Дмитрий Вересов

Возвращение в Москву

Вместо предисловия

Вместо предисловия – об одной давно охаянной легенде, если позволите. Пригодится ли она для нашего повествования, не знаю заранее. Но вдруг? Вдруг что-то да свяжется, замкнется, вспыхнет? Озарится? Хотя бы и тысячелетний прах. На нем стоим, месим его, топчем в деловитой суете и праздных переплясах, неблагодарно попираем, если задуматься… Впрочем, типун мне, обсказавшись! Не прах, не прах – культурный слой! И бесценные клады, и отребья. И святость, и гадость. Конгломерат. Вот и отколупнем для начала кусочек плотно слежавшегося тысячелетия, провертим дыру по краешку, продернем шнурок, да попробуем на шею, а? Не страшно?

Возвращение в Москву

О том, как родилась Москва, мало ли какие слухи ходят и всегда ходили. Возможно, и до времен ходили под видом пророчеств. Изречено слово, считай, сбудется, так ли, наперекосяк ли. И чаще не так, а… известное дело, как, особенно в наших широтах, где и камень крепок размывают внешние и подземные потоки. Пещер-то под Москвой! Пещер-то, погибельных ходов, полостей!..

Камень крепок потоки размывают, где уж тут устоять словесной субстанции! Каждый у нас – и, скажем с гордостью, с этим ничего не поделаешь, как ни бей по голове хотя бы и до смерти, – каждый у нас, всякое слово глубоко в душе чтя, в особенности прописанное, волен, однако, понимать все так, как понравится, и принимать на веру то, что более ему по нраву. И приватные склонности и верования наши, будто разнотекущие потоки, размывают веское изначальное слово, изъязвляют его, и монолит со временем делается прободенным, хрупким, изъеденным лжой, как ржой. Собственной карикатурою становится, коряв да шершав, но трагически не теряет первоначальной сути своей, все глася и глася, глася неблагозвучнее и косноязычнее со временем. А мы-то!.. Мы-то рады бываем насмеяться над юродством! А уши мы отрастили, чтобы слышать не глас вопиющего, а, во-первых, себя и себя, а также лестные речи по своему поводу. И, бывает, чем ученее человек, тем…

Ученый дьякон Тимофей Каменевич-Рвовский, кстати сказать, лет триста с лишним назад прозябая в трудах размеренных и праведных в неблизком к Белокаменной Холопьем монастыре, что на реке Мологе, уносился, должно быть, грешною мечтою в столицу, как многие и до, и после него уносились. И соблазнялся дьякон верою, что начало городу положил внучок праотца Ноя князь Мосох Иафетович. Идея и впрямь была соблазнительная, гордыню приятно щекочущая, ибо какая древность! Какая древность! И куда там Риму, хотя бы и Первому, не то что Третьему, новоявленному и последнему. Святая осиянная древность, в восторженный трепет ввергающая.

Рассуждать о том, какая злая судьба принесла Мосоха Иафетовича в наши дикие места, дьякону, должно быть, лень было, а то и не полагалось, а сплетен по этому поводу не ходило никаких, к тому времени сплетни изошли талыми водами, но осталось твердым осадком предание. О чем дьякон Тимофей и сделал запись, да еще, досуг имея, приженил словес к преданию, грешник такой.

Фэнтези бы нашему ученому дьякону сочинять в духе эпических «Звездных войн», а не над летописью с молитвою корпеть. Что за имена такие у основателей великого города, дьякон Тимофей?! Иные какие-то имена, невесть из какого космического запределья прорвавшиеся, приснившиеся, уворованные и умышленно разъятые до сердца, чтобы слепились из останков имена главные, до сей поры еще живые и полноводные, не изведенные в катаклизмах. Как это ни странно.

Так вот, жену Мосоха Иафетовича звали якобы Ква, и соединил Мосох Иафетович в вечном супружестве имена в названии главной реки, и получилась, понятно, Мос-Ква. У Мосоха Иафетовича и дети были, если верить дьяконусочинителю: сын по прозванию Я и дочь то ли Вза, то ли Вуза. И речка, питающая Москву своею молодой водой, стала называться Явзой. Или Явузой, что ли. И на холме, высоко над водою, Мосох обустроился основателем.

«И созда же тогда Мосох князь и градец себе малый на превысоцей горе той над устии Явузы реки на месте оном перво-прибытном своем именно московском, иде же и днесь стоит на горе оной церковь каменная святаго и великаго мученика Никиты, бесов мучителя».

Вот так. Что написано пером, то… И слово вам не воробей. Ученому ли дьякону об этом не знать? И такое точное указание места: вот вам и Никита Бесогон на Швивой горке, а под Никитой-то древнее капище. Или не капище, а Мосоховы камни основания, если верить дьякону Тимофею.

Домыслы все, соблазнительные домыслы. Остановись, дьякон, изломай перо, сокруши, остановись вовремя, ибо все мы, хоть слово написавшие, глядим не в Наполеоны, а что хуже – в пророки, и заносит нас ради красного словца. Мало нам описать, так тянет еще и турусы на колесах городить, так и везет волоком предсказать, как бы мимоходом. Остановись вовремя, излукавившийся мифотворец, не предсказывай, чтобы не гореть тебе за словесную ворожбу…

* * *

…Напрасно я так на дьякона, даже и неудобно. И вопрос: а к чему же все-таки легенда-то вспомнилась? Да так вспомнилась, что проснулось проклятье мое московское, московская аллергия – писательский зуд, издохший было в условиях пресной, как горные озера, идиллии. И я, очинив карандашик перочинным ножиком, раскрыл чистую тетрадь величиной в четверть стола. Тетрадь и карандашик – оттого, что компьютеры здесь, к вашему сведению, не в моде, а в моде пастораль и сусальная первобытность. Свежий воздух, горные ручьи, коровки, козочки, овечки и овечий сыр, домашние благозвучно квохчущие птички, кофе полулитровыми кружками, испеченные на заре хлебцы с хрустящей корочкой, открытый огонь в домах, бренчащие связки колокольчиков и запряженные санки зимой… И если меня застукают за компьютером (а здесь все покамест настежь, еще беды не чуют), то ославят извращенцем и террористом.

Так что легенда-то? Предание-то? Ах да! Юрий Алексеевич Мареев. Московский мой знакомец, неблизкий студенческий приятель из тех времен, из тех мест, именно мосоховских. Показалось мне, или действительно мелькнул на фоне картинной швейцарской осени его профиль? С решительной линией челюсти, с высоким лбом упрямой лепки под взлохмаченной колючим ветром новоявленной неровной сединой. Мускулистая сутулость под плащиком внакидку – этакая функциональная сутулость, нажитая исключительно для того, чтобы держался нелепый крошечный серо-буро-безобразный плащик на широких плечах. Вечные его темные плащики. И по-прежнему жилист, длинноног, длиннорук.

Он, не он? Поймать бы взгляд, а взгляда-то и нет, в глубокой тени голубые глаза. Или серые? Я совершенно этого не помню. Меня тогда в смятение ввергал его взгляд, и я опасался пробуждения смущающих меня в юности тайных, а теперь чрезвычайно популярных склонностей. Помню только, что девушки гадали о цвете его глаз, путали, шушукались, спорили и все искали – и очаровашки-глупышки романтические, и тверезые, умудренные и бессовестные мгимошные и журфаковские поблядушки-карьеристки – искали отроческого, небесного под ресницами. Этакой особой интересной сексуальности искали они, как я сейчас понимаю, и ничего более. Как, теперь признаюсь, и я тогда.

И все из-за Юркиных черных, небрежно-французисто примятых внемодных костюмчиков, чистеньких белых рубашек без галстука и особым образом, как-то так ловко под импорт разношенных, «скороходовских» башмаков. Из-за русой гривы, кое-как постриженной подо льва в дешевой парикмахерской, в подвальчике, в переулочке, название которого вспоминать не вспомнишь, а жаль.

И все из-за Юркиных провинциальных разговоров о том, что Москва не строилась, а плелась паутиной не без участия ведьмаков – стоит только взглянуть на карту города, как это становится очевидно. Потому якобы и притягивает так Москва, и цепляет раз и на всю жизнь. И где бы ты ни очутился, все равно барахтаешься в московской паутине, пыльной, роскошной, безалаберной, суетной, безмерно ползущей вширь и – хищной, сторожкой во имя уловления новых жертв.

Он, не он? Подойти, не подойти, если еще встретится? Если не он, не Юрий, то получится неприятно: знакомиться здесь так вот – по-простому – не принято, нарвешься на холодную отповедь сквозь зубы или на недоуменный идиотский взгляд травоядного и навсегда прослывешь невежей. Это вам не Москоу.

А если он, так что же? А бессмысленно. О чем говорить? Об отъявленном нашем студенчестве? По меньшей мере, странно будет. Не то место, не то время. Теперь не помнят, теперь мистифицируют, наводят порчу на чужака, бездарно шаманят, потрясая неплодными чреслами, и прогрызаются в… нет, подгрызают будущее шикарными имплантатами. У меня у самого шикарные имплантаты, какая уж тут к бесу студенческая юность!

Говорить о том, что сложилось? Но я слышал, как-то по случаю невольно дернув московскую паутину, одним словом, от одного московского человека слышал (а их здесь все больше и больше, московских-то), что у Юрия как раз и не сложилось. Что биография его – лист черновой, скомканный, брошенный, а потом подобранный и разглаженный. Но до конца-то разве разгладишь? А такие скомканные… Опять-таки нарвешься. И получишь по-московски, от души, по гладкой морде. Просто за то, что гладкая. Надо бы рубашку не утюжить, не бриться пару дней, а потом уж и напоминать о себе. И тоже не знаю: как бы не получилось с нечистым рылом да в калашный ряд. Он временами высокомерен был когда-то, Юрий Алексеевич-то, князь князем, и умел, его высокородие, так передернуть плечом – легонько и едва заметно, так передернуть, что приличный человек вдруг понимал себя той самой классической взопревшей в холуйстве свиньей и обижался до желания жестоко и беспринципно мстить.

А и бог с ним, с Юрием Мареевым. Глаза у него были обыкновенные, серые, вспомнил сейчас. Такие, что с возрастом размываются, будто ненастьем, мутнеют, выцветают до водянистого студня. Безумеют под катарактой.

Да! Так что там наши московские предания-то? Не слишком ли теперь поздно о них вспоминать? Или слишком рано еще? Не подзабыты пока, навязли в зубах, не сенсационны, кому они теперь нужны? Мне одному, не иначе. И пусть. И пусть. Вспомню, что могу. Что не смогу, присочиню. Чем хуже я ученого дьякона Тимофея и прочих носителей… э-э-э… переносчиков информации? Летопись московская, угарная… Эксклюзив от Матвея Фиолетова.

Хроника моего возвращения

Никита Бесогон на Швивой горке. Мост, зеленая вода в солнечной ряби, и сине-красный речной трамвайчик бежит прямо по жидкому игривому солнышку. Таганская площадь, лак автомобилей в благородной столичной пыльце, пологий, вымытый с утра переулочек вниз-вверх, по переулочку низкорослые домики плотным рядом – коридором к обжитому московскому небушку… Места ненаглядные. Владение мое. Молодость моя, ностальгия моя, растрава моя, лелеемая все эти годы. Теплый белый камушек-обломок на холодном сердце, не дающий сердцу заледенеть окончательно, до безнадежной хрупкости, до смертного хруста под случайной прохожей подошвой.

…Гудело, потряхивало, пробирала дрожь, закладывало уши, соседка вертелась в неудобном кресле, мусоля кроссворд; сверху и сбоку дуло; скользкая конфетка щипала язык и не таяла, камнем попадала под зуб; неуклюже сновала бокастая, обрюзгшая мохноногая стюардесса с коричневыми пакетиками, с подносом, уставленным шипучкой в грубом стекле. Я улетаю, счастье какое, бросаю навсегда, оставляю под крылом неряшливое, без заботы, до первого сильного ветра, сложенное в проклятой пустыне гнездо.

Я уснул в самолете, выпив шампанского на дрожжах, и пригрезилось славное, щемящее.

Потом было хуже, потом в сон опять, в который раз за последние несколько месяцев, явилась та грязная туча и, сочась желтой мутью, низко повисла похабным, истасканным гузном над шпилем высотки на Котельнической набережной. Дом один дробь пятнадцать…

* * *

Я очнулся, когда лайнер уже подтормаживал на Шереметьевской полосе, мягко выруливал. Соседка угрюмо, как давеча с кроссвордом, возилась с пристяжным ремнем, и я тоже щелкнул пряжкой, но не помню, когда пристегивался, – спал, дрых, грезил, и даже глупая конфета осталась цела за щекой.

Из вещей – почти ничего. Все, что есть достойного, – на мне, деньги и документы в кейсе. Если Юля не передумала, то встретит. Если испугалась себя самой… Что ж, зато я в Москве, в Москве, в Москве.

Она не передумала, радость моя, но послала своего шофера, чтобы он от самолета под белы рученьки довел меня до машины. И напрасно, я бы и сам дошел до стоянки, а то ведь только перепугала.

Подходит ко мне энергичной походкой этакий положительный мужчина, а обликом, повадкой – один к одному мэр нелюбимого моего Тетерина, малой родины, и осведомляется с мэрским достоинством и даже пафосно, на манер циркового шталмейстера:

– Юрий Алексеевич?!

Что я мог подумать? Что?! Что еще не проснулся, что вся жизнь моя отныне – сон; что вечная конфета у меня во рту – отрава и мое загробное наказание, и я непременно буду являться стюардессе-отравительнице с конфетой во рту; что так вот и приходит смертушка: сел в самолет, а приземлился по ту сторону, приземлился там, куда сердцем летел всю жизнь, вот только мэр Тетерина подкузьмил. Но, может, он тоже Москвою бредил, сколько себя помнил, вот и попал? Нет совершенства ни на этом свете, ни, как видно, на том.

– Юрий Алексеевич?

И я безнадежно кивнул.

– Искренне приветствую вас! Юлия Михайловна ждет в машине. Прошу следовать за мной.

И надел многоугольную фуражку с лаковым плавником козырька и лаковым же пупырышком на макушке. Ретрочудо, а не фуражка, из тех времен, когда строились московские кремовые высотки, как храмы. Слава тебе господи, не мэр. Мэры не столь эксцентричны, чтобы носить антикварные фуражки, им опасно, им могут вольномыслие вменить, оппозиционерство, претензии на мировое господство, и пропал мэр, и сгинул мэр в авиакатастрофе.

Или, может быть, все-таки?..

Юлька…

– Юлька! Что это за… самодвижущийся экипаж?! Что это за… «черный воронок»?!

Она стоит у распахнутой дверцы черно-лакового дива угловатых самоуверенных и чванливых очертаний. Более всего диво напоминает гигантскую карету на высоких колесах или массивное барочное бюро черного дерева, предмет непомерной гордости господина начальника тайной канцелярии.

– Юлька?!

– «Слово и дело», дорогой, «слово и дело». Я тебя сейчас арестую. Навсегда. Ты попался. Ты влип. Ты даже не представляешь, во что ты влип. Но не обижай моего Никиту Спартаковича, он один в Москве управляет таким вот счастьем на колесах, «черным воронком», как ты ляпнул, провинциальный невежда. Таких «черных воронков» в мире вообще единицы, чтоб ты знал, колхозник. Ну что, поехали, Юра Мареев? Попробуем? «Ай гоу ту Москоу», дубль два?

Дубль один. Эти камни теперь мои

…Мне, порождению Нового Арбата, не постичь пассионарности, неизбывной полнокровности, цепкости и центро-стремительности провинции. Не постичь упрямства, слепого и неодолимого муравьиного инстинкта, с которым издавна штурмуется наша московская, наша нутряная спесь – отполированная до глянца основа основ столичной традиции, основа основ нашего самоуважения и оправдание нашего самодурства. «Это мое!» – кричу я, и чуждое тысячеголосое эхо вторит… вторит… вторит…

Матвей Фиолетов. Из неопубликованного (так как этот пошлый бред не приняли ни в одном уважающем себя издательстве даже в те самые, прославленные оголтелым либерализмом, восьмидесятые годы)

– What about your summer holidays, my dear friends? – спросила мама, она же учительница английского, она же классный руководитель. Спросила в последний день перед летними каникулами. – What about your plans? Who wants to tell us? In English, please!

Седьмой класс сонно молчал. В распахнутые окна лез яблоневый цвет и осыпался белым мусором на Людкину парту, на Людкины распущенные в знак взрослости пушистые лохмы, свисавшие на вполне еще детские ключицы, на Людкину полненькую грудь, обтянутую по случаю майской жары не черным форменным фартуком, а светлым сарафанчиком на бретельках с рюшками. Сама Людка пребывала в эмпиреях, в райских кущах, при одной мысли о которых выступает пот на верхней губе, а девичий взгляд затягивает томной поволокой. И горячо сглатывается, и сердце трепещет, и дух воспаряет, плывет яблоневым ароматом. Какой там английский?!

Молчал седьмой класс. Годовые оценки выставлены, можно и помолчать. Кроме того, какие такие каникулярные планы могут быть в поселке Генералово? Есть речка Генераловка – приток судоходной Тетери, есть паутинный черемуховый лес на высоком берегу, есть безбрежный выгон, голубой ранним летом, желтый к началу июля. Есть ненавистный родительский кусок общего огорода с картошкой и клубника в узком палисаднике. Есть ближний областной центр Тетерин, до которого сорок пять минут на автобусе, а там роскошный новый кинотеатр на пятьсот мест, и цирк-палатка, и вытоптанный стадион, и гастроли третьих составов столичных театров, но это на любителя. Какие такие планы, Ирина Владимировна?

– In English, please! – настаивала Ирина Владимировна, отводя взмокшую светлую прядку со лба. – Людмила Лигачева?

– Какие планы, Ирина Владимировна? – подняла голые плечики Людка. – Каникулы и каникулы.

– Maybe you are going somewhere, – не унималась Ирина Владимировна, – it's interesting to know.

– Любопытство сгубило кошку, – промычал себе под нос местный клоун Тимон Нелепский и стрельнул глазами туда-сюда, смеется ли народ. Народ, расслышавший Тимоново мычание, давился в ладошки.

– So! – нахмурилась Ирина Владимировна и пристукнула шариковой ручкой по столу, что означало: уговоры кончились, я непреклонна и даже упряма. – So! Are you going anywhere, children? Answer me, if you please!

– Чилдрен! – фыркнул Тимон, обернулся и демонстративно вылупился на Людкину грудь. – Чилдрен!

Ирина Владимировна прижала худые пальцы к худым щекам и грустным взглядом обвела класс. Этот грустный взгляд был чрезвычайно опасен и означал, что сейчас последуют репрессии, буря и натиск и тихие похороны жертв восстания. И зачем это тебе, мамуля, в последний день года?

Юра с шумом и громом вылез из-за парты и провозгласил, выдавая семейный секрет:

– Ай эм гоуинг ту Москоу, Ирина Владимировна!

И оглянулся на Людку, ища проявлений интереса с ее стороны к своей загадочной, почти столичной, персоне, но Людка безотрывно смотрела в окошко, и чуть тронутые загаром плечики ее выражали полнейшее равнодушие к мелюзге-однокласснику.

Ирина Владимировна смутилась выходкой сына, отняла пальцы от щек и, пряча смущение, строго посмотрела в классный журнал.

– This is my dream, Ирина Владимировна, – хрипло, тихо, в сторону, разочарованный полнейшим Людкиным невниманием и виноватясь перед матерью, добавил Юра.

* * *

Поселок Генералово – крупная разъездная станция перед скучным городом Тетериным. Часы в Генералове – часы неровные, то куцые, то слишком долгие, с разным количеством минут, отбиваются колесами длинных-длинных товарных составов, тяжело груженных лесом и щебнем, и гораздо реже торопятся мимо пассажирские зеленые поезда дальнего следования, влекомые ярко-красными тепловозами. Мимо, мимо, мимо торопятся, если только дядя Леша, Алексей Николаевич Мареев, хозяин генераловского железнодорожного узла, не велит поезду остановиться, чтобы по доброте душевной подсадить с низкой платформы в общий вагон кого-нибудь из генераловцев, кому пришла нужда путешествовать. Но такое редко случается. Генераловцам до дальних стран, как правило, дела нет, и выезжают они не далее упомянутого скучного Тетерина: или в больницу лечь по направлению фельдшерицы Нины Ивановны Авдеевой – свекрови Алексея Николаевича, или прошвырнуться по магазинам, поглядеться в немытое витринное стекло.

Но так было. Было, пока Гагарин в космос не полетел. А потом пошла кутерьма, разброд, раздрай, контры с косными, погрязшими в смазке для паровозов и в картофельном глиноземе родителями, и – великое переселение, веселое, голодное, нищее кочевье. Муравьиные тропы юных переселенцев ширились, утрамбовывались, спрямлялись. И, казалось, так легко, так легко, можно и за пару суток успеть, если особенно повезет, – из худых покосившихся домиков, из дощатых, кое-как утепленных, рабочих бараков на восемь семей до Москвы, вымытой одеколоном, блистающей, звездной, безразмерной, всевмещающей, всеобъемлющей, и – в космос, что ли, на Луну или на Марс.

Вот так сразу – на Марс. Куда же еще поколению шестьдесят первого года? Куда же еще таким, которых судьба отметила особо, позволив родиться утром двенадцатого апреля? Всем этим младенцам мужеского пола, нареченным, само собой, Юрочками, да еще по батюшке оказавшимися Алексеевичами? Куда таким, как Юра Мареев? В космонавтскую школу, куда же еще? И на Марс.

– На Марс так на Марс, – покладисто улыбался Алексей Николаевич и шел пилить дрова для прожорливой угарной печки, и хмурился всласть, и загнанно порыкивал, так как боялся, трусил, по-бабьи трепетал перед неизбежностью взросления сына, перед неизбежностью отбытия его на неведомую планету. В Генералове-то, и даже в Тетерине, медленно впадающем в летаргию, ловить было нечего.

А мама в валенках и двух вытянутых поперек себя вязанных бабушкой Ниной кофтах сидела у окна над тетрадками, копила морщинки на тонком лбу, втихомолку топила ресницы в сырости, терла глаза худыми пальцами, театрально жалуясь на угар, и тряслась над сокровищем своим – пятью московскими годами, спрятанными в шкатулке под замком. Ах, эта мамина московская шкатулочка…

Никто до конца не знал, что в этой шкатулочке с потертой Спасской башней на крышке. Лишь очень-очень редко, раз в несколько лет, не чаще, шкатулочка вскрывалась, осторожно, словно склеп, и там со скромными почестями хоронилась очередная открыточка, маркированная, штемпелеванная в каком-то московском почтовом отделении, но шедшая будто бы не по почте, а через годы, – такая была помятенькая, изможденная и замученная. И Москва все больше казалась Ирине Владимировне не более чем сном, историческим знанием, археологическим объектом вроде Трои, так как в Генералове ничто не подтверждало ее современного существования. А к телевизионным откровениям московской программы «Время» Ирина Владимировна не испытывала ни доверия, ни интереса, поскольку телевизионная Москва – это не Москва, а одно название. Например, в Тетерине имеется кинотеатр под названием «Москва», и там тоже «говорят и показывают».

…Может, и о полете Гагарина в свое время наврали? Но так думалось в условиях размеренной повседневности, особенно зимой. И не думалось даже, а так – пузырилось, находило выход раздражение. Ирина Владимировна была вполне вменяема. Ирина Владимировна была заботливой женой и нежной матерью. И небесталанной учительницей английского и, по причине нехватки местных кадров, еще и русского языка, а также и литературы. И если в областном отделе народного образования не забывали, что есть такой поселок Генералово, то ученики Ирины Владимировны неизменно побеждали в олимпиадах. А значит, побеждала и она, и в школу шла победительницей, триумфаторшей, достойной подражания столичной штучкой, гордостью школы и всего поселка. Не зря она в свое время училась в столичном институте.

А школа была самым душевным местом в поселке. Никакая казенщина: ни черные исцарапанные классные доски, ни щербатые, изгаженные проявлениями неуемной фантазией отроков и отроковиц парты, ни рвущие девчоночьи чулки стулья – ничто не могло уничтожить мирного духа бывшей барской усадьбы. Неудобные для школьных занятий анфилады перестроили, угробив затейливую роспись на потолках; наборный паркет был давным-давно покраден и вывезен кем-то хозяйственным и заменен грубыми досками, стены крашены немаркой серой гадостью, но дух жил, праздный дух. И к учебе, надо сказать, никак не располагал.

Поэтому надо было быть столичной штучкой, Ириной Владимировной Мареевой, с ее недопущением детского вранья, с ее упрямством, с ее настырностью, которая сходила за чувство долга и приносила свои плоды на этих самых школьных олимпиадах.

Усадьба, то есть школа, располагалась в дивном саду, единственном настоящем саду во всем, не поймешь, крестьянском ли, рабочем ли Генералове. Сад не вырубили, как ни странно, и он, хоть и одичавший, все еще буйно цвел веснами, плодоносил красивой, но вяжущей кислятиной, а старый обширный цветник был предметом радения и отрадой Ирины Владимировны и ее коллеги Софьи Сергеевны, которая преподавала в генераловской школе все естественные науки сразу.

Сюда-то, в цветник, где Ирина Владимировна, сидя на корточках, любовалась подснежниками, засиневшими маленьким островком как раз перед весенними каникулами, Софья Сергеевна и принесла подарочек – большой плотный конверт с синим штампом, пришедший на адрес школы и предназначавшийся, как было написано, заслуженному учителю РСФСР Мареевой Ирине Владимировне.

– Ирочка! Заслуженный!!! – только и воскликнула Софья Сергеевна и протянула Ирине Владимировне конверт. – Ну, поздравляю я тебя, как и сказать не могу! Анфиса уже погнала Лизку и деда Илью к столу нести, что найдется.

Анфиса – Анфиса Гавриловна – была физико-матема-тичкой и директрисой школы и любила всех гонять. Лизка – недавней выпускницей и ныне физкультурницей, и куда-либо гонять ее было бесполезно, возвращалась она обычно лишь на следующий день к своему уроку. Дед Илья, Илья Георгиевич, старый учитель, по случаю подменявший всех, мог принести разве что хлеба и старых мыльных конфет из магазина или картошки.

– …погнала Лизку и деда Илью. Потому, Ирочка, я тебя поздравляю и тобой горжусь, но придется нам с тобой, невзирая на Люську и деда Илью, самим озаботиться праздничным столом. Ты же не замотаешь событие? Тебя, наверное, в Тетерин вызывают. Ты конвертик-то открой, солнышко.

– Сейчас, – сказала Ирина Владимировна, ошарашенная и оттого неловкая. И полезла длинным пальцем под клапан конверта. А в конверте оказалось не только приглашение в областной образовательный отдел, дабы вручить Ирине Владимировне верительные грамоты заслуженного учителя республики, но также сообщалось о том, что Ирина Владимировна делегируется от Тетеринской области на Всесоюзный учительский съезд в Москву.

В Москву.

Сердце съежилось, потянуло вниз, повертелось вправо-влево, пережимая артерии, и подпрыгнуло вверх поплавком, и закачалось у горла.

В Москву.

* * *

Московская шкатулочка Ирины Владимировны Мареевой и не запиралась толком, а лишь накидывалась плоская стальная скобочка на петельку из толстой проволоки, на петельку навешивался маленький замочек и защелкивался. Ключик от замочка давно исчез, а точнее, утащен был трехлетним еще Юрой для собственных надобностей и потерян, и открывался замочек с тех пор всегда чем-нибудь подручным – шпилькой, булавкой, тонким обойным гвоздиком, и кто угодно мог беспрепятственно сунуть в шкатулочку свой любопытный нос и перебрать бумажный прах.

Однако Ирочкина шкатулочка, дешевая поделка из толстой желтой пластмассы, потрескавшаяся у петель откидной крышки, в семье Мареевых почиталась чуть не за святыню. Ниной Ивановной – потому что дочка-то вышла княжеского рода и княжеского норова, а значит, по наследственному недоразумению была отродясь права во всех своих романтических суевериях, закидонах и вывихах. Алексеем Николаевичем – потому что супруга была характером сильнее.

Или – не сильнее, нет, но непреклоннее и тверже. А такие вот непреклонные и твердые, с прямой спиной и неприятной алмазной резкостью некоторых суждений, вмиг рассыпаются ледяной крошкой и – истаивают в одночасье, если неосторожно поступить с их иллюзорной опорой, с их варварской кумирней, с их тайной тайн, с их милым сердцу проклятием.

И Алексей Николаевич, любя, обожая, преклоняясь, не без горечи благоговел, наблюдая, как худые пальчики Ирины Владимировны перебирают бумажную стопочку в желтом пластмассовом ящичке и добавляют к пожелтевшим почтовым залежам еще один тоненький слой. Еще один тоненький слой, еще одну погребальную пелену на то, как подозревал Алексей Николаевич, ядоносное, что покоится на самом дне шкатулки и отравляет Ирочкин сон. Потому что Ирочка нередко спала тревожно, дурно и часто плакала во сне и просыпалась измученной. Утро не было ее лучшим временем, утро было временем ее потерь и бессилия.

А на дне-то шкатулки, под письмецами и поздравительными открыточками московских Ирининых однокурсниц лежала открытка без адреса, без штемпелеванной марки и без подписи даже, а значит, скорее всего переданная из рук в руки. Открытка являла вид с реки на Большой Каменный мост и Кремль, и речная вода, мягко плеснув под мостом, где-то близко за растворившейся в рассвете Кремлевской стеной широко разливалась и впадала в умиротворенное рассветное небо. А на обороте открытки сбегала косо вбок вот какая надпись синими чернилами: «Пусть жизнь будет так же прекрасна, как город на этой картинке. 15 мая 1957 года. Ире. Просто так». Почерк был несостоявшийся, детский, небрежненький, перепуганный, и никто бы, наверное, не определил, кем писано: женщиной, мужчиной, ребенком ли.

И больше никаких тайн в шкатулке и не было. Не было больше никаких тайн, но хранились, тлели слабеющие с годами связи, обреченные, казалось, вовсе истлеть, рассыпаться невесомым бумажным пеплом, если бы не велели вдруг Ирине Владимировне отправляться на учительский съезд.

Перед отъездом она открыла шкатулочку, расковыряв замочек булавкой брошки, сверилась с адресом на одной из открыток, сбегала на генераловскую почту и отбила телеграмму лучшей своей московской подружке и вернейшей наперснице юных дней Леночке: «ПРИЕЗЖАЮ 25 МАРТА СЪЕЗД УЧИТЕЛЕЙ ТЧК ГОСТИНИЦА *** ТЧК УВИДИМСЯ ВПРС ЗНК ИРИНА». На что Леночка тут же и ответила: «ГОСТИНИЦА *** ТИРЕ КЛОПОВНИК ВСКЛ ЗНК ЖИВЕШЬ МЕНЯ ЗПТ ТАК И ЗНАЙ ВСКЛ ЗНК ЦЕЛУЮ ЭЛЕН ТЧК НЕ СМЕЙ ТАЩИТЬ ПОДАРКИ ВСКЛ ЗНК». И все Генералово, спасибо почтарше Галине Федоровне, узнало, что московская гостиница *** – клоповник, а Ирина Владимировна станет жить у какой-то Элен на Котельнической набережной, дом один дробь пятнадцать, квартира…

* * *

Леночка Онопко – в девичестве, а ныне московская барыня Элен Мистулова – встретила Ирину Владимировну на Павелецком вокзале, что показалось Ирине Владимировне чудесным совпадением.

– Ириша! Какое такое совпадение, девочка моя! – тормошила, искренне радуясь встрече, Ирину Владимировну Леночка, или барыня Элен. – Из ваших глухих палестин поезд приходит два раза в неделю более-менее в одно и то же время, как я узнала. И сегодня опоздал лишь на сорок минут. И я тебя сразу узнала. Сразу! Ты, любезная княжна, не меняешься. Все такая же… Все такая же стройненькая, строга и холодна красотой… Все такая же…

– Я все такая же сосулька, Ленка! – смеялась и плакала Ирина Владимировна. – Но видишь? Таю! Таю! – И она утиралась кулачком, ладошкой и Леночкиным платочком в кружевцах, надушенных чем-то божественным.

– Никакая ты не сосулька, Ирка! Ты… Ты с виду только холодная. А то я тебя не знаю: в глазах колючий иней, а страсти-то, страсти-то как у… как у шпаги! У кровожадной дуэльной рапиры! Честь и месть!

– Какая «честь и месть», Ленка? О чем ты? Сплошной компромисс и хитрая дипломатия моя жизнь! Дипломатия и компромисс, – смеялась сквозь слезы Ирина Владимировна.

– Дуэльная рапира! Эспадрон! Моя Юлька занимается фехтованием, и я знаю, о чем говорю! Вот! Уж мне-то не говори, что сосулька! А вот я сейчас превращусь в сосульку, я на морозе толкусь битый час, поезда ожидаючи… Компромисс и дипломатия, черт возьми… Ну, дай бог, все и обойдется, Иришка, блистательная моя.

Барыня Элен зябко передернулась, переступила стройными ножками в нежнейшем капроне и светлыми лайковыми пальчиками повыше подняла воротник мягонькой серебряной каракулевой шубки. Морозно, впрочем, не было в Москве в конце марта, а было промозгло, слякотно и ветрено. Ветрище разгонял, размазывал студенистые облака, и чистенькие бледно-голубые проталины то и дело проглядывали меж облаками обещанием весны.

– Идем в машину, Ирка. Микуша раздобрился, когда услышал, что ты приезжаешь, и дал машину тебя встретить. Он хорошо тебя помнит. И, между прочим, какой еще съезд?!

– Да учительский же! Я ведь училка, Ленка. Вот меня и отправили как лучшую в области. Заседать. Или что они там делают на съездах? Пламенные речи говорят? У меня никакой речи нет, и я поэтому немного трушу. Мне, знаешь, толком не объяснили, зачем я там нужна.

– Украшать собою сборище, зачем же еще, солнышко? А… это… промотать никак нельзя? Как мы когда-то нудные лекции в институте проматывали и бегали в кино или в мороженицу? – поинтересовалась Элен, вспомнив невинные студенческие проказы. – Скука же смертная.

– Не получится, Леночка. Там же регистрация. Но вечера мои, честное слово! Я счастлива.

– Вот и не реви, солнышко. Бежим в машину. Это весь твой багаж – сумочка и пакет? Это прекрасно. Зато назад, я тебе обещаю, поедешь так: «Дама сдавала багаж: диван, чемодан…»

– «…Картину, корзину, картонку…» – подняла строгие брови Ирина Владимировна, и морщинки у губ стали сухими-пресухими.

– Ирка, – воскликнула барыня Элен, – но ведь ничего обидного! Убери ты свои брови и губы не поджимай, пожалуйста! Компромисс и дипломатия называется. Ты меня осчастливила своим приездом, клянусь. Мы тебя здесь отполируем, золото мое. Я буду дарить тебе все, что захочу, и буду водить тебя в театры и рестораны, и буду помогать тебе в поисках самых необыкновенных, самых экзотических вещей. Иначе накупишь ерунды и барахла, растерявшись, и время в беготне растратишь зря. Это тебе Москва, Ирка, а не что-нибудь. Ты помнишь, что это Москва?

– Да, Ленусик. Я помню, как сон. Но в снах все навыворот, и я боюсь. Я ли это сейчас? Ты ли это? И запах большого города… Запах первой любви, – осмелилась добавить Ирина Владимировна, и ресницы ее дрогнули и опустились, будто под снежной тяжестью без малого двадцати прошедших лет.

– Запах любви, Ирэн?! О господи! Зловоние большого вокзала, вот и все. Суета и бестолковщина. И носильщики-хамы со своими железными каталками. И таксисты хамы и обиралы, так и несет от них плохо бритым хамством и омерзительными польскими одеколонами. Скорее отсюда, прямо домой, пока нам ноги не отдавили. Нам вон в ту черную «Волгу».

* * *

Черная «Волга» элегантно развернулась на привокзальной площади, почти не расплескав холодной грязной весенней жижи, влетела на Зацепский Вал, оставила за собою черную, в серых неприкаянных льдинках, муть Отводного канала, пронеслась по бесконечному Краснохолмскому мосту над хмурой, как спросонья, неприбранной, непогожей Москвой-рекой, легко вписалась в поток на развязке и – вот она, вот она, Котельническая набережная…

– Вот она, Котельническая набережная, узнаешь, Ирусик? Мы ее тогда не очень жаловали, помнишь? Больше любили улочки-переулочки на Таганке, монастырское подворье, церковь Никиты и кусочек Яузы. Вон уже и Устьинские мосты, и нам теперь направо. Живем мы высоко-высоко, я тебе писала, кажется, об этом. А окна у нас выходят на мосты, на Москву-реку и на Яузу, и – на полмира.

…на полмира. Окна господ Мистуловых – и я, Матвей Фиолетов, будучи три-четыре раза зван на студенческие сабантуйчики, могу подтвердить – окна господ Мистуловых действительно выходили на полмира, или, по крайней мере, пол-Москвы лежало далеко внизу, и до городских скал и ущелий, казалось, лететь и лететь взгляду, падать и падать. До облаков было ближе – распахни окно и руку протяни и пропускай меж пальцев сырые холодные клочья, если нравится этакое бездумное занятие – облака над Москвой ловить. Но некоторые, я слышал, мечтают, далось им московское небо. А если из окон господ Мистуловых смотреть вдаль, поверх Москвы, не совсем прямо, чуть левее, то в урочное время увидишь, как садится солнце далеко – позади маскарадных басурманских тюрбанов Василия Блаженного, позади разноликих, но на подбор крутохарактерных Кремлевских башен, за небрежным, безалаберным Арбатским плетением – колыбелью Homo Verus, Человека Истинного, как некоторые полагают в восторженности своей, – за спешащим, летящим по часовой стрелке, опережая ее, и одновременно против, против времени Садовым кольцом, и дальше, дальше, дальше, там, где каменная Москва понемногу редеет, теряет лицо и растворяется в соснах и березках, – там опускается солнце за край земли, в Кунцеве где-то, должно быть, а то и в Одинцове.

* * *

– У нас дача за Одинцовым, на Николиной Горе, – проследила взгляд подруги барыня Элен. – Летом там рай земной, сирень, жасмин, цветы, ягоды, да и зимой приятно, когда снежок, морозец, иней сверкает. Но сейчас развезло, и тоска берет снежное болото месить.

– А где твои?

– Юльку мы отправили на каникулы в спортивный лагерь в Адлер. Там уже мимоза цветет. Ритуся что-то взбрыкнула и перебралась к однокурсницам в общежитие, и я убеждаю себя, что к однокурсницам, а не к… аманту какому-нибудь, лохматому и прыщавому.

– А Михаил Муратович на службе?

– Вот именно. Микуша на службе. Консультирует, – не без иронии, но и не без гордости кивнула Елена.

– Консультирует?

– Нынче он юрисконсультом во Внешторге, мой Микуша. Такой стал важный, вальяжный, в бакенбардах и усах, с пижонской сединой.

– Ленка, он и восемнадцать лет назад вальяжен был, – смеялась Ирина Владимировна, – даже в тот момент, когда ты, пигалица иногородняя, вертихвостка, нищая студенточка из педвуза, на голубом глазу сообщила ему, что намерена от него рожать. И он, вместо того чтобы…

– И он, вместо того чтобы выставить меня вон или хотя бы потребовать доказательств своего… м-мм… соавторства, поцеловал мне руку и сказал: «Имею честь просить вас стать госпожой Мистуловой, Елена Львовна». И погрустнел, бедняжка. А я тогда скакала от радости, что выгорело, что я остаюсь в Москве, что выхожу замуж, и не за какого-нибудь токаря-слесаря, а за доцента МГИМО, за дипломата. Я знала, что фестиваль – это шанс…

– Пятьдесят седьмой год, Ленка… А как мы робели перед иностранцами, ты помнишь?

– Да, страшно робели, язык забывали. А Микуша нас наставлял, куратор наш бесценный. В том смысле, что иностранцы, как это ни удивительно, тоже люди, а мы не только комсомолки, но и еще очаровательные девушки.

– И сам попался в ручки одной очаровательной девушке, – смеялась Ирина Владимировна.

– И попался! Он мне нравился – помнишь, какой он был? Высокий, с чеканными чертами, с этакой романтической горбинкой носа, с черной кудрей надо лбом. Багратион с портрета, да и только. Он мне нравился, и пялиться на него, совершенно неприлично, во все глаза, не составляло никакого труда, я нисколько не притворялась. Я млела, Ирочка, и трепетала, и ревновала ко всем на свете, даже к тебе, влюбленной тогда совсем в другого человека, даже к страшненькой, в засаленных косичках, негритяночке то ли из Танзании, то ли из Анголы.

– Я помню, Леночка, – умилялась Ирина Владимировна. – Как же мне не помнить?

– Но, ты знаешь, все сложилось, несмотря на то, что он старше меня почти на двадцать лет. Родилась Ритуся, прелесть и стервочка, потом Юлька, этакий грешный ангелочек. Мальчиков, правда, как хотел Микуша, не получилось, после Юльки мои беременности почему-то исчерпались… Мы много ездили, повидали мир, все сто девяносто девять чудес света. Потом Микуша исхитрился получить квартиру в этом доме, а здесь кто только не живет из знаменитостей! И Уланова, и Михаил Жаров, и… Ох! Иришка, прости, прости, я неприлично хвастаюсь, – обняла Элен Ирину. – Но мне бы так хотелось, чтобы ты приобщилась, так хочется поделиться с тобой – не счастьем, нет, это невозможно, счастьем не поделишься, как не поделишься, скажем, своей поджелудочной железой или селезенкой. Не счастьем хочу поделиться, а – благополучием.

– Нисколько не обижаюсь и понимаю, Леночка. Наслаждение быть обласканной, надо признаться. А что за цветок на тумбочке? Что-то кондитерское, а не цветок! Такая красота необыкновенная! Настоящий?

– Настоящий. Настоящая орхидея. Это тебе от Микуши. Здесь Юлькина комната, и ты в ней будешь жить. И любоваться видом из окна и орхидеей. А сейчас пойдем-ка. Выберешь себе пену для ванны, и, пока там наливается, мы с тобой – по коньячку за встречу. Или – хочешь? – сладкого вина, нектарчика, как тогда, как в юности, в общаге. Я московская избалованная барыня нынче, но по временам из меня так и прет, так и лезет девчонка из общежития, из комнаты на шестерых. Из той, где коечки скрипят от девичьих горьких горестей, где проплаканные подушки, где роскошная «маркиза» на огромном окне из шести украденных из бельевой простыней (это же целая история была!), где все стенки в киноактерах, и конспекты на подоконнике, и потрепанные библиотечные учебники, и бутылки из-под кефира и сладкого вина. И шесть пар вдрызг растоптанных лодочек у двери…

– А помнишь наши платьица?

– Темненький, обвисший на боках штапель в мелкий горох, безбожно мнущийся лен, китайская шерсть, шотландка, пришивные – морока из морок! – сменные воротнички и кружевные манишки, желтые от крахмала нижние юбки… Три пристойных платьица на шестерых и, гигиены ради, у каждой индивидуальные подмышники, такая дрянь. … И то самое наше с тобой платье. То есть твое. Голубой шелк, плотный, переливчатый. Царский был подарок от…

– До сих пор храню, – торопливо, будто страшась звукосочетания еще не названного имени, перебила Ирина Владимировна. Она вновь глядела на летящие облака за окном. – Шелк выцвел, местами не голубой, а рыжий совсем. И посекся, на швах так и ползет, там уже не швы, а шрамы. И нафталином пропах. А кринолин я выбросила, пришлось, после того как Юрочка устроил из него палатку в палисаднике, а рядом костер зажег.

– Ты преступница, Ирка! Такой кринолин! Жесткая нейлоновая сетка, как сейчас помню, нежно хрустит, как морозная звезда, скользит под рукой и переливается радугой. Волшебство! Высокий пояс держит талию. Не чета нашим крахмальным сооружениям из простынной материи и на пуговичке от наволочки или на резинке. Вечно они ломались, эти пуговички, вечно лопались резинки, и в самый неподходящий момент! Но не смей выбрасывать платье!

– Я и не… смею. Лягушачью шкурку, да своими руками? Не смею, – хрипловато и тихо-тихо ответила Ирина Владимировна, не отрывая взгляда от облаков, летящих, летящих через времена.

– Лягушачью шкурку, значит, – растерялась Елена Львовна и перестала быть студенточкой в дешевом штапеле, вновь обернувшись лощеной московской барыней тысяча девятьсот семьдесят пятого года. – Иришка, прости. Я думала, все это уже неважно, позабыто, выплакано-высушено, но предположить, что ты до сих пор… Ах, Ирка, первая любовь… Такое это наказанье оказывается, господи!

– Первая любовь, оказывается, наказанье, – кивнула Ирина Владимировна. – Но на самом деле все «вздохи на скамейке», и «гулянья под луной», и рука его на моей талии, затянутой голубыми шелками, украденными, как выяснилось, у матери, которой не подошло новое импортное платьице, подарок сановного мужа, и замученные привядшие левкои в руке, и поцелуи под каждой липой забыты, забыты, как дурные стихи. И первая любовь давно мумифицировалась… в нафталине. Но… эта самая «первая любовь», миллион раз кем только не воспетая, даже и того не стоит, если задуматься. Если, конечно же, не стала первой и последней. А она не стала, как видишь. Не стала, – покачала головой Ирина Владимировна, отрекаясь от вероятного со всей непреклонностью. Со всей ломкой, подмороженной непреклонностью одинокой осенней розы, доцветающей среди плевел.

– Кощунствуем понемножку, стало быть… Так я тебе и поверила, княжна, – мрачно проворчала барыня Элен и сморгнула – так расстроилась.

Но Ирина Владимировна улыбнулась по возможности веселее, чтобы ободрить добрую, любящую, полную сочувствия Элен, провела мизинцем по сливочному, в шоколадной крошке, лепестку орхидеи, тронула ногтем тычинку, сняла пыльцу с краешка хрустальной вазы и сказала:

– Леночка, давай все же по коньячку. Не хочу я вина. Сладкое вино, нектарчик, годился, должно быть, для тех нас – незрелых, зеленых, в нежной матовой скрипучей пыльце первой любви. А я сосулька, но желаю таять. Может, ты и права, может, там, под ледяными натеками, что и осталось, что-то способное воскреснуть и затрепетать крылышками. Хотя бы на мгновение. Потому давай по коньячку, глотнем жидкого солнышка. – И Ирина Владимировна последовала за Еленой Львовной в ванную – пену выбирать. Елена же Львовна оказалась немало смущена подружкиными речами, странноватыми, совершенно невозможными, сомнительными, душными и одновременно прельстительными, как нынче модный цветастый ацетатный шелк. А потом они пили коньячок из запасов Михаила Муратовича, Елениного мужа.

* * *

Ванная у барыни Элен была не ванная, а волшебный чертог, просторный, бело-розовый, зефирный и сверкающий одновременно. Выбранная Ириной Владимировной пена называлась «Эдем», если перевести с французского, и благоухала она, эта пена, всеми райскими цветами и фруктами сразу. Ирина Владимировна скинула тапочки, стянула колготки, ступила в нежнейшую лохматость белого коврика и никуда не пожелала уходить. Ни-ку-да!

– Ну и не надо, – хохотнула довольная Элен. – Вот тебе халат, раздевайся, наливай воду. И пенки побольше, тогда она сразу – пфф! – как облако. Такие летом бывают облака – горой. И сразу забирайся в ванну. А я за коньячком.

Так и пили: Ирина Владимировна сидя в ванне, облаченная пеной, а Елена Львовна – на банкеточке, подкармливая Ирину Владимировну кусочками разного сыра: и швейцарского, и голландского, и страшненького на вид рокфора, а также шоколадом с орешками.

