий «поток сознания» Пелтолы, и сны, виденные им. Кульминационная точка повести в эпизоде, где полковник у порога своего дома в Хельсинки замечает отсутствие портфеля с деловыми бумагами и хладнокровно отправляет за ним Пелтолу обратно в многокилометровый рейс, — тоже в стиле «черного юмора». В основе повести — реальные события и люди. Соединение этих двух стилистических планов и создает своеобразие «Шофера господина полковника».

СОДЕРЖАНИЕ

С. КЕККОНЕН. AMАЛИЯ. Перевод В. Богачева.

П. РИНТАЛА. СЛУГИ В СЕДЛАХ. Перевод Л. Виролайнен.

В. МЕРИ. ШОФЕР ГОСПОДИНА ПОЛКОВНИКА. Перевод О. Хузе.

А. Хурмеваара. СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ.

Примечания

1

Имеется в виду война зимой 1939—1940 годов.

2

«Лотта Свярд» — профашистская женская военизированная организация.

3

Ахо Юхани (1861—1921) — финский писатель, способствовавший формированию и развитию национальной реалистической литературы Финляндии.

4

Линнанкоски Иоханнес (1869—1913) — финский писатель, в романах которого показано проникновение капитализма в деревню.

5

Алкио Сантери (1862—1930) — финский писатель и общественно-политический деятель.

6

Лейно Эйно (1876—1926) — финский писатель, пользовавшийся сюжетами и приемами народного творчества.

7

Ларин-Кюэсти (Каарло Кюэсти Ларссон; 1873—1948) — финский поэт, драматург, новеллист, автор рассказов из народной жизни.

8

Финские сани с длинными полозьями и высокой спинкой.

9

На флейте из коры коричного дерева он воспевал время морей, Исфаган морей (швед.).

10

Имеются в виду повести швейцарской писательницы Иоханны Спири (1827—1901) «Годы учения и странствий Хэйди», переведенные на ряд языков, в том числе и на финский,

11

Сила подспудного мира (нем.).

12

Финская Красная гвардия отстаивала рабочую революцию 1918 года в Финляндии.

13

Рюсся — оскорбительное прозвище русских,

14

Будем радоваться, пока мы молоды, да здравствуют все... (лат.).

15

Нас возьмет земля (лат.).

16

По-татарски (франц.).

17

Луды — подводные камни в озере.

18

Ламба — небольшое заболоченное озеро.

19

Силланпяя Франц Эмиль (1888—1964) — финский писатель, Хилту — героиня его повести «Хилту и Рагнар».

20

Лехтонен Йоэль (1881—1934) — финский писатель.

21

«Путкинотко» — роман И. Лехтонена.

22

Торпарь (от шведского слова torp — участок земли) — безземельный крестьянин, арендующий землю на условиях оплаты деньгами или натурой,

23

Маннергейм.

24

Мора, Швеция (швед.).

25

Монро Джеймс (1758—1831) — президент США (1817—1825). Его политическая, программа выражала экспансионистские тенденции правящих кругов США.

26

Конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании в Ялте (1945), определившая военные планы в целях окончательного, разгрома гитлеровской Германии и наметившая основные принципы согласованной политики союзников в отношении организации прочного мира и системы международной безопасности.

27

Постигаемое (греч.).

28

Являющееся, то, что, согласно толкованию философов-идеалистов, существует только в сознании (греч.).

29

Кайафа — согласно Евангелию, первосвященник, высказавшийся за убийство Христа.

30

«...теория подсознательных, стихийных идей отнюдь не моя собственная выдумка, что доказывает сам термин «архетип», возникший в первые столетия нашего летосчисления. Со специальной ссылкой на психологию мы находим эту теорию в работах Адольфа Бастиана и затем снова — у Ницше. Во французской литературе сходные идеи высказывают Гюбер, Мосс и Леви-Брюль... привычки, управляющие сознанием...» (нем.; франц.).

31

Мой дорогой (англ.).

32

Хорошо (англ.).

33

Имеется в виду место расстрела белофиннами участников рабочей революции в Финляндии в 1918 году.

34

С добрым утром (англ.).

35

Мата Хари — авантюристка и шпионка во время первой мировой войны.

36

Виноват (англ.).

37

Шюцкоровец — член Шюцкора, реакционной военизированной организации финской буржуазии и кулачества, существовавшей с 1917 по 1944 год.

38

Финский нож.

39

Конец (швед.).

40

Аушвиц — немецкое название Освенцима,

41

Миссис, иди сюда (искаж. англ.).

42

На финском и шведском языках.

43

Имеется в виду Йуохан Вильгельм Снелманн (1806—1881) — финский общественный деятель.

44

Принятый в Финляндии знак отказа невесты.

45

Безалкогольный напиток.

46

Демократический союз народа Финляндии.

47

Киви Алексис (А. Стенвалль; 1834—1872) — финский писатель-реалист.

48

С добрым утром (искаж. англ.).

49

Марки.

50

Поровну (англ.).

51

Человек (фин.).

52

Чудо (фин.).

53

Русский перевод опубликован в журнале «Север», 1970, № 1, 2.

Content

СОВРЕМЕННАЯ ФИНСКАЯ ПОВЕСТЬ

Сюльви Кекконен АМАЛИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Пааво Ринтала СЛУГИ В СЕДЛАХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Вейо Мери ШОФЕР ГОСПОДИНА ПОЛКОВНИКА

ИЗ ХЕЛЬСИНКИ В СЮСМЯ

ДОРОГА В МЕТСАПЕЛТО

ПОЛКОВНИК ЗАСТАВЛЯЕТ СЕБЯ ЖДАТЬ

ТРУДНЫЙ ПАРЕНЬ

ЧЕРНОВОЛОСАЯ

РАДОСТИ СУПРУЖЕСТВА

ФИЛЬМ ПЕЛТОЛЫ

ДОРОГА ДОМОЙ

РОДНЫЕ МЕСТА

ДОМАШНИЕ ПОРЯДКИ

В РЕСТОРАНЧИКЕ УРПО

ЕЗДА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

Примечания