Белое, нежное плечо Ирины Владимировны выступало из пены, и Элен, немножко пьяненькая, залюбовалась, умилилась, растрогалась и, чуть дотронувшись до влажной кожи, произнесла:

– Раньше сказали бы – беломраморное, но это вранье. Прелестная у тебя кожа, Иришка. До сих пор прелестная. Шелк, перламутр, лепесток белой розы, крылышко мотылька, не знаю что еще. Сливочный десерт. Это порода, княжна, и мне завидно. Я-то, несмотря на все мои французские притирания, массажи и, скажу по секрету, подтяжечки, уже не та. А у тебя все естественно молодое, до сих пор. Это порода, Иришка.

– Это я разогрелась в воде, Леночка. На самом деле я разве что не синюшная. И что ты мне все о породе? Я не очень верю маминым сказкам и жалею, что когда-то рассказала тебе. Ты меня задразнила совсем.

– Нет, Ирочка, породу не спрячешь. У мамы твоей, насколько я помню по фотографии, внешность самая обычная. Она – пойми, не хочу обидеть – грузновата, и лицо очень простое. Ты совсем не похожа на нее. Ну нисколько! У тебя глазищи вполлица, кожа исключительная, пальцы музыкантши, волосы…

– Волосы-то у меня как раз мамины, Ленка…

– Мамины так мамины. Но остальное… От папы князя. И твоя непреклонность от него же, несмотря на все твои уверения в том, что ты погрязла в компромиссе. Ирка! Ну, в конце-то концов, так же интереснее – княжной!

– Леночка! – сквозь шоколадный ломтик во рту возражала Ирина Владимировна и жестикулировала, разбрасывала пальчики так, что благоуханная пена летела во все стороны. – Не сбивай меня с толку и не соблазняй. Потому что, как известно, кто соблазнит малых сих… Грех тебе! Мама работала фельдшерицей в лагерной зоне, где-то в Сибири. Зона мужская, «претендентов» много, отбою нет, там и красавицей быть не надо. Чтобы как-то защититься, отдалась одному. Из тех, кто оказался духом посильнее прочих, по кличке, должно быть, Князь, из тех, кто мог защитить даже от начальства (там ведь своеобразные были отношения, симбиоз начальства и заключенных, жесткая взаимозависимость). Наверное, он к тому же и чрезвычайно красив оказался, если верить матушке. Вот и случилась любовь на клеенчатой фельдшерской кушетке – такое у них было супружеское ложе. Его скоро то ли бревном придавило на лесоповале насмерть, то ли убили как-то зверски, а мама, спасаясь, уехала рожать в свой родной Тетерин. А потом, с годами, все страшное и грязное, я думаю, сгладилось, покрылось романтическим флером, голубой лунной пылью, и у мамы та самая первая любовь оказалась и последней. И, питаемая тем самым сладким вином (в переносном смысле, в переносном! Но частенько и… Ах, ладно!), выросла в нерукотворный храм, где божеством – некий Князь, статья пятьдесят восьмая Уголовного кодекса. Из Гагариных. По имени Владимир Сергеевич.

– Из Гагариных! Ничего себе! А ты не говорила, Ленка! Да тебя при случае и короновать можно, я думаю! Из Гагариных. А знаешь ли, Ирэн Гагарина, – возмущенно развела руками Елена Львовна, – а знаешь ли, что ты сейчас, вообще говоря, жеманишься, кокетничаешь. Но ты ужасно сложно кокетничаешь, просто инквизиторски. Это, знаешь ли, как отборный жемчуг растоптать, раскрошить, истереть, а потом им пудриться. Ну, паршивка!

Подружки, Ирочка и Элен, хохотали, хохотали, расплескивая коллекционный коньячок и щедро газированный, приятно колкий сиропец воспоминаний, роняя крошки сыра, шоколада и озорные – даже отнюдь и не дамские – словечки. Свинячили подружки всласть. А потом явился из департамента Михаил Муратович, целовал руки Ирине Владимировне, говорил комплименты, распушал бакенбарды, улыбался в свои курчавые лихие усы героя двенадцатого года, и был чудный вечер с шампанским в ресторане «Прага».

* * *

Журналист Матвей Ионович Фиолетов из еженедельника «Свецкия цацки» творил, как он выражался, в жанре пророчества. Творил какое-то время, не зная ни сна, ни роздыха. В результате довел себя до анорексии, до неприятия любой пищи, и был отправлен обеспокоенными родственниками в психбольницу. Там М. И. Фиолетова подвергли принудительному кормлению – через задний проход, что, как ни странно, не вызвало у него отрицательных переживаний и даже подействовало умиротворяюще. Лечащий врач, обратив внимание на необычную реакцию пациента, сделал вывод о латентном гомосексуализме последнего, о том, что, подавляя свои склонности, журналист подсознательно стремился к крайней степени истощения. Как достижение некой цели воспринял он вышеописанное вмешательство в его организм и исцелился, осознав себя. Что и записано в истории болезни (подробности – см. ссылку номер…). Выйдя из больницы, развелся. Живет анахоретом.

Из частного досье

Бессонная ночь, остывший камин и потому непереносимый холод в доме. Заморозок. Понятия не имел я, что осенью, даже поздней, в Швейцарии может случиться заморозок, словно в Подмосковье. Не иначе наша стервь перелетная, рукокрылая, с собою принесла. И потную суетливость, и кровопотребную зависть, и непредсказуемые погоды. Заморозок.

И надо же случиться такому несообразию: я накинул плед поверх фуфайки этакой тогой, поленившись влезать в рукава пальто, прямо в домашних туфлях вышел в хрусткий иней и побрел, сминая промерзшую траву, инспектировать звезды небесные, звездознавец сыскался. По близорукости ли своей отыскал я лишь одну звезду в черной бездне? Бледную, неподвижную. Должно быть, из тех, далеких, мертвых, от которых остался лишь последний выплеск света, последний выдох, последний выкрик. Я вспомнил, вдруг вспомнил, что видел ее однажды много лет назад – у себя под ногами, сквозь темную воду.

Был я хилым и болезненным новоарбатским инфантом, и возили меня на синей «Победе» гулять в Краснопресненский парк, что ни день. Не в тот, ближний к дому, квелый, в особенности ранними веснами, окруженный скучными домами сквер в низинке с, не вспомню уж каким, то ли бронзовым, то ли каменным, Павликом Морозовым, а довольно далеко от дома, по Краснопресненской набережной. Почему туда? Матушке так нравилось. Матушка была никому не нужным специалистом по садово-парковому искусству, а потому не работала, жила при муже, отчиме моем, главе отдела внешних связей некоего министерства, и занималась мною, инфантом. Матушка именовала излюбленный ею Краснопресненский парк усадьбой «Студенец» и утверждала, что принадлежало имение князьям Гагариным…

Я вспомнил, вдруг вспомнил, что однажды кто-то, кто-то из праведных наших комсомолочек, в осуждение назвал белоручкой, князем Гагариным, Юрия, бегущего общественной работы в пору осознания им своей влюбленности. Его, Юрия Алексеевича, на первом курсе какое-то время дразнили Гагариным, имея в виду, несложно догадаться, первого в мире космонавта, а не князя какого-то там. Но! Князь Гагарин-Мареев! Но ведь красиво! Помню, он удивленно так посмотрел тогда на прилизанную на пробор, с обкусанными губами (от собственной досадной женской невостребованности) комсомолочку из отживающей на излете семидесятых годов породы «боевитых». Однако удивление его было особое: будто удивился он догадливости невзрачной девицы. И промолчал, не стал оправдываться. И победил по обыкновению – отстала девица, оробев от собственной непревзойденной дерзости…

Дался же мне Юра Мареев! Речь вовсе и не о нем. Речь я веду о бледной звезде, открывшейся мне, пятилетнему, в подземной заводи. И не думаю, до сих пор не думаю, что видел я утопшую звезду во сне, в первом наплыве подступающей болезни, по-дурному разомлев на скамеечке у пруда.

Не помню сейчас, но предполагаю (если, конечно же, не сон то был, не бредовое видение), что кружил я по парку, уж давно исхоженному, изученному мною вдоль и поперек, до последней дорожки, до последнего замшелого пенька, до последних «черт и рез» на скамейках. Кружил я в окрестностях пруда в поисках улиток, так уж пожелалось отчего-то, и, забредши в высокий кустарник, оказался, внезапно съехав по скользкой траве, в неглубоком провале – просела почва меж корней. Сбоку обсыпалось, и обнажились кирпичи старой кладки стеночкой, а в стеночке пролом. Не усомнившись, протиснулся, ухнул неглубоко вниз, а там – черная стоячая вода. В воде – она, бледно светится, звезда моя неживая. Я напуган был – небо под ногами и, сам не свой, уж как-то там, без памяти, выбрался.

Днем немоглось, а к вечеру подступило ко мне лихорадье, затем тяжелый плавкий жар, и много что открылось мне, привиделось в расплаве болезни, растекшемся по глазному дну. Болезнь изгоняли инъекциями пенициллина, которым тогда лечили от воспаления легких, – такой диагноз был мне поставлен. Через две недели, слаб, но в полной памяти, смаковал я, перебирал в уме новые знания, подаренные мне, не сомневался тогда, бледной подземной звездой.

Так, знал я теперь, что по берегам Студенца, широкого ручья с живой водой, волхвовали древние и питали Студенец живою человеческой кровью, чтоб не иссяк и не утратил целебную силу. Студенец принял много крови и за кровожадность был наказан, на века запечатан под землей, чтобы очистился. Поток искали столетиями, необычайно долго памятуя о его волшебной всеисцеляющей силе, лазали, рыли норы, бродили в открывающихся вдруг – как это случается временами в Москве – провалах, подземельях. И пропадали. Так пропал и кто-то из «людей» князей Гагариных, когда разбивались в имении сады, так сгинул лет сто пятьдесят назад некий кладбищенский землекоп, отыскавший лаз. И с тех пор, насколько известно, зареклись лазать, да и засыпали нору. И никто заживо не видел той воды.

А я вот видел и познал. И поток теперь не поток, свидетельствую я, а заводь, невесть чем из страшных глубин питаемая, чаша с черной неподвижной водой, с бледной светящейся сущностью на дне.

Мамахен меня холодно, как она замечательно умела, отчитала за ложь, когда осмелился я рассказать, о чем таком после болезни задумываюсь надолго, отчитала за то, что без спросу рылся в ее драгоценных книгах и альбомах и понабрался сказок. За то, что замариновал сказки в своей всегдашней неотступной, врожденной, меланхолии. Но тогда я был уверен, что видел, а не вычитал. Потом, с годами, обретая мало помалу книжное знание, – усомнился, потом забыл. А сейчас вот она, бледная, здесь, вновь вижу ее, но наверху, а не под ногами. То ли отпущен в небо из подземелья прощеный дух ради благого развоплощения, то ли оттого она там, что мир перевернулся и канул. И скорее второе, чем первое, думается мне.

…Кто, однако же, ходит по инею в тапках, будь хоть трижды светопреставление?! Невероятно дорогие итальянские тапки ручной работы испортил и ноги промочил. Но – ладно. Новый апокриф стоит простуды. Спешу увековечить, следуя дурной своей склонности.

И еще, еще…

Все же еще о Юрии Алексеевиче. Вот ведь клякса какая, опять о нем! Вот я подумал, а будь он и впрямь из князей Гагариных… Впрочем, пусть и не впрямь, но довольно и меткого прозвища – слово-то назывное весомо. Тогда, разумею я, в подземельях именно его предков кто-то многосильный заточил виновную воду, ту, что и лечила, и крови алкала. Ту воду, что от несытости, от бессилия перестала течь и замерла в летаргии, сделавшись черной заводью, что привиделась мне. Тогда, разумею я, он, Юрий, сам того не ведая, наследно держал бледного узника, владея, должно быть, заклятием как последний если и не из фамилии, то из какой-нибудь ее роковой ветви, которой выпала такая тяжкая служба. И для того чтобы заклятие вспыхнуло в сознании, необходимо, полагаю, ключевое слово, пароль какой-нибудь. И вот вам связь Юры Мареева с московским хтоном. А уж с космосом, с бессчетным небесами – что объяснять! Потому что опять он выходит Гагарин по прозванию, астропроходец. Будто печать на нем. Такой вот человек на перекрестье неба и земли. Ему бы в юродивые – спасаться и спасать. Так ведь нет… Так ведь нет.

* * *

– Дамы! Дамы! – требовал внимания Михаил Муратович и промокал салфеткою витые мелким бесом подусники, искрящиеся – окропленные шампанским. – Дамы, а не кажется вам, что все мы тут из разных времен собрались? Вот так вот слетелись, взаимопритянулись?

– Ты, Микуша, разумеется, только что Наполеона победил и явился сюда триумфатором, – иронизировала Елена Львовна.

– Да! Я нашел здесь отдохновение от ратных подвигов. Я покоен теперь, доволен и благоденствую, мои редуты стали курганами, травою поросли, а теперешние там, я подозреваю, оголяются и загорают летом. И пусть их, бессмысленных. А вот ты, жена моя, мать моих детей, птичка райская, пересмешница, ты – от века нынешнего, бесцеремонного по отношению к кумирам. Оно, конечно, все знают: не сотвори. Но как же без них-то? Против природы человеческой. У всех кумир есть, хоть с блоху, а кумир, и не отрекайтесь, медам. Но кумиры теперь все больше будто шоколадные слеплены. Вот сами поставят шоколад на горе, а потом бесчинствуют у подножия, как бы откусить. Такое нынче почитание.

– Ты – мой кумир на горе, Микуша! – веселилась Елена Львовна. – Ах, откушу!

– Боюсь, в конце концов этим и кончится, зубастая ты моя, – спокойно и улыбчиво отозвался Михаил Муратович. – А вот Ирочка у нас, позвольте высказаться старой гадалке, Ирочка, продолжу я, у нас фигура ассорти, как это ни дико звучит. Ирочка у нас от всех времен собрала, и ее угадали декаденты, они же ее и замучили, Прекрасную Даму, Вечную Женственность, и, замученную, продали скоморохам на поругание. Но это не про нас, мадам. Ирочка! Что вы здесь делаете?! Какими ветрами вас сюда занесло? В наши времена, я имею в виду, а не в ресторан «Прага». Где вы там осели? В городе Тетерине, если не ошибаюсь? Там ли место вам, Прекрасная Дама? Что заставило вас осиротить столицу? Я же помню, вы блистали. Во всяком случае, золотые московские мальчики не обходили вас вниманием. И вдруг – Тетерин, и даже не сам Тетерин, а населенный пункт поблизости. Места мне, впрочем, не то чтобы незнакомые. Кажется, меня туда даже возили младенцем.

– Извините, Михаил Муратович, – повинилась Ирина, – от столичных декадентов спасалась в советской глубинке. Именно, чтобы к скоморохам не продали, разочаровавшись в том, что придумали обо мне сами. От них, придумщиков, знаете, никакого весомого толку, будь ты хоть трижды Прекрасной Дамой. А Прекрасной Даме нужно то же, что и не прекрасной, то есть не балаган, а муж и дети. Или постриг, как это ни печально.

– Ага. Но сдается мне, что иногда эти стези – муж, дети и постриг – удивительным образом совпадают, становятся прямо-таки синонимичны. Бывает такое? Ирочка, как вы считаете?

Но Ирина Владимировна неопределенно повела плечиком, не поощрив несколько бестактной попытки Михаила Муратовича проявить прозорливость, и, растерянная, солгала умолчанием.

– А кстати, о муже… – нарушил паузу Михаил Муратович.

– Хороший человек и нисколько не декадент. Он очень надежный, воплощенная мечта Прекрасной Дамы.

– И еще сын, если не ошибаюсь?

– Сын Юрий. Он славный, хотя ему уже четырнадцать – гадкий возраст для многих. Я нечасто его хвалю, чтобы не поощрять самомнение, но вижу, что в нем есть сила и достоинство. По-детски мечтает о космосе. И черной завистью завидует мне, приобщившейся Москвы.

– Ну, мы его тоже приобщим. Что скажешь, Елена? – обернулся к супруге Михаил Муратович.

– Ирка! Приезжайте на все лето! – ликовала Элен. – Мы и в Москве все ему покажем, и на даче поживем. Как тебе идея?

– Спасибо, – растрогалась Ирина Владимировна. – Надо бы отказаться, мы стесним вас, и мужа вот так оставлять слишком надолго дело злое, и маму, но не могу отказаться. Если ничего не измениться, приедем. Вряд ли получится на все лето, но, на сколько сможем, приедем. Спасибо.

– Вот и договорились, Ирочка, – огладил замшевый лацкан Михаил Муратович и поднял тост: – За ваше возвращение, Прекрасная Дама, и за прекрасных дам вообще и в частности, – обернулся он к Элен.

Так и договорились. Пять дней пролетели. Днем скучные, утомительные заседания во Дворце съездов, духота, головная боль от неестественной тональности микрофонных голосов, от истеричности приветствий, никчемные знакомства, толчея в буфете, скромная старомодная одежда и оценивающие ревнивые взгляды коллег, неумелая манекенная интеллигентность (именно так почему-то казалось Ирине Владимировне) или нарочитое панибратство на профессиональной основе.

Вечерами же – сплошной праздник: рестораны, магазины, театры, упоение внешним блеском, зеркальным, ювелирным, рамповым, маникюрным. И долгие прогулки затемно по томящей весенней непогоде, под черными отсыревшими деревьями, над черной водой оттаявших прудов. Как все успевалось? А успевалось. Будто дарила Москва время, черпала его из прошлого, из юности Ирины Владимировны, как будто время это хранилось в особой сокровищнице на случай ее возвращения, хранилось в чистом виде, отфильтрованное от событий. Но не от чувств, однако, отфильтрованное, не от памяти сердца.

И вот Ирина Владимировна, помолодевшая, будто вернулась на двадцать лет назад, воспрянувшая духом, вдохновленная мечтой о возвращении в Москву летом, нагруженная подарками, совершенно особенными, из потайных московских магазинов, доступных далеко не всем, отбыла в Тетерин и в Генералово дотягивать учебный год. И предвкушать волшебное лето, и чувствовать себя немного виноватой перед мужем. Но Алексею Николаевичу не на что было жаловаться этой весною, так он был обласкан своей супругой, будто молодость вернулась.

Наконец – долгожданный последний день учебного года. Юра Мареев, щуплый подросток и по причине худобы кажущийся выше, чем есть, желая удостоиться хотя бы мимолетного внимания первой красавицы генераловской школы Людки Лигачевой, хвастливо, а также подчеркнуто раздельно и громко, будто девиз оглашает, произносит ту самую фразу: «Ай эм гоуинг ту Москоу». Однако не Людкиного внимания удостоился он, нескладный недоросль, а завистливого презрения одноклассников. Но – рукой махнуть на это и забыть, потому что уже куплены билеты в проходящий поезд. И вот она Москва, мечта воплощенная.

В первый же день, набегавшись, очумев, истоптав брусчатку Красной площади, огладив подошвой чуть не каждый камень, Юра сидел в «Шоколаднице», что на Пушкинской, близ Столешникова переулка, лил на блинчики шоколад из маленького соусника белого фарфора и твердил сопровождавшей его Юльке, младшей дочке Елены Львовны и Михаила Муратовича:

– Эти камни теперь и мои тоже. Я каждый из них знаю на ощупь. Не веришь? Спорим?

– Что спорить, чадо? Ты себе просто с непривычки ноги оттоптал, мой провинциальный друг, – свысока говорила Юлька, которая была года на полтора-два моложе Юры, но и старше на все годы, прожитые ею в Москве, то есть с рождения. – А слабо тебе отсюда пешочком до дому, к нам в Котельники?

– Да запросто! – поддавался на провокацию Юра, как поддаются на провокации все истинные джентльмены, невзирая на возраст, если провоцирует их сидящее напротив очаровательное существо, пусть даже и перемазанное шоколадным соусом. – Да запросто! – воскликнул Юра. – Я и дорогу сам найду. Сначала к набережной, а там совсем просто.

Но, конечно же, заблудился. На годы и годы. Навсегда.

Хроника моего возвращения

Я заблудился, не понимаю, где едем. Пытаюсь узнать, зацепиться взглядом, размотать клубок воспоминаний, и не получается. Мученье и безнадежность, словно во сне. Я забыт этим городом, что самое страшное. Очевидно, что забыт и чужероден теперь. Амнезия и у меня, и у Москвы. Москва предстала мне другая, она немыслимо другая, она – превратилась, обернулась, притворилась. Чем? Чем, силы небесные?! Не понимаю. Хочу понять и боюсь.

В чем повинен я, чем заслужил отторжение? Или сам я оборотень теперь? Столько лет в разлуке, в изгнании, и стал неузнаваем, оброс годами как шерстью, нечесан, немыт, в дремучих колтунах. Почти паникую. Если бы не Юлька… Но Юлька-то меня распознала. С ума сойти.

Шереметьево осталось уже далеко позади, в сизом дыму выхлопов. Небо такое же – бледно-сизое, неясное, и мне такое небо непривычно. Я, наверное, все забыл, даже Клязьму не сразу узнал. Но узнал же и восхитился самим собою. А потом… Вот что потом?

– Растерялся, Юра? – спрашивает она. – Тяжелое впечатление? Будто на Луну, наконец, попал, князь Гагарин-Мареев?

– «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился…» Нет, Юлька, какая Луна? Этажи. Столько вокруг этажей. И… все.

– Да-а, это шок. Это для тебя ново, понимаю, – кивает она, насмешничает, как насмешничала та двенадцатилетняя Юлька в «Шоколаднице», первый мой проводник в московском лабиринте, кудрявый, черноглазый худенький чертенок с попрыгучими глазками. Глаза у нее и теперь такие же ясные и озорные. Но озорство и тогда было, и сейчас не от невинной шаловливости, не от живости характера, а от проклятущей самоуверенности. Царица мира, черт возьми, по праву московского рождения. Кудри она подкрашивает сажей из преисподней, даже я это вижу, не слишком искушенный в женских ухищрениях, а губы – солнечным закатом того оттенка, который бывает в преддверии ветреного дня. Я люблю тебя, Юлька.

– Все равно не понимаю, куда ты меня везешь. Вроде бы в центр, к дому – налево?

– В центр, к дому – налево, – соглашается она и снова насмешничает. – А это МКАД, ха, круг первый, если ты не догадался, где очутился. Но мы не поедем сегодня налево, к дому, а поедем направо, на дачу, на Николину Гору, подальше от адища города, тобою обожаемого. Попривыкни немного, пусть уляжется.

– В чистилище, стало быть? В отстойник?

– Вот именно.

– Один мой знакомый чистилищем называл СИЗО.

– Сравнивай, с чем заблагорассудится, все позволяю. Кстати, ничего обидного в том, что я тебя умыкаю сейчас, нет. Если ты думаешь, что я стыжусь тебя… Если ты так думаешь, я тебя прокляну, Юра Мареев.

– Юлька, я не думаю. Чтобы ты да стыдилась своих прихотей…

– Прихотей?! Да я тебе глаза выцарапаю! – смеется она, но слегка напряженно. Не хочет ссоры. Чего она всегда старалась избегать, так это ссор. Могла исчезнуть, спрятаться и выжидать, пока само перекипит, лишь бы не выяснять отношений. Но это не от трусости, а от чистоплюйства. – Это не прихоть,

Юрка, – необыкновенно кротко вдруг объясняет она, – это не прихоть, я просто хочу побыть с тобой наедине и осознать себя в новом качестве жены, к которой вернулся обожаемый муж, пропавший сто лет назад. Успеем еще домой.

– На Котельническую? – лишь спрашиваю я, пренебрегая сотнями других вопросов, что устроили улей у меня в башке. А мед горек, потому что я пытаюсь много лет сам отвечать на эти вопросы.

– Нет, я поселилась отдельно. Уже давно. На Котельнической мама хлопочет над Ритусей. Ритуся сворачивается ежом, выставляет иголки. Оставила бы ее в покое, взрослую женщину, но слушать не хочет, хлопочет, сторожит, не спит и подозревает. И все зря. Там такие мучительные вибрации сейчас, на Котельнической-то. Как бы дом не развалился. Кстати сказать, Швивая горка ползет, все ждут обрушений и как-то даже предвкушают, а не ждут, будто бы беда желательна. Вот Горка наша и ползет. И помимо всеобщих предвкушений немалую роль здесь играют вибрации вокруг Ритуси, – снова смеется Юлька. Но смех горький, мутноватый, не прозрачный. Опалес-цирующий абсент, а не смех, запрещенное ядовитое пойло. – Побываем еще на Котельнической, не беспокойся. Яуза пока еще впадает в Москву-реку, и Никита Бесогон пока стоит, не развалился, но изумляется, должно быть, нынешней беспрецедентной по наглости круговерти бесов. Разнузданности. Так, во всяком случае, в некоторых, особо прозорливых, газетах пишут – «беспрецедентной разнузданности».

– Бесы и пишут, – улыбаюсь я, – это их стиль.

– Бесы? Это я тебе твоего однокурсничка цитирую. Помнишь такого Мотю Фиолетова? Нет? Он все хотел в шпионы, загадочно так выражался по этому поводу. В шпионы под личиной журналиста-международника. Журналиста-международника из него не получилось, думаю, внешность подвела. Нельзя же линяющих енотов в международники. Таким только на городских свалках шпионить.

– А. Вспомнил, кажется. Такой тип в шелковом шейном платке с торчащими звериными баками и мелкими зубками.

– Да. Международника из него не получилось, зато он процветает теперь на ниве «желтой» прессы. То есть на той же городской свалке. И слог у него соответствующий, у Моти. Впрочем, давненько о нем не слышно что-то, сгинул, писака.

– Вот как? – отвечаю рассеянно, потому что мне вдруг легче. Мне легче от того, что, сосредоточившись, мысленно сметая все столпившиеся кукольные домики и пышные палаццо, начинаю узнавать. – Это Рублево-Успенское?

– Ну да, ну да, – ехидно мурлычет Юлька. – И сейчас мы, если не ошибаюсь, встанем. Будем надеяться, ненадолго.

– Автомобильная пробка? – проявляю я осведомленность в делах столичных. Мы ведь тоже кое-что читаем и телевизор, бывает, смотрим, да-с.

– Автомобильная, – радостно соглашается Юлька и, ни слова не говоря, выскакивает из «черного воронка».

Вижу, как она лавирует меж пыльными боками иномарок, подпрыгивает, из-под руки смотрит вдаль, что-то, должно быть, для себя решает, перебрасывается парой слов с такими же любопытствующими непоседами и возвращается, удовлетворив любопытство.

– Как же я забыла! – восклицает она аффектированно, почти рыдая, воздевая руки, будто в древнегреческой трагедии. Прямо Еврипид. – У Муси сегодня день рождения, и Мусиными поклонниками устроено костюмированное шествие прямо по Рублево-Успенскому. Кому надо заплатили, шоссе перекрыли… О как! Но что такое Муся, позвольте спросить?! Ничего уж такого особенного. Поэтому пробка ненадолго, Юрочка, часа на три-четыре. Ну скажите, сколько там у Муси поклонников? И пол-Москвы не наберется. Еще, конечно, приезжие из Питера… А, ерунда. К вечеру будем на Николиной Горе. Точно будем. Но как же я забыла ее поздравить, звезду нашу огневолосую? Ай-ай-ай…

Впереди, сейчас видно, по всей ширине дороги нескладно пляшет что-то пестрое. И латиноамериканская музыка гремит. Самба в Подмосковье? Представьте себе – самба, такой вот кошмар. Пародия, ничего общего со страстным танцем, клоунские выкрутасы, неприятные, потому что бездарные. А посередине медленно движется какой-то катафалк, заваленный целлофановыми букетами и, кажется, коробками в лентах-бантах. Подарки, что ли, везут этой самой Мусе?

– Юлька, ты смеешься? Часа на три-четыре? К вечеру будем? Может, мы пешком? Быстрее доберемся.

– Я, Юрочка, на каблуках. И я, Юрочка, дама, занимающая определенное положение в обществе. Обо мне даже в «Свецких цацках» довольно часто упоминают. Ты представляешь, какой выйдет скандал, если я пойду пешком на дачу? Туса в обморок ляжет. Почему – не знаю, не спрашивай. Такие уж они хилые в некоторых случаях. По мне – пешком так пешком, очень даже миленько. Но – каблуки, такая, понимаешь, Юрка, досада.

– Юлька!

– Юрочка, милый, я же смеюсь. Ты прости. Здесь сейчас свои законы, свои взаимодействия, подводные течения, этикет, ритуалы, реверансы, обязательные обнюхивания, помечание столбов и виляния хвостом. Все как будто бы оговорено: на что обижаться, на что нет. Какие виды сучьей свары считать цивилизованными, какие недопустимыми. Кого безо всяких на то оснований считать человеком добрым и достойным, кого, наоборот, избегать, будто он смердит… А он не смердит, он всего лишь на самом деле добрый и достойный, хотя и не имеет, бедняга, налысо бритой свиты в белых фраках на голое тело и в штиблетах с красными подметками и не окружен толпою проплаченных, обколотых и визгливых, как ржавые музыкальные пилы, поклонниц и поклонников.

– Юлька!

– Юрочка, милый, остается только смеяться, но, упаси господи, не публично – с дерьмом съедят и не поморщатся. Вот смотри: сейчас уже двинемся. Я же говорю: что такое Муся?

– А что такое Муся?

– Муся Парвениди, конечно же, – недоуменно объяснила Юлька, как будто все на свете должны знать Мусю Парвениди, как будто она вторая Жанна д'Арк, или мать Тереза, или Индира Ганди, или хотя бы знаменитая негритянская экстремистка семидесятых годов Анджела Дэвис. Хотя что-то такое из телевизора смутно вспоминается… Но совсем уж смутно.

– Понятия не имею, кто такая Муся Парвениди, – решаюсь признаться. – Эстрадная звезда? Или что-то вроде Хакамады?

– ???!!!

Мимика у Юльки всегда была выразительной, как у дворовой шпаны, но тут добавилось и жизненного опыта, и светского лоску. Ах какой театр! Юлька, я люблю тебя.

– Как можно не знать? – изображая священный ужас и благоговение, сдавленно шепчет она, и глаза у нее делаются будто блюдца с шоколадной конфетой посредине. – Ты и вправду не знаешь Муси Парвениди, Юрочка? Кого тогда ты вообще знаешь, дикарь ты наш?

– Юлька, да ну тебя.

– Ты и вправду не знаешь нашей Муси? – не унимается Юлька. – Нашей непревзойденной Муси, которая два раза в год звездит под чужую фанеру и не стесняется брать за такое удивительное представление пятнадцать-двадцать тысяч баксов? И столько же за ночь, проведенную с ней? Тоже, говорят, в своем роде представление. Тоже, говорят, несколько фанерное. Ты не знаешь Муси Парвениди, затусованной до корней ее крашеных волос, если это не парик, конечно? Муси Парвениди, родной дочери самого Пипы Горшкова?!

– Какого Пипы?! – ошарашен я.

– О-о-о! – стонет Юлька, задыхается от смеха и велит красному, как огнетушитель, и, судя по издаваемым звукам, с пеной под носом, но со спины кажущемуся невозмутимым Никите Спартаковичу: – Поехали, Никита Спартакович! Похоронное шествие, кажется, иссякло. И не хрюкайте под нос, смейтесь на здоровье. – Потом объясняет: – Неважно, какого Пипы, Юрочка. Ну, Горшкова. Дело в том, что никто на свете не знает, что это за зверь такой на самом деле. Знаменитость, и все. Пузырь земли, как многие нынешние. Из ниоткуда. Впрочем, слухи о нем ходят довольно страшные. У-у-у!

– Слухи? Страшные слухи о человеке с таким именем?

– Ну да. Имя-то он, кстати, может позволить себе любое, даже самое непристойное, и будьте добры, приветствуйте. Потому что, говорят, у него огромная картотека, досье на всех заметных и даже мало-мальски заметных, и даже просто случайных людей. Этим и живет наш Пипа.

– Шантажом?

– Ты по-провинциальному прямолинеен, Юрочка. Но прав по сути. Вот именно, шантажом. Я его встречала в свете два-три раза. Приятнейший человек, очень похож на моего Никиту Спартаковича. Вам бы, Никита Спартакович, темненький паричок и вислые усы приклеить, в ухо вдеть серьгу, ну вылитый Пипа будете. Вы, случайно, не он?

– Нет, – замечаю себе под нос, – Никита Спартакович не Пипа, он коррумпированный мэр Тетерина. Юлька, а почему, собственно, он Горшков, а она Парвениди?

– Потому что не бывает на эстраде и на глянцевых страницах Горшковых, Огурцовых, Парнокопытченко и Сосюков с Перекакиными. Не гламурненько сие. Поэтому Муся сходила замуж за Андрона Парвениди, владельца сети казино, а потом развелась с папашиной помощью. И отслюнила при разводе энное количество пиастров и бриллиантовое приданое… и фамилию. По-русски звучит ничего себе. Но если бы Муся языки учила или хотя бы просто книжки читала, она бы задумалась, не соотносится ли «Парвениди» с «парвеню».[1] Хотя, конечно, Андроновы денежки окупают любые лингвистические казусы. Да и репутация ее папеньки такова, что никто не решится просветить Мусю по поводу ее благоприобретенной фамилии.

– Слушай, так его же убьют, этого Пипу. Всенепременно.

– Глупости, Юра. Пипа, он вроде дополнительной – частной – налоговой полиции. И будет жить, пока делится с кем положено. Полагаю, что он иногда и дотации получает, бонусы, премиальные, так сказать, помимо хорошенького процента от своей деятельности. Есть, видишь ли, нужда в таком Пипе. На то и щука в реке, чтобы карась не… зажрался. И знал свое карасиное место. Иначе непорядок, иначе система заглючит. Хотя ты прав, рано или поздно кто-нибудь сочтет, что Пипа слишком много знает, и тогда… Тогда найдется для нашего мытаря осиновый кол, бомба-то в автомобиле вряд ли поможет… Впрочем, ему на смену тут же найдется другой. Мало ли в Московии мытарей? Да как в Бразилии диких обезьян. И что-то мне кажется, что ни один не собирается бросать казну и делаться святым апостолом.

Юльке очень горько почему-то. Даже крохотные морщинки задрожали у ее закатных губ. Глаза потемнели до черноты, а брови ее, два соболя, сбежались нос к носу утешать друг друга.

– Юлька?

– А ну их всех, Юра. Смотри, уже Одинцово.

И правда. Одинцово, Никольское. Вот почти и приехали. Машина на малой скорости пробирается меж глухими заборами. Долго-долго пробирается.

– Заборы, Юлька.

Надо же, лабиринт какой. Раньше не было. Раньше все насквозь светилось.

– Что поделаешь? Заборы. У нас тоже забор. Зато все остальное почти не изменилось. Все тот же дом из потемневших старых срубов, толстенные бревна. Когда поселок начинался, разбирали старые срубы и строили из них. Наверное, у нас один из последних старинных деревянных домов, остальные перестроили, возвели палаты каменные.

– Юлька, а как же ты, и без каменных палат?

– У меня есть и каменные, а как же? Резиденция в стиле северного барокко на Истре. А здесь, на Николиной Горе, заповедник. Не трону, пока не рухнет само, пока уже никакие реставрации не помогут. Пусть этот дом считают причудой миллионерши. Я люблю его таким, какой он есть. И поклоняюсь колодцу. Папа рассказывал, что вырыли колодец по указанию такого специального человека, Силантия, который бродил по этим местам и показывал, где рыть колодцы. А потом, когда выроют и вода прибудет, он воду то ли благословлял, то ли заговаривал на долгую жизнь. «Гори звезда, из недр земных, гори, сияй из вод бездоных…», и я забыла, что там дальше. Считалось особенно удачным, если в колодце ночью звезда отражалась.

– В нашем отражалась?

– Не знаю. Но колодец мы время от времени чистим, несмотря на то что воду почти сразу же подвели в дом. А колодезные звезды, говорят, видятся не всем. Мне – так нет.

– Он же под крышей, Юлька! Колодец-то. Я вспомнил.

– Ох, в самом деле! – смеется она. – Какие там звезды! Но я, признаться, и в лужах-то звезд не видела. Хотя есть звезды и, на мой взгляд, лучше всяких там небесных и колодезных: сейчас цветут астры и георгины. Ты их любил, помнишь?

– Не помню, чтобы так уж любил.

– Любил, – настаивает Юлька, – только скрывал почему-то. Юрий – Георгий. Георгий Победоносец, – опять смеется Юлька. – Георгий – победитель исчадия преисподней. Или кого там на самом деле? Георгины – твои цветы.

– Ну с чего ты взяла? Я больше люблю деревья.

– Сад цел, такие заросли. И сосны мы не вырубили, а елка, наша новогодняя елка, вымахала выше крыши. Такая непролазная, темная! Такая сама по себе. И гамак на прежнем месте, и чердак захламлен по-прежнему, и место для костра все там же. И в сарае, как всегда, осиное гнездо сбоку под крышей, и туда входить страшно. А помнишь рябинки у калитки? Огромные деревья стали, я таких рябин нигде не видела, и ветки от ягод трещат.

– А березовая роща? Жива?

– Да, да. Ее как-то обходят. Леший бережет, живучий старикашка. Там не перевелись колокольчики, ромашки, иван-да-марья. Помнишь, я учила тебя плести венки, а ты злился, но плел, чтобы мне понравиться?

– Помню, как ты меня фехтовать учила, а про венки забыл. Нет, вспомнил. Поваленное дерево, теплая белая кора, охапка переломанных цветов и травы тимофеевки… Я люблю тебя, Юлька.

– И я тебя. Значит, все будет хорошо. Все будет хорошо, и да сгинут мытари, – повторила она заклинанием, но мне показалось, что неуверенно. Что нас ждет, Юлька? И чего ты ждешь сама? Чего боишься?

Она не солгала, почти все осталось прежним. Заповедный кусочек безоглядного счастья. Мощеная тропинка к дому с неровным камнем на четвертом от калитки шагу. Яблоки-падали-ца с бурыми бочками раскатились в траве, гниют и пахнут одуряюще. Корзинка с полосатыми яблоками, забытая на ступеньках веранды. Колодец с воротом под высокой крышей. Вдоль забора несмелая, по краешку, кленовая желтизна ранней осени. Кусочек леса перед домом – неприступная гордая елка и сосны в обильной смоле, неряшливая старая сосновая хвоя под ногами, полно шишек. Мы растапливали ими камин. Собирали в старое худое ведерко, тащили в дом и растапливали. А шишки были сыроватые и потому дымные. Взрослые нас лениво поругивали за дым. Камин кирпичный, красиво закопченный, в темно-коричневых изразцах. На каминной полке бронзовые подсвечники и розовый треснувший кувшин. На боку кувшина овальный медальон с тонко выписанным портретом маркизы Помпадур в венке из роз и незабудок. Очень драгоценный кувшин, старинный, севрский, по-моему. В кувшине – постыдно мещанский крашеный ковыль, заведенный в порыве сентиментальности Еленой Львовной, мягкие зеленые и темно-красные метелки. Сколько им лет-то?

Невиданный комфорт и уют. Старинная дубовая кухонная мебель, столу лет триста, наверное, буфет чуть моложе и натерт воском. Фаянс и медь на тяжелых полках. Скатерки с бабушкиным шитьем и легкие облачные, чуть пожелтевшие, кружева занавесей. А в гостиной огромный таджикский ковер ручного плетения почти не потускнел, и я его помню, помню все узорные лабиринты. Деревянное, с полустертой росписью кресло-качалка, мы качались по очереди, пока Юльку не одолевала морская болезнь. В алькове у окна под балдахином широкая кушетка, застланная толстым пледом, заваленная подушками. Когда дождь, тащи любую и устраивайся с книжкой, хоть здесь, у окна, хоть на ковре, хоть в качалке у камина.

И георгины за окном, георгины всех цветов пламени. Мой цветок? Выдумки, Юлька. Недели через две оно отгорит, это пламя, пожухнет, опадет, уснет. Осень, осень, Юлька, погрустневшая моя. А когда-то было лето, наступило, долгожданное, и шалостям твоим, и уловкам не назову числа.

…Неужели тебя шантажируют, Юлька?

Дубль один. Совращение Юры Мареева

Такое долгожданное лето. Юра все не мог забыть, как долго он ждал его. Уже облетели тюльпаны на городских клумбах, доцветал сиреневый июнь, небо из бледно-зеленого становилось лазурным, а еще не верилось, что Москва – вот она, под окнами, под ногами и в объятиях. И весь день твой, и весь город твой во всем разнообразии его вертикалей, горизонталей и ритмов. Ритмов иногда полусонных, размеренных, иногда головокружительных, как на часах Спасской башни, где цифры сначала падают вниз головой, потом взлетают к двенадцати, и снова время смотрит на тебя свысока, победно выбравшись из неведомого опрокинутого мира.

И в ночное небо незачем стало глядеть: оно немое, холодное, чужое, пустынное. И звезды – не душистые гроздья поздней сирени, не обломишь украдкой, протянув руку над деревянным заборчиком или сквозь решетку сквера, и не сунешь в руки самоуверенной чернявой, длинноногой худышке, шутовством маскируя – нет, вовсе не влюбленность, а непривычную, вдруг познанную, щенячью приязнь и удивление тем, что существуют этакие притягательные человеческие экземпляры. Какие там неизвестные миры на небесах, пульсары и черные дыры? Глаза у нее могут быть и тем и другим – попеременно и даже одномоментно. Вот тебе и весь космос, далеко ходить не надо. И это вам не мертвые лунные океаны. Не абстракция рисунков созвездий…

* * *

Матфей Фиолетофф, выходец из России, что проживает в местечке Бирштадт, рекомендуется журналистом, отошедшим от дел. Однако, по нашим сведениям, не оставил литературной работы. Почти беспрерывно пишет в большой тетради, очевидно, по-русски, и почерк крайне неразборчив. При необходимости фотокопии его письмен могут быть представлены на экспертизу. NB: экспертам я не позавидую. Время от времени Матфей Фиолетофф наведывается в Цюрих, в банк «Мунд», чтобы лично снять проценты с вклада, имеющегося у него в этом банке. О сумме вклада я по понятным причинам сведений не имею, как и о его происхождении. Русских, в последнее время наводнивших Бирштадт и близлежащие населенные пункты, наш литератор чурается. NB: может быть, он и не русский?..

Из донесения агента-наблюдателя Аргуса.

Записка, подколотая к донесению: «Фройляйн Шила! Передайте Аргусу, что мы не нуждаемся в его «NB». Он пока что не аналитик отдела наблюдений, и в нашем бюджете не предусмотрена оплата его аналитических потуг».

Звезды, все звезды. Сознаю: слишком много разговоров о звездах, звездах небесных и – самозваных, тех, что пляшут, поют и шутят за деньги. По древнему поверью, уж не помню какого дикого народа, твоя звезда после смерти твоей будет тем ярче сиять, чем больше съел ты глаз человеческих. Мы вполне теперь одичали, чтобы поверье воскресло и стало обыденностью. Восторженный блеск наших глаз приносим мы в жертву им, людоедствующим, и слепнем, слепнем во имя их… А нам бы отворотиться, закрыв глаза.

И еще подумал я о других звездах… Звездах рубинового стекла, о тех, что заменили золотых двуглавых орлов на башнях. Лучше они или хуже? Кажется мне, и не страшусь, что еретиком сочтут, что они лучше, строже и богаче безвкусной вызолоченной птицы. Пусть рубиновые и падают в дождь, в мокрый камень опрокинутой пентаграммой, зловещей по мнению некоторых. Кстати, много раз смотрел в дождь, даже и с крыш смотрел, но никогда не видел, чтобы кремлевские звезды отражались, перевернутые, в лужах, в мокром зеркальном камне. Там все враздрызг, в пузырях, в ряби примерно от середины стены. И не дай-то бог, чтобы отразились. Как и Спасские часы. Шутки плохи со временем. Опрокинешь, и того и жди – грядет безвременье. Помните ли вы, что было первым в мироздании, что последним? Убывать сотворенное будет в обратом счете, пока не останется Слово, Слово-перевертыш, убывающее от конца к началу. И тогда уж… Все равно, что тогда.

До пятнадцатого столетия в Москве было время дневное и ночное, светлое и темное, непостоянное в году. Оно повторялось по кругу года, приливы и отливы, приливы и отливы света и тьмы, ходило время за Луной и Солнцем. Маятник со сложной амплитудой, туда-сюда. Часто возвращалось, повторялось канувшее в ночи, во тьме веков, и только воспоминанием ли возвращалось? Все повторялось, если верить летописям. Ах, эти летописи! Триллеры, скажу я, сплошь триллеры эти летописи. И все больше крамола: клятвопреступления, ложь при крестоцеловании, униженное челобитье при коварном помысле, злоумышления на отчий дом, наущение на него поганых, чтобы на их плечах, обагренных кровью родичей, вознестись.

По одной из легенд, и Москву выстроили на месте и в память отмщения за вероломство. Брат казнил жену брата-князя, что покусилась на княжескую власть. Она пустила по следам князя его любимого выжлеца, и пес привел убийц к могильному срубу на берегу реки, где прятался князь, и поневоле вернейшее существо стало предателем. Брат казнил изменницу и учредил на месте гибели брата-князя городок Москву среди прибрежных сел. Был там еще и лодочник, что бессовестно обобрал князя и обманул, не перевез его на другой берег… Одно к одному. Гадкая история. Но и сюжет для занимательного романа, заметим себе.

Так вот, теперь о светлом времени. Провидцам же, а их много было, из сумрака настоящего в свете времен виделось то, что ждет. А ждало… Как вы думаете, что? Я вот тоже такой провидец и легко могу предсказать возвращение ночного времени, а с ним и неизбывной, как само время, крамолы. И бесопоклонения, и клятвопреступлений, и лживых крестоцелований, и вылизывания пяток поганым, что попрали отечество, и умиление перед Словом-перевертышем, будто бы обновленным каким-то… И все это называется с каких-то пор приметами времени.

И время было повинно, ибо кого же еще винить в наших бедах? И время надобно было обуздать, и придумали (на чужбине) часомерье, и учредили часомерье в Москве с началом пятнадцатого столетия. Афонский монах Лазарь соорудил часы в Кремле по повелению великого князя Василия Дмитриевича, замыслившего «часником», то есть часами по-нашему, облагородить свой двор. И часы, дивные часы, по догадкам моим, с Солнцем и Месяцем на звездном поле, пошли. Пошли размеренно, «самозвано и самодвижно, страннолепно, не како сотворено человеческою хитростью, преизмечтано и преухищренно». Видали! «Не како сотворено»! Волшебная была вещь, должно быть. Волшебная!

Часы запустили. Но… Что изменилось? Спасаемся иллюзией, вот и все. Вот оно, время, якобы обузданное: в жилетном кармане на цепочке, пристегнуто ремешком к руке и так далее. Чрезвычайно удобно жить по часам. Я их, по правде говоря, не наблюдаю, часы-то. Но не оттого, что счастлив и глуп, а потому что скучно. Коровки, овечки, синее небо в деликатных облачках, равномерные елки, такие, будто их причесывали частым гребнем триста лет подряд, как любимого сенбернара, пресная горная вода, чистая травка, чуть прибитая заморозком… И мутная единственная звезда по ночам. Иные глаза сияют ярче.

Уныло мне, и маюсь измышлениями, точно запором.

* * *

Он-то хотел в космос летать, но, оказывается, межзвездные путешествия – это не самое увлекательное на свете занятие.

Юра забывал дышать, когда по москворецким набережным, по Петровке, по Кропоткинской и Волхонке в центр от Садового кольца, по проспекту Калинина и с улицы Горького на умопомрачительно широкий проспект Маркса вылетали черные дипломатические эскадрильи с рвущимися по ветру флажками разных государств. И будто ветрами всего мира овевало восхищенного Юру. И даже космический павильон ВДНХ, куда так рвался Юра, если и не разочаровал, то не произвел на него ожидаемого впечатления.

Немаловажную роль в переформировании Юриной мечты, в этаком его плавном, но довольно стремительном опускании с небес на землю, сыграл Михаил Муратович. Михаил Муратович будто счел своим долгом обратить Юру к практической составляющей его будущего (ибо космос – суть раздел некоей неписаной книги под названием «Юношеская романтика», а романтика – она от незрелости и от дефицита знаний). И Михаил Муратович наставлял Юру словно сына, которого, увы, не имел и уже не мог иметь, ибо верен был своей супруге, потерявшей возможность зачинать.

Беседы велись вечерами в кабинете Михаила Муратовича, в барской обители с просторным, в бронзе столом на львиных тумбах, с кожаными креслами в медных звездах, с книгами от пола до потолка за гравированным стеклом, с ковром во всю стену и тяжелой тусклой парчой на окнах.

– Мечты, Юра, – говорил он, – сбываются нечасто, даже если это обоюдоострые мечты фанатика. А горше разочарования ничего нет. Разочарование – это отрава, Юра, в некоторых случаях и смертельная. Не хочу сказать ничего плохого о твоих помыслах, но… Много ли тебе известно о том, как становятся космонавтами? Уверяю тебя, что пока в большинстве случаев ненароком, невольно. Подходящее образование, плюс особым образом сложившиеся обстоятельства, плюс железное здоровье. От которого, кстати говоря, не много остается после полета. Слишком еще несовершенна космическая техника. Многие ли побывали в космосе хотя бы дважды? То-то и оно. А что такое твои мечты о межзвездных путешествиях? Я больше чем уверен, в основе их фантастическое чтиво. Ведь ты читаешь фантастику, а? Лема там, Стругацких, еще кого?

– Да, но…

– То-то и погибельно. Увлекательно, не спорю, но ничего общего, повторю, с нынешним состоянием дел. Сел в звездолет и полетел, как на прогулку? Юра, ты и сам в глубине души знаешь, что подобное будет осуществимо еще очень не скоро. А человеческий век краток. Последнее, впрочем, я зря сказал. Мудрость сия тебе еще недоступна, и слава богу.

– Но, Михаил Муратович…

– Можешь, Юра, называть меня дядей Мишей.

– Но дядя Миша… Я как-то не знаю, чем еще могу заняться. Я как-то привык к тому, что стану… что полечу…

– Ах, ну да! Мистика! Мистика имени. Это, Юрий Алексеевич, самообман, проявление слабости характера. Ты, дорогой мальчик, пошел на поводу иллюзии и тем самым страшно ограничил себя, поставил рамки, стал немобилен и, хотя, казалось бы, и вознесся мечтой выше некуда, однако лишил себя вариантов выбора, многих возможностей. А ведь каждый из нас даже заблуждается в меру своих возможностей. И если их много, заблуждаться интереснее. Это важно, Юра. Это называется свобода выбора. Ты можешь возразить: какая там свобода выбора в глубокой провинции? Я отвечу, я приведу пример. Мой кавказский прадед имел восьмерых сыновей, и все они в детстве коз пасли в глухой горной деревушке. Семеро так и остались козопасами, а дед мой был неугомонен и догадывался, что коз пасти – не единственное на свете достойное занятие. И, представь себе, вышел в офицеры, получил дворянство, землю.

Сам себя и вовсе генералом называл, вышедши в отставку, поскольку считал, что достоин. Пусть наивно, но какова самооценка! Отец же мой, Мурат Измаилович Мистулов, был и впрямь генералом артиллерии.

– Царским генералом?

– Царским. И что такого? Волевой и умный человек, образованнейший к тому же. Был блестящим математиком, преподавал в Академии Генерального штаба. Тем не менее осенью четырнадцатого года оставил свой мирный труд и подал прошение на высочайшее имя, как тогда было положено, с просьбой отправить его на фронт. Просьба была удовлетворена. Он был серьезно ранен в Первую мировую войну, успел, однако, жениться на шестом десятке и родить меня, но умер в революционные годы от ран. Не было надлежащих лекарств, ухода, продуктов. Я помню его смутно, был тогда младенцем. Эта библиотека большей частью его. Матери удалось ее сохранить, поскольку она, блестящая переводчица, знала четыре европейских языка и работала в аппарате Молотова. Редкий случай! Там было подавляющее большинство мужчин. Подозреваю, что личная жизнь ее была сложна и компромиссна. Полагаю, ей приходилось отыскивать сильных покровителей, чтобы обеспечить мне достойный образ жизни. Ничего не знаю о них, мама никогда не отягощала меня своими проблемами, и я жил памятью об отце. Тебя не смущает, что я рассказываю тебе об этом, Юра? Ты мне кажешься уже достаточно взрослым, чтобы выслушивать такие неоднозначные истории. Прости, если я неправ и обременяю тебя лишним знанием.

Но Юра внимал, притихший от восторга. С ним еще никто из взрослых никогда не беседовал как с равным. И он просил:

– Дядя Миша, мне очень интересно. Расскажите о себе еще. Вы ведь дипломат? Мама так говорила. Как становятся дипломатами?

– О! По-разному. Зачастую случайно, как и космолетчиками. Раньше случайностям было больше места, сейчас есть такое учебное заведение, как МГИМО, которое, считается, готовит профессиональных дипломатических работников. Что же касается меня, то я с детства благодаря матери владею несколькими языками. Я учился до войны в Военном институте иностранных языков. Думаю, тебе понятно, что попал туда я, сын, как ни крути, царского генерала, не без высокой протекции кое-кого из Народного комиссариата иностранных дел.

– А вы воевали, дядя Миша?

– Был на фронте всю войну и даже еще на полтора года дольше. Служил переводчиком при штабе Западного фронта, затем руководил службой переводчиков, работал на Нюрнбергском процессе. После демобилизации меня оставили при дипломатическом представительстве в Западной Германии. Тяжелые были, скажу тебе, времена, нервные, изматывающие… Но больше ничего не скажу, информация все еще не рассекречена. Происходило становление новых международных отношений, вот и весь сказ. Пришлось многому всерьез учиться. И юриспруденции, и экономике. Потом я оказался во Франции, потом принял приглашение преподавать в этом самом МГИМО. Защитил диссертацию экономико-юридического толка, женился на Елене, появились дочери.

– Вы и сейчас преподаете, дядя Миша?

– Иногда, изредка, по приглашению читаю курс. Но, в целом, можно сказать, что я завершил свою преподавательскую деятельность. И не жалею, нет. Ибо всякое разумное дело приходит к своему логическому завершению, и только ерундой можно заниматься до бесконечности. Не согласен?

– Ну-у… Почему же? Согласен. – Юра готов уже был соглашаться с любой сентенцией, вышедшей из уст Михаила Муратовича, и слушать готов был часами.

Он и слушал, ушки на макушке, слушал и внутренне изменялся, формировался, взрослел, расставался со светлыми пионерскими иллюзиями, с бескорыстием высоких мечтаний. Именно в эти дни он придумал себе подпись – запутанный графический знак, лабиринт с ясным широким входом, решительным обрушением в середине и волнистым, постепенно иссякающим ручейком в конце. Втайне Юра страшно гордился замысловатостью своей подписи и представлял себе, как будет она выглядеть на важных документах, которые ему предстоит подписывать. И… отправлять дипломатической почтой.

– Дядя Миша, Юлька… Юля говорит, вы объездили весь мир… – начал Юра разговор на следующий вечер, когда они, двое мужчин, после ужина проследовали в кабинет Михаила Муратовича.

– Да-да, она не врет, как это часто с ней случается, объездили. Как представителю Внешторга, мне положено было ездить, вести определенную подготовительную работу, подписывать договоры, давать консультации, выстраивать стратегию поведения на тех или иных переговорах, разрабатывать тактику, учитывать всякие тонкости. Семья была со мной, что случается у нас не так часто.

– Не так часто?

– Об этом позволь умолчать. Ах, ладно, скажу. Власть предержащие боятся, что, если выпустить советского человека за границу с семьей, он и был таков, – недовольно сообщил Михаил Муратович. – Но, видишь ли, не в моем случае. У меня нет причин искать лучшей жизни, начинать с нуля, бросать то, что имею. А имею я, Юра, немало. И прежде всего, интереснейшую работу. А работа моя заключается в том, чтобы быть дальновидным.

– Как это, дядя Миша?

– То есть не позволять ради сиюминутной выгоды, ради куша, который все мы готовы сорвать по молодости, а потом сидеть на бобах, не позволять ради сиюминутной выгоды, повторяю, упускать огромные возможности, которые, бывает, открываются, если чуть-чуть подумать, дать себе труд разобраться в кое-каких хитросплетениях. Ну, к примеру… Что бы ты, Юра, предпочел: миллион сразу или рубль? Рубль, удваивающийся каждый день в течение месяца?

– Но зачем мне миллион? – недоумевал Юра, советский ребенок.

– Зачем тебе? Хорошо, допустим на минуту, что ты министр экономики. Так что ты выберешь?

– И что я выберу? – хитрил Юра.

– А где же наша дальновидность и элементарный математический расчет, товарищ министр? Что такое ежедневно в течение месяца удваивающийся рубль? А это два в двадцать девятой степени. Больше миллиона, Юра?

– Кажется…

– Больше, больше! Вот и весь простой расчет. И называется он «прогрессивная система исчисления прибыли». Элементарно. А некоторые молодые с пеною у рта, бывает, доказывают мне, старому зубру, что надобно брать миллион, пока дают. И не понимают они, что ушлые иностранцы, запустив, предположим, нашу разработку в производство, прибыли получат миллиарды и миллиарды. А мы наш миллион, по обыкновению, быстренько профукаем. Или в космос запулим. Интересно тебе, Юра? Или устал? Поздно ведь уже, а завтра неугомонная Юлька тебя снова потащит бродяжить, приключений искать.

– Я нисколько не устал, дядя Миша. Мне очень интересно. Скажите, а… А в МГИМО трудно поступить? – решился Юра задать вопрос, который уже день или два вертелся у него на языке.

– О, это разговор, Юрий Алексеевич! – серьезно кивнул Михаил Муратович. – Вижу, что ты склоняешься к какому-то важному решению. Я, в общем, не хотел бы оказывать на тебя давление, но скажу: дипломатическая карьера нехудший выбор и требует серьезного образования. Давай вернемся к этому разговору, когда ты поймешь, что не сиюминутный порыв был причиной того, что ты задал мне свой вопрос. Пусть твое решение созреет, если ему суждено созреть. Тогда, Юра, обговорим подробности, и я, безусловно, со своей стороны окажу тебе всемерную поддержку. А теперь пожелаю тебе спокойной ночи.

– Спокойной ночи, дядя Миша.

Михаил Муратович если и не ликовал внутренне, то испытывал определенный подъем и вдохновение. Он давно лелеял мечту воспитать преемника и наследника своей небольшой, но богатой финансовой империи, которую ему удалось создать в недрах Министерства внешней торговли. Так уж получилось, что к юрисконсульту, то есть к Михаилу Муратовичу Мистулову (его стараниями), протянулись важные ниточки, и он, Михаил Муратович, обладая умом, опытом и характером, с помощью этих ниточек весьма успешно манипулировал некоторыми ответственными товарищами и фактически перераспределял денежные потоки, которые, по его авторитетному мнению, текли куда не надо. И при этом, необходимо отметить, всем было хорошо: и государство получало ожидаемую прибыль, и Михаил Муратович был удовлетворен и морально, и материально. Да-да, позднее такой симбиоз Михаила Муратовича и министерства стали называть сращением государственных и мафиозных структур, но Михаил Муратович был бы глубоко оскорблен, назови его кто-нибудь мафиози. Он всего лишь инициативно и творчески подходил к своей работе и болел душой за дело. А преемника все не было, такая жалость.

Юра понравился Михаилу Муратовичу своей сдержанной энергией, живым умом, особой врожденной стильностью поведения и, что немаловажно, умением слушать и правильно воспринимать услышанное. Последнее, считал Михаил Муратович, должно быть неотъемлемым качеством дипломата и дельца. Такие люди располагают к себе и со временем естественным образом, по мере роста личности, теряя некоторые моральные предрассудки, научаются этим пользоваться. Ведь, как известно, лучше всего умеют слушать те люди, рядом с которыми лучше не болтать.

И если уж судьба не подарила ему родного сына, рассуждал Михаил Муратович, то пусть Юра станет наследником. Этот, как надеялся Михаил Муратович, провинциальный алмаз, ниспосланный свыше, стоило огранить, отполировать и затем найти ему достойную оправу. А милая Ирочка, мама Юры, вряд ли будет против устройства его будущего. Его блестящего будущего!

* * *

Ритуся, старшая Юлькина сестрица, та самая, что стала причиной счастливого брака Елены Львовны и Михаила Муратовича, появлялась на Котельнической стрекозиными налетами. Трещала крылышками, дразнила и задирала Юльку и Юру, если заставала их, бродяжек неугомонных, дома, приводила в порядок себя, пропыленную, растрепанную, пропахшую дымом гадкого неведомого курева, вкусненько кушала, требовала денег и – будто ветром ее сдувало. К счастью.

К счастью, потому что стрекозой она была, как чувствовал Юра, не совсем безобидной. Трассируя по дому стремительными крутыми зигзагами – из ванной в свою комнату, из комнаты в гостиную, из гостиной на кухню, из кухни в кабинет Михаила Муратовича, она будто бы оставляла за собою опасный след, пересекать который себе дороже, пока он не растаял. Пока дух Ритусин не развеялся и пыль с одежд ее не собрана в пылесос. Все будто порчи опасались, поэтому во время Ритусиных налетов по возможности сидели по углам.

Солнечная барыня Елена Львовна словно бы за скучную серую тучку пряталась, когда являлась Ритуся, и начинала чуть-чуть пошаркивать домашними туфельками, чуть-чуть сутулиться, ежась под шелками, чуть-чуть пыхтеть, часто-часто пудриться и подновлять на губах помаду, которая в Ритусином присутствии стиралась необыкновенно скоро.

Ирина Владимировна, случалось, слышала, как за стенкой дорогая ее подруга с кротостью чрезвычайной (и лицемерной, можно не сомневаться) уговаривает свое беспутное чадо:

– Лучше бы тебе, Ритуся, дома остаться. Лучше бы тебе… Ах боже мой. Ты еще дитя, хотя и не понимаешь того.

Все твои забавы нынешние не более чем развивающие игры, прятки-пятнашки, казаки-разбойники. Но, знаешь ли, можно и заиграться. Забыться, заблудиться и пропасть. Игры у деточек случаются и опасные. Ритуся, я боюсь за тебя. Ритуся, мне еженощно кошмары снятся. Ритуся, я тебя запру, в конце концов… Ритуся, что за ужас у тебя на шее?!

– След поцелуя, мамуля. Нетрудно догадаться взрослой-то женщине, – спокойно дерзила Ритуся.

– Нетрудно, – кротко соглашалась Елена Львовна. – Только я о другом… Что это за мерзопакость на веревочке?

– Косточка. Средняя фаланга указательного пальца левой руки, – спокойно объясняла Ритуся и громко, так что и за стенкой слышно было, тянула из стакана домашний морс.

– Чья косточка??? – ужасалась Елена Львовна.

– Вроде бы женская.

– Ритуся?!!

– Книжник сказал, ей лет двести. Скорее всего, жертва разбойников. Вполне возможно, что и Ваньки Каина. Он своих жертв коварно заманивал в подземелья (был у него потайной ход в каком-то кабацком погребе), а там, в подземелье, убивал и грабил. И где-то укупоривал награбленное. На черный день.

– Ритуся!

– Что?

– Вы там… покойников грабите?!

– Мамуля! Я же говорю – жертвы! Их уже давным-давно обнесли. Кладов мы пока что не нашли, к сожалению.

– А косточки? Мощи? Зачем?!

– А на счастье. Мы все взяли по косточке. Это, говоря языком твоего поколения, объединяет. Не комсомольский же значок носить.

– Это надругательство над прахом, Маргарита! Ты сведешь меня с ума.

– Мелодрама, мамуля.

– Я тебя запру.

– Повторяешься, мамуля…

– Я доберусь до этого твоего Книжника и…

– И будешь приятно удивлена, – нагло и загадочно хихикала Ритуся и быстро смывалась, не забыв кинуть в походную суму из грубой парусины толстенькое портмоне с купюрами.

Ритуся, как видно, была семейным шилом в мешке, которого не утаишь. Но дела семейные – это дела семейные, и считается у порядочных людей, что совать нос в дела чужой семьи не следует. А с другой стороны, Леночка была лучшей подругой Ирины Владимировны, и когда-то у них не было друг от друга тайн, все проблемы решались совместно, в дни бед платочки дружно орошались слезами, и становилось легче. Поэтому Ирина Владимировна колебалась в выборе линии поведения, но в конце концов напрямую спросила Елену Львовну:

– Леночка, ты же понимаешь, что я все вижу и слышу. Ритуся попала в дурную компанию? Можно как-то помочь? Или тебе легче будет, если я сделаю вид, что ничего не замечаю?

– Уф, – сказала Елена Львовна, – надо было вас сразу везти на дачу. Ритуся там из какого-то высокого принципа не бывает. Ах, Ирка, кто теперь знает, какая дурная компания, какая нет? Восемнадцатилетние девчонки, не скрываясь, заводят нищих любовников, полусумасшедших к тому же, по-моему, которые им в отцы годятся… То ли любовников, то ли наставников. Дурная это компания, я спрашиваю?

– Не знаю, Леночка. Что тут скажешь? Думаю, не слишком подходящая компания. Разве что у него мужских сил, как у восемнадцатилетнего, и всякие такие никчемные умствования сводятся на нет страстью. Что тут скажешь? – повторила Ирина Владимировна.

– Тут руками разведешь, а не скажешь. А насчет мужских сил, это вряд ли. Я подозреваю, что даже совсем наоборот. Я подозреваю, что имеется еще кто-то молоденький, и хорошо, если только один, сугубо для плотских утех. А этот самый Книжник… Который сбивает девчонку с толку… Ну, ему, понимаешь, хватает… Как бы сказать… – неожиданно покраснела Элен. – Ему хватает и… ммм… ритуального совокупления, как я это называю не в слух. Ты меня понимаешь? Род самоутверждения. А в итоге? Только распалит девчонку без толку, и бежит она ножки раскидывать к таким же соплякам, как сама. Боюсь, боюсь, по рукам пойдет Ритуся. Да еще характер дурной. Вредина из вредин уродилась. И балованная.

Ирина Владимировна промолчала расстроенно. Чем тут, действительно, поможешь? Разве что пойти убить этого самого Книжника, что, само собой, невозможно. Или хорошо бы сделать так, чтобы он исчез. Исчез, пропал, сгинул в московских катакомбах. В Ритусином случае могут помочь только самые радикальные меры. Она еще совсем молоденькая девочка и быстро перестрадает и начнет взрослеть. С глаз долой, из сердца…

Но… кто бы говорил, упрекнула себя Ирина Владимировна. Просто я была сильнее и не росла в тепличных условиях, и у меня вроде бы была великая цель. Вроде бы. Поэтому мне хватило сил отказаться, уйти. Бросить – да! – бросить на произвол судьбы слабейшего, чем я, который тянул на дно кирпичом на шее. Мне хватило здоровья и терпения сохранить себя до замужества и стать женщиной в двадцать пять лет, а не в двадцать, как вполне могло бы случиться, и не в восемнадцать, если не раньше, как Ритуся. Но, по чести сказать, не я ли жалела все эти годы, что… Наверное, есть такие роковые мужчины, даже и невидные собою, и никчемные совсем, но умеют они околдовывать речами, повадкой, теплым взглядом.

– Наверное, есть такие роковые мужчины, – вздохнула Ирина Владимировна, – которых убивать надо.

– Читаешь мои мысли, княжна, – закивала Елена Львовна.

– И все же, что за Книжник?

– Взрослый мужик, свихнувшийся на, так сказать, изучении московских подземелий. Изучение! Таскает молодых ребят по катакомбам, вот и все. Крысы, скелеты, канализация, грязь, вонь, анаша и водочка для согрева, страшные сказки под водочку… Карту они якобы составляют. Археологический якобы план. Здесь древняя кладка, там скелеты вповалку или голоса слышатся, церковный хор, или топот и металлический оружейный лязг. Все это так неправильно, Ирка! Чем все это кончится? Чтоб ему сгинуть в подземелье! Чтоб его крысы съели! Я хотела в милицию, но детки-то, понимаешь, совершеннолетние.

– И правда, лучше бы ему сгинуть, – пожелала Ирина Владимировна, – а еще лучше как-то его скомпрометировать, ты не находишь, Леночка?

– Нахожу, – удрученно отозвалась Елена Львовна, – но не нахожу, как именно. В этом вся проблема. Кстати, и местопребывания его не знаю. Подозреваю, что Микуша знает, но скрывает, боится шум поднять. Боится, что потеряем Ритусю, если полезем выяснять отношения. Как видишь, все зыбко, противно. Отвратительно. Поехали на дачу, Ирочка. Пора нам раздышаться. К тому же там наша Евгения пироги печет. А захочешь в Москву, так недалеко и доехать.

– Что ж, – сказала Ирина Владимировна, – пора детям на воздух. Едем, едем. – И не могла отделаться от мысли, что недодумала чего-то по поводу Ритусиного Книжника, что-то не могла связать и вспомнить. И беспокойство это тончайшим пыльным налетом легло на душу.

– А кто такая Евгения? – спросила она.

– Евгения – наша домоправительница. Жить, однако, особенно летом, предпочитает на даче, подозреваю, у нее там любовник, наш сосед. А сюда она только наведывается – прибраться, чтобы мы совсем грязью не заросли, нормальный обед приготовить. Но это лишь в тех случаях, когда я взбеленюсь и напомню, что неплохо оплачиваю ее труды. Евгению надо бы выгнать, утомительная баба, ленивая и склочная, но слишком хороши у нее пироги, хотя и редки с тех пор, как любовника завела.

* * *

Если в Москве Юлька выступала барышней хотя и лукавой, но сравнительно благовоспитанной, то на даче она сбросила личину и оказалась чертом в юбке. Вернее, в шортиках, к возмущению Евгении Павловны, бабы Евгении, кухарки и домоправительницы. Она считала, что девочки всенепременно должны ходить в юбочках, платьицах.

– … И не выше трусов, а за коленочку, скромно. И косички с лентами.

– Угу, – кивала Юлька, – вы, Евгения, совершенно правы, – вроде бы соглашалась она, но тут же напоказ распускала по плечам черные кудри и продергивала шелковую косынку Элен в шлевки шортиков вместо пояса и завязывала фасонным галстучным узелком.

– Так я что сказала-то? – возмущалась Евгения. – Юбку, я сказала, надень, черт такой…

– Где же я возьму юбку? – удивленно вопрошала Юлька. – Такую, которая вас устроит, Евгения? Таких юбок больше не бывает, вынуждена вас огорчить. При всей вашей правоте.

– Так я тебе надставлю, воланчик пришью…

– Не бывает таких юбок, Евгения, надставленных воланчиком. Можете писать и жаловаться в ООН, в ЮНЕСКО или в Международный Красный Крест, все равно не бывает.

– Вот неслух, вот издевательница, – верещала Евгения Павловна, – управы нету. Это сейчас! Пока пигалица! А в возраст войдет? По сестрицыным стопам?!

– По сестрицыным, – согласно кивала Юлька и лихо скатывалась бочком по перилам крыльца. – Спорить с ней бесполезно, с вредной бабой, – шептала Юлька Юре на ухо, – но мы еще посмотрим, кто кого…

– Кудай-то в таком виде-то, позорище?! – громко скрипела вслед Евгения Павловна.

– А на пруд, огнедышащих жаб ловить, – отвечала Юлька.

– Каких таких огнедышащих? – почти визжала возмущенная Евгения Павловна. – Что за сказки рассказываешь?

– Не сказки, а по телевизору передавали в «Новостях», – уверенно врала Юлька, – в Подмосковье полно развелось огнедышащих жаб-мутантов.

– Каких-таких «тантов»?!

– Не «тантов», а мутантов, Евгения. Уродов.

– Так они и так уроды. Все вранье, – заключала Евгения.

– Так ведь огнедышащие уроды, Евгения. Вот мы с Юрой поймаем, если удастся, и принесем показать.

– Ай, – недоверчиво отмахивалась Евгения Павловна, но топотала на веранду, где был установлен маленький телевизор, смотреть новости: вдруг что скажут про огнедышащих жаб.

– Поверила, – шептала Юлька, – вот тебе и начало интриги. То ли еще будет. А вообще, Юрка, на даче можно с толком провести время.

И когда дамы, Елена Львовна и Ирина Владимировна, отбывали в Москву за покупками и городскими впечатлениями, Юлька ввязывала Юру в приключения, без которых он, честно признаться, вполне обошелся бы, так как в целом смирным был ребенком.

Юлька привезла с собою из Москвы большую коробку – набор «Юный химик». Пользовалась она химикалиями, надо отдать ей должное, аккуратно и в целях вполне мирных, не считая, разумеется, случая, когда из шприца, наполненного ацетоном, изготовлен был огнемет и опробован у близлежащего пожарного пруда, для пущего эффекта безлунной ночью.

На мостках над прудом сидела в ночи неопознанная парочка, ворковала, слушала лягушачий хор и кормила комаров. Когда из глухой темноты вдруг с шумом вылетел огненный язык и лег на ряску, дама заверещала как резаная и повалилась в воду, к пиявкам, подняв волну своим полным телом. Ацетон быстро прогорел, улетучился, и пламя погасло.

Джентльмен, поначалу, должно быть, потерявший дар речи, но усидевший на узких досочках мостков, с перепугу сипло осведомился:

– Вы не утопли, Евгения Павловна?

Евгения Павловна, вся в водяной траве, стояла по колено в воде и шептала благоговейно:

– Огнедышащая жаба, ну как есть… Ай!

– Евгения Павловна, не бывает огнедышащих жаб, – не очень уверенно увещевал джентльмен.

– Много вы знаете, Антон Борисыч! О них и в «Новостях» передавали.

– Когда это?! – удивлялся Антон Борисович. – Вы сами слышали, Евгения Павловна, или вам трясогузка на хвосте принесла? Трясогузка, этот ваш ребенок Юлия? Которая, как мне кажется, поставила себе целью доставлять вам, наивной, легковерной и чистой душою, неприятности?

Последние вопросительные фразы прозвучали особенно громко и обращены были к густым, склонившимся до земли веткам ивы на другом берегу пруда, из-за которых и вылетело ацетоновое пламя.

Под ветками валялась на траве и хрюкала от смеха довольная собою Юлька, и Юра сидел, уткнувшись в колени, чтобы смеяться не громко. Потом они отползли в сторону тропинки, цепляясь за корни кустарника, потом неслись по темной улочке к тайному лазу в заборе, скрытому разросшимся жасмином, потом сидели на лавочке у колодца и шептались.

– Так ты заранее знала, что там будет Евгения? – немного осуждающе спрашивал не склонный к коварству Юра.

– Не совсем уж заранее, – жеманилась Юлька, – просто я услышала, как этот самый Антон, наш сосед, громко кашляет под забором со своей стороны, а Евгения с нашей стороны притворно чихает в огороде. Значит, свидание назначают. Они еще с прошлого года «тили-тили-тесто, жених и невеста». Вместе «гуляют», как в деревне говорят, и думают, что никому об этом не известно. А гуляют они к пруду, что тоже давно выяснено. Но не откладывать же из-за них испытание огнемета? Никто не виноват, что они устроили свидание на испытательном полигоне. Так все удачно пол-учи-и-и-илось! – пропела Юлька и потянулась кошечкой от удовольствия. Потом повела плечиком и задумчиво добавила: – А за трясогузку этот Антон мне еще ответит! Надо же! «Трясогузка на хвосте принесла»! И что обидно: ведь Евгения-то почти убедилась в том, что есть на свете огнедышащие жабы. А этот вылез. Трясогузка! Ну, я ему устрою, женишку престарелому!

В те времена Юра еще не ведал, что любые Юлькины угрозы следует воспринимать всерьез и решать для себя, ждать ли их осуществления или же пытаться по мере сил препятствовать Юлькиным коварным замыслам, если замыслы эти представлялись чрезмерными по жестокости. С годами Юра понял, что слово изреченное для Юльки не самоценно, как, скажем, для поэта. Не самоценно, а требует вполне приземленного материального воплощения. Проще говоря, «сказано – сделано» было Юлькиным кредо. Но Юра-то в те времена этого не знал, а потому пропустил мимо ушей Юлькину угрозу в адрес не в меру догадливого соседа Антона Борисовича и предался каникулярным радостям.

А каникулярные радости всем известны: и лесная земляника на солнечном пригорке, и крепенькие ранние подосиновики, и волейбол на вытоптанном пятачке посреди поселка, и бадминтон, которому его обучала Юлька, и велосипедные поездки на купанье по длинным-длинным и извилистым песчаным тропинкам. Собственно говоря, почти все это Юра мог бы получить и не уезжая из Генералова, но…

Но одно дело пыльный, исхоженный вдоль и поперек то ли городок, то ли поселок и его окрестности, большей частью распаханные под огороды, а другое дело барское обаяние подмосковной дачной местности, где фруктовые деревья, и пышное цветение вокруг домов, и безделье, в гамаке, в тенечке в самую жару или у камина в дождик, и мягкое свежее сияние березовой рощи, розовое поутру, золотисто-зеленое днем и фиолетовое на закате, и изменчивые небесные красоты, и тепло сосновой коры ценилось неизмеримо выше картофельного урожая. Это было внове для Юры, и это было приятно, сладостно. Сладостно до самозабвения. И никто к тому же не упрекал его в бесцельном и бесполезном времяпрепровождении.

Он не слишком рано просыпался в своей невеликой, оклеенной простенькими светлыми обоями комнатке под крышей, просыпался, когда солнечный луч, неспешно наползая от окна, трогал щеку. Юра спрыгивал с кровати на плетеный соломенный китайский коврик, босиком по гладкому сосновому полу скользил к окну, вдыхал праздное утро и раз, и другой. А снизу, из кухни, уже пахло кофе, с крыльца доносился спокойный и веселый мамин голос – она собиралась в Москву вместе с Еленой Львовной, и в птичьем гомоне к тому часу уже растворились кислые утренние капризы Юльки, не выспавшейся по причине тайного ночного бдения над запрещенной взрослыми «Анжеликой».

– Юрка, – весело хлопая ресницами, сказала Юлька однажды, когда дамы отбыли, – хочешь заработать на мороженое? Или на кино?

– Вообще-то мама оставила денег, – удивился Юра. Он не очень-то привык «зарабатывать», его «работой» была учеба, как всегда объяснялось родителями и в подражание им, таким умным и ученым, бабушкой Ниной.

– Это все не то, – помотала головой Юлька. – Если ты пригласишь меня на «Генералов песчаных карьеров» на мамины деньги, это одно, а если на свои заработанные, мне будет приятнее.

– Ты хочешь, чтобы я тебя пригласил? – удивлялся Юра. – Мы же вроде бы и так собирались.

– Ну, Юрка, ты как маленький! Я – женщина, мне интересно, когда меня приглашают. Ну что? Согласен?

– Ладно, – пожал плечами Юра. – Не представляю только, каким образом я могу заработать. Кому-нибудь картошку окопать?

– Фу! Колхоз! – поморщилась Юлька. – Ничего подобного!

– Но что же?

– А сделаем, так и быть, приятный сюрприз Антону Борисовичу, соседу, Евгеньиному ухажеру. Он собирается красить машину. Давно пора, ты не находишь? Весь капот у его «Москвича» поцарапан. У него полный багажник банок с краской, я в бинокль с чердака видела, когда он приехал и открывал-закрывал багажник, прихлопывал по своей привычке – бум-бум!

– Сюрприз? Ты хочешь сказать, что он еще ни о чем не просил?

– Ну и что? Сделаем, и заплатит, – с великолепной самоуверенностью заявила Юлька. – Куда он денется?

«Куда он денется» показалось Юре, подрастерявшему на приволье последних недель способность здраво мыслить, серьезным доводом, и столь же обоснованным показалось заявление Юльки о том, что сюрпризы лучше готовить в отсутствие тех, кому они предназначены.

– Дождемся, когда он свалит, и… – строила планы Юлька. Ждать пришлось часа два на чердаке, торчать, неудобно скорчившись в духоте, у низкого окошка, чтобы не упустить момента, но терпение было вознаграждено: Антон Борисович, громко прокашлявшись у забора, лязгнул замком калитки и отправился в сторону березовой рощи. Спустя минуту следом засеменила Евгения Павловна с хозяйственной сумкой, будто по своим делам.

– В самый раз! – восторженно пискнула Юлька. – Пошли! Юрка, быстрее! Надо успеть! Ты красишь, а я на стреме!

– А чем красить-то? – возник у Юры вопрос, когда они уже стояли в соседском дворе перед облупленным голубым «Москвичом» Антона Борисовича. – Кисточки-то нет, Юлька.

– А? – на миг растерялась Юлька и завертела головой. – Подумаешь, нет кисточки! Вон у него на веранде висит мочалка. Самое то! Бери, окунай в банку и размазывай.

Банки с краской были, оказывается, выложены хозяином из багажника и стояли у стеночки под тем же навесом, что и машина. Оставалось только откупорить жестяные крышки с помощью валявшейся тут же ржавой стамески и приступить к покраске. Чем Юра и занялся, не очень все же уверенно, с некоторым сомнением в душе превращая голубую машину в темно-коричневую.

Юлька выбрала себе замечательно удобный наблюдательный пункт – в малиннике. Что уж оттуда было видно, неизвестно, вряд ли даже и калитку, которую хозяин мог открыть в любой момент, но ранних ягод у Антона Борисовича созрело множество, и Юлька бесстыдно лакомилась, пока Юра трудился маляром, дышал краской до головной боли и немного дрейфил.

К счастью, Антон Борисович отсутствовал достаточно долго. Достаточно долго для того, чтобы Юлька успела поклевать всю созревшую малину и даже не слишком созревшую и вспомнить о своих обязанностях дозорного.

Юлька выбралась из кустов немного исцарапанная, растрепанная больше обыкновенного и перемазанная ярким ягодным соком, бросила взгляд поверх невысокого штакетника, которым была обнесена дача Антона Борисовича, опасности не увидела и тут же отчитала Юру за то, что он так копается.

– Еще левое крыло и багажник! – возмущалась она. – И крыша! А как ты, интересно, будешь красить крышу? С нее надо было начинать, горе мое! Вот если бы ты сейчас выкрасил багажник, то как бы полез наверх? Полезай давай быстрее, а я подам банку.

Очень вовремя полез Юра на багажник. Очень вовремя, чтобы оглядеться и увидеть, как плывет над придорожной цветущей зеленью, как приближается к калитке сетчатая летняя шляпа Антона Борисовича.

– Он идет, Юлька, – испуганным хриплым шепотом сообщил Юра. – А мы не успели до конца. С сюрпризом.

– Бежим, дурак! – тихо взвизгнула Юлька и потянула Юру за ногу. – Бежим, пока не застукал! Бежим, пока не заявилась Евгения! Да не туда, Юрка! Нельзя через наш забор, он заметит!

И они понеслись через огород, сминая на грядках кудри укропа и салата, путаясь в густом плетении гороха, перелетели через канаву, проползли, пачкая животы и обдирая спины, под сеткой изгороди и выбрались на соседнюю улицу. Между забором и кустарником прошмыгнули к задней калитке дачи.

– Быстро на велики, Юрка, и покатили! – командовала маленькая негодяйка. – И до вечера не появимся! Они угомонятся до вечера.

Они с перепугу укатили далеко, в места незнакомые и не исследованные ими, и чуть не заблудились. Выяснять отношения Юра не стал, потому что он старше и он мужчина, это во-первых. А во-вторых, не желая выставлять себя полным болваном, решил сделать вид, что с самого начала понял, что намечается никакой не сюрприз, а очередное хулиганство, и нисколько не струсил, а, наоборот, поддержал и даже осуществил задуманное Юлькой. Раз уж даме так захотелось поразвлечься. И это был его первый шаг в дипломатической карьере. Он понял, что если уж ты сглупил и поддался на провокацию, то нужно сделать вид, что так и было задумано, хотя бы и развлечения ради, если уж больше ничем не оправдать идиотизм поступка, и пусть себе провокатор дуется от того, что ты оказался умнее.

– А ты и вправду думал, что тебе заплатят за выкрашенную машину? – ехидно спросила Юлька, когда они отдышались и даже почти – песком и травой – отчистили Юру от краски и отмылись у незнакомого пруда.

– Ничего я не думал, – небрежно отозвался Юра. – Кто же красит машину краской для дерева? На банках же ясно было написано: для деревянных поверхностей. Он, наверное, собирался красить забор или сарай.

– Нет, думал, думал, – тихо упрямилась разочарованная Юлька. – Про забор ты только что выдумал…

Юра деланно пожимал плечами и поднимал брови, в точности как мама, когда изображала крайнюю степень удивления по поводу случившейся Юриной двойки по физике. Юлька недоверчиво фыркала, и они долго, целый день, маялись в траве на опушке леса, грызли сладкое нутро клевера и стебельки диких злаков, вяло болтали, пережидая день, и отправились к дому в ранних сумерках, празднуя труса и умирая от голода и жажды.

К счастью, не ожидало их ничего страшного. Парадокс, но прегрешение было столь злостным, что никто не подумал о том, что машину могли перепачкать Юлька и Юра. Все, и вызванный милиционер, подумали на пришлое хулиганье, которое, случалось, захаживало на Николину Гору и «отмечалось» специфическим образом. Об этом рассказала встретившая Юру и Юльку Евгения Павловна. Но косилась она тем не менее весьма подозрительно, и ноздри ее буйно трепетали: должно быть, от Юры все еще пахло краской. Благо пятен на Юриной рубашке в желто-бурую клетку не было заметно в сгущавшемся вечернем полумраке. Кроме того, Юлька по мере сил отвлекала внимание Евгении Павловны от Юриной перемазанной персоны. Отвлекала в присущей ей манере и по обыкновению довела домоправительницу до белого каления. В конце концов та удалилась, громко, так, чтобы слышали отдыхавшие в гостиной после поездки в Москву родительницы, приговаривая:

– Дети – это наказанье, это ужас что такое, это беси натуральные зломысленные! А еще говорят, дети – счастье! Дети – счастье?! Лучше кота иметь, он тока гадит! А не разговоры ехидные разговаривает, не обманывает, не хулиганничает и не подстрекает! И откуда что берется!..

– Кота… – задумчиво и даже томно вслед Евгении Павловне сказала Юлька. – Кота… – И когда Евгения достаточно удалилась, замурлыкала: – Юрка, я знаю одно местечко – канаву за водокачкой, там растут такие розовые зонтики, валериана называются… Ты меня понимаешь?

– Ни за что, – торопливо и с неведомо откуда взявшейся решительностью молвил Юрий Алексеевич. И добавил, убоявшись Юлькиного презрения: – Может, попозже. Когда все уляжется, все эти разговоры о крашеной машине…

– Жа-а-аль… – протянула Юлька. – Но попозже-то никак не выйдет, попозже-то канавы выкосят. И где валерьяну найдешь? А я думала: выкопаем, посадим под Евгеньиным окошком, прямо там, где не выполоты зонтики – трава сныть, и будет ей кот, и не один… Понимаешь ли, Юрка, если просто настойкой валерьянки полить, это ненадолго, моментально выветривается, неинтересно. Жа-а-аль, что ты не хочешь… Ну да ладно, пай-мальчик, спокойной ночи, – фальшивым тоненьким голоском пропела она и отправилась к себе в комнату, чуть встряхивая нечесаными лохмами, чуть приплясывая польку-бабочку.

Юльке все, похоже, было как с гуся вода, она явно замышляла какую-то очередную пакость. А Юра, хотя и не совсем лапоть деревенский, но, что греха таить, во многом маменькин сынок, не способен был ни к стратегическому, ни к тактическому планированию безобразий. Поэтому его изумляла, пугала и захватывала масштабность непонарошечной Юлькиной партизанской войнушки, начавшейся, видимо, не сегодня и не вчера по причинам неведомым и, как подозревал Юра, совершенно пустяшным. И еще понял он, что нужен Юльке-победительнице не только как союзник, не просто как исполнитель (и зачастую исполнитель невольный) ее наглых планов, но – и это, товарищи, главное – как восторженный свидетель ее побед. Потому что свидетельствовать и восторгаться было больше некому, победы-то, честно говоря, были таковы, что не похвастаешься в широком кругу, победы-то были достойны никак не поощрения, а, напротив, сурового наказания.

И Юре очень не понравилась эта самая Юлькина полька-бабочка и фальшивый тоненький голосок, поскольку он, может быть, не слишком отчетливо, но сознавал, что более всего обидно не предательство союзника, не отказ исполнителя, а нежелание свидетеля, нежелание единственного зрителя, милостиво допущенного в Юлькин театр, выражать свой восторг и восхищение. Нежелание, выраженное, между прочим, не в первый уже раз. Но Юра был слишком утомлен этим нелучшим днем своей жизни, чтобы размышлять на ночь глядя о последствиях своего отказа. А последствия не заставили себя долго ждать.

* * *

Наутро дамы-мамы, которым на даче не сиделось, вновь собрались в город, то ли на выставку живописи, то ли на книжный фестиваль (дети тоже были приглашены, но культурная программа не устроила ни Юльку, ни Юру). А перед отъездом Елена Львовна, которая встала почему-то не с той ноги, устроила разнос Евгении по поводу сто лет не мытого пола и бесхозяйственности вообще, чтобы выплеснуть раздражение и не портить поездку.

– Пылища – не продохнуть в доме! Ковер не ковер, а мышиное гнездо! Грязь! Натоптано! – чеканила Елена Львовна. – Вы дармоедка, Евгения! Я вам плачу не за то, чтобы вы на свидания бегали! Уволю, если сегодня к вечеру дом по-прежнему будет похож не на дом, а на… а на…

– А на конюшню, – невинным голоском подсказала Юлька.

– А на конюшню, – подтвердила Елена Львовна, подхватила под руку Ирину Владимировну, и дамы отбыли. А Евгения Павловна, злая и красная, отправилась в чулан в поисках каустика, весьма едкой дряни, единственного признаваемого ею моющего средства, которое она добывала через каких-то своих знакомых, работающих на заводе. Юлька чистыми, невинными глазами смотрела ей вслед.

– Где банка? Где банка? – доносилось приглушенное ворчание Евгении, возившейся сначала в чулане, а потом шарившей по углам на кухне. – И кто бы помог работающей женщине?

Юра внял, конечно же, призыву, а Юлька тихонько подсказала:

– Посмотри в чулане на верхней полке. Такая банка темная, из коричневого стекла. Внутри кристаллики.

Юра банку нашел легко, вручил Евгении, та сыпанула от души в ведро с водой и принялась гонять воду по полу шваброй.

– Оттого у нас и скрипят полы, – сообщила Юлька, – высыхая, встают дыбом от Евгеньиного мытья. Пошли, Юрка, в рощу. Можно и бутербродов с собой взять, и огурцов тоже.

После пикника, где было съедено немалое количество бутербродов, печенья и конфет, возвращались к обеду скорее по привычке, отметиться. Так думал Юра, не замечая азартного блеска Юлькиных подлых глазенок. И прямо у порога на него напустилась Евгения:

– Это ты что же мне подсунул, негодный?! Это ты взорвать меня хотел, преступник?! Змей подколодный! Таких бандитов поискать – не сыщешь! С глаз моих вон! Нету вам обеда и не будет! Корми бандитов! Все матери скажу, как приедет, и покрывать не стану!

– Евгения Павловна… – недоуменно пялился Юра. – Евгения Павловна, что случилось?

Но Евгения только махнула рукой, развернулась и пошла в дом. Пошла, громко повизгивая, потому что почти каждый ее шаг сопровождался хлопком, подобным тихому выстрелу: пах-пах, шла Евгения, пах-пах-пах!

А Юлька веселилась вовсю, Юлька прямо-таки расцвела на глазах, стала необыкновенной – чертовской – красавицей. Такой и вспоминал ее позднее Юра, мысленно сравнивая с другой красавицей, столь же норовистой порою, но, в противоположность Юльке, рыжевато-блондинистой и лишенной терпкого пиратского куража. И Юре недоставало горячей и веселой Юлькиной злости, фейерверка из-под ресниц, черной бури вкруг ее головы и жесткого крепкого плечика фехтовальщицы рядом. Недоставало, хотя он и не смел признаться себе в этом. Но это потом, зимой, а сейчас он был не на шутку рассержен, так как понял, конечно же, кто его подставил. Но… папа, если был недоволен каким-нибудь маминым или бабушки Нины поступком, всегда говорил: «Женщины! Мадамы!..» – и это все, что он говорил, а значит, мужчине следует быть сдержанным и сильным и не мельтешить словесно. Поэтому Юрка ничего не спросил, а только посмотрел на Юльку, довольно тоскливо, впрочем.

– Йодистый азот, – фыркнула Юлька. – Такие кристаллики из «Юного химика». Если ударить или наступить, когда сухие, пукают, легонько взрываются. Пол высох, и… Это безопасно, если ты трусишь. А каустик Евгеньин давно в канаве. Не трясись, я скажу Ирине Владимировне, что ты ни при чем, что я перепутала банки, или еще что-нибудь придумается.

– Не хватало еще, – буркнул Юра. И день прошел мирно и мило, будто и не было никаких размолвок, и Юлька была сама кротость и терпение, и мечтательна, и романтична, и, кажется, даже ни разу не приврала.

День прошел мирно и мило, но Юра нет-нет да и представлял, как мама прижмет к щекам худые пальцы, посмотрит горестно и – налетит шквал, гневные пенные волны полетят к небесам, и главное тут переждать девятый вал, выстоять, не захлебнуться, чтобы не выглядеть в Юлькиных глазах дрожащим мокрым котенком.

Но вечером приехала одна, без подруги, Елена Львовна и тревожно ждала Ирочку, не обращая внимания на жалобы и ворчание Евгении Павловны, которая полдня выметала кристаллики йодистого азота, да так до конца и не вымела, и они продолжали взрываться под ее тяжелой поступью. А Ирина Владимировна появилась только поздним утром следующего дня.

* * *

Ирина Владимировна появилась только поздним утром следующего дня, бледная, с неаккуратной прической, с потемневшими глазами, обведенными пепельной тенью. Такие же серые тени залегли и во впадинках щек, и в ямках под тонкими ключицами, выступающими из открытого платья. Ирина Владимировна с трудом удерживала тяжелую сумку с оборвавшейся ручкой, полную книг в непривычно ярких глянцевых переплетах. Книги все были на английском, потому не особенно заинтересовали Юру, ожидавшего каких-то более интересных гостинцев. Он нимало не обеспокоился отсутствием мамы, будучи уверен, что она, набродившись по Москве, слишком устала, чтобы ехать на дачу, и ночует на Котельнической. А теперь вот приехала, книжек привезла, и очень хорошо, и можно заниматься своими интересными делами.

А Елена Львовна по-женски сразу же приметила, как потускнела за ночь Ирочка, будто выгорела, хоть красный жар и пробивается еще через тонкую кожицу губ. Она, перепуганная, сразу же подхватила Ирочку под руку и увела в гостиную, на диван в алькове, обложила подушками и вздохнула:

– Ну слава богу, хотя бы вернулась… Расскажешь? Или сначала кофе? – И не выдержала: – Ирка, что стряслось? Куда ты пропала? Я, как взбесившаяся курица, бегала между стендов, тебя искала-искала! Я со вчерашнего дня не могу видеть книги – нагляделась если не на всю жизнь, то надолго! И я уверена, что ты не ночевала на Котельнической, иначе, знаю, позвонила бы сюда. И я боялась звонить домой, будоражить Микушу, потому что уверена: тебя дома не было! Ирка! Я, конечно, тебе не нянька и не мамаша, но… Я за тебя отвечаю! Я всю ночь не спала. Тебя спасать надо, признавайся? Выглядишь – краше в гроб кладут. Как обманутая бесприданница. Тебя изнасиловали, что ли, взрослую тетку? Ирка?

– Леночка, – бесцветным пластмассовым голосом произнесла Ирина Владимировна, – Леночка, ты как-нибудь по своим каналам не могла бы добыть нам с Юрой билеты домой? На вокзале продают только за три недели вперед. Нам пора, Леночка, загостились бессовестно. И Алексей в Генералове мается один, и мама… Я тебе говорила, что она винцо попивает иногда? Нет? Вот, говорю… А мы тут с Юркой… слишком счастливы. Слишком…

– Лучше бы ты, княжна, рыдала, – растерялась Елена Львовна, – лучше бы ты рыдала, чем вот так всухую рассыпаться, не знаю из-за чего. Билеты какие-то… Слишком она, видите ли, счастлива, перцу ей под хвост… Билеты не проблема, Ирка, но я вправе знать, что стряслось. У тебя такой вид, будто ты убила кого-нибудь или сама собираешься… того, в мир иной, по собственной воле. Или повстречалась с нежитью. Или это вообще не ты, а фантом на мою голову. Ну?!

– Ну, – вяло кивнула Ирина Владимировна. – Ну, фантом. Фантомная боль. Хроническая. Прозябала эта боль чуть не двадцать лет, и ничего, а теперь вот ожила, разгорелась дымным пламенем, как лежалая ветошь, как мусор… Леночка, у меня просто не выговаривается, прости, прости!

– Черт! Ирка, ты что, кого-то… кого-то встретила? Боюсь догадываться… – заметалась Елена Львовна. – Не хватало еще. Но ведь и правда: почти двадцать лет… Быть не может, Ирка, чтобы ты… Ну скажи, что я дура, что ошибаюсь, что ничего подобного, что я брежу как сивая кобыла!

– Леночка, ты никогда не бредишь, – вздохнула Ирина Владимировна. – Ты у нас девушка на редкость здоровая. И ты действительно имеешь право знать, солнышко. Прости меня, пожалуйста. Так вот. На книжном базаре я встретила – его, вот именно, и сразу узнала, несмотря на – как бы это помягче сказать? – несмотря на то, что годы его не пощадили. Одним словом, Леночка, встретила и узнала, и он меня тоже узнал. Вот так-то.

– Валентин?! Да? Валька Московцев?!

– Валентин. Собственной персоной. Он всегда любил покопаться в книгах, вот и… прилетела пчелка на мед. В смысле, Валентин на книжную ярмарку, не мог он ее миновать. Смотрел такую папку-альбом – подборку факсимиле древнерусских летописных листов, какое-то невозможно дорогое издание, экспортный вариант, чуть не коллекционное, а я на него налетела – толкнули. Он не удержал, листы посыпались, их потоптали, вышел почти скандал – все вокруг ахали и шипели, продавщица в истерике грозилась милицию позвать и обвиняла в хулиганстве. А он все молчал и на меня смотрел как на привидение. Потом схватил за руку и потащил. Мы от милиции сбежали, одним словом. Думаю, что если бы все вышло по-другому, без публичного скандала, то ничего и не… состоялось бы. Встретились бы и разошлись, может быть даже сделали вид, что не узнали друг друга. А так – схватил за руку, и все, Леночка, и все, я пропала. Будто кнопку нажал, и все эти годы рухнули, как шаткая декорация. Будто я мою жизнь, мой мир, мои привязанности рисовала на плоском листе картона, а не проживала, не чувствовала.

– И? Что же? Неужели ты?..

– Вот я и сама себя спрашиваю: неужели я?.. И я ли это? Как сон, Леночка. Как дурной, страшный, беспокойный сон. Зачем? Зачем?! Я натворила дел, Ленка! Господи, натворила! Надо уехать.

– Ирка, ты только не паникуй, – уговаривала подругу Елена Львовна, дама со здоровыми, а следовательно, более-менее растяжимыми моральными принципами. – Ну случилось, ну подхватила стихия, с кем не бывает…

– Со мной не бывает, Ленка, несмотря на твою уверенность в том, что меня раздирают страсти.

– Ирочка, ну что такого? Будто вы в первый раз. Да, да, я понимаю – время, двадцать лет минуло, все изменилось, но…

– Именно что в первый раз, Ленка! – перебила Ирина Владимировна. – Вот именно что! С ним – первый! И как будто бы первый вообще, – еле слышно добавила она.

А Елена Львовна, очумев от подружкиного признания, всплеснула руками и высказалась совершенно по-площадному, что в семьдесят пятом году в устах такой лощеной дамы звучало сюрреалистично.

– Лучше и не скажешь, Элен, – вздохнула Ирина Владимировна, нисколько, казалось, не шокированная Леночкиным нецензурным восклицанием. – Совершенно с тобой согласна.

– Ирка, но я была уверена, что у вас с ним все состоялось тогда, да и платье это подаренное… А потом, я думала, он отказался жениться, как это случается с эгоистичными инфантильными мальчиками, и у тебя – травма на всю жизнь. А оказывается…

– Что оказывается, Леночка?

– Оказывается, что не была поставлена точка, вот и все. И ты жила все эти годы, как маньячка, в тайной надежде на осуществление желаемого. Но теперь-то, я надеюсь, все кончено? Тебе просто надо успокоиться, и ты поймешь, что случившееся к лучшему, и, как бы это сказать, исцелишься.

– Исцелюсь? Ленка, хуже некуда. Как было, так и осталось, вот в чем беда. Все отвратительно.

– Что именно отвратительно, душа моя?

– Ну, я тебе с начала расскажу, попробую. Тогда была любовь. Я знала, что он слабенький, хилый душою и привирает частенько. Но красиво привирал, мне нравились сказки. Мне все нравилось: и что он такой эрудированный, умный, вроде бы красивый, и цветочки-букетики, и долгие прогулки по Москве, и потом платье это, и хмельные поцелуйчики. В прямом смысле хмельные, от него часто пахло коньяком, вином, крепкими коктейлями или чем там еще – одним словом, перегаром, ты знаешь. И книги, книги, бесчисленные желтые страницы в букинистических магазинах.

Он особенно дорогие и редкие, случалось, оказывается, воровал. Родительские деньги тратил на дорогой алкоголь, а книги воровал. Однажды мы зашли в большой букинистический магазин, что был тогда в начале улицы Горького, и продавщица заметила пропажу, а подумала почему-то на меня. Догнали, схватили за руки, велели открыть сумку… Там, разумеется, книги не оказалось. А он, Валентин, отступил в уголочек, в тень, его не увидели. Тогда я поняла, что украл он.

Но, знаешь, так влюблена была, что пережила бы и воровство, и предательство, как переживают детские болезни роста так называемые. Он мне все мальчиком казался, милым и непосредственным, будил, должно быть, материнский инстинкт. Так вот, я бы пережила, а он, видишь ли… Он, видишь ли, после того случая стал делать все, чтобы оттолкнуть меня. Так куролесил, так унижал, что своего добился, я стала бояться его, мы перестали встречаться, и Валентин остался для меня неразгаданной загадкой, что ли. Это все мимо тебя прошло, Ленка, ты тогда вышла замуж за Михаила, из общежития уехала, в институте не появлялась – взяла академку, и вся была в своем счастье, в своей беременности, все гадала, кого родишь.

– Правда, – задумалась Елена Львовна, – мы тогда почти и не виделись. Но все же, Ирочка, неужели он никогда не настаивал на близости? Балованный московский золотой мальчик…

– Он, как мне теперь кажется, не слишком настаивал, или я по неопытности не воспринимала всерьез его попыток. Мы бы, наверное, поженились, если бы не тот случай с воровством. Его родители не были против, по крайней мере, не чинили препятствий, не отталкивали меня при всей проверочной официозности, при всей подчеркнутой холодной церемонности обращения. Возможно, надеялись, что их сына, начинающего алкоголика, брак выправит, что он, женившись, образумится. Не знаю. Когда я уезжала, легко добившись распределения в Тетерин, Валентин, когда поезд уже тронулся, мелькнул на платформе, растрепанный, расхристанный, какой-то потерянный. Но я глазам не поверила, думала, что показалось. У меня было чувство, что я уступаю ему Москву, передаю в ненадежные руки все то, что любила, чем жила. Я уезжала такой виноватой, Ленка, и было страшно.

– Ты с ума сошла.

– Да, наверное. А теперь вот рецидив. И самое страшное то, что любое решение будет неправильным, но я выбираю самое безболезненное для моих родных. И вовсе не из благородства и склонности к самопожертвованию, а потому что отчаянно боюсь. Я на краю пропасти, и мне надо бежать, бежать домой, Леночка. Подальше от здешних сложностей.

– Ты все драматизируешь. Каких сложностей? Что тебе мешает больше с ним не встречаться? Москва большая, он тебя не найдет, даже если будет искать. Посиди-ка недельку на даче, успокойся на природе.

– Он-то, может быть, вовсе и не будет меня искать, Элен. Но вот я-то… Я-то боюсь сорваться, – призналась Ирина Владимировна. – Боюсь сорваться, хотя и понимаю, что не такое Валентин сокровище, ради которого стоит пускаться во все тяжкие… Сегодня утром, когда я проснулась, нет, не проснулась – очнулась, выбралась из вязкого беспамятства, как из болота, от него пахло водкой, пальцы подрагивали… А ночь была скомканной, неловкой, стыдной. В доме у него книжная пыль вместо воздуха, и он сам будто весь пропыленный, но привлекателен все еще, привлекателен, словно старинный фолиант с золотым обрезом, коваными уголками, и заперты на замочек разлезающиеся, готовые выпасть страницы. И чувственный прежний басок, но хрипловатый теперь, надтреснутый… Мне, Леночка, страшно. Позволь уехать. Позволь, иначе…

– Ох как жалко, – вздохнула Елена Львовна. – Будут тебе билеты, ладно. Но, может, передумаешь?

Но Ирина Владимировна не передумала, и на то имелась особая причина. Ирина Владимировна не была до конца искренна с подругой, не рассказала ей самого главного и чувствовала теперь себя страшно виноватой. Но она слишком испугалась и растерялась, когда увидела на заваленном книгами письменном столе Валентина, на раскрытом потрепанном «Букваре» восемнадцатого века, маленькую грязно-желтую косточку фаланги пальца, привязанную на шнурок, чтобы носить на шее. И сбежала, не попрощавшись, когда он говорил с кем-то по телефону.

Через день Ирина Владимировна и расстроенный Юра отбывали в Тетерин. Настоящим горем представлялось Юре возвращение домой. Согревало лишь одно: обещание Михаила Муратовича устроить Юру на следующий год в особый интернат, чтобы подготовить его к поступлению в МГИМО. Но для этого предстояло подналечь на учебу, чтобы аттестат о получении восьмилетнего образования выглядел красиво. И по приезде Юра зарылся в книги почти на весь остаток лета. Оговоримся, однако, что не совсем по причине самообразовательного усердия, а для того, чтобы не видеть окружающего убожества, вовсе линялого и жалкого по сравнению с московским великолепием и ежедневным торжеством.

«Се аз худый грешный раб Божий Матвей при своем животе целым своим умом пишу грамоту душевную…»

Вот так: «целым своим умом», в здравом уме то есть, и твердой памяти пишу завещание. А здрав ли у меня ум, что пишу? Завещать-то нечего. Все оставил, все похерил ради комфортного прозябания и чужбины. А чем здесь обзавелся? Ерундою, о которой и не вспомнишь, если вдруг канет, сгорит, утонет, уворована будет. Все не дорого сердцу, не вызывает трепета узнавания, и само не узнает тебя, равнодушно встречает после отлучки. Который раз повторяю себе это. Что завещать, что передать, да и кому? Кому? Кому – вот главный вопрос, и нет на него покамест ответа.

«А пишу се слово на бумаге того для, чтобы не перестала память, и свеча бы не угасла…»

Уж какая свеча! Нет больше той свечи, и память изживают слабые, упившись сладостью нездоровою. Уж какая свеча! Лишь я один все выпендриваюсь в мечтаниях об отпылавшем. А со стороны посмотреть: какое может быть духовное завещание у продажного писаки из «Свецких цацок»? У него и души-то нет, продал он душу и перо бесу, бесу Пипе Горшкову, тайному владельцу этих самых «Ца-цок», живущему шантажом и вымогательством, если еще живущему. Но выгодное, надо признаться, дело быть рупором Пипы Горшкова: существую я здесь безбедно на сбережения от гонораров и премиальных, в чем и исповедуюсь, согрешивши, бумажному листу. Бумажному листу, лучшему, терпимейшему из исповедников.

Да! Так что же с завещанием? Не пожелаю и врагу дожить до того, что завещать будет нечего и некому! Завещать могу, подумав, лишь несколько старинных томов, которые образом, разумеется, контрабандным удалось вывезти из гибнущего отечества. И опять вопрос: кому завещать? Разве – ха! – Юре Марееву, что бродит заблудившейся тенью прошлого и не видит встречных, и не признает.

А тома вот какие. Во-первых, восемнадцатого века «Букварь», совсем потрепанный, в жирных пятнах, в давленых мухах и без многих страниц. Во-вторых, книжечка «Ганцъ Кюхельгартенъ. Идиллїя в картинкахъ», написанная якобы неким Аловым, а на самом деле Гоголем, Николаем Васильевичем, известным любителем предавать огню свои литературные опыты. У меня один из немногих сохранившихся экземпляров тиража, сожженного после нелестной рецензии чувствительным автором. В-третьих, и в главных, четыре томика переводного с французского романа «Кум Матвей, или Превратности человеческого ума», изданного в Москве в тысяча восемьсот третьем году.

Понятно, что при покупке последнего издания меня привлекло, прежде всего, название, а книжка, оказалось, в духе фривольном разоблачает вредоносных иезуитов. Вот пусть с этими книжками Юрий Алексеевич Мареев и делает что хочет, если меня переживет, тьфу-тьфу-тьфу, и вспоминает «кума Матвея». Или подарить ему сейчас? Мне хотелось бы, чтобы хоть кто-то меня вспоминал, пусть ненароком, пусть с недоумением, пусть равнодушно, пусть даже и с неприязнью, но вспоминал, когда я уйду. Уйду, если отыщу места, где нет моих бесопочитающих соотечественников, уйду в мир горний, если он не запродан еще под пять звездочек.

Что же до книг завещаемых, то приобрел я эти книги два года назад у спившегося вдрызг и полусумасшедшего букиниста Вальки Московцева. Вальку, которому, если жив остался, сейчас лет шестьдесят пять, не меньше, я знал, будучи еще юным пионером с карманными деньгами на старинные коллекционные открытки, обожаемые мною. Валька служил тогда в букинистическом отделе «Дома книги», что находился в вотчине моей – на Новом Арбате. Он, как и все букинисты-антиквары, был жук, а помешался на чернокнижной библиотеке Ивана Грозного, которая запечатана, считается, в подземелье во избежание пожара и покражи, а доверенные люди, знавшие, где запечатана, как водится, казнены.

С самой смерти Иоанна Васильевича эту библиотеку ищут. Ищут себе на погибель, и неизвестно, чего больше алчут, библиотеки или запечатанной же казны, многоценной сокровищницы, собранной с миру, окропленной кровью страстотерпцев, казненных Иоанном. Ибо не казна это, а разбойничья добыча. Но Вальке желалось непременно найти именно книжное подземелье, с томами вполлоктя толщиной в телячьих переплетах, с рукописными колдовскими записями, с описанием гадательных ритуалов, с астрологическими таблицами, со страшными заклинаниями.

Желалось ему, как погляжу, выпустить черта из преисподней. Зачем – не знаю, желалось выпустить черта раньше всех. Допускаю, что именно он это и сделал. Спускался в нижнюю Москву, бродил потайными ходами, вдоль водных течей, ломиком вскрывал укупоренные норы и добился-таки своего из недоумства и тщеславия. И пошли черноглядные духи подземелья множиться, гулять по Москве, вытеснять души и вселяться в человеков. Тьфу-тьфу, зараза!

… А у меня-то заговор есть с одной лубочной картинки, где изображена пещера, черная дыра на горном склоне в зеленой, по-облачному кудреватой поросли. А купил я картинку еще в детстве у того же Валентина Московцева. Купил, когда Валька в подпитии был и плохо соображал, и потому, считаю, продав мне картинку, он упустил важное для себя. Подвел я Вальку, каюсь, подвел. Заговор же, вот он:

Отстаньте, твари злокозненные,

Отступите в свои темны подземелья,

Не маните к себе, не смущайте.

Вот за то вам алтын да свечи огарок…

…Огарок от той самой свечи, что угасла, когда времена пошли вихрем, память отшибло, и смешались тьма и свет в невнятное серое марево. Такое марево клубится в не видящих себе подобных глазах Юрия Мареева.

Руж э нуар.[2] Две девочки Юры Мареева

– Никто не знает точно, где и когда изобрели рулетку. Полагают, что ее прототип существовал уже в Древнем Египте. И всегда, во все века, находились глупцы, которые пытались вычислить момент истины, вывести свод правил, закономерность, полагаясь на которую обязательно выиграешь. Глупцы! Не понимают, что рулетка – это если и не сама Фортуна, то ее гениальная модель. Никто не вправе принуждать Фортуну – выйдет боком. Системы они создают! В основе любой системы психологические особенности личности, которая эту систему пытается создать. Потому попытки создания любой системы выигрыша у Фортуны непременно обречены на провал, поскольку основа-то заведомо ложна, неустойчива. Фортуна слепа, как известно, она не знает личностей, ей все равно, хорош ты или плох, добр или зол…

– Но ведь случается, владельцы рулетки жульничают, обуздывают Фортуну, так сказать?

– При чем тут это?! Недомыслие какое с вашей стороны, уважаемый Матвей, так говорить! Ну случается, признаю. Случается. Есть технологии. Но уж поверьте: жулики неизбежно потеряют на другом… Мистика? Ну и что. Пусть мистика.

Из интервью, данного Андроном Парвениди, владельцем сети казино и бывшим шулером, журналисту М. Фиолетову

Ирина Владимировна по возвращении из Москвы в Генералово усердно и даже лихорадочно занялась хозяйством, хлопотала не хуже прочих провинциальных обывательниц, готовила обеды-ужины, штопала, подшивала, мыла, чистила, пересаживала герань и бегонию в горшках, собственноручно обновила обои во всех трех комнатах их старого деревянного дома. И обои теперь потрескивали, отходя по углам, вздуваясь пузырями, сердя и расстраивая до слез Ирину Владимировну, которая ходила по дому с большими портновскими ножницами и банкой мутного мучного клейстера и беспрерывно надрезала и подклеивала то тут, то там.

Алексей Николаевич, муж, уж так рад был ее возвращению. Так рад, что не сразу распознал в пламенном ее усердии к домоводству болезненную лихорадочность, не сразу заметил, что Ирина Владимировна натянута как струна, так натянута, что резонирует не то что от прикосновения, а даже от дуновения, даже от невысказанной мысли. А как заметил, так и взволновался, испугался и обратился к теще Нине Ивановне, какому-никакому медицинскому работнику.

Нину Ивановну он застал в одиночестве в ее фельдшерском пункте за рюмочкой кагора и составил ей компанию, даже яблочко принес закусить, а потом допросил Нину Ивановну по поводу истерического состояния дочери.

– Истерическое – это нервы, – с охотой и доходчиво объяснила Нина Ивановна, медицинский работник. – Женщина имеет право на нервы, в точности как право избирать и быть избранной. Слыхал про такое? Все по конституции. По женской конституции, я имею в виду, не по государственной. Организм у нас такой, у женщин. Мало ли что там у нее гормоны творят! Что хотят, то и творят, дело темное. Может, возрастная перестройка – в сорок лет бабы бесятся, молодость хоронят. Может, и вообще ничего не произошло, все на пустом месте, все – так, разнообразия ради. То грустной песни захочется, то веселой. Имеет право, и все тут! Дай ей побрыкаться, не приступай с расспросами, и перемелется.

– Она раньше с ума сойдет, чем перемелется. Страшно, Нина Ивановна, – мотал головой Алексей Николаевич. – Не узнаю прежнюю Ирочку. Боюсь, в Москве что-то случилось или она кого-то встретила, и теперь все у нас кувырком. Живет она теперь как-то внутрь себя, по времени назад, а снаружи – будто телевизор, нам напоказ. Смотрите, мол, и радуйтесь.

– Говорю: не приступай с расспросами, все разрушишь, напортишь, – увещевала Нина Ивановна, подергивая красным носиком. – Она сейчас тебе только ложью ответит, Леша, даже если все ее настроения на пустом месте. Не сможет по-другому, вот и все, потому что кавардак в голове и в сердце. Ты, повторю, знай молчи. А то вдруг и не склеится потом? Она такая, птичка моя, малиновка. Вот и держи ее как пичужку в кулаке: туго не сжимай – задушишь, но и не расслабляй совсем руки – улетит дичком. На погибель себе.

Такой вот вышел разговор, с невнятными оговорками, с умолчаниями, с попытками уничтожения на корню упрямо прорастающих сорной лебедой-травой страшных догадок. Графинчик кагора был прикончен под жужжание мух, под кислое яблочко и разговоры, и надо было принимать какое-то решение. И составлен был коварный заговор: подсыпать в пищу Ирине Владимировне анис-бром, толченный в порошок, или подливать валерьянку, капель по пятьдесят три раза в день, чтобы успокоить. Но ничего из этого глупого заговора тещи с зятем не вышло.

Ничего из этого заговора не вышло, потому что Ирина Владимировна, понятное дело, унюхала лекарство в компоте, заподозрила неладное, угадала виновников, возмутилась и устроила отравителям вселенский скандал, бурю с громом и молниями и проливными слезами. Но потом сама испугалась, устыдилась, взяла себя в руки и притихла, стараясь смириться с происшедшим в Москве.

Ирине Владимировне приходилось тяжело, и неожиданно для себя она предалась тайной порочной страсти – курению. Всегда носила с собою пачку купленных в Тетерине болгарских сигарет «Родопи» и тешилась, курила. Курила, когда была уверена, что никто ее не видит: под высоким берегом Генераловки на узком, затененном, всегда сыром и потому безлюдном пляжике; на опушке недальнего леса под паутиной, съедающей черемуху; в тени разбитой заброшенной, водонапорной башни.

Курила и мыслями бродила от Таганской площади до Яузы и обратно, по переулкам, по лестницам, вниз-вверх, челноком туда-сюда. Мимо желтого ампира на углу Тетеринского переулка, которого, кажется, и не замечала ранее, но он, как видно, отпечатался где-то в глубине ее существа. Мимо белой колокольни, сияющей пронзительней небесного золота. По темно-голубому асфальту мимо высокого буро-красного с белыми наличниками и оконными переплетами особняка нарышкинского барокко, что в переулке, ползущем от Яузского бульвара. Вверх по Ватину переулку к Таганской площади мимо любимых старых-престарых церковок, и все они разноцветные, и каждой – приветственный поклон. Мимо странного, интересного дома песочного цвета на улице Володарского, дома со сказочными чердачками, с волшебной башенкой, где хотелось бы угнездиться и ткать узорные холсты – вверх-вниз вдоль рамы, челноком туда-сюда продергивать нити цвета Москвы, глядя на окрестности.

О пыльной московской квартире, забитой истлевающими книгами, где побывала, о берлоге Валентина Московцева, Ирина Владимировна силилась не вспоминать, но получалось у нее плохо. Книжная пыль, словно наркотическое вещество, включилась в обмен веществ и вызывала чуть ли не галлюцинации, грезы наяву, формировала ночные сновидения. И Валентин вновь, как в молодости, снился ей, напоминал о себе. И острый стыд приключившегося любовного неуспеха по прошествии дней притупился, обернулся бы сладким вдохновляющим женщину опытом, если бы не… Если бы не брошенная небрежно на книгу, обвязанная длинным шнурком желтая косточка-талисман, почти такая же, как та, что носила на шее Ритуся. Это открытие и было сводящим с ума кошмаром, ловушкой, из которой не виделось выхода. С этой ночью, с этим мраком в сердце Ирине Владимировне предстояло прожить несколько лет.

* * *

А Юру, нынче восьмиклассника, ждал год борьбы и свершений. Он выглядел немного замкнувшимся в себе. Но не замкнутость это была, а сосредоточенность на цели. Мечтательный домашний мальчик, немного рассеянный и небрежный в учении, начал упорно постигать школьные премудрости, везде ходил со словарем и с яркими английскими и американскими книжками, привезенными из Москвы, растил мускулатуру на турнике и шведской стенке, которую смастерил ему дома отец. В увлечении физкультурой немалую роль сыграло желание понравиться спортивной Юльке при ожидаемой через год встрече. Но Юлька теперь была далеко, а воспоминание для юного мальчика совсем не то же самое, что ежедневные встречи, болтовня и совместные проделки.

Юлька помнилась, но подросший, подтянувшийся Юра неожиданно понравился первой красавице генераловской школы Люде Лихачевой, которая еще весною нос воротила, когда Юра ловил ее взгляд. А теперь она всячески поощряла его при частых встречах, благо жили по соседству. И остаток лета, если Юра с кем-то и общался, отрываясь от книг и физкультурных занятий, то это была Людка. С нею он ездил в тетеринский кинотеатр «Москва» на «Ромео и Джульетту» с Оливией Хасси, с нею ел мороженое, с нею ходил купаться на речку и в лес по орехи, с нею по воскресным вечерам танцевал в генераловском клубе, неумело топтался, прижимаясь в подражание взрослым парням, под «Чао, бамбино, сорри».

– Людка, ты же блондинка была, а за лето совсем рыжая стала! – вдруг однажды заметил Юра.

– А тебе не нравится? – повела глазами Людка, которая вымыла голову маминой хной, желая подчеркнуть свою естественную бледно-блондинистую рыжину, чтобы в свои четырнадцать лет казаться взрослее и интереснее.

– Нравится, – ответил Юраджентльмен и неожиданно понял, что не соврал. Людка в ожидании подняла мордашку, и Юре пришлось ее поцеловать в губы, почти как в кино, чтобы не выглядеть в ее глазах идиотом и маменькиным сынком. А Людмила уже была достаточно искушенной и знала, что в таких случаях ни за что нельзя хихикать, хотя и очень хочется.

Юра стал называть Люду Джинджер на английский манер, то есть Рыжиком, что звучало очень интимно и ласково, на зависть всем девчонкам в школе. И Людмиле в память о детском прозвище пришлось всю жизнь красить свои от природы светлые волосы в разнообразные оттенки рыжего. Волосы ее то отдавали медью, то красным золотом, то словно отражали краски позднего гаснущего заката, то светились апельсином, то неудачно напоминали цветом морковку или тусклую ржавчину.

Людмиле порыжевшей стал вдруг к лицу поздний сентябрь, а ведь еще несколько месяцев назад Юра не сомневался, что ее мир – весенний, с душистым и легкомысленным бело-розовым яблоневым снегом, летящим с высоких небес. Теперь же, осенью, казалось, что под тонкой и терпкой полосатой кожуркой переменчивых Людмилиных настроений оформлялись, приобретали вкус и глубину приязни и чувствования не слишком сложные, но устойчивые, слагающие основу женской памятливости. И так уж совпало, что именно Юра оказался рядом в какой-то особый, решающий момент, в тот момент, когда затягивался главный узелок – с именем избранника.

– Люську Лигачеву буду отваживать, свистуху, – как-то за ужином решительно высказалась бабушка Нина в отсутствие Юры, который на ужин не явился по причине свидания с Людмилой. – Да, отваживать. Юрочку сбивает с толку. Юрочка маленький еще, а она уж девица-жеребица, уж хвост задирает.

– Мама, какая еще жеребица? Что за слово такое новое? – удивилась Ирина Владимировна. – Кобылица, ты хочешь сказать? Да ничего подобного. Обычная девочка-подросток, здоровая, в меру умная, неплохая ученица. Не вижу ничего плохого в их с Юрой дружбе.

– Все ты видишь, – погрозила пальцем Нина Ивановна, – и видишь, и по-матерински ревнуешь, как положено. Только книжек у тебя слишком много читано, оттого и базар в голове, и забыла напрочь, что плохо, что хорошо. Интеллигентная ты женщина, Ира, и слаба на голову по этой именно причине.

– Да что же это такое! – растерялся Алексей Николаевич и уронил с вилки кусочек голубца. – Что за ерунда такая, Нина Ивановна! Сама не понимаешь, что говоришь. Почему это Ирочка на голову слаба? И при чем тут Юра? При чем тут Юра, я спрашиваю?

– Мама подменяет понятия, Алексей, как это любят делать бабушки, чтобы доказать свою правоту или когда им что-то не нравится, – резким учительским голосом ответила Ирина Владимировна. – Романтические чувства, легкая влюбленность, мама, напомню тебе, медику, в подростковом возрасте в порядке вещей. Это свидетельствует о нормальном развитии организма. К тому же все происходит у нас на глазах, все мы видим, присматриваем. А будешь «отваживать», запрещать… Ты лучше подумай, во что могут вылиться запреты.

– Во что вылиться? Шалава с другим гулять будет, хвостом своим «романтическим» вертеть, а ты сохранишь Юрочку, вот во что! – настаивала бабушка Нина. – Мальчику сейчас важнее учеба, а не полуночные гулянки. И не говори ты мне, Ира…

Но Ирина Владимировна ничего и не говорила, а только отмахивалась, обессиленная собственной внутренней неурядицей, и Нина Ивановна поджимала губы, понимая, что войну за Юрочку придется вести ей одной.

Война эта была, однако, заведомо проиграна. Мать Людмилы, умотанная одиночеством и сменной работой на станции, соседские сплетни и провокации Нины Ивановны воспринять была попросту не способна, и толку обращаться к ней, как убедилась Нина Ивановна, было столько же, сколько к пересохшему помелу, забытому под чердачной лестницей. А сама «девица-жеребица», убедившись в недоброжелательстве Нины Ивановны, завидев ее, неслась как ошпаренная, будто по важным делам, и едва здоровалась на скаку. Нине Ивановне оставалось лишь губы поджимать и успокаиваться кагором, когда вскипали накопившиеся обиды.

А Людмиле для полноты ощущений, пожалуй что, как раз и не хватало врага-разлучника. Теперь она, девушка не так уж мало читающая, считала себя ровней романным героиням или шекспировской Джульетте, отрицая разницу между житейскими реалиями и книжным, иллюзорным жизнеподобием. Она с увлечением мысленно писала свой собственный роман и была главной его героиней. И в этом романе события развивались, разумеется, не в провинциальном Генералове, а в Венеции, в Мадриде, в Париже, в Москве… И сердце жило предчувствиями, и дух захватывало. Вот оно, вот оно – счастье, внутри, трепетный комочек над диафрагмой.

«Счастье сидело в ней пушистым котенком», – среди ночи записывала Людмила в свой потрепанный альбомчик понравившуюся строчку из Александра Грина и рисовала пушистого котенка, и пронзенные одной стрелой два сердца с первыми буквами имен, и летящего голубя с розой в клюве…

А для Юры (несмотря на нежную дружбу с Людмилой, с Рыжиком его) потрепанным альбомчиком, старой вкривь и вкось исписанной и исчерканной школьной тетрадкой, черновиком был уже сам поселок, родное его Генералово. Альбомчик этот не хотелось продолжать, и стыдно было его убогости, скудости, тесных горизонтов и низких небес. Юра весь школьный год предвкушал момент, когда откроется новая страница его жизни, страница небывалой белизны и глянца, и ее позволено будет заполнять только прямыми, ровными строчками, без клякс и помарок.

* * *

Обновление стало целью, и, имея цель, зная о средствах ее достижения, Юра к весне без особых затруднений вышел в лучшие ученики, в его аттестате о восьмиклассном образовании были исключительно отличные оценки. Это означало, что он выполнил и даже перевыполнил принятые на себя обязательства и может с полным основанием претендовать на то, чтобы продолжить обучение в Москве, в специализированном закрытом интернате, учрежденном при Министерстве иностранных дел. При протекции Михаила Муратовича, разумеется, которая была ему обещана прошлым – удивительным – летом.

И все чаще вспоминалась Юлька-непоседа, чертенок черномазый, с исцарапанными ногами – в расчесах от комаров и крапивы, слишком независимая, чтобы стать по-настоящему верным другом, слишком независимая и маленькая пока, чтобы ценить чужую привязанность.

Осенью еще, темным и мокрым поздним ноябрем, вспоминая летнюю благодать и соскучившись по ясным дням, Юра решил написать Юльке письмо, но поскольку писем он писать не учился, то ответ на свой эпистолярный «шедевр» получил соответствующий. «Юрий! – писала тринадцатилетняя Юлия Михайловна. – Не умеешь писем писать, так и не пиши. И если не о чем писать, тоже не пиши. Очень мне надо знать про твои успехи в учебе и про погоду в твоем Генералове! И с Новым годом за месяц тоже никто не поздравляет. На зимние каникулы мы едем в Югославию. Привет! Юлия. P. S. Или не в Югославию, а в Алма-Ату, на Медео, кататься на коньках, или в Домбай, на горных лыжах. Дуру Ритусю под землей сцапала какая-то особая милиция и где-то там зарегистрировала, и папа говорит, что за границу могут нас теперь какое-то время не пускать». …Такое вот дрянцо эта Юлия Михайловна. Так противно хвастаться способна была только она.

Юра смутился и обиделся. Ему-то зимние каникулы не обещали новых впечатлений. И провел он каникулы как и всегда: катаясь на санках с обледеневшего крутого откоса Генераловки в компании с одноклассниками и участвуя в снежных битвах. Не слишком, впрочем, охотно предавался Юра этим занятиям – настоящими друзьями, корешами, он не обзавелся по причине своей неординарной для Генералова целеустремленности, а также из-за проклюнувшейся подростковой петушьей гордыни, да и чтение не отпускало, манило в дом, в уютный угол продавленного дивана под старый вязаный, весь в разлохмаченных узелках, плед.

Новым по сравнению с прошлыми годами были прогулки рука об руку, навязанные Людмилой, которая стала мастерицей словесного изложения их «взрослых», по большей части выдуманных, чувств. Очень много книжного было в этих «чувствах», и Юру немного утомляла Людмилина кисельная возвышенная фальшь. Ему было скучно и ни к чему слушать девичье щебетание, и моментами Людмилы, прижавшейся сбоку, будто бы и не существовало для него. Девушка незаметно для самого Юры переходила в категорию внешнего, неодушевленного, равна становилась ломкому и неясному отражению в ледяном раскате на тропинке, тающему на меховом воротнике снегу, запаху костерка, сухой былинке на заснеженной опушке.

Людмила, такая, казалось бы, очаровательная и преданная, на самом деле не имела ничего общего с его мечтой, никак не помещалась в ней, не совпадала пространственно и по времени. Но поцелуйчики в укромных уголках, с тихими вздохами, с закрытыми глазами, будоражили, волновали. Волнение не находило выхода, и Юра становился раздражителен, капризен и несдержан в обращении с домашними. И, пожалуй, что бабушка Нина Ивановна права была, по-своему грубовато отрицая правомерность ранней чувственности.

Юре на самом-то деле нужна была не подружка, обманчиво податливая, с цепким сердечком. Юре нужен был друг или хотя бы попутчик, единомышленник, чтобы то страшное, присущее каждой большой мечте, то, чему приходится противостоять, не возобладало, чтобы великая цель не измельчала во имя гарантированной доступности. Пусть журавля в небе и не догнать, но синица-то не вдохновит на полет, синица-то мельтешит, суетлива. Суетлива до уныния и бездумной жизнерадостностью своей тоску наводит, особенно по весне, когда подступают экзамены, и домашние не перестают напоминать, что нужно быть лучшим, что стыдно не быть лучшим, если способности и замечательная память к этому располагают.

Юра и стал лучшим, как ожидалось, и летом его отправляли в Москву. Когда в свой последний вечер он, предоставив собирать вещи бабушке Нине и маме, прощался с Людмилой, щипало в носу и щемило под ложечкой от сложности ощущений: расставаться с привычным теплом, ее влюбленностью и поклонением было жаль, но и остаться немыслимо. Волосы Людмила выкрасила красной болгарской краской под названием «Импрессия», давно пережившей срок годности, но Юра благородно решил для себя, что стали они цвета ночного костра, о чем и сообщил подруге, желая напоследок сделать приятное.

– Юра, ты вернешься? – прижималась Людмила. – Я буду ждать, сколько скажешь.

– Да, вернусь, – рассеянно обещал Юра, – только выучусь, а там… Вернусь. За тобой. Ты веришь?

– Угм, – мычала Людмила ему в плечо, и пересушенные красные пряди щекотали Юре шею, – я верю.

Чтобы не было слишком муторно, чтобы расставание вышло красивым, как любят девушки, Людмила неосознанно превращала его в ритуал и для этого переписала в свой альбомчик и выучила наизусть стихотворение, показавшееся ей как раз подходящим к случаю. Она хотела прочитать его как-нибудь так, гордо и задумчиво, и чтобы свет падал на лицо. Но получилось, как получилось, – в плечо Юре и не очень внятно, с запинками и «без выражения»:

Ты знаешь, теперь одиночество мало пугает:

И крылья, и сердце, и силы – как прежде – при мне.

А чувства и голос могу я сдержать (ведь бывает,

Что тянет завыть вечерами при полной луне).

Любезный мой друг, уходя, обернуться не силься.

Конечно, приятно, что ты не сжигаешь мосты,

Но время настало, и сколько веревке ни виться…

А я стану мудрой. И смелой безмерно. И ты

Однажды вернешься (что тоже достаточно мило

С твоей стороны; и, быть может, терпения ждать

Мне хватит), но только прошествуешь мимо:

Меня – ведь меня будет очень непросто узнать.

Юра не слушал жеманной девчачьей чепухи, но, оказывается, его замечательная память сыграла с ним шутку: он невольно запомнил все от первой до последней строчки, что выяснилось ночью в поезде, и стихотворение стало его бессонницей, красноволосой и томящей. Все, однако, сгинуло, раздробилось под перестук колес, и осколки осыпались в темную непогожую воду, когда поезд, закричав, чуть сбавил ход и потянулся по мосту через Оку.

Все осталось позади, за Окой, – и сентиментальные облака первой любви, и охи-вздохи чуть хмельной бабушки Нины, и сдержанное недоумение отца перед прощанием с взрослеющим сыном, и мамина отчаянная смиренность, ломкая смиренность добровольной пленницы.

* * *

Что же до приятеля (вроде бы даже и друга), попутчика, единомышленника и при этом соперника в учении и в жиз-непостижении – равного, подогревающего азарт, то Юра обрел такового следующей осенью, когда поселился в той самой школе-интернате, ученикам которой открыт был путь в МГИМО и еще в два-три учебных заведения, где учились избранные счастливчики, и весь мир, верите ли, лежал у ног этих счастливчиков – таков, во всяком случае, был доминирующий миф.

Нового Юриного приятеля звали Виктор Южин. С Виктором Юру поселили в одной комнате интерната, или пансиона, как предпочитали называть заведение некоторые искушенные в тонкостях такого рода взрослые. Мальчики, Юра и Виктор, были приняты в девятый класс, то есть считались старшими, и, следовательно, им полагалась кое-какое – в пределах разумного – послабление режима и комната на двоих, а не на четверых, как младшим и средним школьникам.

Виктор был здешним старожилом, знал в школе все входы и выходы и укромные уголки, прекрасно изучил окрестности, весьма живописные. Он нередко, но только когда точно знал, что избегнет наказания и выговора, сбегал теплым бабьим летом на Клязьму, на северном берегу которой, далеко за Щелковым, располагался интернат, или в близлежащий поселок, если не перевелись полученные от родителей карманные деньги. Когда Виктор убедился, что Юра не ябедник, то иногда стал прихватывать и его с собой за компанию.

Виктор был старожилом, то есть если задуматься, ребенком практически брошенным – с родителями, давно работающими за рубежом, он проводил лишь месяц в году, положенный им отпуск. О родителях Виктор говорил скупо и загадками, отводя глаза к далекому горизонту. Информация, поданная таким образом, прочитывалась как намек на то, что родители работают в советской разведке, где-то за границей выполняют сверхсекретные и крайне сложные задания, что люди они отважные, умелые, умные и прозорливые.

Но многоопытный Михаил Муратович, когда Юра рекомендовал ему Виктора и испрашивал разрешение привести приятеля в гости на праздник, на Седьмое ноября, отвечал в своей неторопливой, рассудительной манере, приглаживая чуть поседевшую бакенбарду:

– Ты, Юра, разумеется, можешь приводить к нам своих друзей. Я ведь давно предложил тебе рассматривать этот дом как свой собственный, а нас – как твою вторую семью. Но советую тебе, чтобы не было в дальнейшем разочарований, не все рассказы и намеки твоих сверстников принимать за чистую монету. Лучше сразу дели все надвое, а то и на двадцать два. Просеивай информацию, развивай наблюдательность, анализируй, тактично проверяй, не теряя уважения к… собеседнику. Делай выводы. Это основы дипломатии, молодой человек, – мягко улыбался Михаил Муратович. – То есть что я хочу сказать? Хочу напомнить тебе о специфике того учебного заведения, в которое ты поступил. Дипломатия (я бы в данном случае взял это слово в кавычки), дипломатия, Юра, не всегда, к сожалению, в лучшем своем проявлении, вошла в плоть и кровь тех милых и талантливых детей, которые нынче учатся рядом с тобою. Ты, Юра, в некотором роде белая ворона в коллективе вашей школы. В потенциале это не слишком хорошо, но, к счастью, как я вижу, только в потенциале. Будь ты менее цельной и менее обаятельной личностью (о, не смущайся, умей ценить себя!), случилось бы – что? Испытание на разрыв. Не происходило ли с тобой каких-нибудь досадных неприятностей? Таких, что случаются с новенькими в детских или подростковых коллективах? Не дразнили, не провоцировали? Не было ли злых розыгрышей? Нет? Значит, я оцениваю тебя совершенно верно, значит, я не ошибся в тебе, Юра. Я доволен тобой, ты заслуживаешь уважения. Да! Так о чем мы? О твоем друге… ммм?

– О Викторе, – правильно расценил заминку в речи Михаила Муратовича Юра. – Его зовут Виктор Южин.

– Виктор Южин… Южин… Не припомню что-то Южиных в числе… хмм… в числе тех, на круг которых туманно намекает твой приятель. Впрочем, и я далеко не всеведущ, в этой области сплошные тайны, строгая конспирация, камуфляж самых обыденных вещей, и все может быть, – с деланной важностью кивал Михаил Муратович и внутренне улыбался, понимая, как замирает сердце у Юры, якобы приобщаемого к государственным тайнам. – Но,– продолжал он, – вот в чем дело, Юра: если применить тот самый способ оценки, о котором я говорил… Вернее, не оценки, а объективизации… Тебе знакомо это понятие? Отлично. Так вот, если наблюдать, сопоставлять, анализировать, хотя бы и с твоих слов, поведение и высказывания Виктора Южина, то получаем мы юношу несколько изломанного, с запросами высокими, но нереализуемыми на его уровне. Он, видишь ли, – в рамках (как и все мы! Как и все мы!), но внушил себе отчего-то, что эти рамки ему тесны. Человек обыкновенный, жаждущий стать или просто выглядеть необыкновенным. Обычное дело, подростковая болезнь. Пожелаем ему переболеть. Да. Хорошо, если я не заблуждаюсь… Что же касается его родителей, то думаю, мы не ошибемся, если предположим, что они представляют нашу родину в такой стране, где условия жизни не способствуют нормальному развитию и здоровью ребенка. Нет учителей, сотрудники миссии живут чуть ли не в палатках за колючим ограждением и… прочие прелести. Полевая дипломатия, так сказать, черная работа, которую я сравнил бы с прокладыванием просеки для будущей магистрали. И будет ли еще эта магистраль, и не зарастет ли просека, большой вопрос. Никакого блеска, одним словом, никакой славы. Боюсь, Виктор Южин считает своих родителей неудачниками, и весьма вероятно, он прав. Но не будем судить, это было бы неверно. Поэтому приглашай-ка своего друга в гости, Юра.

– Спасибо, дядя Миша! Он будет рад познакомиться, – воодушевился Юра, который думал, что после такой пространной речи ему посоветуют хорошо подумать, прежде чем с кем-то водиться.

– Да за что же спасибо, милый?! – ухмыльнулся Михаил Муратович и потрепал Юру по плечу. – Совершенно не за что. Твои друзья – мои друзья. А ты как думал? Просто на друзей надо смотреть открытыми глазами.

Но Юре-то как раз показалось, что Михаил Муратович усиленно прищуривается, чтобы лучше видеть, и даже пользуется скрытым микроскопом, препарирует тонкой иголочкой, выискивая драгоценные крупинки, могущие стать полезными лично ему, Михаилу Муратовичу Мистулову. Впечатление было неприятным, но вскоре рассеялось, слишком уважаем был Юрой Михаил Муратович. И после ноябрьского парада на Красной площади, после праздничной демонстрации, в которой в обязательном порядке участвовали старшеклассники интерната, Юра явился к Мистуловым в компании с Виктором.

* * *

Праздник в этом году не слишком удался, и отмечали его в тесном семейном кругу. Михаил Муратович был по обыкновению снисходителен и доброжелателен, но меланхоличен и стал почти скорбен – философически скорбен – после нескольких рюмок коньяку. Что-то, должно быть, не ладилось в сложных его делах, в изысканных его манипуляциях. Но никого он не намерен был посвящать в свои ошибки и промахи и противостоял собственным пасмурным настроениям, увиливая от полных сочувствия расспросов Елены Львовны, беседуя и поучая.

– Не принимайте во внимание мой кислый вид, дети и Леночка, – призывал Михаил Муратович и накрывал ладонью руку обеспокоенной жены. – Устал всего лишь. Устал и разочарован кое в чем. Бывает. Вас это ни в коем случает не должно касаться. Черная полоса. Пройдет.

– Но, Миша… – возражала Елена Львовна. – Я бы хотела…

– Еще коньяку? – подмигивал Михаил Муратович, уклоняясь от объяснений. – Сейчас, дорогая! – И провозглашал торжественно: – С праздником! Да минуют нас впредь черные полосы!

– Полосы! – кривила рот Ритуся, прилетевшая в семейное гнездо на Котельнической не столько в связи с праздником, сколько по причине очередного финансового краха. – Полосы! Счастливый папа! Черные полосы у него! А у кого-то вся жизнь – и сон, и явь – мрак беспросветный, и единственная белая полоса в этом мраке – раскрученный рулон туалетной бумаги.

– Ритуся! – разводила руками и поднимала брови Елена Львовна, смущенно поглядывая в сторону Виктора, чужого в семейном кругу.

– Ха! Браво, Ритуся! – мрачно ликовал Михаил Муратович. – Леночка, барыня моя, не верю, что тебя так уж шокирует Риткин цинизм. И ты знаешь, в ее наглом (наглом, поскольку в присутствии родителей) заявлении есть нечто. Есть нечто, чему поаплодировали бы не только киники (или циники, если вам угодно), но и позитивисты аж восемнадцатого века, кабы была у них туалетная бумага в рулонах. Только задумайтесь, что может быть положительнее и определеннее, чем… гхмм!.. Простите, зарапортовался. Не к столу. А все коньячок-с! А вам пример, дети, – не злоупотребляйте! Лучше нарзан, боржоми за неимением виши. А тебе, Ритуся, особенно этого пожелаю. А то все спиртное… И этот твой вредный дым… Ты не смущайся, что я выговариваю. Любя! Любя! И все у нас здесь свои…

Не зря, не зря Михаил Муратович винил коньячок! Будь он трезв и собран, никогда не позволил бы себе публичных проповедей, компрометирующих дочь. В хмельном расслаблении он забыл, что не все за столом были своими, и Ритуся, которой отцовы проповеди были, в общем-то, что с гуся вода, не преминула, однако, огрызнуться, потешить дурной свой нрав:

– Все свои, папа?! Такая идиллия! Все свои! Особенно эти двое, – наставила она свой острый подбородок на мальчиков. – А из этих двоих особенно мне близок вот тот тоскующий красавчик с картины Врубеля. Неужели вы его не узнали? Приглядитесь! Мутер, неужели не видишь?

– Ах, ничего себе! – воскликнула, приглядевшись, Елена Львовна. – Ничего себе! Виктор, вы просто младший брат Демона! Одно лицо! И волосы (хоть и приглажены), и губы, и крутой лоб, и синие глаза, и поворот головы! Ну и ну. И руки сложил перед собою. Не так же, но в той же манере. Юра, кого ты к нам привел?! Виктор, вас надо будет обязательно показать на Мосфильме. Вдруг им придет в голову какая-нибудь плодотворная идея. У меня есть знакомый искусствовед, сотрудничает с киношниками.

Виктор, который какое-то время уже довольно сильно скучал и старался не обнаружить своей скуки, из-за чего и стал походить на томного хищника, смутился всеобщим вниманием и порозовел. И Михаил Муратович, непревзойденный резонер, поспешил ему на помощь:

– Что-то есть, что-то есть от того, о ком вы говорите! Но не смущали бы вы, дамы, юношу. Юноши восприимчивы, переимчивы, творят себя юноши по образу и подобию… некоего идеала. Чаще всего идеала совсем неподходящего и вопреки тому материалу, из которого сами слеплены. Так не навязывайте, дамы, идеалов юношам. Ужас, что может выйти!

– Ничего особенного из них не может выйти, – ляпнула Ритуся, – что-нибудь самое обыкновенное и скучное, это да!

– Например, «Демон поверженный», – исподтишка пробубнила коварная Юлька. – Кто его, кстати, поверг? Юрка, ты не знаешь?

Юра покачал головой. Он вообще не очень понимал, о чем разговор. Его знание истории искусства оставляло желать лучшего, а в школе-интернате только-только начались обязательные экскурсии в музеи и галереи. Врубелевского «Демона» он еще никогда не видел, даже на репродукциях, редких в то время. Слишком сомнительные и сложные, далеко не оптимистические настроения навевала картина, тревожила и влекла, как влечет, случается, после череды ясных теплых дней грозовая туча с ее холодным секущим ливнем и смертоносными молниями.

– Есть мнение, – важно заметила Елена Львовна, – что Демон сам себя… э-э-э… поверг. Будучи вместилищем всевозможных грехов и раздираем противоречиями. Такое уж несовершенное создание, Демон. Завистлив и жаден, несчастный, – мало ему было жизни, подавай еще и смерть. Но, по-моему и даже скорее всего, его гибель вполне могла быть подстроена и разочарованной в нем женщиной. С демонами, девочки, лучше не сближаться, вблизи они теряют свою декоративность, становятся утомительны и, боюсь, даже пованивают. Ты не согласишься ли, Ритуся?

Но Ритуся демонстративно смотрела в потолок, поджав губы. Зато Михаил Муратович заметил, рассеянно и не без грусти:

– Все-то ты познала, Леночка, многоопытная ты моя. Он прекрасно знал, что по части отрицательного опыта Елене Львовне сто очков вперед даст Ритуся, и очень надеялся, что нынешняя вспышка Ритусиного бунтарства означает начало ее пробуждения от того дурного сна, в котором она пребывает уже почти два года. Самое ужасное может случиться, считал Михаил Муратович, если Ритуся окончательно научится управлять своим сном наяву, вместо того чтобы пробудиться и разобраться с реальностью. Но реальности она боится, как боялась бы попасть в чужой сон и заблудиться в нем, в бессвязном для нее. Реальность, размышлял Михаил Муратович, реальность, как нам внушили, такая штука, которая существует независимо от нас. М-да, она и существует. Существует, пока мы с этим согласны. А когда не согласны? Тогда сон. Если повезет, золотой. Если нет… лучше не думать. Кошмар.

– Кошмар, – невольно произнес вслух Михаил Муратович. Выдержка явно изменяла ему.

– В чем кошмар, Микуша? – встрепенулась Елена Львовна.

– Я тут подумал об иллюзиях в связи с нашим разговором, Леночка. Ваши женские иллюзии (и касательно предмета чувств-с тоже) – дело особое, не очень простое. Кроме того, умнейшие из вас, дамы, легко отделяют грезы от бытовой суеты, умеют включать их, словно телевизор, в урочное время и… пережива-а-ают всласть радости ли, невзгоды ли. А счастливы те, у кого грезы уравновешены этой самой трижды вами проклятой бытовой суетой. Но мое мнение таково: если последней вы лишены, то лишены не более и не менее чем маяка. Иногда надобно и возвращаться, Маргарита, из моря грез.

– Ладно тебе, папа, – довольно мирно отмахнулась Ритуся, – все мы знаем, что твое хобби «теория женщины». И все равно ты остаешься дилетантом, даже Юлька понимает это, видишь – фыркает в салфетку. И не лезь ты мне в душу, исповедоваться все равно не стану и каяться тоже. А вот лучше поведай, что там с иллюзиями у мужиков. Все просто, не так ли?

– Не ехидничай попусту, – немного рассердился Михаил Муратович и счел нужным это показать легкой мимикой. – Я, Ритка, давно не питаю никаких иллюзий. Я совершенно четко понимаю, что если время тянется-тянется и отдает сладкой мятой, как ваша любимая жевательная резинка, дети, если все слишком хорошо, значит, нужно быть настороже, значит, жизнь готовит подвох. Учтите, мальчики! – обратился он к Юре и Виктору. – Не знаю, знаком ли вам такой старый стишок (его еще, кажется, умные гимназисты сочинили во времена оны):

Мой небосвод кристально ясен

И полон радужных картин,

Не потому, что мир прекрасен,

А потому, что я – кретин.

Вот вам предостережение и мой завет: если эйфория затянулась, будет вам по голове. Эйфория должна быть кратковременна, это закон природы. Продолжительно эйфоризирующие субъекты впадают в кретинизм и становятся легкой добычей субъектов хищных.

– Но ведь ты не хищник, Микуша? – не без игривости подняла брови Елена Львовна.

– Куда мне, Леночка! – хитро подмигнул Михаил Муратович. – Я всего лишь мудрый старый пень и люблю, когда мне, оказывая уважение, задают вопросы. Вот только Маргарита меня не уважает – вопросов не задает…

– Это с тех пор, папа, когда ты перестал отвечать на них прямо и определенно, а все с вывертом. Между прочим, задам тебе вопросик: сам-то ты вопросы задаешь или все познал на свете?

– Не все, Маргарита. Не все я познал. И на тот свет мне еще не пора, если ты об этом. А вопросы (во всяком случае, явно) я не задаю с тех пор, когда на вопрос «Как жить?» я получил ответ: «Забудь об этом». Была, знаете, такая игра-гадание: задаешь вопрос и переворачиваешь карточку с ответом, выбранную наобум, как экзаменационный билет. Меня, юного тогда и чрезмерно впечатлительного, знаете, потряс такой ответ и сказался, должно быть, на формировании моего «я». Ответил я на твой вопрос, Ритуся? Обойдусь без твоих колкостей, ответил и ответил. Я, между прочим, ценность своего «я» измеряю количеством заданных мне вопросов, а их немало…

Мучат меня проклятые вопросы. Тысячи и тысячи вопросов. Умственный человек им будто мед для мух. Или не мед, а (себе-то можно признаться) навоз?! Но не в этом, полагаю, суть – что есть, то есть. Мучат вопросы исподволь весь день и беспокоят во снах полночи, а материализуются, обретают чуть ли не буквенную ясность очертаний в предрассветные часы, как считается самые-то темные и непроглядные, в часы, когда беспокоит мочевой пузырь, но самоубийственным представляется вылезать из-под теплого одеяла.

О чем только не вопрошал я сам себя! Сам себя, а кого же еще? Кого же еще, с тех пор как убедился, что друзья будут лгать, пусть иногда и во спасение, а враги – говорить правду во зло и с победным наслаждением. О, вопросы-то задавать можно, вопросы-то можно, но не стоит слушать ответы, одна гадость получится. Потому доверять можно только себе, да и то с оговоркою на трезвость, а воздух сотрясать следует лишь риторикой и воплями «Караул!», чтобы о тебе не забыли и не закатали, не приметив, под асфальт, как иного бесславного муравья. Боюсь, у всех так, пусть еще и не осознали.

Споры, разговоры, вопросы, ответы. Что порождают они? Истину?! Хрен вам!!! Заплетают они змеиный клубок взаимного недовольства, нерасположения и вражды. Вот так и не стало ни друзей, ни врагов, перевелись они в Московии, где столь предрасположены вопрошать, а ответами, еще и еще раз скажу, довольны не бывают, если ответы все ж таки вдруг да выискиваются. «Кто виноват?» да «Что делать?» О, вечная им память, суетным! А я теперь спросил бы: «Зачем делать?» И на многих заборах крупно написал бы: «Зачем?» – будь я не среди швейцарских горушек и елок, а в Москве. В Москве вчерашней. В сегодняшней-то поздно, сегодняшней-то пришел арма-гиздец.

А потому закажу-ка я себе герб с этакой символикой спасшегося и начертаю на нем девиз: «Зачем?» Только всерьез боюсь, что поймут превратно. Поймут мое «Зачем?» так, будто жду я выгоды от каких-то предлагаемых действий, или идейность во мне обнаружат, истолковав мой девиз в значении: «Во имя чего?» А я-то просто ничего не желаю делать. Зачем? Все попусту, и не избежать светопреставления… Кого-то там, ни теплых, ни хладных, равнодушных и бездеятельных, грозятся изблевать? Вычеркнуть из списков? О, если б так! Потому что сомневаюсь я нынче и в райской благодати, и в воспитательном торжестве преисподней…

* * *

Видно было, что к Михаилу Муратовичу постепенно возвращалось хорошее настроение. Вероятно, за пересудами, за разговорами он что-то прояснил для себя важное, пришел к какому-то, должно быть, победному решению волновавшей его проблемы. Морщины на лбу его разгладились, бакенбарды победно встопорщились, и мертвая зыбь, что качалась в глазах его, улеглась.

Виктор, до сих пор и двух слов не молвивший по собственной инициативе, так как присматривался к семейству, почувствовав перемену в Михаиле Муратовиче, осмелился обратиться к нему:

– А есть ли вопросы, Михаил Муратович, на которые вы не смогли бы дать ответа?

– Хо-хо! – возликовал Михаил Муратович. – Не ловите меня, юноша! Все равно не поймаете! Отвечу: разумеется, есть. На них и лучшие умы времен и народов, и профессиональные философы не могли бы дать ответ. Есть вопросы, что лежат в области трансцендентного, в области потустороннего. Скажем, вопрос о мироустройстве в широком понимании этого слова. Так же бесполезно размышлять о причине бытия человека и смысле его бытия. Мы не найдем ответа. Ответ, я почему-то уверен, есть, но лежит он за пределами нашего понимания. Искать его бесполезно, иначе попадем в логическую ловушку. Скажем, бессмысленно размышлять о том, что было раньше, курица или яйцо. О том, кто хуже: скверный делец или деловой сквернавец. К чему нас приведут такие размышления? К мозговому утомлению в лучшем случае. Одним словом, разум наш ограничен. Причина? Быть может, наша духовная и эволюционная незрелость, тогда не все так безнадежно. Быть может, на то была причина у Творца (уж извините меня, пионеры-комсомольцы, за то, что допускаю Его существование), и Он создал нас такими, каковы мы есть. Спросите не у меня, у Него. Кому знать, как не Ему? Ответа, кстати, все равно не получите.

– Почему? – спросил Юра.

– Потому, Юра, что не надобен нам ответ. Он, полагаю, разрушителен для человеков. С ума сойдем. Вот и живем мы так, как будто никогда не умрем, и умираем так, как будто никогда и не жили. Созидаем, разрушаем, совершенствуя, созидаем вновь и так далее. Зачем? А натура проклятая. Соблазняемся… ммм… творческим заданием, я бы так это определил.

– Папа! – встрепенулась вдруг Юлька, которая, казалось, до сих пор почти дремала сытой кошечкой в душистом тепле богатого дома и скучала. – Папа, как это?! Вроде бы во всех книжках соблазняет дьявол, так? Это у него работа такая веселая, соблазнять. А творчество вроде бы – искра Божья. Так что ты вот только сейчас сказал? Что-то не-мыс-ли-мое!

– Ты у меня самая умная девочка! – восхитился Михаил Муратович. – И я до сих пор не замечал в тебе способностей к теологической казуистике, прошляпил! Но! Но ты забываешь, что в этих самых книжках, которые ты, походя упомянув, однако, не назвала, говорится также и о том, что человек – это такое существо, в котором уживаются два начала, божественное и наоборот. Вот таким образом и уживаются! Впрочем, и спорят. Единство и борьба противоположностей, как учат нас классики. А мудры!!! Опять убеждаюсь, что мудры!

– Браво, папочка! – фыркнула Ритуся. – Под старость лет ты убедился наконец, что человеческая натура полна противоречий, и противоречия эти, словно пауки в банке, заключены в телесной оболочке. И тут уж – кто скорее финиширует, кто кого успеет сожрать или подчинить себе до того, как подохнет. Эти «борения», насколько я понимаю, и называются свободой выбора, свободой воли. И мы еще должны отвечать за то, что в нас понапихали?! Уж лучше грезы, иллюзии, сон…

– «Сон разума рождает чудо-о-овищ», – сладким голоском пропела Юлька, глядя в потолок.

– Я рад, Юлия, что на тебя произвела впечатление графика Гойи, хотя ты и растрепала редчайшее издание, – проворчал Михаил Муратович, озадаченный и огорченный тирадой старшей дочери. – Кстати, плодотворная тема – о «сне разума» можно было бы подробно побеседовать…

– Ну уж нет, папа! – возмутилась Юлька. – Разум наш утомился уже думать и сейчас уснет и породит химеру какую-нибудь. Евгения Павловна вот-вот подаст горячее – вовсю гремит на кухне. А тем, кто набил живот и уже пузырится от газировки, – грозно посмотрела Юлька в сторону мальчиков, – предлагаю поиграть в рулетку. На вопросы. Мы привезли такую штуку из Риги – маленькая, но как настоящая, с блестящими штучками. Ну?!

Юра и Виктор быстро переглянулись и с надеждой уставились на Михаила Муратовича, позволит ли. Принимать участие в странном разговоре, происходящем за трапезой, они не решались и, мало что улавливая в невозможной смеси семейной дидактики и доморощенной философии, опасались сказать чушь и чувствовали себя неловко. А потому отдавали дань газированным напиткам с сиропами и Евгеньиной стряпне, когда удачной, когда нет, и розовели под насмешливыми взглядами расфуфыренной по случаю гостей Юльки.

– Удивительно, Юлия, как это за тобой всегда остается последнее слово? – добродушно округлил глаза Михаил Муратович, поправляя на коленях крахмальную салфетку в предвкушении запеченного с грибами мясного рулета под соусом из красного вина. – Учтите, юные дипломаты, Юлия Михайловна у нас азартна и, боюсь, беспринципна на пути достижения цели. Она страшно любит выигрывать и ничуть не доверяет Фортуне.

Хроника моего возвращения

Мы в саду за домом в осенней утренней темени. Юлькина щека у моего плеча. Холодновато, и я обнимаю ее, кутаю в полы старого пальто, согреваю и согреваюсь сам, уткнувшись в ее смоляную гриву. Но мне приятнее запах прели и сырости, чем душная тропическая экзотика, которой она обрызгала волосы. Я тяну молчание, сколько могу, потому что прекрасно знаю, зачем Юлька вылезла в сад ни свет ни заря и о чем сейчас пойдет речь. Но Юлька-то – человек дела, к созерцанию не склонна, и пауза для нее томительна, как пустота. И она атакует, пока мягко:

– Юрка, ты много спрашиваешь, прямо-таки выпытываешь, но вытащить тебя куда-нибудь – адова работа.

– Но ты же отвечаешь на мои вопросы. Весьма подробно и даже остроумно. Я вполне в курсе событий.

– А я мужняя жена или кто? Кстати, это бред, что ты в курсе событий. Со стороны вовсе не виднее. Чтобы быть в курсе, надо подышать атмосферой этих событий, повращаться, пообщаться. А потом сколько угодно упражняться в остроумии, ехидничать и жонглировать абсурдными выводами. Я тебе вовсе не обещала, что буду век вековать на даче, хотя и нежно мною любимой. Меня тоже может тошнить и пучить от светского коктейля, но есть еще и работа. Туса – совокупность безмозглая, держится роем на одних неведомых инстинктах. Туса забывает тебя моментально: стоит только не появиться три-четыре раза, и все. А туса, между прочим, главная опора моего бизнеса. Не будет туса ходить в мои рестораны, в «Ларчики» мои, так и никто не будет, хоть ты изрекламируйся, хоть наизнанку вывернись и сама себя свари со специями, обсыпь золотой стружкой, воткни в середину павлинье перо и подай как фирменное блюдо. Это необъяснимо с позиций разума, но факт. Да и ты тут закисаешь, и не спорь, пожалуйста. Давай-ка, Мареев, куда-нибудь выберемся. Блеснем в обществе.

– Чем я, по-твоему, могу теперь блистать? Помнишь, когда я еще только поступал в интернат, в девятый класс, ты устроила мне экзамен по этикету? Сейчас я где-то на том же жалком уровне, все забыл, чему учили, дик и неотесан. Только позориться. Я лучше малинник почищу, костерок разожгу…

Ноябрь, промозгло, но настоящего холода пока не было. За домом, там, где мы обнимаемся сейчас, в уголке, где никогда не появляется Евгения и где не бывает ветра, все еще живы какие-то непритязательные рыжие цветочки. Такие яркие в пасмурном мире поздней осени. Посреди клумбы, в не срезанных обвисших хризантемах, любит сидеть приходящий кот Вася, мой нынешний приятель, бурый и неряшливый, как и увядшие хризантемы. Иногда он по-хозяйски заходит в дом и, к негодованию престарелой бездельницы Евгении, чешется на кухне и вылизывается. Я бы его отмыл и вычесал, но, боюсь, тогда приятельству нашему придет конец. Вася – родственная душа. Я тоже, оказывается, не люблю, когда меня кто-то отмывает и вычесывает. Процедура унизительная, постыдная.

– Чем блистать?! Не прибедняйся, пожалуйста, будто сирота казанская! Юрка, чем может блистать мой кумир?! Все уже знают, что ты мой кумир, а не дворник, не истопник и не садовник, как ты себе вообразил почему-то. Да пропади он пропадом, твой малинник!!!

– «Не заводи себе кумира, кроме домашнего питомца»… Есть такой мудрый завет. Куда ты меня тащишь?

Она понимает, что я уже сдался, а потому делает вид, что не замечает моей желчности, обидной для нее. Она знает, что я, в конце концов, справлюсь с собой, но не знает, чего мне это стоит.

– Только не бросайся на меня с граблями! Пойдем в казино.

– Куда?!!

– К Андрону Парвениди. Очень респектабельно.

– Юлька!!!

– А что такого?

– Чтобы респектабельно проиграться, мне нужно покрасить десяток-другой соседских машин. Или наоборот – не покрасить, а пригрозить, что покрашу. Может, хозяева откупятся со страху?

– Вернее второе, – хихикает она. – Господи, Юрка, неужели ты так злопамятен? Никогда бы не подумала. И хватит уже. У нас с тобой общий счет в банке. Общий! Будь добр, помни об этом.

– Я помню.

Должно быть, я как-то не так ответил, не смог удержать интонацию, и Юлька взрывается:

– Юра!!! Я живу с сознанием того, что должна тебе. Я тебе должна! А не ты мне. Деньги тут ни при чем. Это так, вроде воздуха, не нами придумано. Так получилось, что я попала в струю, воспользовалась старыми папиными связями. Его еще кое-кто помнил, когда я начинала свои ресторанные делишки. Поэтому мне не пришлось особо усердно землю рыть, все сложилось само собой, пролился золотой дождь, и теперь надо лишь чуть-чуть шевелиться, чтобы он не иссяк, – вот и вся моя работа. Но если ты меня исподтишка проклинаешь, то гори оно все ясным огнем!

Ничего она мне не должна – ни денег, ни воздуха, ни самой жизни. А страшные тайны у нас с нею, точно, общие, все равно что счет в банке. В таком банке, где кредит погашается последним ударом сердца. А может, и нет.

– Юлька, как это я тебя проклинаю?!

– А если нет, то перестань копаться в дерьме. Мне твои комплексы уже поперек горла. Поперек всего! Они противоестественны. Это извращение какое-то, ходить целыми днями в старом пальто, молчать и чесать траву граблями. Если так будет продолжаться, то скоро ты перестанешь со мной спать из идейных соображений. И этого я боюсь больше всего.

– Не бойся.

– Вот и спасибо тебе. Так мы едем? Сегодня вечером большая игра. То есть, может, и не игра, это другое. Просто популярного народу будет много, демонстрация драгоценностей и вечерних туалетов от всяких там шанелей-армани-диоров. Не хочешь, не играй, это необязательно.

– А я бы сыграл. Мне, случается, везет в «двадцать одно» и в покер. Но я не мастер. Сколько ты разрешишь мне проиграть?

– Сколько хочешь по такому случаю… Ну ладно. Тысяч пятьдесят. Чую я, у тебя зреют авантюрные планы. Учти, будь добр, что зарабатывать игрой – дурной тон, а для того, чтобы действительно выиграть, придется самому стать владельцем игорного заведения.

– Для чего же туда ходят?

– Демонстрировать свою состоятельность и выдержку. Красиво отдохнуть. У Андрона можно красиво отдохнуть.

– Я все время слышу: Андрон, Андрон… Он тебе кто, радость моя? Не расскажешь ли?

– Не любовник, как ты подумал, и никогда им не был. Мы втихаря приятельствуем, испытывая взаимную симпатию. Хм! Два таких же товарища по несчастью, как ты и твой Вася.

– Циничная мерзавка.

– Что есть, то есть, – ухмыляется Юлька. – Но если хочешь, я приглажу шерстку, спрячу коготки и повяжу розовый бантик, и никто ничего такого не подумает, даже ты. Примешь от меня такую жертву?

– Поди ты! Сколько же мне придется вернуть с процентами! Кстати, сама-то ты играешь?

– Случается. Только не в карты. Я люблю иногда кинуть кости.

– А рулетка?

– Не вижу смысла в рулетке, если не держать ее у себя на коленях.

– Я так и знал, что ты тогда жульничала!

– Подумаешь, открытие! Я думала, ты еще тогда все понял. Маленький магнитик от детской игры в рыболова… Нет лучше способа отвадить неприятного человека от дома, чем задавать ему издевательские вопросы. Мы ведь играли на вопросы, ты помнишь? Кто выиграет, тот и спрашивает. С тех пор он у нас не появлялся. Я тебе сейчас признаюсь кое в чем… Все это делалось по предварительной договоренности с папой. Папа еще тогда что-то такое вызнал о его родителях – нет, ничего определенного, кажется. Но именно неопределенность и насторожила и еще то, что они сидели в Африке практически безвылазно, как в ссылке. Зачем папе какая-нибудь отсталая Уганда или Танзания! Или скользкие чужие секреты. К тому же папа уже тогда делал ставку на наш с тобой брак. Ты был на редкость неиспорчен, избежал дурных влияний нашей среды (впрочем, и хороших тоже – этакое дитя природы), но при этом умен и любознателен. Отличное сырье! Перспективное. И папа с удовольствием лепил тебя по своему образу и подобию, готовил наследника. Девочек-то не допускают к серьезной дипломатической работе! Куда уж нам, особенно безбашенной Ритке!

Юлька сглатывает, будто высоко подступила горечь, крепче прижимается ко мне и хрипло продолжает:

– Он немного промахнулся, мой мудрый папочка. Он не учитывал того, что тебе еще взрослеть и взрослеть. Впервые его заставила всерьез задуматься и огорчила твоя выходка с выбором языковой специализации, папа понял, что не полностью контролирует тебя. А усиленно настаивать на том, чтобы вторым языком ты выбрал немецкий, французский или хотя бы испанский, было бы несолидно; и потом папа боялся, что настойчивость с его стороны вызовет протест, сопротивление, надломит отношения не только с тобой, но и со мной, влюбленной в тебя по уши к тому времени. Если бы я не была так сумасшедше влюблена, папочка, вполне возможно, стал бы подыскивать тебе замену. Вот так… Понимаешь, здесь он, быть может сам того не ведая, обыграл папу. Последствия сказались через годы, не мне тебе объяснять, Юрка.

– Он всегда ревновал меня к твоей семье, старался не показывать, но, в общем, это угадывалось. И, конечно же, я сдуру выбрал суахили и африкаанс под его влиянием, здесь Михаил Муратович был прав. М-да, демон.

– Все-все-все, Юрочка! Иначе мы с тобой сейчас договоримся незнамо до чего! И мне опять будет сниться… Давай-ка завтракать, потом потихоньку приводить себя в порядок. Съездим в салон, потом где-нибудь пообедаем, потом, часов в восемь, чтобы не слишком уж поздно, к Андрону в Нескучный сад. Не совсем в Нескучник, но рядом, в районе входа с Ленинского проспекта. Юрка, помнишь, мы ездили туда весной смотреть, как половодьем размыло берег, обнажило корни и деревья сползали в воду? И что нас понесло на ночь глядя? Нет, я помню почему: из-за папы… В самые плохие времена мне даже казалось, что именно он все и подстроил, старый интриган. Но ты стал моим героем…

* * *

Два года миновали с тех пор, как Юра переехал в Москву. Он жил в интернате, но частенько, когда один, иногда в компании с Виктором, бывал в городе. Нередко он сопровождал Юльку в театр или в музей. И со временем он начал понимать, как много неявного в Москве, как много никем не угаданного и не могущего быть угаданным подтекста. Оценить этот подтекст он все еще не мог, хоть и силился, и лишь тревожился, чувствуя, как паутинно-тонкие щупальца города касаются его, определяя, должно быть, его готовность забыть о восторгах, свойственных чужаку, и стать посвященным в тайны тайн.

Как-то раз у Мистуловых он попытался поведать о своих ощущениях. Михаил Муратович внимал снисходительно и молчал, Юлька шуршала английским вариантом «Московских новостей», где на последней странице были напечатаны ноты и текст битловской «Yesterday», елозила на стуле и смешно поджимала губы, всем своим видом изображая презрение к сантиментам и мистике, Елена Львовна шепталась с кем-то по телефону и не слушала. И только Ритуся, нагло курившая в гостиной, которая обычно относилась к Юре как к ходячему недоразумению, удостоила внимания его сбивчивый рассказ:

– Ну вот, хоть кто-то в этом доме… А ведь ничего особенного. Есть явь, есть навь. Явное, неявное. Посюстороннее и потустороннее. Они взаимопроникающи. Навь сквозит наружу, напоминая о себе. Спустись под Москву, если хочешь увидеть навь во всей красе, а если честно, то во всей неприглядности. …То есть там они меняются местами, навь и явь, и город над тобой становится потусторонним. В общем, навь становится явью, если случилось, что ты ее углядел, поэтому всегда неуловима. Понятно, нет? Мир умеет выворачиваться наизнанку, и, где у него лицевая сторона, так с ходу и не определишь. Обе лицевые, но для разных обитателей. Скажем, для слепого Акиши-нагоходца – есть такое привидениебродяжка, шастает вдоль Неглинки – мы – пришельцы с той стороны, для него теперь неявной. Ну и мало ли еще примеров, о которых в этом доме слышать не желают… Для некоторых небо до сих пор твердь, а земля стоит на трех китах – Самодовольстве, Лицемерии и Трусости. Но если ходить туда-сюда, из яви в навь, что-то ловишь, вылупляешься из скорлупы. Люди на это жизнь кладут.

– И сходят с ума, – горестно заметила от телефона Елена Львовна, которая, оказывается, все слышала.

– Я знаю, что спорить бесполезно, – бесцветным голосом отозвалась Ритуся, придавила в пепельнице окурок истончившимся желтоватым пальцем, поднялась со стула, накинула куртку, подхватила полным-полнехонький рюкзачок и без слова хлопнула входной дверью. Ее уже давно никто не спрашивал, куда она идет и когда вернется. Юра вдруг понял, что, встреть он Ритусю на улице, вряд ли и узнал бы, так изменилась странная Юлькина сестрица, так исхудала, растеряв женскую привлекательность, и волосы ее, заметно поредевшие, словно бы покрылись сероватым пыльным налетом. Затравленная моль, да и только, а вовсе не та неприятно трескучая стрекоза, какой виделась она Юре еще не так уж и давно.

– Не знаем, что и делать, Юрочка… – расстроенно заметила Елена Львовна, перехватив удивленный Юрин взгляд. – Институт, конечно же, брошен. Она скрывает, но я больше чем уверена, что брошен. А запереть ее или совсем от нее отказаться было бы неправильно. Все надеемся, что вернется сама, блудная дочь. Все эти ее древние цивилизации, нави, яви, потусторонний мир, который просачивается наружу сквозь щели и трещины московских подземелий! Всякие там «сущности», принимающие облик человеческий, которых якобы все больше и больше среди нас, «пятая колонна» преисподней, которая готовит почву для интервенции нижнего мира в верхний… Эта затянувшаяся подростковая игра! Бешенство фантазии и – Юлька, не слушай! – и половых желаний. Монашество наоборот. Маньячество, а не монашество. Сумасшествие. О, господи, какая… неприятность! Какая…

Микуша, подскажи слово! Какая фигня! У них у всех будто мозги через мясорубку пропущены. Может, и правда, интервенция этих… инопланетян, то есть, тьфу, наоборот… то есть…

– М-да. «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом»… И мужем такой молоденькой женушки. Не плачь, Леночка, – приобнял Михаил Муратович уткнувшуюся в салфетку супругу. – Полагаю, скоро этому придет конец. Ритуся у нас выглядит разочарованной, хотя и хорохорится. Что-то там, похоже, сломалось. Попробую узнать что. А всякими такими вещами, эзотерическими, как сейчас стали говорить, увлекались с древности, как известно. И даже не просто увлекались, а воспринимали всерьез. Это в природе человеческой. Я вам расскажу одну занимательную басенку. Слушать будете?

Жил-был египетский царь-фараон и, как положено, держал при себе мага. И, как положено, усомнился в его могуществе под дурное настроение. И решил мага испытать. Маг обиделся и решил наказать царя-фараона за недоверие. Он не стал рассыпать сверкающие звезды, не стал растить из семечка цветок за три хлопка в ладоши, не взмыл в небеса подобно птице, не призвал огнедышащего дракона. Он просто велел наполнить водой ступу и попросил царя наклониться над нею и окунуть лицо в воду. Царь так и сделал и… оказался в пустыне близ столицы, не помня себя.

Он вошел в город, тяжко работал ради пропитания, терпел лишения, но освоился, стал водоношей и считался слегка придурковатым, поскольку часто и самозабвенно, вызывая насмешки, глядел в сосуд с водой на свое отражение. Жил-поживал то терпимо, то худо, но однажды, уже на закате лет, то ли по прихоти, то ли по стечению обстоятельств он оказался в пустыне. От палящего солнца ему стало дурно, и он понял, что приходит его срок. И тут, теряя сознание, он вспомнил, что он не кто иной, как царь египетский. Он поднял лицо из воды, и оказалось, что он в своем дворце, стоит над ступой, и с бороды его на дорогие одежды течет вода. А мага будто и не бывало. Исчез. Маги исчезают, когда их посещает уверенность в том, что быть им казненным за свои проделки.

– Ты надеешься, папа, что Риткин «маг» слиняет и она вернется к нам, раз ходит как в воду опущенная?

– Ты у меня самая умная девочка! Вряд ли все будет именно так, мы не в сказке все-таки, но, тешу себя надеждой, что-то подобное обязано случиться. У Маргариты, конечно, мозговые извилины сейчас однонаправлены, однако я заметил, что она становится критична, того и гляди назовет своего… этого… «мага», так сказать, старым дураком. То, что мы наблюдаем, называется кризисом, дети и Леночка. А вот что бы я предложил вам сейчас по хорошей погоде, так это вылезти куда-нибудь в парк. Я, пожалуй, вызову машину, и поедем. Да в тот же парк Горького, что ли, а? Мороженое есть в демократической среде – давно не испытанное развлечение, на качели-карусели прокатиться… Есть там карусель-то?

– А как же твоя мигрень? А изжога? А твоя подагра, Микуша? – всполошилась Елена Львовна.

– Приступ почти прошел. Трость возьму. И на карусель (естественно, без меня, молодые люди), чтобы навсегда забыть о всяких там привидениях, о всяких там оживших покойниках, Акишах-нагоходцах и прочей нечисти.

«Лабиринтиада»… Кое-кто уверен, что было такое третье великое произведение Гомера, если, конечно, сам Гомер когда-то был. Кому-то все хочется, чтобы не было такой персоны, точно так же, как не желается персонифицировать Господа или дьявола, чьи деяния слишком велики и непостижимы для нас, убогих, в масштабах одной персоны. А ведь когда-то люди легко допускали, что великие основы бытия созидали личности, не страшась необозримости Вселенной. Но позднее люди измельчали душою, излукавились в трусости своей, а Господь и дьявол в их глазах потеряли лицо, развоплотились и канули один в небеса, второй в геенну…

Да, так вот – «Лабиринтиада», чуть не забыл, о чем начал. Почему «Лабиринтиада» не сохранилась, передаваемая изустно, как «Илиада» и «Одиссея»? Неудача автора? Или, как часто бывало в истории, жречество сделало все, чтобы опасное для мира прозрение, которое посетило гениального слепца, казнить умолчанием? Что он прознал и поведал о критских тайнах, о лабиринте междумирья? О чем прозрение? Вот теперь только и гадать! Самое, распротак твою, время! Раньше никак нельзя было!

…Был в Москве в конце царствования Ивана Грозного такой слепой юродивый страннорожденный Акиша-нагоходец, вроде бы отрок, совсем молоденький, но на самом деле кто же их, юродивых, разберет. Зачем им возраст? Акиша жил в запутанных, что критский лабиринт, только еще более обширных московских подземельях, наверх выбирался пророчествовать за пропитание. Пророчил невнятно, косноязычен был весьма, но кое-что уловили москвичи, и пошел слух крутиться, а где слух, там смута. И многих казнили, спасибо Акише. Акиша-то бубнил, что царь Иван не царь, а черт, такой грешный, что даже в аду ему места не нашлось, и отправили его повелением хозяина преисподней в ссылку в Московию, где таким чертям как раз место. Акише, понятно, недолго пришлось трепать языком, его по-тихому удавили и сбросили в речку Неглинную. Но тайна-то его рождения была связана с одной из мерзких выходок Иоанна Васильевича, и, вероятно, так хитро и накрепко связана, что царь вскорости помер, и смерть его была страшна. Воистину, словно грешный черт помирал.

А родился Акиша вот как. Царь Иоанн Васильевич в минуту мрачного веселья отослал монахам в одну неназванную в предании обитель серебряную чашу итальянской чеканки с изображением веселящихся обнаженных дев. Изображение было весьма искусным и натуралистическим, и нашлись монахи из молодых, которые хотя и оскорбились царской посылкою, но не устояли перед соблазном и осквернили чашу похотным исторжением. Исторгнутое было в стыде и раскаянии выплеснуто за порог, а густой, как кисель, выплеск, смешавшись с пылью, принял очертания лежащего ничком человечка. На этом самом месте поутру обнаружили уродливого младенца-мальчика, слепого то ли от рождения, то ли от того, что исплакал он свои зеницы. Мальчика не решились отдать ни в сиротский дом, ни (что уж совсем грешно) к скоморохам. Посчитали младенца Божьей карой нечестивцам, окрестили Акинтием и вырастили при монастыре. Но был Акинтий нелюбим, так как не может быть любим живой укор. Достигнув отроческих лет, Акинтий ушел из монастыря или же был выставлен. Находил он приют в каменных пустотах, поскольку камень напоминал ему монастырские стены, единственное жилье, которое он знал. Одежда его жалкая в конце концов истлела, и ходил он наг и бос, не зная стыда, так как всегда был незряч и не постиг уродства и соблазна обнаженного тела. В блужданиях своих он совсем съехал с ума и болтал безобразное, и доболтался…

Я тоже доболтаюсь, добьюсь своего. Найдет кто-нибудь мои записки и упечет в дом скорби, где будут меня лечить дурманящими вливаниями и электрошоком от меланхолии и ностальгии, от изъязвления души и расщепления сознания. В пустынь! А-а, разве найдешь теперь пустынь? Дорогое это удовольствие нынче и немногим доступно. Мне скажут: с жиру сумасшедствуете, господин Фиолетофф! Другим не в пример хуже. Или скажут: не только вам, Матвей Ионович, всем плохо.

Это, я так понимаю, в некотором роде равенство, когда плохо всем. Равенство в убожестве, что ненавижу. Равенство, которое делает людей самодовольными идиотами, равенство, которое не позволяет использовать редких судьбою ниспосланных шансов и устроиться получше. Родина там, где хорошо. Но…

Но это я так раньше думал в мнимой своей самодостаточности, в сладчайшей иллюзии самореализации. А на самом-то деле… На самом-то деле оказывается, что для нас, что для растений, все дело в географии, что есть вот географическая точка, где ты родился – вырос из семечка, точка, с присущим ей атмосферным давлением, силой тяготения и не менее важной силой отторжения, с неповторимыми магнитными завихрениями и рисунком созвездий, с особого плетения связями меж людьми, идущими от сердец. И если связи рвутся, если такая точка становится вдруг центром катаклизма и перестает существовать, а ты, хитрожопый, выжил, то до Великого Суда воспоминания станут твоим главным физиологическим отправлением, до Великого Суда ты будешь страдать фантомной болью.

А до поры, до трубного гласа, ищи себя на стороне, врастай, как сказано, своим прошлым в чужое настоящее, укореняйся больным побегом, питайся чужим, равнодушным к тебе солнцем и безвкусной водой. А вода нейдет впрок, капилляры сжимаются от страха и тоски, и ты чахнешь, бесплодный, проклиная обманщицу Фортуну. И приходишь к пониманию того, что есть на самом деле жизнь. А жизнь, как определено Мудрейшим, есть рябь сознания и приумножение скорби бытия. А жизнь, как сказано, есть суета во имя суеты. И нет чтобы мыслить, нет чтобы приумножать знания за книгою, нет чтобы блистательно, феерично фантазировать или молиться истово, глядя в небеса, так приходится покупать новые штаны, поскольку в нагоходцы не гожусь, поскольку старые с трудом застегиваю, ибо вдруг дороден стал. Воистину так и трижды аминь.

* * *

Михаил Муратович совсем немного и несколько картинно прихрамывал и опирался на трость. Со своей лакированной тростью красного дерева в серебряных инкрустациях, со своими холеными бакенбардами и английской обувью, он непостижимым образом вписывался в торжественно-парадное начало парка. Вернее, не вписывался, а придавал окружению свой собственный характер. И все вокруг, казалось, начинало картинно прихрамывать и силилось отрастить бакенбарды.

Елена Львовна, в пестрых шелках, не прикрывающих округлых коленей, в лаковых широконосых туфлях на толстеньких каблучках дивно смотрелась рядом с вальяжным мужем. Запах дорогих ее духов самоуверенно перебивал аромат чуть распустившейся ранней сирени. Они шли под руку вдоль пруда, отражающего весенние сумерки, на них обращали внимание, и Михаил Муратович, словно актер на сцене, будто бы не замечая публики, не мог не резонерствовать.

Обогнув пруд, двинулись по Центральной аллее, и надутая, досадующая на отца Юлька потянула Юру на боковую дорожку.

– Мама, – довольно громко крикнула она, чтобы вывести Елену Львовну из транса, в который та частенько впадала в последние годы, когда Михаил Муратович начинал «вещать», – мы пойдем к набережной, в Нескучный. Там, говорят, размыло берег – интересно посмотреть. Если вы с папой действительно намерены есть мороженое, то продают его вон там. Видишь голубой ящик и зонт? А мы с Юркой уже не маленькие, и у нас свои развлечения.

– Юлия, ты намекаешь, что мы с мамой впали в детство? – поднял бровь Михаил Муратович.

– Нет, папа. Но мне иногда кажется, что тебе этого очень бы хотелась, – надерзила Юлька-подросточек.

– М-да… Ради красного словца… – добродушно молвил Михаил Муратович, – но, с другой стороны, устами младенца…

– Нашел младенца, папочка, – тихо, так, что слышал только Юра, огрызнулась Юлька. – Иногда я начинаю понимать Ритку. Сбежать хочется из этого сиропа. Что за придурь вышагивать с палкой?! Воображала! Что он о себе воображает, а, Юрка? Пойдем быстрее.

Они уже удалялись, и быстро, почти рысью. И Юра ничего не имел против, он уже сто лет не оставался с Юлькой наедине, а подобное уединение с недавних пор стало для него насущной потребностью. Юлька ему ночами снилась, Юлька стала его звездой, единственной и несравненной. Но Юра хотел бы знать, что он значит для нее, и значит ли что-нибудь. Иногда ему казалось – да, он нужен, и ему рады, им, возмужавшим, любуются, его привечают, с ним с удовольствием беседуют о всяком-разном, что он способен волновать и вызывать чувственный трепет, пусть и тщательно скрываемый. Иногда же казалось, что он презираем, что он смешон, и глуп, и недостоин, и чужд, и… и ехал бы он в свою деревню, где ему, с его вкусами и манерами, с его неизбывной детской наивностью, с его примитивным прямолинейным интеллектом, с его везением в лото, самое-то место. Такая вот на исходе шестнадцати лет дается некоторым мука.

…Юлька шла быстро, чтобы чинные променады, а потом пестрое фанерное царство незатейливых развлечений и тем более уголок любителей крепленого пития поскорее остались позади. Юльке хотелось природы и уединения. С чего бы это вдруг? Юра боялся надеяться и был готов к очередному надувательству или розыгрышу. Народ редел, становилось все тише и тише, и вскоре они вышли к реке, почти незаметно оказавшись в Нескучном саду, но к самому берегу подходить не стали, позабыв о предлоге своего побега. Тем более что близ набережной топтались взрослые парочки и хозяева-собачники выгуливали своих очумелых по весне восточноевропейцев и догов, ньюфаундлендов и доберманов.

– Сориентировался? – сморщила нос Юлька, глядя, как Юра вертит головой. – Там Воробьевы горы, – махнула она рукой. – По набережной можно дойти до смотровой площадки. Ты Лужники сверху видал? Нет? Это впечатляет. Как-нибудь посмотрим. Но только не сегодня. Лучше пойдем побродим по лесу. Это же не парк, а целый лес. Лес чудес, а в лесу тропинки и много чего интересного. Пойдем для начала к пруду. Здесь поближе – Екатерининский пруд, где ротонда, а подальше – не знаю какой, забыла.

…Дубы и липы в молодой листве, пригорки и низинки, тенелюбивые цветики под деревьями, тропинки, тропинки, тропинки – сыроватые, ленивые и сонные, спуски-марши и мостики над оврагами, небо еще светлое, но уже не сияющее, закатный отблеск на облаках, сгущение теней. И Юлькино молчание, то насупленное, то насмешливое, то мечтательное, то такое, будто она тут сама по себе. Сама по себе колдунья в зачарованном лесу, своем собственном. Иногда встряхнет пережатыми заколкой у макушки черными кудрями, поведет черным глазом в сторону одурманенного ею путника и, разочарованная жалким его видом, сожмет губы в ниточку, передернет прямыми плечиками и зашагает дальше, в дебри, и все по кругу.

Наконец она остановилась и изрекла:

– Даже если мы заблудились, не страшно. Все, в общем, рядом. Куда-нибудь да выйдем. Если на Ленинский, то можно по прямой доехать до Крымского Вала, а там папина машина. Надеюсь, папа с мамой нас дождутся. Юрка, у тебя есть десять копеек на автобус? Хотя в такое время можно и зайцем, контролеров, скорее всего, уже нет. А холодно.

И Юре оказана была беспрецедентная милость, Юре было позволено набросить на колдуньины плечи свою куртку.

– Давай двигаться, – угнездившись в Юриной куртке, вдруг смиренно предложила Юлька и добавила что-то совсем невероятное: – Жаль, поздно приехали, и сказочка такая короткая.

И они отправились, вроде бы в обратную сторону, к местам цивилизованным. Вроде бы…

С Юльки, с домашней девушки, какой спрос, а Юра, вместо того чтобы быть настороже в темном парке, ликовал и нежился. Поэтому он забыл о том, что окружающий мир и порождения его очень часто бывают враждебны, и враждебны не вообще, а именно по отношению к вам конкретно. Одним словом, его инстинкт самосохранения дремал, как дремлет он у большинства остро счастливых людей, поэтому Юра спокойно и с некоторым даже воодушевлением отнесся к предложению Юльки уточнить дорогу у трех подвыпивших юных граждан, что брели, заплетая ноги и вяло переругиваясь, им навстречу, заняв дорожку по всей ширине.

Но дороги пьяные юнцы то ли не знали, то ли не пожелали объяснять. То ли забыли под впечатлением от Юлькиной звездной необыкновенности и выразили это впечатление пусть и бранными междометиями и разнузданными телодвижениями, но весьма отчетливо. Юлька им срочно понадобилась, это было ясно. А Юра, судя по всему, оказался лишним, и ему в грубой форме предложено было убираться прочь, пока цел и невредим. А к папе с мамой девочку они сами проводят после того, как с ней немножко поиграют во взрослых вот за этими кустиками. Девочка ведь не против? Хорошие девочки никогда не бывают против. А плохих девочек учат.

Юра никогда не дрался со шпаной, даже с хиловатой генераловской. Что, однако, не мешало ему, сначала с подачи родителей, а потом и вполне самостоятельно относиться к хулиганствующим существам с брезгливостью и – правда неосознанно – свысока, по-княжески. И был бы он за такое свое отношение неоднократно учен, бит, если бы генераловская шпана в родном поселке не проявляла себя почти что платонически, опасаясь родительских ремней и участкового инспектора, а всерьез самоутверждаться ездила в Тетерин. Но учен Юра не был, испугаться не успел, но успел преисполниться презрения, положенного настоящему герою, и вместо того, чтобы благоразумно бежать, увлекая за собой Юльку, что давало все шансы не доводить дела до безобразия, он оттолкнул ее, отбросил за спину, заслоняя собой, и принял исходную стойку самбиста, как на занятиях в спортзале.

Им было, понимаете ли, смешно: один против троих, таких взрослых и смелых. Расхлябанные фигуры, не торопясь, обтекали Юру с флангов, руки в карманах, сквозь зубы – насмешка пополам со слюнями. Юра следил за всеми троими сразу так, как учил тренер, – рассеянным взглядом, и знал, что сейчас слева последует подножка, а правую руку его перехватят и сделают попытку удара под дых. Подножки он без труда избежал, отступив на полшага. Захват допустил, но лишь для того, чтобы показать, насколько легко он может избавиться от захвата: плавным движением влево вверх, как учили, как отрабатывалось, и вот правая рука уже освобождена, и обеими руками перехвачена левая противника, и дальше – не упустить бы, выворачивая татуированную клешню, прикрывая локтем своей левой солнечное сплетение.

И закрутилось, все быстрее и быстрее. И вот тот, что был справа, уже корчится на земле, ругаясь и сипло воя, – это больно, когда выворачивают руку. Теперь быстрый шаг вперед влево, левое предплечье – навстречу летящему кулаку, обвод, перехват… А там, оказывается, и ножик был – короткая, с упором, бандитская самоделка. Ну погоди ж ты – никакого джентльменства не может быть по отношению к этой мрази! Обвод, перехват локтя, зажим и – резко назад, ломая сустав. Но на это нет времени и, честно говоря, сил. Развернуть его навстречу третьему, под кулак, под его дикую гадюжью ненависть, толкнуть навстречу. Опа! Вот так встреча! Оба валятся. Пьянь неуклюжая!!! И ругань до небес, хриплая, косноязычная, истеричная ругань. И сквозь ругань и вой – снизу взлетает темное стальное жало. И опять, как учили, кисти скрестить, отбить… нет, не так, ногой его куда попало, потому что уже не осталось времени перехватывать и выворачивать руку, потому что их трое, и они злы и пьяны и уже поняли, что все всерьез, не игра, и будут бить, ослепленные яростью, беспощадно, до смерти. Юлька… Кричит. Где же Юлька? Ей бы убежать…

Юра оглянулся на мгновенье, и не увидел ее, и пропустил первый удар. Попали в плечо, в сустав, случайно, конечно. На несколько секунд он перестал чувствовать левую руку, но локтем правой кому-то чувствительно попал, судя по визгу. Потом вдруг в руке оказалась палка, и вспомнилось Юлькино фехтование (ею-то уже заброшенное ради танцев). Выпад… Укол? Наотмашь. Попал? Выпад. Мимо. Потому что ничего не видно, глаза заливает. Что?.. Кровь? Когда же его?.. Когда же? И все так быстро… Быстро… Голова кружится…

Юра падал, проваливался в вязкую темноту и не видел, как снизу, с той стороны овражка, через мостик спешит помощь: милиционер со свистком, ничуть не прихрамывающий Михаил Муратович, вооруженный тростью, и Елена Львовна на толстеньких каблучках, ведомые Юлькой…

…Юлька не пожелала выходить из операционной, когда Юре накладывали швы на рану надо лбом, почти скандал устроила, и измученный суточным дежурством хирург махнул рукой и велел ей только сидеть в углу и молчать.

Потом, в отдельной палате, которая нашлась, поскольку рядом был Михаил Муратович, Юлька сидела рядом, гладила забинтованную Юрину голову, тряслась от пережитого, бормотала что-то нежное – совсем не Юлькино, Юлька таких слов и не знала. А когда Юра прикрыл глаза, сдаваясь перед головокружением и снотворным зельем, он почувствовал теплые губы на своих губах и, засыпая, велел себе не забыть об этом.

Хроника моего возвращения

– …ты стал моим героем. Юрка, ты хоть раз дрался с тех пор?

– Пришлось два-три раза. В «санатории» под Можайском.

– Извини, я – дура. Конечно же. Там ведь никак без драки. Не даю тебе забыть. А сама все время забываю. Как чужой сон, кем-то рассказанный.

Забыть? Почему-то считается, что все хотят забыть. Я – не хочу и даже не пытаюсь. Я даже боюсь забыть. Ампутация памяти – это не менее страшно, чем ампутация конечности, чем потеря слуха или зрения. Я боюсь беспамятной неполноценности и, смею надеяться, помню все, что со мной когда-либо случилось. И уж точно помню все, имеющее значение. Например, Юлькин поцелуй в больнице, когда я уходил в небытие, а вернулся совсем другим – к ней.

…Мы оба перед огромным зеркалом в холле люксового заведения под названием «Дольче Лючия». Юлька поправляет у щек перекрученные черно-лаковые локоны. Она в черно-синем, струящемся – «от Живанши», как мне было сказано. У талии красиво измятый шелковый цветок, на шее – сапфир в платине. Я бы хотел дарить ей драгоценности, она умеет их носить без кичливости, очень естественно, как цветок росу. Сбудется ли?..

– Юра, что-то не то. То есть все прекрасно: черное без излишних затей, белое – это твое, всегда было твоим, и даже причесали тебя изумительно, как человека, а не как манекен, но… Погоди минутку, я подумаю. Ну конечно же! Галстук! Снимай сейчас же это безобразие! Глаза б мои не глядели!

– А чем он плох? И, Юлька, ты же сама выбирала.

– Тем он плох, что тебе не нужен. Вообще не нужен. А теперь расстегни воротник. Нет, только одну пуговку на стойке… Вот теперь ты тот самый студент, от которого у девчонок кружилась голова и перехватывало дыхание.

– Что за ерунда, Юлька? А меня, вообще-то, пустят в таком богемном виде на эту… на ассамблею?

– Ага. Более того, я уверена, что ты сегодня же станешь законодателем нового стиля в одежде.

– В чем новизна-то?

– А в том, что не-гламур. Неограндж. Или что-нибудь в этом роде. Они быстренько придумают, как назвать. И попытаются перенять, бездари, обезьяны. Но мы-то будем знать, что это твое, экс-клю-зив-ное! Неподражаемое. И возьми деньги, Юра. Почему обо всем должна думать я? Если все-таки решишься играть, сразу обменяешь на фишки. Ставить наличность непристойно, дурной тон. Но не меняй сразу все, это тоже этикет. Если не хватит фишек, тебе их наменяет специальный человек – манираннер, сбегает в кассу. Не бойся, его контролируют. И не будь излишне вежлив с менеджером, если вдруг придется с ним общаться. Он хотя и фигура в казино, но все же обслуга. То же касается и девочек-хостесс, которые встречают гостей… Но сегодня, скорее всего, нас встретит Старая Кобра, Андроново приобретение. Его референтша, секретарша, бухгалтерша – одним словом, мастерица на все руки. Обалденная старушенция! Прирожденная тиранию! Иногда она даже садится дилером за стол, старая перечница. Ну, это зрелище не для слабонервных! Не вздумай садиться с ней играть, Юрка!

– Она что, шулерша?

– Вряд ли. Просто давит на психику – гипнотизирует змеиным взглядом, шуршит чешуей – и виртуозно блефует. И, понятно, выигрывает – в пользу Андрона. Естественно, что и ей перепадает.

– Между прочим, забыл спросить: в чем это вы с Андроном товарищи по несчастью? Ты обмолвилась утром.

– Я-а-а?! Я так сказала? Тебе приснилось. Мы просто приятели. Один возраст, сходный образ мыслей, совпадение психологических типов, отсюда взаимопонимание. Я ему звонила, что мы сегодня обязательно приедем. Хочу тебя с ним познакомить. Идем, наконец, в машину.

Юлька, ты пудришь мне мозги. Я слышал то, что слышал. Я пока что в здравом уме и легко прочитываю твою мимику. А еще раньше, еще когда приехал, я от тебя же слышал, что Андрон твой – жертва шантажа. И еще тогда я почти уверился, что и ты тоже. И мне это не нравится, более того, я почти уверен в том, что мне известен повод для шантажа. Может быть, их и много, поводов, ты ведь далеко не безобидная шалунья, Юлька, но мне известен один, и очень серьезный. И так уж сложилось (не могло не сложиться), что я считаю себя твоим соучастником в…

– Юрка, приехали. Вылезай. И подай даме руку после того, как Никита Спартакович откроет дверь авто. Гляди-ка! Даже не Кобра! Сам!

Поцелуй руки, поцелуй в щеку, как будто и не олимпийское божество, а простой смертный казинщик. Пожатие руки.

– Приятно познакомиться с вами, Юрий… Алексеевич? Отчество обязательно? Нет? Я очень рад. Называйте меня Андроном. Юленька много рассказывала о вас, заинтриговала. Будете играть или просто отдохнете?

– Хочу попытаться сыграть.

– Карты? Отлично. Я сразу так и понял. Я, пожалуй, сегодня тоже сыграю, хотя это и вопреки неписаным законам. Выступлю в роли крупье, мне такое поименование нравится больше, чем «дилер». Между прочим, вы азартны, Юрий?

– Нисколько.

– Я в шоке. Что же тогда?

– Детская страсть к цветным картинкам.

– А-а, понимаю! Мистика, магическое воздействие различных сочетаний. Все это вырабатывалось веками. Загадочная символика, которая с годами становится все лаконичнее, абстрактнее. Что это, по-вашему, означает? А то, что карточная символика угнездилась уже в святая святых, где-то на генетическом уровне, нашла свое место в спирали ДНК. Вы читаете карты?

– Я ведь не гадалка, Андрон.

– Ну да. Ну да. А знаете, это роковое заблуждение… ну, по поводу гадания. Гадание – та же игра, тот же блеф, гадалка – посредник, крупье в казино Самого. Если при гадании расклад благоприятный, выиграли вы. Если нет, то… Как вы думаете, кто? Владелец казино, некий не называемый к ночи оракул. Оракул не предсказатель, он игрок. Вы проиграли и попадаете к нему в зависимость, стараясь силой препятствовать обстоятельствам, творя несообразное, лишь бы отыграться, лишь бы сорвать банк. Случалось с вами такое?

– Мне никогда не гадали.

– Ну во-о-от! Не разочаровывайте меня. Юленька, тяжелый случай ваш супруг. Не азартен, к гаданьям равнодушен… Боюсь, Юрий, что все же вы сами себя не знаете. Но играть-то будете, Юрий Алексеевич?

– Играть буду.

– Значит, расчет?

– Запрещается?

– Ну что вы, что вы! Это даже интересно. Может быть, сразу и начнем? Юленька, как вы?

– Потом подойду посмотреть.

Юлька бросает меня, уплывает в глубину «Храма», так называется заведение Парвениди. Там мелькают знакомые телевизионные лица, пестреют одежды, сверкают каменья, смешиваются ароматы драгоценных парфюмов. Адская смесь. Андрон провожает меня к столу и садится на место крупье. К нам присоединяются трое. Нас представляют друг другу, но я тут же забываю имена партнеров, как только получаю при сдаче трех дам: даму пик, даму треф (Юлька, это ты, помоги же), даму бубен – и еще десятку червей и джокера. Дамы – это тройка, одна из значащих комбинаций. Плюс джокер. Каре… Ну и ну. Такого никогда еще со мной не случалось. Можно сразу и раскрывать, но… рука не поднимается почему-то. Рискнуть? О да. Если повезет, если я не ошибусь и нервы выдержат… А вдруг покер – о чем боюсь и думать из суеверия.

Интересно, что получил толстый восточный человек, что слева от меня? Он делает ставку и сразу очень высокую – двадцать тысяч. Это, кажется, Юлька говорила, тоже не слишком прилично, начинать с такой суммы. Или нет? Ну ладно. Игра пошла. Оказывается, я азартен, да еще и суеверен…

Крупье, Андрон, сбрасывает восьмерку треф, восточный человек, которого (вспомнил! Он поп-звезда!) называют Султаном, сбрасывает трефового валета, сухой блондин средних лет справа – короля бубен, а я – свою червовую десятку. Все прикупают. Еще бы! Я не чувствую рук и глазам не верю. Потому что мне пришла дама червей. Теперь очень осторожно… Еще три круга, и ставки все время повышаются. Я холоден, я не верю. Не верю.

– Откроем карты и сравним расклады, господа! – провозглашает Андрон. Он здесь повелитель, он имеет право здесь командовать и никого не тянул садиться с ним за один стол. Но почему он, супермастер, остановился на такой убогой комбинации? Всего-то пара из четверок, бубновой и пик. У толстого Султана с голосом евнуха – стрит из семерки пик, бубнового валета, десятки пик, девятки пик и восьмерки червей – весьма неплохо. У сухого блондина – каре, четыре пятерки и шестерка бубен. Его близко поставленные глаза сейчас, кажется, уйдут под самую переносицу. Все смотрят на меня: Андрон – с ироническим ободрением, Султан – свысока, блондин – двустволкой. Я медленно открываю. Четыре дамы и джокер. Фантастика! Покер, господа.

– Покер, господа! – провозглашает Андрон. Далеко не бесстрастно, как положено крупье, а торжественно и громко, так, будто бы конферансье объявляет выход любимца публики. Мне почему-то думается, что это немного оскорбительно. – Выигрыш господина Мареева составляет полмиллиона рублей. Поздравляю, Юрий.

Вот так, уважаемая Юлия Михайловна. Я, конечно, не миллионщик, но кое-какое состояние у меня теперь тоже есть. И я подарю вам изумруды – желаете, дражайшая супруга?

Я в упоении, но меня не оставляет чувство, что все подстроено. Я видел, как они весело переглядываются, Юлька и Андрон.

Что-то Парвениди такое сказал, когда подносили шампанское за счет заведения… От эйфории и следа не остается. Что-то такое он сказал, что испортило настроение и Юльке. Потом соображу, что именно. А сейчас…

Сейчас настроение мое совсем падает, потому что замечаю я некую фигуру вида убого театрального – в черном паричке, со злодейскими усами и с пиратской серьгой в ухе. Стало быть, сам Пипа Горшков пожаловал в Андроновы пенаты. И вот он любезнейшим образом раскланивается с супругой моей Юлией Михайловной, и от лукавого веселья ее не остается и следа. Он, вижу, кивает ей особым образом, явно подавая знак, и Юлька моя, сильная и гордая, идет за ним, как на цепочке. А я следом, стараясь оставаться незамеченным, что не так и трудно в помещении, где есть колонны и немало народу.

Они останавливаются у арочного свода, ведущего в комнату отдыха, я – за толстой колонной. И слушаю, шпионю.

– Забываете о сроках, уважаемая Юлия Михайловна, – шипит мерзавец. – Почему я каждый раз должен напоминать? Неужели вы так беспамятны? И уж пожалуйста, не насмехайтесь надо мною, как в прошлый раз, если не желаете неприятностей. Цифра с тремя нулями, будто я на паперти побираюсь! Как вам такое в голову взбрело?

Юлька не отвечает, резко разворачивается, протискивается к близрасположенному рулеточному полю. Вопреки своим заверениям о неприятии рулетки что-то ставит, на черное, как я слышу из своего убежища. Проигрывает – ведь рулетка не у нее на коленях. Проигрывает мелочь – тысяч пять. Оборачивается, кивает мне. С Парвениди не прощаемся. Едем домой.

Придется мне кое над чем хорошенько поразмыслить.

* * *

– Если бы у меня было пять тысяч рублей, – шептала Юре немножко пьяная Людмила, накрутившая по случаю праздника пламенные локоны, – я бы купила себе кольцо с изумрудом и серьги. Изумруд – мой камень, потому что у меня день рождения в мае.

О дне рождения Людмилы Юра все-таки помнил и даже поздравлял ее два раза за время своего отсутствия, посылал открытки с красочными фотографическими букетиками. Заставлял себя это сделать, так как мама в письмах постоянно передавала приветы от Людмилы, после того как та, отчаявшись, видимо, получить от Юры ответ, перестала писать ему сама.

Юра за два года совсем забыл, какими бывают деревенские посиделки с гостями. В доме места на всех не хватило бы, поэтому во дворе, общем с соседями, поставили, тесно сдвинув, два больших стола, один повыше и поуже, другой пониже и пошире. Столы накрыли чистыми простынями и уставили напитками, мисками с несложными салатами, с соленьями, с помидорчиками-огурчиками и тарелками с привезенными Юрой из Москвы деликатесами, которые в подарок собрала, понятно, от щедрот своих Елена Львовна. Бабушка Нина приготовила жбан окрошки из собственного кваса на хлебных корочках и наварила картошки – две огромные кастрюли, а мама Ирина Владимировна подала свои фирменные голубцы со сметанной подливкой. Сладкие гостинцы приносили приглашенные в гости соседи: так было принято – приходить не с пустыми руками. Поэтому на столе были и варенья, и сладкие пирожки, и вишневая наливка для подросших детей, и конфеты на случай, если на шум веселья, на аппетитные запахи вдруг забежит какой-нибудь босоногий каникулярный сорванец или шустрая сладкоежка барышня самого нежного возраста.

Гостей, соседей и немногочисленных подружек Ирины Владимировны созвали по случаю Юриного приезда. Юра приехал уже студентом. Он вполне успешно сдал экзамены и поступил в МГИМО на факультет международных отношений. И теперь, в августе, Юра по настоятельной просьбе Ирины Владимировны ненадолго вернулся в Генералово – навестить родных и провести здесь остаток лета.

– Ты, Юрочка, конечно, совсем взрослый, – говорила она, – и самостоятельный, но я живу тем, что мой сын меня помнит и любит. Но женщины меняются в разлуке, что матери, что возлюбленные. Чем дольше разлука, тем больше меняются. Бывает, до неузнаваемости.

– Ты ни капли не постарела, мама, – отвечал Юра и нисколько не лицемерил. Он был рад встрече, рад, как и сам не ожидал.

– Дело не в том, что мы стареем, Юрочка. Дело в том, что мы – я, папа, бабушка – меняемся. Меняемся в твоих глазах, потому что, взрослея, меняешься ты сам и твой взгляд на жизнь, твоя оценка окружающих. Но чем короче разлука, тем привычнее мы друг другу, и я не хочу, чтобы ты отвык, чтобы ты стал относиться ко мне… критичнее. Матери, представь, эгоистичны по-своему.

– Мама, не философствуй, пожалуйста, – улыбался Юра, – а то ты становишься похожа на Михаила Муратовича.

– Неужели милейший Микуша стал тебя раздражать? Что за ирония, Юра? – лукаво усмехалась Ирина Владимировна.

– Никакой иронии и никакого раздражения, мама. Мы в прекрасных отношениях, вот только…

– Вот только?..

– Вот только лучше бы ему книжку написать, все бы и читали. В свободное время читали. Ведь и погулять хочется, и в кино сходить, а не только слушать Михаила Муратовича.

– Погулять и в кино сходить не с Юленькой ли? Наверное, выросла и похорошела, а такая была голенастая чертовочка!

– Выросла и похорошела, но по-прежнему чертовочка. Танцует диско, это такой модный танцевальный стиль. Светомузыка, лазеры… Очень динамично. Тебе бы понравилось. И почему бы мне не сходить с ней в кино?!

– Юрка! Тебя не узнать! Ты и говорить стал совсем по-другому! – восхищалась Ирина Владимировна. – Совсем избавился от нашего ленивого протяжного акцента и неряшливой, непредсказуемой интонации в конце фразы. Чистая московская речь. И немножко огрызаешься, а? А как же Людмила?

– А что – Людмила? – слегка пожал плечами Юра, вильнул взглядом, но ухитрился почти не покраснеть.

– Ничего, просто я тебя немножко поддразниваю. Все в порядке вещей, и мальчики есть мальчики. «Первая любовь – последняя игрушка». Не знаю, есть ли девушка, не записавшая себе в альбом этот ужасный афоризм. В мое время таких девушек, кажется, не было. А Людмилу ты увидишь среди сегодняшних гостей. Она, между прочим, поступила в тетеринский педагогический институт на иняз. Всегда хорошо училась. Не забудь хотя бы поздравить девушку.

– Она тоже выросла и похорошела? – съехидничал Юра в попытке скрыть неловкость. Он и сам не знал, хочет ли видеть школьную подружку, хочет ли, чтобы она видела его.

– Не скажу, что нет, но слишком ярко красит волосы, просто пламя бушующее! А ты не ершись, не ершись, коварный изменник.

Юру и Людмилу, самых молодых за столом, посадили рядом, и Юре поневоле пришлось ухаживать за Людмилой, втягивать в разговор ее, смущенную, ищущую спасения в книжной гордости и в замученных, замусоленных, спотыкающихся чужих словах. А Юра и сам не замечал, насколько стал учен манерам, насколько раскованно и ловко ведет беседу, насколько легко ему, начинающему дипломату, удается скрывать свое собственное смущение.

Но из графинчика мутноватого стекла в стаканы Людмилы и Юры лилось домашнее вишневое вино, щеки их пламенели от крепковатой наливки и сухого жара августовского вечера, и сердца тонули и захлебывались в оттаявшей памяти…

Быстро темнело, и закат оплывал, отступал к горизонту, но, поскольку праздник удался и никому не хотелось расходиться, зажгли пропылившиеся в сарае фонари и керосиновые лампы, долили стаканы, и бабушка Нина затянула непременную на посиделках песню про пароход и соблазнителя капитана. Песню подхватили, и вслед удаляющимся рука об руку в сторону речки Генераловки Юре и Людмиле доносилось знакомое и навязшее в зубах с раннего детства:

Ой-ей-ей, в глазах туман,

Кружится голова-а-а!..

Едва стою я на ногах,

А я ведь не пьяна-а-а!

– «Ой-ей-ей, в глазах туман, кружится голова-а-а!..» – тихо-тихо и очень фальшиво, не своим писклявым голосом напела Людмила и теснее прижалась к Юриному плечу. – Давай приляжем, Юрка. Голова, правда, что-то кружится. Трава сухая, земля горячая. Цикады поют тревожно. Есть у вас в Москве цикады?

– Ни одной, – хрипло, не узнавая собственного голоса, ответил Юра. – То есть… Не знаю я, Людка…

– А и ну их. Пропади они. Надоели, нечисть. Слышишь, как пахнет трава? – шептала Людмила.

Сладость высушенных летним солнцем диких злаков и полынная горечь. Но Юра чувствовал лишь запах вишневого вина и Людмилиных волос, умащенных каким-то приворотным зельем из богатого тетеринского универмага, и действовало это зелье почище иных парижских парфюмерных изысков, отшибало разум, заставляло вытворять бог знает что. И свершилось невероятное, непозволительное, наказуемое, болезненное и прекрасное. Божественное.

Накатил запах степных трав и речной воды, повисла священная тишина, распахнулось бездонное широко дышащее живое небо, черным-черное над самой головой. А по горизонту дотлевала, изнемогая, тускнея, узкая-узкая ровная красная закатная лента…

* * *

За неделю до сентября Юру провожали всей семьей, пришли и учительши, подружки Ирины Владимировны, поэтому нежного прощания с признаниями и обещаниями не получилось. Алексей Николаевич, наделенный железнодорожной властью, остановил проходящий через Генералово поезд, знакомый проводник помог поднять с низкой платформы в тамбур чемодан, и не до нежных прощаний было за четвертьминутную остановку, которую мог позволить себе машинист поезда. Но непохоже было, что Юра так уж жаждет нежностей. Его ждала Москва и московские девушки – великолепные птички в синей фирменной джинсе и нежной замше, стриженные под Мирей Матье или Рафаэллу Карру. Его ждала Москва, и общество интересных и влиятельных людей, и учеба в невероятно престижном институте на проспекте Вернадского, в институте, о котором в Генералове могли говорить лишь восторженным и завистливым шепотом, будто это и не институт, а райские кущи.

Юра помахал с подножки, и поезд, набирая ход, понес его на север, к рубежу его памяти – к Оке. А Людмила, проплакав остаток дня и всю ночь, измучив слезами глаза и сердечко, наутро перелистала свой затрепанный школьный альбомчик с мудрыми мыслями и цитатами, нашла подходящее к случаю изречение и побежала на почту давать телеграмму Юре на адрес школы-пансионата, чтобы он прочитал сразу, как только приедет.

«Я – женщина, и, значит, я – рабыня, познавшая соленый вкус обид. Я – женщина, и, значит, я – пустыня, которая тебя испепелит…» – торопливо писала Людмила на почтовом бланке.

Почтарша Галина Федоровна такую телеграмму принять отказалась. Людмилу, пристыдив, выгнала и пообещала все рассказать ее матери, если девушка не перестанет дурить. И поскольку не было у Галины Федоровны профессиональной привычки держать рот на замке, она, по деревенской бабьей привычке домыслив то, что не было ей достоверно известно, ославила девушку – не со зла вовсе, а потому что к слову пришлось в праздной ежевечерней болтовне с соседкой.

Усталая и равнодушная к жизни мать, которая страдала неявно выраженной формой психического заболевания, то ли чем-то вроде депрессии, утрамбовавшейся за годы и годы, то ли пассивным неприятием окружающего мира, не могла защитить Людмилу. Обратиться к Ирине Владимировне у девушки не хватило духу, тем более что на страже стояла непреклонная Юрина бабушка Нина Ивановна.

И в душе Людмилы, на которую теперь в Генералове только ленивый пальцем не показывал и только ленивый не лез под юбку, злобно оскорбляясь непременным грубым отказом, зрело пагубное решение.

Превратности судьбы, кривые отраженья…

Он говорил: что ж такого, что дьявол? Пусть и дьявол тебе названый супруг – не бойся, он такой, какой есть. Ведь он не хочет тебе зла. Он желает зла тому, кто его изгнал, из гнезда вытолкнул, низверг… Он говорил: выбирай, здесь, на земле, на дневной поверхности, ты можешь выбирать. И не особенно стремись туда, за грань, в бесконечность, там ты будешь отвечать за свой выбор, и приговор тебе будет – виновна, другого и быть не может, другого и не бывает. Он говорил: я не могу заставить тебя верить, не верь, если нет воли верить. Но – мыслить мысли. Размышляй, не доверяя, – это тебе проще всего. Забудь о бесконечности, пока не веришь. Забудь о своем отражении в ней.

Я верила только ему, но теперь, по размышлении, знаю: ничто не бесконечно, даже душа. Моей – больше нет, искурилась тошной дурью. Больше нет, поэтому не страшно, поэтому и отвечать за выбор не придется… Мне пора.

Предсмертная записка Маргариты Мистуловой

Хроника моего возвращения

Дача на Николиной Горе теперь заброшена, заснежена, и я тоскую по ней, во сне вижу облетевшие осенние березы, мне снится запах лесной прели и костра. Я и не знал, что могут сниться запахи. Остро сниться. Где-то мой приятель-бродяга Вася, не пожелавший поехать со мною в город? Он мне руки исцарапал в кровь и даже злобно взвыл, когда я попытался взять его в машину, и удрал через забор, весь взъерошенный и возмущенный. В общем, он прав. Я теперь сижу в четырех стенах, и мне здесь не нравится.

Здесь был какой-то цех, токарный, что ли. Стены толщиной метра в полтора, если не больше, из тяжелого плотного старинного кирпича, и каждый кирпич с вдавленной подковой – клеймом. Знаю, потому что один такой лежит у нас сбоку от крыльца, за кадкой с кипарисом – «на счастье», господи прости.

Юлька моя выбрала, мягко говоря, странное место для гнезда. Очень модное и дорогое, но – странное. Один из заводских флигелей, краснокирпичный двухэтажный дом с грубым фестончатым кирпичным же узором по фасаду и со стеклянным куполом мансарды, который поддерживают стальные ажурные арочные опоры. Что-то вроде старинного вокзала в миниатюре, а не мансарда. Однако в мансарде теперь у нас так называемая комната отдыха – парча и бархат, кажется, под византийский стиль, кресла, диваны, ковры, и Юльке нравится меня здесь соблазнять. А прямо под стеклянной крышей – зимний сад с маленьким каменным бассейном-фонтанчиком и с дурацкими пальмами, переплетенными в толстые косы бамбуками, жирными фикусами и гораздо более симпатичными мне мелколиственными суховатыми кустарниками, которые сейчас цветут невзрачным белым цветом и слегка пахнут вереском.

Старинный металлоделательный завод в известные времена оказался не нужен, был закрыт, обворован и начал было превращаться в руины. Но кто-то умный и расторопный задешево скупил эти груды старого кирпича и ржавеющего железа и наскоро переделал под жилые коттеджи, оснастив помещения лишь никчемными – на четверть шага – французскими балкончиками под окнами, каминами и современной канализацией. «Отделка – на ваш вкус» – так гласила реклама, что, понятно, следовало читать: «Продаем голые стены», но – цены были бешеные даже и по финансово бесстыдным нынешним временам. Тем не менее домики и два длинных корпуса, по восемь квартир в каждом, то есть всю немаленькую заводскую территорию почти на самом берегу Яузы, раскупили моментально, чуть не за две недели. И Юлька не перестает гордиться тем, что успела в числе первых и выбрала один из лучших флигелей с окнами на юго-восток, лишь отчасти заслоненными молодыми липами.

Теперь здесь, после всех преобразований, вылизанный плитчатый двор, навесы для автомобилей и закрытые теплые гаражи, увитые голыми сейчас плетями чего-то лианоподобного с волокнистой корой; низкие загородки вокруг заснеженных газонов; официозного вида голубые елки и еще какие-то деревца, все с чахлыми кронами в проводах новогодней иллюминации, мерцающей по ночам. А летом здесь, должно быть, пестреют клумбы вокруг нарочито старомодной серокаменной фонтанной чаши. Как показатель светскости и даже новорожденного аристократизма, у каждого крыльца черно-зеленые веретенца карликовых кипарисов в кадках, сейчас, в холода, – под стеклянными колпаками. Старые высокие заводские стены подновлены, увенчаны изящным стрельчатым чугуном вместо традиционной колючей проволоки, а у новых вычурных ворот – будка охранника. И засел там подлый жирный подхалим – вертухай с автоматом и рацией.

Глаза б мои не смотрели. Потому что ровным счетом никакой ностальгии по местам не столь отдаленным я не испытываю. Юлька, ты всегда была бестактна, мягко говоря. Как ты могла подумать, что мне может понравиться такого рода кирпично-чугунное роскошество? Хотя… Я несправедлив. С чего бы ей думать о моих мнемонических ассоциациях? Ей понравилось, увлеклась, как всегда позволяла себе увлекаться, и купила. Три этажа, четыре царских спальни, две совершенно нескромные по размерам гостиные и столовая им под стать; библиотека, она же – кинотеатр; кабинет Ее величества, оснащенный всевозможной электроникой, в которой Ее величество только путается; ванные, отделанные натуральным камнем и в позолоте, повсюду ковры, какие-то удивительно ровные и ясные зеркала, светильники, дающие мягкий свет, и – тишина.

Тишина за толстыми стенами. Но в тишине с недавних пор слышится мне холодный и злой металлический лязг, хриплая ругань полуголых потных и грязных человеческих существ, видится тусклый красный свет и в этом страшном давящем свете – перекошенные, яростные беззубые морды, тупые, испитые, неистово празднующие чужую боль… Откуда они только лезут? Лезут и лезут. Пропади оно все пропадом, Юлька! Я здесь ума решусь, среди заводских привидений! Их все больше и больше, просто интервенция какая-то, спасу нет.

Вот и Ритуся теперь тоже привидением является в больницу к Елене Львовне, в ее отдельную благоустроенную палату в маленьком и очень дорогом сумасшедшем доме в одном из пригородных парков. Я вполне готов поверить, что это не бредовое видение, а все на самом деле. Беспутная Ритуся приходит прощаться и, может быть, просить прощения, на свой независимый манер, в часы, когда ей удобнее, то есть в самые неподходящие. Бывает, что прямо в процедурную. Елене Львовне пришлось опознавать останки, и она сошла с ума, когда увидела то, что осталось от Ритуси, выбросившейся из поднебесного окна высотки на Котельнической. Мы с Юлькой вдвоем хоронили Ритусю, под музыку (под традиционный моцартовский реквием, само собой) сжигали в роскошном лаковом гробу с посеребренными ручками, который нельзя было открывать, чтобы попрощаться.

Юлька положила пышные пунцовые розы на гроб и сказала, что нелепо провожать Ритусю цветами, земным даром, что Ритуся давно уже там, на обочине нашего благословенного серпантина – пути нашего общего, или еще дальше, чем на обочине, куда стала уходить чуть не в детстве. Куда ее взяли да увели. И с нашей точки зрения, с нашей колокольни, ум ее не был здрав десятилетиями. Поэтому понять ту записку, прощальную, с выведенными красным фломастером местоимениями, которую она оставила, не то чтобы невозможно, но – и пытаться не стоит. И удивления достойно, как она, в сумрачном своем уединении последних недель, в своем невидении, невосприятии земных реалий, оказалась способна написать хоть что-то мало-мальски связное и чуть ли не поэтическое.

– …и будет ей такая эпитафия: «Забудь о бесконечности, пока не веришь. Забудь о своем отражении в ней». Пока не веришь. Честное слово, закажу такую надпись на камне. А… зеркало можно будет вмонтировать, как ты думаешь?

– За деньги-то? Но вот вопрос: ты бы хотела отражаться в чужом могильном камне, а?

– М-да… Ты прав: чертовщина получается. И обязательно кто-нибудь разобьет… Ужасно видеть кого-то своим отражением. Обязательно кто-нибудь из двоих разобьет. Кто первый очнется. Я сейчас о любви говорю. Кое-кто не переживает, как Ритуся. Многие расстаются в ненависти. Кто-то способен смириться, но потом всю жизнь мазохистски выковыривает из-под кожи осколки. А кто-то плюет на иллюзии и сам не понимает, что счастлив. Юрка?..

У меня язык не поворачивается дать ей тот ответ, которого она ожидает. Поэтому я спрашиваю:

– Кто же такой все-таки он? Вы так и не узнали? Не дьявол же, в самом деле, как в записке.

– Если и дьявол, то, судя по маминым догадкам и обмолвкам, в самой своей жалкой ипостаси, – сквозь слезы усмехается Юлька. – Папа совершенно точно знал кто, но не говорил, старый темнила. Вопрос: почему? А теперь его уже не спросишь. Мне кажется, что папа в какой-то момент пожертвовал Риткой. Такое у меня чувство. Во имя чего, не знаю. Боюсь догадываться. Ритка – мамино наказанье за что-то, чего я не знаю. Я, должно быть, стала наказаньем папиным. За Ритку.

Мы поминали Ритусю водкой на Котельнической, как и хоронили, только вдвоем. Юлька пила, немножко плакала, и безумно нравилась мне такой, не блестящей, не опрятной, совсем без грима, некрасиво ссутулившейся над столом с небрежно подобранной и как попало разложенной закуской. Юлька безостановочно говорила, наверное от нервов, и много врала сама себе, будто картину писала в заданном колорите, по памяти, а память подводила. Юлькина память очень своевольна, это память настроения.

– С Риткой мы никогда не дружили, не любили друг друга, как чужие. Ты знаешь, какой она была невозможной, хуже врагини. Так что и плакать нечего. Но почему слезы? Маму жалко? Может, поэтому? Или потому что жизнь может оказаться настолько же напрасной, как у Ритуси? Она ведь и не жила, а как-то так – все время где-то сбоку от жизни, все мимо колеи, по каким-то норам. Разве что в розовом детстве… Это страшно, Юрка. И я, мне кажется, знаю, почему так. Ее лишили соблазнов. Когда соблазнов много, то, в общем, с человеком все в порядке, он хочет жить, чего-то добивается, куда-то стремится, пусть суета, но жизнь. А у нее остался лишь один соблазн – подземелье, то ли жизнь, то ли смерть. Вот именно: соблазн смерти, соблазн узнать, что там за чертой… Научные изыскания так называемые, о господи! И ведь все бесполезно и напрасно, она же не вернется, чтобы рассказать.

Ритуся ушла, и наш с Юлькой разлад вроде бы и рассосался с ее уходом. Показался слишком мелким, как это чаще всего и бывает, когда хороним. А разлад случился после той истории, когда я, так сказать, сорвал банк в казино, когда мне показалось, что мой шальной выигрыш в покер был подстроен. Четыре дамы и джокер! Такое покерное сочетание и в счастливом сне присниться не может! И ни один умный шулер не решится в первой же игре, пока все еще внимательны, на такой расклад – никто не поверит в честную игру, так мне кажется. Андрон Парвениди спекулировал на том, что новичкам якобы везет. И если верить приметам, везет также и тем, кого перед игрой пометила птичка. По завершении партии он, поздравляя и мило улыбаясь, осведомился: «Вам, Юрий, случайно сегодня голубь на голову не покакал? Такое небывалое везение иначе не объяснишь!» Я в этот момент был в ступоре и не смог отреагировать достойно, о чем все еще жалею. Но это игривое заявление, по-моему, поссорило Парвениди с Юлькой, которая оказалась тут как тут, едва мы встали из-за стола, и шампанское за счет заведения, по-моему, не очень-то сгладило неловкость.

Все выяснить оказалось проще простого: на следующий день я проверил состояние нашего общего с Юлькой счета, и оказалось, что накануне она сняла сопоставимую сумму – семьсот тысяч рублей. По всей видимости, те тысячи, которые превышали круглую сумму, составляли комиссионные шулера Парвениди. Не зря же он сам сел за игральный стол, этот Юлькин «товарищ по несчастью». Однако не слишком ли много – двести тысяч комиссионных? Подозреваю, что львиная доля от этих двухсот пошла в карман вампиру Горшкову. Но в этом Юлия Михайловна моя ни за что не признается, не сомневаюсь даже. О Горшкове говорить с ней буду позже, когда почувствую момент. Слишком сейчас много всего: и Парвениди, и Горшков, и ее обман, унизивший меня.

Выигрыш я возвратил на счет и извинился перед Юлькой за то, что пока не могу вернуть тысячи, выплаченные ее любезному Андрону (Горшкова даже не упомянул). Получилось слишком запальчиво, резко и, признаюсь, неумно. Юлька не стала ничего отрицать и обиделась смертельно. Так сужу об этом, потому что она не закатила темпераментную сцену, а просто сказала: «Хорошо. Отрабатывай, пожалуйста. Если твое самоуважение столь шатко».

И с тех пор я все пытаюсь «отрабатывать» под ее чутким руководством. Но что я понимаю в ресторанном бизнесе и в бизнесе вообще?! Подозреваю, Юлька постоянно исправляет мои ошибки. Возможно, заранее распорядилась по всем своим восьми «Ларчикам» не принимать мою деятельность всерьез. Ее «менеджеры» кивают с деловым видом, а потом по телефону цитируют мои неловкие распоряжения Юльке, и она их отменяет. В силу определенных навыков полезен я лишь при ведении деловых переговоров, в отстаивании – на это мне хватает упрямства и казуистических умений – некоторых выгодных Юльке пунктов. И все же положение свое я чаще всего ощущаю как ложное, и Юлька, понимая это и сочувствуя, жалея меня, убогого, грустнеет. Но смерть Юлькиной сестры нас сблизила, позволила хотя бы на время позабыть о моей подспудной неприкаянности, о ее несладком доминировании. Такая вот у нас с Юлией Михайловой супружеская любовь…

Между прочим, Старую Кобру, мелькнувшую в игровом зале казино, я узнал. Она правила канцелярией Михаила Муратовича, и Юлька начинала свою карьеру под ее чутким руководством. Если можно назвать «чутким руководством» невидимый, но отлично ощущаемый энергетический хлыст, которым виртуозно пользовалась эта дама по имени Луиза Станиславовна, ныне Старая Кобра. Но когда я сообщил Юльке, что узнал Луизу Станиславовну, она отмахнулась и сказала, что мне померещилось, потому что эту гадину, к счастью, давно, уже лет пятнадцать тому, уморили в одном из правительственных санаториев по причине ее многих знаний. И если бы это была она, то ей ли, Юльке, не узнать правую папенькину руку и своего палача. Но мне представляется, что здесь или какие-то очередные «тайны московского двора» – драма-травести или триллер – наша повседневность, или же Юлию Михайловну подводит (щадит?) память. А я вижу то, что вижу, и еще не сошел с ума. Как Ритуся и Елена Львовна.

Уход Ритуси был бы благом или, по крайней мере, облегчением для всех нас, о чем и говорить. Если бы не беда с Еленой Львовной. Юлька пропадает у нее днями, но иногда не выдерживает и, измученная, похудевшая, делает умопомрачительную прическу башней, красиво расписывает лицо и пускается во все тяжкие, в обществе любимого мужа, не сомневайтесь. Веселится она надрывно, но надрыв этот пока в полной мере ощущаю только я, а «тусу», не ведающую о Юлькиных потерях, приводит в восторг ее болезненный кураж, ее истерическая веселость, но там, где Юлька, быстро затеваются склоки. Юлька ведет себя ужасно. Она словно идет по змеиным хвостам на острых своих шпилечках, тяжеловатой походкой, но так быстро, что гады не понимают, кто наступил на хвост, и жалят ближайшего, а ближайший в свою очередь кого-нибудь, кому не повезло в сей момент подвернуться.

Даже в Христе Спасителе на рождественской службе, где, подозреваю, тусовалась половина некрещеных… и я в том числе… даже в храме она устроила представление. Юлька извертелась в священной ладанной духоте, шелковый шарф все время сползал с ее прически, жали, знаю, новые длинноносые сапожки, свечка закапала дорогой гелевый маникюр, от золотого блеска слезились глаза и слегка размазалась по векам черная краска для ресниц. Раздражала впередистоящая широкая фигура в черном. Но уходить, раз уж явились во всем блеске, было ни в коем случае нельзя, чтобы не вызвать впоследствии вселенских пересудов. И, выстояв все же, в конце службы усталая и разъяренная Юлька исподтишка спровоцировала аплодисменты, и всем показалось, что раззолоченный патриарх, пойманный врасплох, готов был раскланяться – такое особое движение корпусом сделал он – как на сцене. «Браво! Бис, бис», – шепнула чертовка, а кто-то придурочный из «гламурненьких» подхватил-таки. Театр. Цирк. Скандал. Но боюсь, в скором времени о ней, о моей Юльке, кто-нибудь все поймет. И как бы не затоптали красавицу.

Что происходит? Что вообще происходит?! В Москве теперь все напоказ и имеет свою цену. Торжище. Торгуют и тем неявным, о котором когда-то поняла Ритуся. Она одна и поняла и попыталась объяснить, как могла, но у нее не получилось. Да и не могло получиться, такое не объяснишь словами, а только запутаешь собеседника и сам себя.

А теперь? Музей «Московский дворик», глядите-ка. Входной билет триста рублей. А я в таком когда-то жил студентом, в одном из переулков, впадающих в широкую и длинную, как проспект, Ордынку, и платил тетке Гузели Ибрагимовне, которая сдавала мне комнату, насколько помню, пятнадцать рублей в месяц. Точнее, и не комнату даже, а закуток без окна, с большой железной кроватью, с нишей для одежды, занавешенной линялым ситцем, с крашенной коричневым тумбочкой. А на тумбочке стояла лампа под розовым с желтыми кистями абажуром и Юлькина фотография в тонкой железной рамке…

Тетка Гузель Ибрагимовна, потомственная дворничиха и, судя по нраву ее, вероломному и страстному, род свой ведущая не иначе как от тех самых ордынских посланников, населявших века назад эти места в Замоскворечье, была вроде бы даже и православной, она ходила иногда к Скорбященской церкви, то есть церкви «Всех Скорбящих Радость». На Бога, впрочем, не очень надеялась, а в скорби, что от сердечной томности происходит, любила порадовать сама себя, и главной радостью был прославленный поэтами «Агдам», а также пение из репертуара Клавдии Шульженко под пьяную гармошку, на которой играла сама же. От Гузели я сбежал, когда она воспылала ко мне страстью и из ревности разбила Юлькин портрет. Сбежал я в общежитие на Новочерумушкинскую, на надувной матрас в трехместном «нумере», где жил Виктор, приятель мой еще по интернату, и двое наших однокурсников, которые писали курсовые по международному праву и немного презирали нас с Виктором, людей неопределенных профессиональных предпочтений…

А дворик, где хозяйничала несравненная Гузель, был с деревянными воротами на амбарном замке, с калиткой сбоку, в сиренях и островках невытоптанной низкой травы-просвирника. После войны где попало насажены были тополя и вымахали почти за сорок лет высокими, и тени их призрачными, подвижными от рассвета к закату синими тропинками геометрически расчерчивали двор. Скамейки посеревшего за многие годы дерева, пустая песочница под помятым жестяным мухомором, поперек двора – белье на прищепках; голубятня над дровяными сараями, за ними – уютный уголок, остаток старого-старого замоскворецкого сада – вишня и яблоня, бесплодный куст смородины, мальвы и золотые шары, а в закутке, криво огороженном ржавой сеткой, кто-то даже раскопал грядку под помидоры и кабачки.

Прошлого у меня тогда еще как будто бы и не было, оно еще не началось. А настоящее виделось не то понарошку, не то взаправду, как, впрочем, и сейчас, – дикая смесь сахара и соли. Теперь тот дворик в прошлом, в памяти, в единственной достоверной реальности. Я сознаю, что он житейски мертв и любовь моя к нему порочна, как порочна некрофилия, но меня это не тяготит. А тяготят меня посмертные ипостаси московского дворика, такие как: ресторан «Московский дворик», строительная фирма «Московский дворик», неясного назначения ООО «Московский дворик», риелторская компания «Московский дворик», фестиваль самодеятельности «Московский дворик», радиостанция «Московский дворик», клуб «Московский дворик», торжественная процедура награждения лучших дворников, принявших участие в конкурсе «Московский дворик», объявление типа: «Куплю рубль 1898 года «Московский дворик»», тот самый трехсотрублевый музей и предел мечтаний – двухкилограммовый торт «Московский дворик» соответствующего вида, с шоколадным забором и марципановым котом. Кушайте тортик десертной ложечкой и умиляйтесь, москвичи и гости столицы. Ностальгируйте, оплодотворяя память.

* * *

Юра, Виктор, друзья-правовики Максим и Володя, а также их однокурсники-мажоры Марик и Томас отмечали окончание третьего курса в дискотеке. Пришли сначала вчетвером и застряли в толпе, в очереди жаждущих окунуться в новое по тем временам развлечение. Застряли, и надежда попасть в зал хотя бы за полночь медленно таяла по мере того, как темнело майское небо. Немало мальчиков и девочек попадали внутрь без всякой очереди, на каких-то особых (в общем, несложно догадаться, на каких) основаниях. Но не у всех же полон карман «оснований», некоторым дай бог осилить немаленькую входную плату и стоимость пары стаканов прохладительного, для себя и для девушки. Если повезет и подвернется подходящая – хорошенькая, без компрометирующей вас вульгарности и без особых претензий. И пусть даже и не подвернется, хорошо бы все же попасть внутрь.

И если бы не Марик и не литовец Томас, сыновья очень влиятельных родителей, именуемые мажорами, для которых, оказывается, дискотека эта под названием «Парус» была открыта днем и ночью, если бы не Марик и Томас, четверке приятелей, скорее всего, пришлось бы отмечать вышеназванное событие в их общей комнате в общежитии номер один МГИМО на Новочеремушкинской. Под заезженную запись испанок «Баккара», и только под нее, потому что остальные ленты были изодраны не слишком исправным Викторовым катушечным магнитофоном «Астра».

Виктор, зрение у которого было острым, как у истинного демона, первым заметил приятелей мажоров и объявил:

– Вон идут Марик и Том в двухсотрублевых джинсах каждый. И не такие они люди, чтобы стоять в очереди и пускать слюнки. Присоединяемся, господа. Мы тоже не такие люди, и джинсы у нас тоже ничего себе… не сочинского производства. И даже не вьетнамского.

– И очень прос-с-сто, – сказал Томас, который ради охмурения девушек культивировал свой прибалтийский акцент, однако он умел говорить и вполне чисто, когда этого требовали обстоятельства. – Присоединяйтес-сь.

– Это с нами, – бросил Марик привратнику. – Проходите, господа дипломаты, не стесняйтесь.

Под мышкой Томас нес невзрачную плоскую картонную коробку характерных параметров, приблизительно где-то сорок на сорок и на семь сантиметров. Коробка, чувствовалось, была плотно набита.

– Пласты? – кивнул на коробку Макс.

– Здеш-ш-шний дис-с-ск-жокей – наш-ш лучший друк-к, – туманно ответил Томас, но этим было все сказано. Это означало, что Томас и, вероятно, Марик тоже являлись поставщиками «музона» для «Паруса». Они сами или по их просьбе родители привозили из-за границы «винил», и мальчики, скорее, пытаясь обрести влияние и популярность, чем из денежного интереса, приторговывали по дискотекам дефицитным и качественным товаром, успешно конкурируя с фарцовщиками, которые любили впаривать что попало, самый завалящий на западе товар, дешевенький. Что попало, но публике голодной, а потому всеядной, готовой принять «на ура» любую дребедень, лишь бы язык исполнителя был непонятен. И этим только можно объяснить популярность некоторых маргинальных исполнителей и групп, о которых на соблазнительном, сияющем Западе никто и слыхом не слыхивал.

– Что несем? – встрял Володя.

– О-о! Старьё-оу… Старьё-оу… Всего лишь «Абба-аа», всего лишь «Блонди-и»… Всего лишь Далида-а и Элтон Джо-о-н… Всего лишь Мадо-оунна… Танцуйтэ-э, на сдороф-фье!

И дискотека танцевала, так что дым столбом, и восторженно корчилась, и визжала, и аплодировала. И гласом небесным бодро бубнил микрофон диск-жокея, и крутились зеркальные шары под потолком, слепило мелькание стробоскопа, моргали через одну красные, синие, зеленые лампочки и подпрыгивали стаканы на барной стойке, рядом с которой обосновались Юра и Виктор, чтобы в очередной раз глотнуть прохладительного после зажигательной пляски.

Покачивая стаканом с коктейлем и поэтически щурясь, взъерошенный после танца Виктор импровизировал:

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.

Бар. Клуб. Девицы. Дискотека.

«Шампань-коблер», коктейль «Южанка»…—

Он затих на полуслове и вздохнул:

– Дальше не получается. По-моему, гад на этот раз совсем уж бесстыдно разбавил пойло лимонадом «Буратино» или еще какой дрянью. Соломинку воткнул и думает, мы купимся… А чистого у него, у негодяя, не допросишься, не положено, видишь ли, не того ранга заведение. Зато фемины, которые здесь прописались, лакают чистый «Вана Таллин», потому как негодяю отстегивают, для них это заведение другого ранга… Ладно, не станем уподобляться… Вернее, уподоблядьццца… Как тебе словцо, Юрка?! Ммм… А если так?

«Шампань-коблер», коктейль «Южанка»…

Девицы. Дискотека. Бар…

Аптека. Улица. Фонар-рр…

– В этом варианте заупокойная концовка, – раскритиковал Юрий. – Где же оптимизм и жизнерадостность? Где же хеппи-энд?

– С чего бы это «энду» быть «хеппи»? «Энд» только тогда «хеппи», когда он… А не пора ли его осчастливить?

«Шампань-коблер», апартамент…

Ночь. Дева. Койка… Хеппи энд!

– Это ты воспел одну из тех, которым по статусу ликер положен? – усмехнулся Юра.

– Эти меркантильны, а я поиздержался, и поступления от предков только через неделю предвидятся. К тому же зачем платить, если можно не платить? Найдется и бескорыстное создание с каким-никаким апартаментом, стоит лишь приложить минимум галантных усилий. Бескорыстные создания ценят галантные усилия. Это своего рода твердая валюта. И если присмотреться, обнаружишь, что вокруг множество горящих глаз, жаждущих губ… По-твоему, зачем они все здесь? Одинокие девушки желают познакомиться… О-о-о! Ничего кошечка! По-моему, Юрка, мы у нее на траверсе. На ловца и зверь бежит. Оглянись-ка!

Юра повернул голову и увидел девушку, которая, похоже, и в самом деле пробивалась к ним из глубин танцующей толпы, подбирала подол яркого платьица, чтобы не оборвали ненароком, и махала рукой, и что-то кричала, безуспешно пытаясь победить грохот динамиков. Махала девушка именно ему, Юре, это было ясно, хотя и удивительно. Но Юра, как ни силился, не узнавал ее в сумасшедшем мельтешении разноцветных вспышек. Не узнавал, пока она не повисла у него на шее, пьяноватая, распаренная, растрепанная и счастливая.

– Юра, Юрочка! Я тебя нашла! Я тебя искала! То есть уже давно не искала! Я тебя встретила! – ликовала Людмила, все простившая. – Я же Джинджер! Рыжик! Людмила я! Не узнаешь?

– Рыжик? Люда? Ты откуда здесь? – осторожно спрашивал Юра, выпутываясь из взбитой и по-модному растрепанной рыжеватой ее гривы. Людмила изменилась, как иногда меняются сентиментальные девушки после постигшего их разочарования. Она будто бы стала выше ростом, ярче, красивее и – дешевле. Привлекающая внимание, вызывающая интерес расписная картинка, яркая открытка, такая, какие посылал ей когда-то Юра. Картинка, а не свежий яблоневый цвет, который все еще благоухал где-то в самом далеком уголке Юриной памяти и чуть-чуть, вполне терпимо, раздражал рецепторы совести.

– Ты же ничего не знаешь, Юрочка! Мне, после того что у нас с тобой случилось, не давали житья, как-то пронюхали, деревня же! Я даже к маме на каникулы не могла приехать. Проучилась кое-как полгода, сдала сессию, приехала в Генералово и… опять все сначала: и совсем сопляки, и старые дядьки не дают проходу; девчонки от зависти на сплетни изошли, а тетки… называют по-всякому. Как будто у нас прошлый еще век! Деревня, Юрочка, во всей своей красе. А тебя нет. И я уехала в Москву, с самого начала хотела уехать, думала, что найду тебя, что все так просто – приеду, и вот он ты. Но ты… Непонятно, где ты был, а мне пришлось быстро устраиваться, чтобы не ночевать на вокзале. Я – по лимиту здесь. Работаю на кондитерской фабрике, на фантиках, и живу в общаге. Хорошая комната, и девочки, если что, понимают. Мы, если у кого что, то есть – кто, уходим ночевать к соседкам… Юрочка! Пойдем! Я танцевать больше не могу-уу! Ноги оттоптала, и каблук еле держится. Мне бы присесть… или прилечь, – опустила глаза Людмила.

Что было ответить ей? Что он понятия не имел об изменениях в судьбе брошенной им девушки, что мама почему-то не писала ему об этом. Что есть другая, любимая навек, невеста, которая никогда не простит, если узнает. Что время прошло, и все теперь по-другому, что сам он другой и что она ему нравилась совсем другой. Что… Но Юра молчал, придерживая Людку за плечи, молчал и растерянно оглядывался на Виктора, который улыбался иронически и всепонимающе и крутил меж пальцев соломинку для коктейля.

– О времена, о нравы, – изрек Виктор вроде бы и себе под нос, но так, чтобы Юра слышал. – Времена, может, и меняются, а нравы – черта с два! Грехи молодости, у кого их нет! – бормотал он с томным видом, театрально отворотясь и разглядывая натюрморт на барной стойке. Потом громко, так чтобы дошло до Людмилы, сообщил: – Мадемуазель! У моего друга Юрия сегодня намечена важная деловая поездка, и он уже собирался уходить, когда чудесным образом появились вы. Вы уж его простите, очаровательная. Могу я предложить вам свое общество? Ей-богу, я ничуть не хуже этого типа, которого вы душите в объятиях.

– Люда, извини. Мне в самом деле пора уходить, – мямлил Юра. – Меня будут ждать. Придется еще добираться. Довольно далеко. За город. Мы еще обязательно встретимся. В другой раз.

– В другой раз… Само собой, встретимся, Юрочка. А теперь – что ж… Если будут ждать… Если далеко добираться… Но мы увидимся еще? Это точно? Я дам тебе адрес! – раскрыла сумочку Людмила, извлекая оттуда ручку и клочок бумаги – обрывок какой-то квитанции.

– Не утруждайтесь, очаровательная. Он не совсем в твердой памяти – коктейли, знаете ли, – и наверняка потеряет ваш автограф. Я сам передам ему адрес, – встрял Виктор, изображая любезность. – Вы ведь позволите проводить вас, мадемуазель, не так ли? И… мне кажется, ты ведь все правильно поняла, бейби? Не так ли? Обойдется без неожиданностей? – вопрошал он уже вполне развязно, не сомневаясь в утвердительном ответе девушки, когда Юра удалился на пару шагов и из-за грохота музыки уже ничего не слышал.

– Ну да, – рассеянно ответила Людмила, глядя в спину пробирающегося к выходу Юры. – Какие уж теперь неожиданности. Разве что атомная тревога… Угостишь «Южанкой»?

…Серебряный майский рассвет зажурчал, зазвенел, растекаясь по московским улицам и переулкам, заполняя дома, как сообщающиеся сосуды, и даже плотно занавешенные окна не были ему препятствием. Нет ничего более назойливого, чем свет, он всегда найдет лазейку.

Людмила, все еще не очень трезвая, лохматая как ведьма, розовая от любви случившейся и заплаканная от той, которая не состоялась, сидела на коечке, поджав ноги и едва прикрывшись простыней. И на совести ее, помимо разнузданного сексуального поведения, был еще один смертный грех, которому она себе в утешение предавалась не так уж редко: курение в жилой комнате общежития.

Сигаретный дым поднимался к потолку, пепельница была переполнена, пеплом была усыпана простыня и протершийся до грубых серых нитей основы прикроватный коврик. Немного пепла лежало на обнаженном бедре и на груди Виктора, который, казалось, крепко спал – так резки и неподвижны были тени на его лице, так глубоко и мерно дыхание.

Но Виктор лишь искусно притворялся, а не спал, так как не может спать человек, когда в сердце его победно торжествует демон. И Людмила – лишь маленькая часть победы, лишь первый, пусть случайный, шаг к победе большой. Первый шаг к тому главному, что желает он получить в полное свое владение. Первый шаг к незабываемой, которую видел лишь раз еще совсем мальчишкой, ради которой, как он понимает, брошена и забыта была эта, рыжая, простенькая по сути своей, как носовой платочек. Первый шаг к незабываемой, которая, как он знает, ждет сейчас нынешнего своего избранника. Нынешнего – не значит неизменного. …Первый шаг, и дальше – след в след.

Юлька действительно ждала Юру за поворотом дорожки и вымокла в густой не по времени росе. Он примчался на Николину Гору ни свет ни заря и никак не рассчитывал на встречу, а Людмиле просто врал, что его ждут. Но оказалось, врал не зря: слово было услышано, правильно истолковано и брошено камушком в Юлькин сладкий сон. Сон расплескался и иссяк, а на донышке осталось предчувствие встречи. И теперь Юлька-чертенок подставляла губы, зная, что раздразнит Юру и придется ему тяжело. Тяжелее, чем ей.

…Мне все кажется, что я есть будущее Юрия Алексеевича Мареева, что я тороплюсь и опережаю события его жизни, его кануны так же, как его итоги. Все знаю впрок, заранее для него. А почему вдруг так? Потому что видится он мне словно бы и не наяву, а словно бы я его вспоминаю, углядев в очередной раз одиноко бредущего меж валунов и елок. Взгляд его тусклый и пустой, незрячий, серый, как разочарованное осеннее небо. Бывает такое небо: оно и дождя не дает, и солнца не кажет. И опять спрошу сам себя: что мне Юра Мареев? И опять отвечу: завидую ему, хотя, казалось бы, чему тут завидовать. Он потерян во временах.

Ах, зависть моя, зависть! Есть семь смертных грехов, первый из них – чревоугодие, и шесть раз – зависть. Шесть раз завидую я его необъяснимой ни с какого боку привлекательности для меня. Сам-то я себя нисколько не привлекаю, и отвратительно мне видеть в зеркале заплывшую жиром физиономию. Понимаю, если отвратителен сам себе, то не могу быть привлекателен и для других. И ладно, поскольку проценты в банке набегают вне зависимости от наличия или отсутствия у меня так называемой харизмы. Я вам не поп-певичка, не глава секты и не президент.

Вот ведь интересно, как человек с годами может стать антиподом самого себя! В молодости я страдал отсутствием аппетита, был худ до дистрофии и даже лечился. Теперь же предаюсь чревоугодию, и, похоже, вскорости мне придется лечиться от ожирения. Вес набираю, будто готовят меня на убой. А и впрямь… Свинья свиньей. Таких Чудин Белоглазый в оны времена хватал по Замоскворечью (или по Заречью, как оно тогда именовалось) и утаскивал в подземелье, злобный душегуб. Была такая картинка у Валечки Московцева в книжке для простого народа, суворинского издания: страхолюдный пустоглазый карлик с сединой до пояса тащит в разверстую землю жирного купчину, а тот и обмер уже.

Но это картинка, не более. Назидательная лубочная сатира, на что и указал мне, юному, тот же Валечка. И Валечка же, привычно потягивая «Три семерки» из заляпанного стакана, поведал мне об этом самом карлике, поселившемся в Замоскворечье еще во времена ордынские, где по слободам с самого их возникновения и до последних дней существования селились не только ордынские переводчики и послы, не только ремесленные и тягловые люди да купечество, но и искусные в ворожбе, ясновидении и знахарстве.

О Чудине Белоглазом, явившемся с севера, говорили впоследствии, что он подкуплен новгородцами и послан на погибель Москве. Что умеет он косым крестом разделять солнце на четыре, что умеет вынудить шептать луну. Во имя чего производились названные действия, непонятно. Но не к добру же? Поначалу, однако, гласит честная молва, Чудин не был замечен ни в каких мерзостных деяниях, но уж больно страхолюден был. А как же такая образина да без смертоубийства обходится? Не может такого быть. И, стало быть, решили отловить и извести Чудина на всякий случай, то есть на самом деле больше из непостижимости его, чем из злокозненности. И, ясно же, из этого замысла ни черта не вышло. Самое большое, что смогли сделать, – не выпустили его из Москвы. Призвали бабку, промышляющую ворожбой, и что-то она там такое накрутила, какой-то поставила ведьминский заслон, не позволяющий карлику покидать пределы города. Ну не нелепость ли?! Умели всегда на Московии наживать врагов. Чудин, оказавшийся в колдовском кольце, взбесился и начал злодействовать в отместку, сделался душегубом. Являл одинокому прохожему привлекающее его видение и утаскивал обмороченного в подземелье. Благодаря Чудину ряды обитателей нижней Москвы несказанно пополнились. А Москва, кое-кто считает, так и стала расти кольцами вокруг того первого, ведьминого.

И скажите мне, кого больше в старинных городах: тех, кто на свету обитает, или подземных? Что до Москвы последних дней, не знаю. Силы могли быть и равны, но если под ногами тьмы тем живых и телесно весомых – хрупкая асфальтовая корка, а не плотная твердь… О-хо-хо. О-хо-хо.

… А я любил гулять по кладбищам, как и многие, и даже поздними вечерами, и луна шептала, будто свет лила, могу поклясться, голову даю на отсечение… Но вот четырех солнц одновременно никогда не видывал, разве что поочередно, по сезонам: зимою – одно, весною – другое, летом – третье, а осенью – утомленное, как всем известно, оттанцевавшее танго, упившееся страстями человеческими. Оскар Строк, вроде бы тоже из чудинов волшебник, сочинил танго, посвященное солнцу, и… Умолкаю, чересчур игривый в мыслях. Сложно ли передернуть мыслишку себе в утешение? Отнюдь нет, и даже одно удовольствие. Но так и до бредовых фантазий недалеко. Умолкаю. Тем более что в хорошем разговоре не все говорится, если верить древним китайцам и современным дипломатам.

Пусть даже, добавлю, это разговор внутренний, разговор наших множественных «я», тары-бары неуживчивых соседей в коммунальной обители наших телес, соседей, которые готовы в любую минуту поцапаться и наподдавать один другому, в раже и до смертоубийства может дойти. Вот где требуется ювелирная дипломатия! Назову ее внутренней. И внутренняя дипломатия – это вам не договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи независимых государств и даже не нота протеста, на которую, как показывают мои многолетние наблюдения, можно безнаказанно чихать, состроив вежливо-холодную мину. Внутренняя дипломатия, если до нее дело довести, – это чаще всего беда, это болезнь, помешательство. Это добросовестный поиск пути к спасению, героическая попытка распутать неряшливый клубок компромиссов. Нам это надо? Нет? Кто бы сомневался, что нет! И без того хватает тягот и неурядиц. Тогда утвердим внутри себя тирана, сатрапа, самодержца, палача. Имя ему… Имя ему дайте сами. А я бы умыл руки.

Хроника моего возвращения

– …просто какой-то обезьяний джаз. Разноцветные смокинги, веселеньких расцветок «бабочки», клетчатые манишки, полосатые штаны, канотье, тросточки эти никчемные, мыльные пузыри. И невеста, как цирковая мартышка в цветных юбочках и в блондинистом шиньоне. Только жених был более человекообразный, что-то вроде сомнамбулического самца куколки Барби. Ему, должно быть, просто не удалось мимикрировать, и он стеснялся. Впрочем, весело было. Пародия, Юрка. Пародисты – герои нашего времени…

По-моему, пародисты всегда были героями времени. С душой кривого зеркала героем времени стать легко. А на этой свадьбе я видел Евгению, такую, какой она была двадцать с лишним лет назад. Как я понял, она приходилась двоюродной теткой невесте. Юльке не буду говорить об этом, чтобы не вызвать недоумения, чтобы не быть в очередной раз обвиненным в бредовых фантазиях. Но я видел то, что видел. В который раз за последние недели я повторяю эту фразу? Заклинаю видения? Мертвые, оказывается, отлично умеют возвращаться. Открылся для них какой-то путь. И я теперь не могу понять, была ли Евгения на Николиной Горе этой осенью или я день изо дня наблюдал в углу кухни привидение ленивой старухи, выжившей из ума? Куда она подевалась, когда мы уезжали в ноябре из холодного дома? А Юльку спрашивать, хоронили ли мы Евгению, немыслимо по понятным причинам.

– А нашу свадьбу ты помнишь, Юра? То есть глупый, конечно, вопрос, но ты понял, о чем я спросила? Нужна я была тебе такая, в белом платье, расшитом жемчугами и стразами, из последней коллекции Кардена? Карден тогда был высшим шиком в Москве. Все с ума сходили по Карденовым шмоткам. А фату мою помнишь? Прозрачное облако из-под короны белых бархатных бутонов, тоже в слезках стразов. Драгоценная роса – слезы невесты! Тогда снова входила в моду пышность, роскошь. Лаковые туфельки, белый букет на заказ из «Болгарской розы»… В общем, довольно простенький, со срезанными шипами, в навощенных шелковых кружевцах. Не то что нынешние букеты, затмевающие невесту своей пышностью.

– По-моему, ты путалась в нижних юбках, а я боялся наступить на подол твоего «Кардена», и фата твоя мне ужасно мешала все время, лезла в лицо, и я дышал капроном. И я чувствовал себя болваном с болонкой в петлице.

– С чем?!

– С хризантемой. Она все время вываливалась и висела на хвосте. Я завидовал Виктору, потому что у него, как у свидетеля, была всего лишь гвоздика. И костюм – нормальный, серый. Прекрасно это помню, потому что завидовал.

– Зависть обостряет память, вот как? А у тебя костюм был белый из шелка-сырца. Невиданная роскошь! Мама привезла из Ниццы. Кажется, мой «Карден» был тоже оттуда. Господи, да я забыла! Старость не радость.

– Да. Белый костюм. Еще один повод для раздражения. Когда это я носил белые костюмы? Никогда не претендовал на роль Пьеро.

– Я знаю, но тебе костюм был к лицу… У меня, правда, что-то с памятью. Какая-то она стала перфорированная. Послушай, а я ведь совершенно не помню, кто была свидетельница. Какая-то рыжеватая девица, раскрашенная по-пролетарски. И куда-то потом делась, как растворилась… По-моему, она все время ждала, когда можно будет тебя поцеловать. Что ты молчишь?

– Пытаюсь вспомнить, – вру я и гляжу в потолок, обнимая Юльку. Беседуем мы в супружеской постели после страстных объятий, на которые настроило нас шампанское, выпитое на обезьяньей чужой свадьбе, где мы сегодня были гостями. Эта свадьба – до чего странно! – после благолепного церковного венчания игралась в цирке на Цветном. А наша – в «Праге». «Прага» – любимый арбатский ресторан Михаила Муратовича, одна из его излюбленных резиденций… Но нашу с Юлькой свадьбу мне вспоминать не слишком хочется, мягко говоря. Дурною пьесой стала для меня эта пышная церемония. – Пытаюсь вспомнить, Юлька.

…Он мог бы привести любую другую девчонку, мало ли у него их было, но притащил Людмилу, якобы намереваясь сделать мне приятное. Мол, все плохое позабыто, не правда ли, Люси, май бейби? Мол, каждый нашел свою любовь, все счастливы в финале мелодрамы. Выглядела Людмила вульгарной и оробевшей одновременно – воробей с подбитым крылом среди павлинов. Она изо всех сил старалась держаться в рамках, но все равно пялилась на меня самозабвенно. А Виктор – на Юльку, которую видел всего второй раз в жизни. И целовал ее по праву шафера, а Людмила – меня, трепетно, и я чувствовал ее как никогда раньше и пожалел на секунду-другую, ей-богу, хотя жалости тогда еще не научился.

Я все боялся, что выйдет сцена, – мои родители, приехавшие на свадьбу, не могли не узнать Людмилу и, безусловно, узнали. Но матушка что-то поняла и держалась настороже и очень дипломатично. Или, может быть, и даже, думаю, наверняка, уже тогда всеми мыслями и чаяниями своими была не с нами, то ли поддаваясь порыву, то ли давно все обдумав и решив. Зная матушку и вспоминая кое-какие последующие события, предположу, скорее, первое. Московский воздух всегда был опасен для нее, как любила говорить Елена Львовна, нынче скорбная душою. Московский воздух – отрава из отрав, токсичнее нервно-паралитического газа.

Сцены не вышло, и Людмилу тихо увели, когда ее затошнило после выпитого. Не так уж много она и выпила, но была беременна от Виктора, как выяснилось впоследствии. Объяснение у них, насколько я понимаю, получилось бурное. Намного позже я узнал, что он швырнул ей деньги на аборт и страшен был в этот момент, по ее словам, как убийца-маньяк. И покатилось, понеслось. Она пила, буянила в общаге, якшалась чуть не с последними забулдыгами и, поскольку была красоткой, имела успех. А в этой среде страсти, случается, бурлят, кипят ключом, и выражают их вполне примитивно. Этакий адаптированный к среде Шекспир.

И однажды сложился сюжет… Сюжет романтической народной песенки, из тех, что переписывали друг у дружки у нас в деревне девчонки. Двое соперников, подвыпив, передрались из-за жестокой кокетки Люськи, один другого зарезал, а потом лишил жизни себя в назидание коварной, о чем сообщил ей, прежде чем перерезать себе горло у нее на глазах. Это с ее, с Людмилиных, слов так получается, и почти сплошное вранье, я уверен. Думаю, была не более чем пьяная драка, может быть, ей тоже в пылу глаз подбили. Иначе бы дело не кончилось лишь милицейским протоколом, изгнанием из общежития и увольнением с фабрики. Ее бы наверняка обвинили в убийстве, чтобы не разбираться в сложных психологических мотивировках «трагедии», вот и все. Мне известны прецеденты. А Людмилу лишь уволили.

Уволили, впрочем, по статье тридцать третьей трудового законодательства, то есть с «волчьим билетом», и, полагаю, уволили скорее за пьянство и прогулы, чем по какой-либо еще причине. И милицейский протокол, переданный в отдел кадров, послужил лишь поводом для увольнения, а не причиной. После этой истории Людмила немного очухалась с перепугу. Но с соответствующей отметкой в трудовой книжке работу она себе в Москве найти не могла и скиталась несколько лет по ударным стройкам, которых в те времена еще хватало, потом, замучившись неустройством, грязноватой бродяжьей жизнью, вернулась в Московскую область и осела в конце концов в поселке под Можайском, где…

– Все еще вспоминаешь?

– Да нет, кое-что вспомнил. Просто задумался, витаю в облаках. Рыжеватую девицу привел Виктор. Ты же велела мне самому озаботиться свидетелями. Вот я и позвал своего лучшего друга, я же не знал этих ваших сложностей, не знал, что Михаил Муратович отверг его раз и навсегда из каких-то своих высоко политических соображений. А Виктор привел свою девушку. Кстати, Юлька, почему ты сама никого не пригласила себе в шаферши?

– Так некого было, Юра! У меня подружек никогда не заводилось, терпеть не могу птичники. И потом… Если бы я училась, то другое дело, тогда бы нашлась какая-нибудь однокурсница, что ли, которую даже папа не сумел бы отвадить, не одобрив. Но я же уперлась всеми четырьмя и не стала поступать в институт, и папа взял меня к себе на работу и определил в канцелярию к Луизе Станиславовне. Не ее же, змеищу, было приглашать и не мымру же какую-нибудь ублюдочную из ее гнезда, плод любви пишущей машинки и селектора.

– Между прочим, почему ты не стала поступать в институт? Для тебя это не составило бы проблемы.

– Во-первых, думаю, неудачный опыт Ритуси сказался, хотя тогда я этого еще не осознавала. Во-вторых, я же была самой умной! К десятому классу свободно владела двумя языками, объездила весь мир, ни в чем не нуждалась и внешностью была не обижена! Это ли не образование! Папа пытался меня переубедить, но слова не помогали, я только морщилась напоказ, как от оскомины, и вертела носом, и потому он обязал меня ходить на службу, чтобы я, помучившись под Луизиным гнетом, что-то там поняла о важности дальнейшей учебы… Но все бесполезно. Потому что, в-третьих, был ты, и я хотела за тебя замуж, и жила от поцелуя до поцелуя, от объятия до объятия, и ревновала тебя ко всем подряд длинноногим курящим интеллектуалкам и пышненьким курицам в локонах, которые вешались тебе на шею, что было, знаешь ли, заметно. И вот скажи-ка ты мне теперь: был у меня повод для ревности? Мне всегда казалось, что ты со мной как-то уж очень ловко обошелся в первую брачную ночь.

– За каким тебе чертом знать?

– Что-о-о?! Ах, ты!.. Это значит, пока я сгорала от страсти и каждую ночь думала, не сбежать ли мне к тебе в общежитие или на съемную квартиру, или где ты там обитал, ты… Между прочим, Виктор мне прозрачно намекал на твои похождения.

– Вот как. Намекал. Ну так если хочешь знать, то мне до смерти надоели официальные еженедельные визиты на Котельническую с отчетами о жизни и учебе и поучения твоего папы. Я бы ничего не имел против, если бы ты ко мне сбежала. Но поскольку ты трусила, а некоторые другие нет и к тому же ни на что не претендовали… Но, вообще-то, заявись ты ко мне в общежитие на надувной матрасик, вот был бы фурор!

– Тьфу ты! И действительно, за каким чертом мне знать о твоих похождениях. Юрка, заткнись! Я тебе в отместку выдам страшную тайну. Папа под конец, когда ты уже вышел на диплом, сильно сомневался в том, что меня следует отдавать за тебя. Он в тебе несколько разочаровался, несмотря на то, что ты по его настоятельному совету выучил-таки французский и занимался испанским и португальским (и это пригодилось в Гвинее, не правда ли?). Папа понял, что ему не удалось сделать из тебя беспринципного карьериста (беспринципный здесь ключевое слово, заметь). И ты, со своей африканской специализацией, студенческим вольномыслием и московским бредом, которым ты, по его мнению, заразился от Ритки, не годился ему в помощники и доверенные лица. Не годился и в наследники. Однажды он мне мягонько так посоветовал поискать себе другого жениха, без излишних гуманитарных пристрастий.

– И ты?..

– А я его переубедила. Знаешь как? Я заявила, что мы с тобой уже давно фактически муж и жена. А для папы, с его дремучим подсознанием, это был аргумент, как я полагала. Оцени мою смелость.

– И что же? Он тебя выпорол?

– Когда это он меня порол?! Он посмеялся, потому что не поверил. Он же умный был, папа. Не поверил, зато понял, что я на все пойду, чтобы тебя заполучить. Не знаю, может, он был прав? И мы бы избежали кошмара?

– Не смей так думать.

Но я и сам так иногда думаю. Потому что череда кошмаров началась со свадьбы, когда Виктор явился с Людмилой, и я подозревал, что все кончится пьяным скандалом, и размышлял не о первой брачной ночи, а о том, как бы мне уберечь Юльку, о том, какие объяснения мне придется давать ее отцу.

Все, в общем, обошлось, за исключением того, что я больше не мог искренне считать Виктора своим другом. Внешне, наученные сдержанности, мы сохраняли нормальные отношения. Но лицо его мне все больше казалось искаженным и слишком подвижным. Такими бывают лица, отраженные в рябящей воде, когда не уловить выражения и любая гримаса становится своей мимической противоположностью. Я не мог разобраться, что, собственно, происходит между нами, недавно дружными. Я не то чтобы стал опасаться Виктора, но было мне неприятно и тревожно, потому что, кто его знает, что он задумал, «тот, кто сидит в пруду».

На свадьбе все обошлось, однако потом, через несколько дней, исчезла мама, не вернулась в гостиницу.

* * *

Юра пристойно окончил институт, отлично защитил диплом, и назначен был день свадьбы. Ирина Владимировна и Алексей Николаевич должны были приехать на торжество, но всего на несколько дней, так как Алексей Николаевич не мог позволить себе большего. Не мог оставить генераловский железнодорожный разъезд «наобум святых и на тещу Нину Ивановну», как он выражался, суетясь и волнуясь в предвкушении поездки.

Елена Львовна, гостеприимная подружка Ирины Владимировны, мать невесты, пригласила Юриных родителей пожить в свободной комнате Ритуси, которая уже очень давно не появлялась дома, осела у «своего ненаглядного». Но Ирина Владимировна и – с большей решительностью – Алексей Николаевич отказались и предпочли гостиницу. Тогда энергичная и густо обросшая связями барыня Элен, которой море было по колено, хоть вскипи оно кипятком, и вся московская обслуга это знала, умудрилась снять для них двухкомнатный номер в гостинице «Украина», помпезной, с гербом на шпиле, архитектурно родственной дому на Котельнической.

– Вам ровным счетом ничего не придется делать, – колыхала шелками Элен, обходя апартаменты и проверяя, все ли в порядке и не следует ли дать нагоняй горничной за дело или просто на всякий случай. – Ровным счетом ничего не надо! Алексей, я так рада познакомиться с тобой наконец… Все уже готово к свадьбе, фанфары протрубили.

– Какие фанфары, Ленка?! – весело перепугалась Ирина Владимировна. – Иерихонские?

– Ну… фигурально выражаясь. В том смысле, что нет пути назад. В том смысле, что если наши детки вдруг разругаются и откажутся жениться, их все же придется сначала зарегистрировать, а потом уже развести, если пожелают. Так вот, фанфары. Иерихонские или еще какие. Иерихонские-то не из этой оперы, кажется, так что тьфу на тебя… Так вот. Шеф «Праги» уже объявил меню, девочки в «Болгарской розе» стригут стебельки и листики и расправляют лепесточки – составляют икебаны для свадебного стола, белая свадебная «Чайка» вымыта, отполирована до блеска и опрыскана духами. Готовы подарки: Юльке – бриллиантовое колье от Картье, Юрочке – запонки и булавка для галстука под стать. Осталось вывести парикмахерш из ступора, в который они впали при виде Юлькиных богатых кудрей. Знаешь, что сказала одна фифа из свадебного салона? «Боже! Легче стог сена расчесать и в локоны закрутить, чем этакое! Тут нужны грабли и вилы!» Грабли и вилы, вы слышали?! Я эту козу колхозную с граблями выставила, а остальные теперь в ступоре, в муках творчества… Алексей, у тебя приличный костюм? Не хмурься, пожалуйста, я знаю, что я не образец тактичного поведения, и все же? Потому что, если так себе, сейчас и купим. За семьсот рублей есть очень приличные в нашей секции ГУМа. Закатывать глаза и падать в обморок тоже не будем, ладненько? Какие всегда мальчики нервные и щепетильные! Ну почему, скажите на милость, люди добрые, я не могу сделать подарок мужу моей лучшей подруги и уже почти родственнику? Ирочка?!

– Ленка, – хохотала Ирина Владимировна, – оставь Алешу в покое. Нас Юра вчера отвез в «Польскую моду». Там нашлось все, что нужно. И костюм, и рубашка, и галстук. И абсолютно все необходимые мелочи.

– Это в «Польской моде» – то?! И чему Юрочку только учили! Ну ладно, не такая уж я снобка, чтобы воротить нос от «Польской моды». И… и знаю я прекрасно, что у некоторых, ешкин кот, собственная гордость, как в дурных стихах. Некоторые и в «Ганге» умудряются прибарахлиться. Так бывает неудобно смотреть. Но ты, моя дорогая, не отвертишься. Так и знай!

– Я, пожалуй, не отверчусь, Алеша, – лукаво виноватясь, обернулась Ирина Владимировна к мужу.

– И замечательно, – расстроенно проворчал Алексей Николаевич, – а то я не чаял, как от тебя избавиться, птичка моя московская.

– Не огорчайся, Алексей, – щебетала Елена Львовна, – я тебе верну ее к вечеру. В новых блестящих перышках. Все-таки мать жениха, непоследняя фигура в свадебном действе.

«Блестящие перышки» были выбраны довольно скоро, но без увлечения прошлых лет. Костюм весенних оттенков мягко облегал худенькую фигуру Ирины Владимировны, делал более ярким цвет глаз, и это сочли почти достаточным.

– Я бы на твоем месте подстриглась, Ирочка, – советовала Елена Львовна. – Локоны до плеч и челки уже не для нас с тобой, а твой «учительский» пучок на затылке я всегда расценивала как повод для печали. Да и ты, я подозреваю, накручиваешь его только из упрямства и от досады на судьбу. Но, боюсь, я тебя не уговорю состричь эту красоту, не так ли, княжна?

– Боюсь, для Алексея моя стрижка будет последней каплей, – не очень весело смеялась Ирина Владимировна. – Ему и так не по себе, он не столичный житель, а тут еще, представь, явится стриженая жена. К тому же Алексей из породы консерваторов, а я никогда не стриглась коротко.

– Но прическу сделать необходимо.

– Я знаю, – вздохнула Ирина Владимировна. – Но это значит не спать ночь, беречь прическу.

– Ерунда, Ирка, в гостинице утром поправят. У меня есть замечательная мастерица на Поварской. Это в районе Калининского проспекта. Юлькину гриву я бы ей не доверила, но из твоих тонких и послушных волос она сделает чудо. Мне она никогда не отказывала, ничем не отговаривалась, знает свою выгоду. Прямо сейчас могу позвонить ей из автомата, и поедем.

– На Калининский? – спросила Ирина Владимировна, и, если бы барыня Элен прислушалась, она бы уловила особую интонацию в вопросе подруги и насторожилась бы, так как помнила, из какой почвы эта интонация обыкновенно прорастала. Но дамы вышагивали по улице Горького, и в шуме уличного движения, в перестуке каблучков никто бы не уловил легкой дрожи, еле заметного чувственного тремоло, тоскливой томности в голосе Ирины Владимировны.

Однако внезапно возникший, будто смерч в иссушенной знойной долине, тайный замысел Ирины Владимировны, к разочарованию ее, не реализовался и, будто смерч же, ослабев, осыпался прахом – она не встретила того, кого надеялась и сладостно опасалась встретить.

Когда сделана была необыкновенно элегантная прическа, которая подчеркивала стройность шеи – низкий гладкий валик с редкими короткими локончиками над ушами, – и подобраны соответствующие образу духи, Ирина Владимировна потянула подругу в «Дом книги», расположенный поблизости. И с Поварской, где принимала у себя на дому мастерица парикмахерша, подруги свернули направо, на Калининский проспект. Елена Львовна, зная о литературной одержимости подруги, нисколько не удивилась и, снисходительно улыбнувшись, последовала за нею, бормоча под нос:

– Сто метров стекла и бетона, а если ходить туда-сюда, да по обоим этажам, то километры и километры, и получается то самое необозримое пространство, о котором так любят писать фантасты. Что останется от каблуков! Одна обида. Внутри, как это ни странно, не гараж, что можно было бы предположить по внешнему виду, а пожароопасные горы сшитой макулатурной бумаги. Ирка, ну что там делать?! Здесь, как и везде, есть потайная дверца, и за нею-то все чудеса, будто ты не знаешь. Что тебя понесло в торговые залы? Авантюристка.

Но, когда Ирочка, со стыда пряча глаза, предложила на время разойтись по интересам, приткнула подругу в отделе канцелярских принадлежностей и, не обращая внимания на обширную выставку изданий, направилась прямиком в букинистический отдел, Элен встревожилась, вспомнив о прошлых Ирочкиных грехах и соблазнах, и на всякий случай поспешила за нею обведенной вокруг пальца, но верной дуэньей.

Она немного замешкалась, оберегая каблуки, и застала Ирину Владимировну за беседой с молодым человеком, похожим на изголодавшуюся и прихлопнутую моль, настолько он был худ, бесцветен и так нескладен, что, казалось, не имел четких очертаний. Молодой человек показался ей смутно знакомым по не слишком многочисленным студенческим вечеринкам, которые Юра устраивал у них дома. Устраивал, честно говоря, не очень охотно, но по настоянию Михаила Муратовича, который старался контролировать Юрины контакты. Молодой человек, помнится, чурался девушек, вероятно, по причине своей невыигрышной внешности, а на Юру смотрел взглядом преданным и ревнивым. Неприлично смотрел, и приглашать его перестали.

А если вспомнить, его и не приглашали вовсе, просто он пару раз за кем-то увязался по случаю, как это принято у студентов: приглашают одного, приходят запросто трое-четверо прожорливых нахалов, и в доме в итоге не повернуться.

– Его здесь больше нет, – говорил молодой человек, не глядя на Ирину Владимировну, но явно обращаясь к ней. Он меланхолично перебирал старые эстампы в большой папке, и за руками его цепкими пристально следила пожилая продавщица. – Его здесь уже несколько недель нет. Слишком оригинален был, не подберу другого слова. Потому уволен по причине поведения, не вписывающегося в жесткие рамки трудовой дисциплины. И за приватную деятельность, приносящую не облагаемый налогом доход. Понятно ли я выражаюсь?

– За пьянство, прогулы и воровство, – объяснила продавщица. – Слава тебе господи, избавились от этого сокровища.

– И от прочих тоже, – загрустил молодой человек. – Делать здесь больше нечего, все сокровища перевелись. Это вот, например, – поднял он плотный лист из папки, – сгодится лишь на то, чтобы фунтики для семечек крутить. Подделка, мадам. Совсем недавний отпечаток на лежалой бумаге, вот и все. Грубая, бездарная любительская графика, к тому же смазанный отпечаток, гадкие краски. Этот шедевр, я полагаю, не взяли в художественный салон, поскольку автор вряд ли смог бы представить свидетельство о художественном образовании. И он принес вам. Почему вы хотите за это двести рублей, ума не приложу. Купили небось рублей за семь.

– Вы эксперт из ОБХСС? Проверяющий? – ехидно сморщилась продавщица. – Нет? Так и ступайте себе. Это вам не заплесневелый сыр, чтоб так сразу, с первого взгляду, качество определить. Это «Натюрморт с письмом и розой», его на стенку вешают. Кому понравится, так и купят. Наше дело предложить, никому не навязываем. Всего наилучшего.

Молодой человек, состроив неуважительную гримасу, захлопнул папку, поправил шелковый платок на худой шее и повернулся, чтобы уйти, но Ирина Владимировна задержала его вопросом:

– Но… Не знаете ли, где мне теперь найти?.. Домой я не решусь… Он работает где-нибудь?

– В Калашном переулке, в «Букинисте». Не так далеко отсюда, за Арбатскими воротами и левее. Или переулками можете дойти, если не боитесь заблудиться. Он там, если, конечно, не дома при портвейне или не гуляет где-нибудь в прошедших веках, под Кремлем или под Сухаревкой. Всего наилучшего, – повторил он фразу продавщицы и удалился с видом сокрушенным и даже скорбным, не заметив или не узнав Елены Львовны, которая слушала, затаив дыхание.

– Ирка, – наконец просипела она, – это возмутительно. Это у тебя болезнь, я всегда говорила. Тебе необходимо лечиться. Заведи, будь добра, любовника в терапевтических целях и забудь о Валентине. Я знаю: в каждой из нас живет госпожа Бовари – мечтательная захолустная дура, и на том стоим. Каждой из нас хочется встряхнуться и воспарить куда повыше. Ну и ладно бы. Только будь циничней, княжна, чтобы потом не травиться от разочарования. Нельзя так уж всерьез… Нет, я дело говорю! Ирочка! Не вздумай опять…

– Бедная Леночка, – только и сказала Ирина Владимировна и погладила подругу по руке, чем отнюдь ее не успокоила.

Ночью же Елена Львовна не спала, но покоя ей не давала не предстоящая свадьба младшей дочери, а что-то, напомнившее ей о запропавшей старшей, о Ритусе. Что-то такое, ей казалось, промелькнуло в словах неприятного полузнакомого молодого человека, встреченного в букинистическом отделе «Дома книги», когда он давал объяснения Ирине Владимировне.

Свадьба была пышной и многолюдной и немного бестолковой, словно впопыхах насаженная клумба – здесь вам и розы, и гладиолусы, и простецкие колокольчики, и неряшливые, но все затмевающие яркостью ноготки. И напрасно бабушка Нина Ивановна отказалась ехать на свадьбу внука из опасения прийтись не ко двору, отговариваясь тем, что некому присмотреть за станцией – не доверять же мальчишке, помощнику Алексея Николаевича. Напрасно не поехала Нина Ивановна. Некоторые кавказские родственники Михаила Муратовича экзотическим своим видом и поведением привлекали к себе гораздо большее внимание, чем могла бы привлечь бабушка Нина, которая умела быть вполне респектабельной.

На торжестве все главные персонажи были бледны. Юлия – от понятного волнения, бледность жениха объясняли тем же. Елена Львовна бледна была по причине бессонной ночи, Михаил Муратович – по обыкновению. Ирина Владимировна выглядела романтической героиней, обескровленной страстями, Алексей Николаевич мучился и бледнел из-за нагрянувших настроений жены, не суливших веселого времяпрепровождения. Свидетеля Виктора Южина бледнил, как сочли, неудачный оттенок костюма, свидетельница Людка Лигачева была ярко накрашена, чтобы скрыть бледность, обусловленную токсикозом первых месяцев беременности. Бледность Ритуси, заглянувшей все же на свадьбу сестры, была неудивительна при том образе жизни, который она вела.

А через три дня после свадьбы, когда все подуспокоились, и Юра готов был распрощаться с родителями, уезжавшими домой, Ирина Владимировна не вернулась в гостиницу, откуда ушла под предлогом завершающего похода по магазинам. Михаил Муратович обратился в милицию и добился того, чтобы розыск начали не через три положенных дня, а сразу же. Но двухдневный розыск не дал результатов, а Елена Львовна мучилась сомнениями, не пойти ли ей лично по горячим следам, и не навредит ли она Ирочке непоправимо, если займется частным расследованием.

Но вскоре все разрешилось. В дом к Елене Львовне пришел конверт без штемпеля и без обратного адреса, то есть был он попросту брошен кем-то в почтовый ящик. В конверте обнаружилась записка от Ирины Владимировны, где она объясняла свое отсутствие и слезно умоляла не искать ее, так как встретила свою старую московскую любовь, о которой помнила всю жизнь, и, не имея больше сил противиться, «должна пройти свой путь до конца, изжить неизжитое». Уходит она, однако, с надеждой вернуться когда-нибудь к дорогим ей людям, если не сгорит со стыда, сообщала Ирина Владимировна, если ее, проявив безмерное великодушие, простят и примут. Впрочем, и казнь она готова принять от родных людей как благо, понимая, что по заслугам, писала Ирина Владимировна.

Записка от Ирины Владимировны пришла в дом одновременно с вернувшейся из очередной отлучки Ритусей, что вызвало у Елены Львовны новую волну неясных подозрений, необъяснимых, как большинство бессвязных снов. Ритуся же стала сверхъестественно молчаливой и замкнутой и все запиралась в комнате. И осталась, что удивляло, на долгие месяцы.

Почерк Ирины Владимировны был идентифицирован на семейном совете, розыск отменен официальным заявлением в соответствующие инстанции. И, убитый горем, опозоренный, Алексей Николаевич отбыл домой, под крыло к бабушке Нине Ивановне, натворившей дел, если судить по ее телеграмме, на генераловском разъезде, пока зять гулял на свадьбе сына.

* * *

Сказать, что Юра был шокирован поступком матери, значит, не сказать ничего. Он не мог бы словесно описать чувства, которые испытывал. Поэтому он молчал и метался, чем измучил молодую жену, которой в одиночку пришлось создавать жилой дух в их новенькой кооперативной квартире на Воробьевых горах, где пахло обойным клеем и свежей краской. Ирина Владимировна совершила недобрый поступок, омрачив еще не оперившееся семейное счастье своего сына. И оно, счастье это, испуганно затаилось в необжитом гнезде в страхе перед будущим. И ни Юра, ни Юлия еще по молодости своей не научились жертвовать во имя его…

– Послушай, – сказала Юлия, стоя перед распахнутыми стеклянными дверцами серванта и глядя в задумчивости на недораспакованный хрусталь и фарфор, подаренный на свадьбу, – послушай, Юрка. Мне тут пришло в голову. Ведь в письме сказано – студенческая любовь. А ведь твоя мама и моя учились вместе. И не может такого быть, чтобы она не знала, кто…

– Да, я знаю. Но мама иногда бывала страшно скрытной, таинственной. Я думал, на пустом месте вся ее таинственность, просто часть женского очарования, как в книжках пишут. А оказалось вот как. Я поеду и расспрошу Елену Львовну, Юлька. Но не уверен, что и от нее не скрыли. Уверен лишь в том, что обязан объясниться с мамой и защитить честь отца.

– Угу, – кивнула Юлька и расстроилась Юриной высокопарности. И обиделась, что «честь отца» и глупость матери его сейчас занимают больше, чем она, Юлька, в ее новом статусе – женщины.

Елена Львовна при встрече с Юрой не стала ничего скрывать. Она и сама измучилась неизвестностью и сердилась на Ирочку, не сумевшую сдержаться, не выдержавшую испытания Москвой.

– Юра, – сказала она с необычайной для нее серьезностью, – пассию твоей матери зовут Валентин Московцев. По отчеству не знаю, год рождения могу лишь предположить – от и до. Но и по этим данным мы легко могли бы отыскать его место прописки, берлогу его, где, я полагаю, Ирочка и скрывается. Могу предположить, что горько ей, бедной, приходится. Но скажу тебе, Юра: худшее, что можешь ты сейчас предпринять, – это разыскать Ирочку и предстать перед ней. Что ты ей скажешь? Что скажет тебе она, обессиленная и стыдящаяся? Подумай. Все твои упреки, прости и поверь, будут выглядеть детскими. Тебе, понимаю, обидно. Но ты ведь и не жил еще, а она с юных дней тащит это бремя.

– «Иго бо мое благо, и бремя мое легко есть», – изрек Михаил Муратович, который присутствовал при разговоре.

– Микуша, – притопнула внезапно пришедшая в раздражение Елена Львовна, – вовсе не легко, какая глупость! А насчет того, что иго – благо… Поди ты со своей невыносимой философией. И Ирка тоже, потому что слушала твои вредные рассуждения по всякому поводу и – дослушалась – нашла себе оправдание. Нашла себе очередной… монастырь! «Изжить неизжитое»! Ты прочитал этот бред? Какой эгоизм! А все ты со своими измышлениями!

– М-да? – в чрезвычайной растерянности развел руками Михаил Муратович. – Вот, Юрий, пример тебе женского беспристрастия и справедливости. В раздражении бросаются на того, кто первым привлечет к себе внимание. Но в одном Леночка права: я бы не стал сейчас тревожить саму Ирину Владимировну. Понимаю, однако, что тебе представляется необходимым внести хоть какую-то ясность, взглянуть на… э-э-э… предмет, так сказать, увлечения твоей мамы. Но и тут я бы на твоем месте не торопился. Ибо мудрый человек всегда долго размышляет, прежде чем – не сделать, нет, – но прежде чем что-нибудь подумать.

– Я подумал, – ответил Юра, еле сдерживаясь, чтобы не надерзить, и сжимая кулаки до побеления костяшек, так как мудрствования Михаила Муратовича по любому поводу в последнее время казались Юре проявлением маниакальности. – Я подумал. Где мне найти… этого… друга юности?

– В Калашном переулке есть букинистический магазин. Там, как я поняла из одного разговора, Валька нынче и окопался. Если набьешь ему морду, Юрочка, я тебя осуждать не стану. Но постарайся не загреметь в милицию и не испортить будущее себе и Юльке. У тебя ведь распределение на носу?

– На носу, – кивнул Юра и отправился к метро, чтобы добраться до Калашного переулка и найти «окопавшегося» там врага.

Все любимое Юрой, что было в Москве, слетелось этим тихим августовским днем в Калашный. Голубые небесные отраженья тихо дышали на карнизах невысоких толстостенных особняков, как дышали они и двести лет назад, когда дома эти только что построили. Мирные темно-синие тени жались по углам. Желто-коричневый окрас домов выцвел, растворился в небесном свете, и бледная-бледная теплая лазурь текла навстречу, омывая сердце.

Магазинчик, куда Юра вошел решительно, был пуст и душен. Темен и тесен или же выглядел таким, ибо заставлен был томами и томами, увешан гравюрами и даже старыми поблекшими картами, потертыми на сгибах. Под стеклом колченогой, изъеденной жучком витрины лежали раскрытыми, вероятно, особо ценные книги. Там же находился почему-то старый серо-желтый череп с выкрошившимися зубами. В коробках на обшарпанном прилавке обнаружились открытки с обломанными уголками и разворошенные дешевые буклеты. Там же, на прилавке, стоял липкий недопитый стакан и лежал на изодранной фольговой упаковке надкусанный и подсохший треугольник углического плавленого сырка. Между сырком и стаканом раздраженно жужжала муха, безуспешно пытаясь, очевидно, определиться в предпочтениях. Дополнял натюрморт раскрытый том, на вид не слишком старинный, но, без сомнения, старый, потрепанный, с замусоленными желтоватыми страницами, исполосованными неровными рукописными рядами латиницы. Пахло холодным дымом, будто тома тлели, тлели в слабом, медленном, невидимом, но неугасимом пламени времен.

Юра огляделся и, не увидев ни души, решил не поднимать заранее шум, а ждать. И рассердился на себя, поскольку понял, что его разумное решение означает лишь то, что боевой пыл его вязнет в этом средоточии мертвечины. Юра негромко постучал по прилавку и потянулся к раскрытой книге, чтобы взглянуть на название – без интереса, просто так. Сложил на пальце книгу, чтобы видеть обложку, но прочесть название не успел – на стук из-за стеллажей бесшумно появился тот, кого он искал. Был он почти незаметен на фоне старых переплетов, столь же покоробленных, тусклых и пыльных. Но привидением он не был, был существом человеческим, по крайней мере, наполовину. На ту половину, которая не мыслит себя без винопития. Одним словом, разило от Валентина дешевым портвейном.

– Я уже закрываю, – проговорил он голосом пропитым, конечно же, и глуховатым, но тембра пристойного, с дикцией почти профессорской. – Я закрываю, молодой человек. Семь часов. Что бы вам раньше прийти. Чернокнижием интересуетесь? – спросил он, заметив свою книгу в руках у Юры.

– Нисколько, – бросил Юра книгу.

– Удивительное дело. Сейчас каждый второй интересуется – не за горами конец тысячелетия. Менее двадцати лет осталось. Не интересуетесь, значит. А зачем же тогда было «Некрономикон» хватать? Я думал, вы из любителей – воровать хотели. И зря. Не то чтобы я в осуждение, но это подделка, уж поверьте. Демонов с помощью этой книжицы вытребовать невозможно, сколь ни пыжьтесь. Писалась она каким-то чудаком, начитавшимся Говарда Лавкрафта, писалась от неуемного юношеского ночного безделья, не иначе, и на возмутительной, крайне дурной, латыни современного неуча – якобы средневековый перевод… Читать и смешно, и грустно. А вы, так пристально и недобро глядящий на меня, вообще-то понимаете, о чем речь? У меня такое впечатление, что не понимаете.

– Нет, – подтвердил Юра. Он растерялся, поневоле прислушиваясь к приятному голосу, противоречащему желтизне и обрюзглости когда-то правильного, как угадывалось, лица и ниспадавшей небрежными волнами отросшей седине. Юра склонялся к тому, что произошла ошибка, что он чуть было не изувечил человека совершенно постороннего, потому что не могла же мама предпочесть такого… такое… такое сомнительное существо всем им – бабушке, папе, ему самому.

– Ну, объясню, если желаете, – снизошел Московцев и допил остатки из обсиженного мухой стакана.

Ему давно уже не приходилось никому ничего объяснять, и это угнетало, вызывало ощущение потери. Человеческий материал, способный воспринимать его объяснения, подевался куда-то, запропал, как пропадают, случается, привычные старые вещи. Столь привычные, что их не замечаешь. Столь старые, что и не нужны. Одиночка новичок же, забредший в лавку, мог бы стать добычей, и Московцев вдохновился:

– Объясню. Был такой Говард Лавкрафт, и он в начале двадцатых годов нашего века, в двадцать третьем, если не ошибаюсь, написал недурную, в смысле – весьма своеобразную, фантастическую книжку, в которой что ни страница, то ссылка на древний магический трактат под названием «Некрономикон», составленный, как указывается, безумным арабом Абдулом Альхазредом. Все и поверили в «Некроно-микон», как поверили когда-то в Оссиана, в талантливую мистификацию, о которой вы, надеюсь, имеете понятие. И бросились искать «Некрономикон», якобы надежно сокрытый от посторонних глаз в тайном месте, поскольку читать его опасно для жизни. Стоит лишь прочесть имена Древних, приведенные там, освоить методику их призывания, и они, сами понимаете, тут как тут, чтобы безобразничать, творить беды. Книжка Лавкрафта поначалу называлась «Аль-Азиф». По мнению арабов, такое сочетание звуков издают цикады и прочие ночные насекомые. Считается, что на таком языке ведут беседы демоны. Кое-кто прослеживает связь книги с историей сатанинских аятов… Многие до сих пор не верят, что «Некрономикон» есть миф, и рыщут по библиотекам, по антикварным заведениям, даже ведут раскопки в местах уж вовсе неподходящих. «Некрономикон», конечно же, обнаружен быть не может. Но что удивительно, до сих пор находят старинные рукописи и книги, в которых описываются каббалистические ритуалы, протоколы, если можно так назвать, вызова демонов, способы защиты от них. Сравнительно недавно обнаружен (неполный, правда) древний перевод на греческий то ли ассирийского, то ли шумерского магического текста. Пифагорейцы переводили – они увлекались, и не просто увлекались, но – понимали многое, понимали тайный смысл самых, казалось бы, безобидных и простеньких знаков и их сочетаний. Кастанеда этот ваш по сравнению с ними – младенчик, не научившийся еще проситься на горшок. Крупнейшее собрание эзотерической литературы имел, как мы знаем, Иван Грозный. Собирал всеми правдами и неправдами. По библиотекам, у частных владельцев теперь находим лишь ошметки – неполные тома, отдельные рукописные листы. Говорят, что счастья они своим владельцам не приносят. Ну еще бы… Библиотека же запечатана в подземелье. Вы понимаете значение слова «запечатана» в магическом контексте? Это означает, что лучше к ней не соваться, неведомо что может произойти. Но… мы уж как-нибудь…

Последние слова были произнесены под нос и не слишком разборчиво, они словно бы ненароком вырвались у Московцева. Юра, в изумлении слушая речи букиниста, все более убеждался, что имеет дело с человеком полупомешанным, хотя и странно притягательным, и все менее он верил в то, что перед ним избранник его матери. Но если это все же он… Господи, как, интересно знать, можно выяснять отношения с… с пришельцем из космоса, к примеру? Что толку? Что он поймет, если у него другие моральные нормы или вовсе их не имеется?

– …все в прошлом. Все – в прошлом, особенно у нас в Московии, – сокрушался букинист. – Будущее? Лишь только оно наступает, как уже доли секунды спустя становится прошедшим. Где оно, грядущее? Не помню уж, кто и по какому поводу сказал, но так верно и всеподходяще сказал, что при слове «грядущее» из русского языка выбегают мыши, и всей оравой. Они-то знают, мыши-то. Они-то знают, что все уже было, а грядущее – в прошлом. Нам-то трудно понять, что живем в обратном направлении, к тому первозданному, когда еще и Неглинка, и Сивка, и Сретенка, и ручей Студенец, и всякие прочие текли себе среди болот, но под небесами не каменными… Теперь-то все равно, скажете, но я бы еще, пока не обернулось время, хотел успеть побыть чем-то существенным, хотя бы – экслибрисом, красиво начертанным на плоскости, картиночкой, визитной картой Великой Библиотеки…

Московцев извлек из-под прилавка бутылку и вылил в стакан остатки дешевой дряни. Юру он уже не замечал, заговорившись. «Он пьян и бредит», – понял для себя Юра. Он все более укреплялся в этом мнении по мере того, как увеличивалась плотность мистики на единицу мысли букиниста.

– Не знаете ли вы Валентина Московцева? – на всякий случай, пытаясь преодолеть сумму возникших неясностей, спросил Юра. – Мне сказали, что его можно найти здесь. Так не знаете?

– Знавал когда-то, – ответил Московцев, – то есть думал, что знавал. Как все мы в молодости думаем, что уж себя-то мы знаем. Зна-а-ем!.. И всякие там «я знаю все, но только не себя» – всего лишь увлекательные стишки средневекового хулигана, развратника, вора и пьяницы из образованных. Нужно стать вором и пьяницей из образованных, чтобы это постичь.

Юра, не дослушав и не попрощавшись, ушел в смятении. У него ничего не вышло. Не вышло даже как следует хлопнуть дверью, та была слишком тяжела и туго двигалась в петлях. Когда он входил в магазинчик, он этого совсем не заметил, будто и не было этой дубовой плиты.

Он так и не пришел к решению, нужно ли ему разыскивать мать. За семь лет пребывания в Москве он отвык от нее и любил уже по-другому, не так, как любят детьми. Он не понимал ее сейчас и понять после знакомства с Московцевым не надеялся, даже не делал таких попыток, слишком был озадачен. Легче всего было последовать совету Елены Львовны и не трогать мать, а свое недоумение и негодование оставить при себе. Жаль было отца, но Юра знал, что тот не позволит себя жалеть, не позволит напоминать ему о позоре. Что касается бабушки Нины, то она всегда была готова к странностям поведения своей Ирочки и воспринимала их как должное. Одним словом, Юра оставил все как есть, и потому трещина в его мироздании осталась не чиненой, не запломбированной.

* * *

Вскоре было распределение, и Юру, молодого дипломатического работника, направили в Африку, в Гвинею.

– Вы владеете французским, Юрий Алексеевич, – сказали ему в деканате, – но недостаточно хорошо пока что владеете дипломатическими навыками для того, чтобы работать в такой сложной стране, как капиталистическая Франция, или, скажем, на севере Африки. Суахили же ваш оставляет желать лучшего, по мнению преподавателей. То, что у вас по нему оценка «отлично», ровным счетом ничего не означает, как вы и сами понимаете. Кроме того, суахили – это масса никому не нужных африканских диалектов. С тем же успехом можно и банту изучать. Языковая группа одна, а жители соседних деревень друг друга не понимают, так разобщены. И вы же не переводчик, не этнограф, не врач, не воин-интернационалист, которым могли бы пригодиться диалекты, а дипломат. Вам пригодятся языки более распространенные. И по счастью, вам знакомы испанский и португальский. Они пригодятся вам при контактах с товарищами из Анголы, с которыми вам, скорее всего, придется иметь дело… Работа потребует энергии, приложения молодых сил. Все сложилось очень удачно и определенно. Вы будете прикомандированы к нашему торгпредству. Не скроем, такую рекомендацию дал уважаемый нами товарищ Мистулов, Михаил Муратович. Он выразил опасение, когда узнал, что поначалу вас хотели откомандировать в Эфиопию. Вы молодожен, и юным женщинам не место в стране, где пока еще активна партизанская деятельность. Слишком там все нестабильно, как и в Анголе, будем отдавать себе отчет. Гвинея же – спокойный нынче регион. Полагаем, особых сложностей у вас в работе не возникнет. В экономических вопросах вам помогут разобраться, не так уж сложна, как может показаться, экономика развивающихся стран. Собственно, вы должны понимать, что экономику им делаем мы, как субъект влияния. Соответственно, определяем и политику – по мере возможности… хмм… и даже когда это кажется невозможным… приближаем режимы к социалистическим, это азы дипломатии. Итак, спокойная Гвинея и, опосредованно, Ангола, которая, как вы помните, с Гвинеей не граничит. Но есть авиасообщение, которое мы контролируем. Большего не скажем. Умному – достаточно, как говорили древние. В подробности вас посвятят на месте. Смеем надеяться, ваше знание региона, хотя и теоретическое пока что, принесет пользу нашему дипломатическому корпусу. И советской родине, разумеется, Юрий Алексеевич. Пожелаю вам счастливого пути.

Когда речь зашла о торгпредстве и связях с Анголой, Юра понял, что с подачи ушлого Михаила Муратовича вляпался в военные поставки. Лучше бы его прикомандировали к военному атташату, все честнее. Гвинея всегда была торговым перепутьем, и сейчас, видно, стала подходящим перевалочным пунктом для наших поставок военной техники в Анголу, раздираемую гражданской войной и тем не менее ставшую уже нашим форпостом. Войну пытался контролировать, с одной стороны, социалистический лагерь в лице сорокатысячного кубинского экспедиционного корпуса и наших военных, которые официально осуществляли лишь советническую деятельность, не более того, помогая дружественной Анголе в создании собственных вооруженных сил. А с другой стороны, постоянными были атаки и диверсии со стороны ЮАР. И Юру после оформления соответствующих допусков ознакомили кое с какими документами, из которых становилось ясно, что ЮАР имеет основание опасаться распространения просоветских настроений на своей территории. Советская родина стремилась охватить своим влиянием большинство стран Африки, в том числе Анголу, Мозамбик, Зимбабве, далее – даже Намибию, занятую войсками ЮАР, и, в конце концов, самый юг Африки. Построение социализма? Да, разумеется. Но страны-то богатейшие. Сырье, товарищи, и какое! Золото, алмазы, нефть. А в мирной теперь Гвинее, куда собирался Юра, – бокситы, руды алюминия, которого нам всегда не хватало.

Михаил Муратович вид имел победительный и торжественный. Притворяясь, что не замечает холодности Юры, которая была ему понятна, хотя и неприятна, он напутствовал Юру словами высокими:

– Не забывай, Юрий, что дипломатия – это в меньшей степени стратегия и в большей – конкретная тактическая деятельность, направленная на достижение поставленных целей, на формирование зачатков сценария дальнейшего развития событий. Игра! О, какая игра! Завидую тебе, вспоминая молодость. Мы, дипломаты, дальнозорки и прозорливы, политики в прозорливости уступают хорошему дипломату. Ты, надеюсь, поймешь это, немного пообтесавшись. Жду с нетерпением, Юра, когда ты наберешься опыта. Ведь навык необходим не только в действиях механических. Навык, переходящий в рефлекс, возможен и в деятельности интеллектуальной. Когда он приобретается, тогда очередная головоломка складывается как бы сама собой и картина становится очевидной. И как начинаешь вдруг ценить тонкости дипломатической игры! Мой совет: не избегай разнообразия в деятельности, Юра, не бойся быть – не найду другого слова – всеядным. Это расширит твой кругозор, обогатит опыт. Интеллект, повторю, требует пищи разнообразной…

Далее Юра уже не слушал, лишь кивал и поддакивал и глядел, как гримасничает в нетерпении Елена Львовна, поднося время от времени к губам бокал с вином, – разговор происходил во время торжественного обеда по случаю официального определения Юриной профессиональной судьбы.

Юлька сидела кислая – ей не хотелось делать прививки, она почему-то не выносила вида медицинских инструментов, и Юра подмигивал ей тишком, чтобы вызвать улыбку. Ритуся, по сложившейся с недавних пор традиции, заперлась у себя в комнате. Оттуда просачивался в дверную щель тошный дым и доносились звуки дерганой музыки.

Все было не в лад, все не так, как прежде. Из дома, который Юра полюбил семь лет назад, уходило тепло, истончались родственные связи, и небо за окном казалось крашеным, а река внизу – сонной, плоской и тусклой, будто вырезанной из серой оберточной бумаги. Москва почему-то надевала маску, превращалась в декорацию, в обман, и столичная суета представлялась Юре неестественной, как неестественно грустное карнавальное шествие…

Поздней осенью Юра и Юлия, получив необходимые документы, изучив многочисленные инструкции и устав от бесконечных напутствий, вылетали в Гвинею. Через несколько часов полета, когда далеко внизу увидели под крылом легкоузнаваемые очертания Апеннинского «сапожка», омываемого дивной бирюзой в белых штрихах пены, Юлька, побывавшая в детстве на Адриатическом побережье, немного тоскуя, воскликнула:

– Ах, дальше бы и не надо!

Но дальше был Алжир, и могучие желтые пески, и болотистые мангровые леса океанского побережья, и низкие, будто расплющенные, острова архипелага Бисау, опушенные темной зеленью. Наконец – крутой вираж над океаном, посадка на побережье, и вот она, Гвинея, другой мир…

Через тернии соло

Как получилось, что в страстях моих у меня никогда не было попутчика? Всегда один в испытаниях и горестях, я был в дополнение несчастлив и этим. Почему, попадая в переделку, я всегда, сам того не желая, наращивал толстую скорлупу, панцирь, непроницаемый для добрых чувств, для теплоты любивших меня или дружески ко мне расположенных людей? Но панцирь этот не спасал, однако, от ран – душевных и телесных, и раны под ним, лишенные доступа внешней свежести, болели долго и долго не заживали, словно нанесенные бритвенно-острой хищной африканской осокой, которая, кажется, и броню бы изорвала без труда… Есть, наверное, где-нибудь особые зеркала, которые способны отражать уродливые шрамы, приобретенные нами на нашем тернистом пути, но незаметные в повседневности. Мне страшно было бы глядеться в такое зеркало.

Из швейцарских размышлений Юрия Алексеевича Мареева

Столичный аэропорт под названием «Гбессия» располагался на полуострове Калум, в северо-восточной его части. Здание аэропорта из иллюминатора виделось крошечным – бетонная коробочка с балконом для встречающих, чтобы можно было махать издали. Подкатили трап, и Юра с Юлией в череде немногочисленных пассажиров вышли в удушливую жару африканского Атлантического побережья.

Их встречали прямо у трапа, на посольском «Москвиче», не слишком новом, пропахшем внутри бензином.

– Меня укачает, – пробормотала сонная после долгого перелета Юлька, когда залезла в салон с не присущей ей неуклюжестью.

Мимо пальм, что окружали летное поле, их повезли в посольство, на квартиру. Дорога шла предместьями, застроенными низкими неприглядными бетонными или каменными домиками, крытыми жестью, часто проржавевшей, или соломой. Потом выехали к дамбе, соединяющей длинный, узкий, уходящий в океан полуостров с большим островом.

– Остров Тумбо, – сообщил встречавший их сотрудник посольства. – Там деловой и торговый центр Конакри, административные здания, министерства, президентский дворец, банки – есть, между прочим, и наполовину частные. Со стороны океана – портовые терминалы. К побережью-то, к материку, корабли не подходят – мелко, царство рыбаков. Зато какие пляжи! И не бывает штормов. Должно быть, архипелаг прикрывает. Ласковый берег, одним словом. А во время отлива вода отходит чуть ли не на полкилометра. И живности тогда на обнажившемся дне!.. Местные выходят на промысел с корзинами.

Юра и сам не знал, что ожидал увидеть. Но Конакри, гвинейская столица, показалась ему даже через окно машины грязноватой, буйная уличная зелень – неяркой, сероватой, запыленной. Улицы были многолюдны, оживленны в этот вечерний час. Много было праздных курящих мужчин в белых балахонах. Женщины вид имели деловой и жизнерадостный. Почти проснувшаяся Юлька наблюдала с любопытством, а потом воскликнула с детской непосредственностью:

– Юра, смотри-ка! Это мода такая, не иначе! Женщины чуть не все в таких интересных пестрых юбках и в черных бюстгальтерах. И одна бретелька обязательно кокетливо сброшена с плеча.

– Юбки называются пани, – охотно объяснил молоденький водитель, который, сразу было видно, положил глаз на Юльку и все вертелся, чтобы взглянуть на нее. – Они здесь везде продаются. Вы себе обязательно купите, знаю я женщин. Все, кто приезжает, дамы, я имею в виду, обязательно запасаются такой вот пани. А у здешних девушек в моде также и полицейская форма, скажу я вам. Самые эмансипированные здесь работают регулировщицами. Светофоров мало, вот и машут красавицы жезлами на перекрестках, даром что мусульманки.

Наплывал вечер, и, затмевая тусклое уличное освещение, разгорался закат над океаном – небесное представление, которое многие месяцы будет и восхищать, и тяготить своей непременностью даже и в дождливое полугодье, и всю жизнь будет вспоминаться эта светомузыка – шелест пальм под бризом, мягкий, но мощный, всеохватывающий, гул океана и буйство горячих красок над ним – неохотно затухающий пожар.

Посольство располагалось на берегу океана, и территория его, надежно огражденная, была обширна. Несмотря на довольно поздний час, Юрий Алексеевич и Юлия Михайловна были препровождены на второй этаж одного из зданий и представлены послу. Посол, пожилой, седой, оказался человеком вполне приятным. Он принял новоприбывших в своих апартаментах, в обстановке официальной: то ли в большом кабинете, то ли в комнате для заседаний, через которую тянулся длинный стол под зеленым сукном, а по стенам были развешаны знакомые портреты, и в углу стояло зачехленное знамя при гипсовом бюсте Ленина.

– Юлия Михайловна! Юрий Алексеевич! – радушно, хотя и несколько устало, приветствовал посол новичков. – Мы вас ждали именно сегодня. Здоров ли Михаил Муратович? Много лет назад наши пути, бывало, пересекались в разных странах, на разных континентах… Нет-нет, не улыбайтесь так лукаво, Юлия Михайловна, вовсе не в дурном смысле – мы сотрудничали… на благо родины, как вы понимаете. Между прочим, я вас помню маленькой девочкой, упрямицей и капризулей. А вас, Юрий Алексеевич, товарищ Мистулов нам настоятельно рекомендовал как человека небесталанного и сообразительного. Качества ценные… Сегодня уж поздно, вас проводят на квартиру. Жилой корпус здесь же, на территории посольства, а рядом – бассейн. Завтра прямо с утра, будьте добры, Юрий Алексеевич, заглянуть к кадровику, а потом познакомиться со своим непосредственным начальством. И приступайте к работе сразу же, с первого же дня, набирайтесь опыта. Михаил Мистулович небось наставлял вас по этому поводу? Ну, я не сомневался. Слушайтесь стариков, молодые люди. Я-то в вашем возрасте полагал, что жизненный опыт – это масса ценных знаний о том, как не следует вести себя в ситуациях, которые больше никогда не повторятся. Ан нет – повторяются. В молодости мы накапливаем прецеденты, это наше оружие, Юрий Алексеевич, оружие небесталанных и сообразительных… С возрастом поймете, Юрий Алексеевич. Хотя случается, поговаривают, мудрость и не приходит вместе с возрастом, возраст приходит один, хе-хе. Позвольте теперь пожелать вам доброй ночи и – на дальнейшее – успешной деятельности.

– Мне не нравятся те, кто помнит меня «маленькой девочкой, упрямицей и капризулей». Мне нравятся те, кто помнит меня «очаровательной юной барышней с дерзкой улыбкой», как, например, один папин приятель, наш бывший культурный атташе в Италии. Он теперь старенький совсем. Можно сказать, старый маразматик, а жаль, такой был обходительный аристократ. Теперь таких не бывает, теперь если обходительный, то не аристократ, а холуй с гадкими глазками… – фырчала Юлька, распаковывая чемодан. Сколько ни рылась, она никак не могла найти принадлежности для ванны, и настроение у нее стремительно падало. А когда выяснилось, что вода из крана течет лишь тонкой-тонкой струйкой, и никак иначе, сколько кран ни отворачивай, сколько ни колоти по нему кулаком, Юлька, не выносившая неустроенности, разобиделась на весь свет. – Хуже дикого стойбища, – заявила она. – Даже первобытные дикари, которые еще и говорить-то не могли, а только орали и мычали, способны были сообразить, что селиться следует там, где всегда есть вода, и несоленая.

– Морское побережье, – объяснил им на следующий день немолодой унылого вида – вислоносый и вислогубый – кадровик по имени Леонид Сергеевич. – Что вы хотите? У моря чаще всего не хватает пресной воды. Случается, напора и вовсе нет, поэтому держим запас и обновляем его регулярно. Но посольство по сравнению с другими местами снабжается водой вполне прилично, и душ можно принять практически всегда. Вы не представляете даже, как у нас те же геологи живут в своем «поместье»! А работа у них не приведи господь – съемка. Французы-то ничего не оставили, когда уходили, забрали с собой все оборудование, все результаты исследований, все карты. Вот теперь наши и ходят пешочком по саванне, по джунглям, со всем барахлом в горку под теплым солнышком, а змей там – несчитано, и везде-то лезут. Случилось как-то: одного гаденыша, мне рассказывали, вынули аж из бурового снаряда. Рабочего укусил, еле спасли, и все равно рука высохла. Еще есть такая смертельно ядовитая дрянь – черная мамба, из аспидов. Слышали о таких? Длиннущая, метров до трех, любит по деревьям ползать. Нападает. Прямо сверху бросается. Ну и вдобавок множество всяческих удовольствий: скорпионы, москиты, термиты, страшенные осы… А вы говорите, вода плохо течет. Так течет же! И бассейн вам, хоть не вылезайте оттуда, и океан без акул, им тут мелко, и фрукты расчудесные, и цветы, и пальмы, и ботанический сад – приятное местечко. Вот вы с супругой моей познакомьтесь, ее Жоржетой Романовной зовут, она быстренько вас совратит. В том смысле, что чуть не все денежки, которые я здесь зарабатываю, ма шер тратит на золотишко. Здесь тьма-тьмущая ювелирных лавок и мастерских, и гвинейцы ловко, признаться, крутят из золотой проволочки всякие штуковины в огромных количествах. Брошки, сережки, перстенечки, браслетики… Смерть мужьям! В общем, обживетесь, освоитесь. Не забывайте только каждый день принимать «делагил», это от малярии, профилактика, одних прививок недостаточно. Я думаю, вам уже говорили, но напоминаю на всякий случай. Дрянь, конечно, горчайшая, но малярия еще большая дрянь, поверьте человеку опытному…

– Завез ты меня, Юрка, – грустила Юленька под вечер, когда Юра с головой, раскалывающейся от банной жары и от огромного количества предложенных ему для изучения инструкций, явился на квартиру. – Он меня змеями, малярией и скорпионами что, нарочно пугал? – вспоминала она утреннюю беседу с кадровиком. – «Не ходите, дети, в Африку гулять»? А если уж так пришлось, то сидите себе лучше в четырех стенах, за высоким забором при бассейне, кушайте бананы и кокосы, а погулять захочется, так вас на поводочке выведет эта… ма шер… как ее там? Жоржета Ромуальдовна, что ли? Или Романовна? Оно, конечно, море, солнце, жара в самом конце осени, фрукты, всякая экзотика, но я-то балованная принцесса. Я-то много чего и получше видела. Папа был прав: вот что тебе приспичило изучать Африку? Ну ладно, Юрий Мареев, великий дипломат, как-нибудь переживем.

На следующий день Юлька познакомилась с той самой «ма шер», Жоржетой Романовной, супругой кадровика Леонида Сергеевича. Жоржета Романовна, тетка под пятьдесят, являла полную противоположность своему мужу, лицо которого будто бы оплывало вниз всеми своими чертами, и одни только уши торчали врастопыр, как у разозлившегося слона. У Жоржеты Романовны все стремилось вверх: и кончик по-детски облупленного носика, и бровки, и неглубокие морщинки на лбу, и непослушные кудельки, крашенные басмой под негритянку, и подбородок, и пышный, словно парадный каравай, бюст – хоть солонку ставь, столь гостеприимен был на вид, и даже арбузные ягодицы, крутыми гладкими взгорьями вздымавшиеся прямо от талии. Жоржета Романовна увешивала себя негритянским золотом и сияла – будто второе солнце освещало Африку. Кроме того, золотые крученые висюльки позвякивали на ходу так, что о приближении «ма шер» все обычно знали загодя.

Жоржете Романовне нравилось сиять и звенеть, она оказалась веселушкой-хохотушкой из Ростова-на-Дону, звук «г» произносила она на южный манер мягко, гортанью. Веселилась «ма шер» искренне и часто без видимого повода и хохотала, повизгивая, – до слез. Так же искренне и расстраивалась по пустяковым поводам, что своим, что чужим. Например, если вдруг, зацепившись, порвалось платье, ее или на Юльке, значит, мир изменился не в лучшую сторону и есть повод для глубокой скорби, но также и повод для героического спасения этого самого мира. Жоржета Романовна вооружалась иголкой и ниткой и на раздутых парусах летела спасать мир. Юльке она неожиданно понравилась и через некоторое время была пожалована ею в наперсницы, о чем, понятно, не была уведомлена вслух, официальным, так сказать, образом.

Вскоре Юлька, сопровождаемая Жоржетой Романовной, пустилась во все тяжкие. С помощью Жорженьки, «ма шер», как нравилось Юльке называть новую подругу, приобретены были те самые пестрые гвинейские юбки в количестве неимоверном – по одной на каждый день недели, плетенные из ремешков сандалеты, страшно неудобные, пока не разносишь, не разомнешь грубо выделанную кожу неизвестного животного, и во множестве – золотые и серебряные украшения. Украшения Юлька как-то под вечер нацепила все сразу и, медленно покачиваясь в странном танце, похвалялась перед Юрием, который весь день проторчал на аэродроме, осваиваясь со своими обязанностями помощника торгового представителя. Мог ли измученный жарой, суетой длинного дня и недовольством собою Юра оценить Юлькину сверкающую коллекцию? Видимо, нет. У него даже не хватило силы воли скрыть свое равнодушие к обновкам.

Днем он обошел огромный ангар специального предназначения, знакомился с порядком ведения учетных документов. Это была не его работа, но разобраться ему велено было во всем, даже в порядке материального расчета сторон, чтобы не попасть впросак. Юра совершенно точно должен был знать, какие услуги оказаны нашей стороной и чего следует требовать за оказание этих услуг. Голова у него шла кругом от массы тонкостей, и к тому времени, когда вернулся к Юльке, он не способен был уже что-либо воспринимать, даже ее этноозорства.

Предположения Юрия оказались верны: ему предстояло на гвинейском этапе осуществлять один из многих видов наблюдения, дипломатический надзор и фактически прикрытие военных поставок из Союза в Анголу. Юра знакомился с военными, полувоенными, штатскими, военными в штатском, черными, белыми и мулатами. Он учился отличать одно черное лицо от другого, он напрягал мыслительные способности, стараясь угадать, где намек, где нет, и если намек, то на что именно. Он учился сложному и запутанному этикету страны, где переплелись таинственные и непостижимые, страшноватые древние языческие традиции с не слишком древними мусульманскими, пришедшими извне.

Обычные в дипломатии приветственные и завершающие беседу комплименты могли показаться слишком бедными в стране, где ритуал встречи и приветствия затягивался на неопределенное время и не мог завершиться до тех пор, пока даже незнакомые между собою люди не осведомятся о здравии всех родственников своего, пусть и случайного, собеседника. Краткость не приветствовалась и не считалась «сестрой таланта», могла вызвать обиду и последующую неприязнь, чего дипломат дружественной страны никак не мог себе позволить. Прочитанное и изученное Юрой не находило применения, все здесь было слишком необычным, как необычным и даже пугающим показался бы океан маленькой рыбке, родившейся в аквариуме.

Юра мало что понимал пока, не зная особого языка той группы людей, с которой ему предстояло работать. Языка не национального, нет, французским, который был здесь в ходу, он владел весьма прилично и даже небезуспешно вел дипломатическую переписку. Но языка тех, из кого складывается тесная, замкнутая корпорация, языка неправильного, но емкого. А язык-то – оружие дипломата. Он еще не угадал характеров, и не потому только, что был молод и не прозорлив, а потому что поведенческие особенности людей, с которыми ему приходилось иметь дело, слишком отличались от привычных ему, казавшихся теперь простыми до грубоватости. Он в полной мере осознал, насколько приятно, когда замечают, что ты сказал что-то умное, и насколько еще более приятно, когда никто не заметил, что ты сморозил глупость.

Служебные обязанности и молодая жена соперничали, и чаще, пожалуй, побеждала работа. Юлька обижалась на невнимание и прятала обиду, поскольку умом-то понимала, что мужу сейчас приходится нелегко. Понимала умом, но не сердечком молоденькой избалованной женщины. И обидки Юлькины легко прорастали на тучной почве, еще не истощенной плевелами, не выветренной невзгодами до равнодушного голого камня.

Хроника моего возвращения

«Меня учили работать с информацией и анализировать. Я владею – еще не позабыл, оказывается! – шифровальной техникой и знаю кое-какие способы передачи секретной информации. Они могут быть самыми необыкновенными и неожиданными. Известна, например, музыкальная шкатулка с шифровкой в виде нот произведения Моцарта, где каждой ноте соответствовала определенная цифра, а цифре – буква. Даже танец и музыка могут сказать о многом, если понимаешь знаки, даже барабанный бой. Там, в Гвинее, в вечернем затишье, я слышал несколько раз телеграф тамтамов. Все слышали, но мы, белые, или цивилизованные черные жители гвинейского города ничего не понимали, а тамтамы-то говорили, оказывается, вполне ясно, сообщали не просто новость в общих чертах, а передавали точнейшую информацию.

Однажды на летное поле прибежал Мафу, уборщик, выходец из деревни, затерянной в верховьях Нигера. Прибежал и сообщил, что наш вертолет-транспортник, державший путь в Анголу, подбит над джунглями Лесной Гвинеи «стингером», из тех, которыми снабжались юаровские наемники из батальона «Буффало» – свободные охотники, диверсанты, жестокий сброд без роду без племени, «люди войны», промышлявшие в Анголе и по ее границам. На вопрос: «Откуда Мафу знает?» – он ответил, что ночью говорили тамтамы. Вертолет пропал накануне вечером, не отвечал на вызовы, о чем соблаговолили-таки сообщить вояки, и мы маялись неизвестностью, хотя понятно было, что вертолета, если он канул в джунглях, нам больше не видать никогда, как и груза, который он вез, и, скорее всего, и его экипажа.

«Тамтамы так и сказали, что «стингер», Мафу?» – не поверил я.

«Мафу знает, как называется огненная стрела, что попала в вертолет, – обиделся уборщик. – Мафу каждый день смотрит телевизор в баре «Солейль». Мафу может назвать разные виды ракет – «стингер», «стрела», разные виды автоматов и пистолетов. Мафу также знает, что такое «карабин»".

«Мафу, но с чего ты взял, что здесь замешаны «Буффало», а не другие «люди войны»? С чего бы им лезть в такую даль, да еще через две границы?»

«Какие могут быть границы в джунглях? – пожал плечами Мафу. – Какие могут быть границы в воздухе? Реки текут через дикий лес, пока текут, ветер дует, пока дует. Ты ошибаешься, если думаешь, что в джунглях и в небе есть какие-то границы. Если духам леса и воздуха вдруг почему-либо желательно будет, они никого не пропустят, реку остановят, ветер повернут, вот и все границы».

«Я тебе очень благодарен за помощь и объяснение, достойный сын достойной матери», – одарил я Мафу комплиментом и отправился загодя писать «сочинение» – ответную ноту по всей форме – на случай, если вертолет будет обнаружен кем не надо и нам его «вменят».

Место аварии недели через две случайно обнаружили наши геологоразведчики-золотоискатели, и это было чудом: так глубоко в джунгли они еще не заходили. Я видел фотографии – огромная выжженная поляна и покореженное железо, далеко разбросанное. От людей не осталось почти ничего, и даже звери побрезговали тем, что осталось, – обгоревшим, раздробленным, разорванным. Картина впечатляющая, страшная, но неудивительная, если учесть, какого рода груз волок в Анголу для «компаньерос кубанос» наш злосчастный транспортник.

Но я не об этом, не «о делах давно минувших дней». Я – об информации и о ее прочтении.

Что выдает чужака? Как его можно «прочитать»? Да без труда, что и понятно. На то он и чужак – не так говорит, не так двигается, не так одет, не блюдет церемоний, в нем отталкивает чужое сочетание эмоций, непонятная жестикуляция. Чужак, не принимающий мер, которые способствовали бы его натурализации, рискует стать изгоем. Поэтому разумный иммигрант пытается по мере сил мимикрировать, я уж не говорю о хорошо обученных агентах. Но до конца замаскироваться, видимо, все же невозможно. Тогда выход – затеряться и затаиться, накатать свою колею и сновать в ее пределах, дать к себе привыкнуть соседям.

Легче всего, все знают, затеряться – если есть, конечно, такая необходимость – в большом городе. Почему так? Потому что, и мне не кажется это странным, большинство жителей мегаполиса анонимны, причем сознательно анонимны ради возможности вести себя достаточно свободно и не задумываться о том, что о них подумают другие. Другим и наплевать, они сами такие же, плохие, хорошие ли. Все это в порядке вещей и не вызывает удивления.

Но есть еще один способ маскировки – быть на самом виду, показать свое резкое отличие от других, тем самым утверждая свое превосходство. Так маскируются те, кто не способен унять свою абсолютно чуждую, не человеческую суть. Перенять чужой дар, пусть и пародийно, и объявить его своим; быть бесталанным, но кричать на весь мир о своем необыкновенном, спасительном для человечества даре и безграничных созидательных возможностях, создать спрос на себя, выставить себя на аукцион, поднять до небес цену гипнотически сверкающей дешевки. «Да! Я такой!!!» Морок. Транс. Магнетизм. Соблазн. А потом… Потом… Дудочка-манок чужака Крысолова поет все громче и громче, так я это понимаю. Он вовсе не обижен, Крысолов, как ошибочно свидетельствует старая сказка, он просто провокатор и людоед…»

«Правка» – «Выделить все» – «Delete».

Вот так. Стерто. Юлькины шаги наверху. Сейчас она отворит лаковую дверь, выйдет из верхней гостиной и будет спускаться по лестнице. Лестница открытая и идет широким винтом. Юлька будет спускаться, поглядывать на милые картинки, развешенные на стене по ходу лестницы, и на меня, уткнувшегося в ноутбук. Она, конечно же, сунется читать, низко нагнувшись надо мной, прижимаясь к щеке. Но я не хочу, чтобы она прочитала то, что я для себя определил, то, что мне сегодня понадобилось записать ради пущей определенности, поэтому стираю все, что набрал за утро.

Письменная речь дисциплинирует, в МГИМО это нам вдалбливали с первого курса, дисциплинирует, потому что должна быть логика изложения. Выстраиваешь факты так, как они выстраиваются, по принципу домино или наподобие электрической цепи с лампочкой в конце. Выстраиваешь как можно более добросовестно, и – лампочка вспыхивает – приходишь к какому-то выводу. Вывод, итог мне теперь более-менее ясен…

– Привет. Почему тебя так привлекает холл, Юрочка?

– Тут удобный диван, тут удобно ставить ноутбук, тут удобно стоит телевизор. Тут самый лучший в доме камин.

На самом деле потому, что холл не лежит на пересечении каких-либо домашних путей. Здесь не шастает прислуга, и здесь, в общем, нечего делать моей ненаглядной Юльке. Кроме того, здесь наихудшая в доме звукоизоляция, поэтому мне всегда слышно, как Юлька выходит из гостиной, чтобы спуститься в холл по мою душеньку. Почему-то она обеспокоена моим стремлением к уединению. Думает, что я что-то замышляю. Или, подозреваю, не уверена в здравости моего рассудка. Она теперь всегда глядит на меня вопросительно, когда думает, что я не вижу, а еще, случается, осторожно расспрашивает. Не стоило говорить ей о тех, кто возвращается оттуда. Я превысил меру доверия, вызвал подозрения в свой адрес и заставил ее страдать.

– Что-то набирал?

– Нет. Чищу помойку, – вру я. – Накопилась всякая ерунда из Интернета. Когда смотришь, сначала всегда кажется, что интересно, потом возвращаешься – бред сивой кобылы, безграмотный к тому же.

– От сивой кобылы, пусть она и виртуальная, ты слишком много требуешь. Я – к маме. Ты со мной?

– Если хочешь, Юля. Но я посижу в машине.

Елена Львовна теперь снова дома, на Котельнической. У Юлькиной мамы почти все в порядке, но Ритусю она не помнит. И меня тоже. Почему? Нет, это не обидно, и я жалею ее искренне – она всегда мне нравилась, но знакомиться с ней каждый раз заново, когда мы с Юлькой приезжаем на Котельническую, тягостно. Невмоготу уже. «Юлька! Какая ты легкомысленная выросла! Каждую неделю меняешь мужей! – весело так воскликнула она в наш последний визит. – Ирочка! Посмотри! Юленька имеет головокружительный успех у мужчин! Если Микуша узнает… Ой-ей-ей! Но мы ему не скажем!» Ирочкой, именем моей матери, она упорно называет Ксению Петровну, свою «компаньонку», по определению Юльки, а на самом деле сиделку плюс домработницу. Ксения Петровна терпит и не поправляет и даже отзывается, потому что Юлька платит ей невероятное жалованье.

– Я ведь не настаиваю, Юрочка. Прекрасно тебя понимаю. В машине сидеть не надо, лучше оставайся дома. Мама, в конце концов, вспомнит тебя. Помнит же она твою маму и то, что у нее был сын.

– Вот именно. Только я никак не ассоциируюсь у Елены Львовны с сыном моей мамы.

– Юрка, не расстраивайся ты. Она ведь нездорова.

Я не расстраиваюсь, но по этому поводу у меня есть свои соображения. Просто Елена Львовна знает, что того ясноглазого и светловолосого мальчика, Юры Мареева, больше нет на свете.

– Она поправится. Что это за камень? Аметист? Я до сих пор не знаю всех ее драгоценностей.

– Розовый гиацинт. Гораздо лучше аметиста. Еще африканский, чистейшей воды. Оправу делал на заказ сам Гаврик Изорский-Кунц.

– Сам Изорский-Кунц! Сам Гаврик! – восхищаюсь я, хотя понятия не имею ни о каком Гаврике. И оправа мне не слишком нравится – аляповатая, грубоватая, с финтифлюшками. Но Гаврик, должно быть, из тех самых, кто ухитрился создать на себя спрос. Поэтому вспоминать здесь о хорошем вкусе излишне, как подсказывает мне опыт, чтобы не обижать мою любимую. – Красиво. А другие твои африканские штучки сохранились? Ты, по-моему, их тоннами покупала. Тебе так нравилось их носить…

– Не сохранились, Юра. Раздарила. Здесь они как-то не смотрелись. Это все же не «Тиффани», не «Картье», не «Булгари», не Жан Шлумбергер. Не Гавриил Изорский-Кунц. Не та мера элегантности.

– А-а…

– Ладно, пока. Я ненадолго, к маме. А вечером мы подписываем договор с чехами на поставку фирменной посуды для моих «Ларчиков» – особый дизайн для каждого ресторана и все такое, это я тебе напоминаю. Потом – парадный ужин в «Русском Ларчике».

– Почему не в «Чешском»?

– «Чешского» у меня нет, как тебе, мой уважаемый «министр иностранных дел и внешних сношений», должно быть известно. А есть только «Русский», «Немецкий», «Французский», «Китайский» и «Итальянский». Но я чехам пообещаю, что будет. Может, и вправду будет. Попрошу прислать какого-нибудь специалиста по кнедликам… Можно, кстати, на «Чешский» переделать «Немецкий», который совсем убыточный. Там даже ничего не придется менять радикально. Кухни, в общем-то, похожи, насколько я знаю, но если сделать упор на новенькое… Даже и на рекламу особенно не придется тратиться. Как ты считаешь, Юрка?

– Не знаю. Как хочешь.

– «Не зна-аю! Как хо-очешь!» – передразнивает она. – А ты-то знаешь, чего хочешь?

– Не уверен. Точно знает, чего хочет, по-моему, только алкоголик. Юлька, не придирайся. Пойдем, я провожу.

Ворота раздвигаются во всю ширь, и она уезжает, сегодня одна, без Никиты Спартаковича, сама ведет свою серебристую «Тойоту» предпоследней модели. «Черный воронок» оставлен, притаился в гараже.

Я возвращаюсь в холл и включаю телевизор. Вдруг да что-то новенькое? Как бы не так, все то же.

«Раскачаем мир!» Таков призыв, и неважно, что это просто реклама. Раскачаем мир, пусть трещит по всем швам, а из трещин, из прорех тем временем хлынет информация, только ведра подставляй, а потом продавай на ближайшем рынке и желающим грабить, и тем, кто не хочет, чтобы его ограбили. А что? Честный бизнес, вроде продажи «живой воды» из-под крана. Можно честно пропустить ее через фильтр, честно разлить по бутылкам, завертеть пробку и снабдить элегантной этикеткой. Можно накачать углекислотой, чтобы била в нос, можно минерализовать, чтоб скрипели зубы. Есть спрос, значит, все честно. А я усомнился, что честно. При этом понимая, что мир перевернулся за то время, пока я находился в состоянии, если так можно выразиться, законсервированном – сначала в Африке, потом на зоне, потом в родной глубинке, где все перевороты и общественные кульбиты амортизируются. Пока туда волна докатится, она уже и не волна, а жидкая пена. Пузыри полопались, и все по-прежнему, до новых пузырей. Между прочим, теперь я лично знаком с одним продавцом «живой воды», то есть уворованной информации, и он мой враг. Смертельный враг.

После той истории в казино у меня появилась привычка проверять наш с Юлькой общий банковский счет. Через какое-то время понял, что огромные суммы, треть ее ресторанных доходов – и «Ларчиков» ее любимых, и сети кондитерских «Жюли», которыми она тоже владеет, – исчезают неизвестно куда. Это, конечно, не мои деньги, и не мое, по сути, дело, на что моя любимая их тратит. Но благотворительность она терпеть не может и занимается ею крайне редко и только тогда, когда уверена, что выиграет на налогах, и я всегда знаю о подобных ее намерениях, а такие траты невозможно объяснить ничем, кроме тайных выплат.

С некоторого времени я легко сопоставляю денежные потери с Юлькиным черным настроением. Поэтому Пипу Горшкова (Филиппа Ипполитовича Вазоньина по паспорту. Пипа, а точнее – Ппиппи, Горшков – это «творческий псевдоним», нагло-скоморошеский, для тусы), так вот, Пипу я намерен убить и всерьез обдумываю это благородное мероприятие. Мне кажется, что Ф. И. Вазоньин подбирается и ко мне, хитрец этакий, с тех пор как меня ему представили, смотрит, как охотник на тетерева, хочет затянуть петлю. Но «на любую хитрую гайку найдется свой болт с левой резьбой». Так говорил Лева Ключевой, Ключ, мой соседушка по нарам, неплохой слесарь, но подловатый человечек и неудачливый взломщик кооперативных торговых палаток, ныне покойный, потому как проигран был в «двадцать одно» сволочью Носом. Леву я последний раз встретил на премьере в «Современнике», и там он повторил эту свою фразу про хитрую гайку, а больше ничего не сказал.

Я уже не удивляюсь, что встречаю вернувшихся. Я нисколько не радуюсь, что встречаю их. Они были нелучшими людьми, а теперь – лазутчики, связные. Они проверяют готовность «пятой колонны», они представляют тех, кто готовит вторжение, масштабную интервенцию. И вся беда в том, что, кроме меня, этого никто не видит, по крайней мере, в Москве, никто не чувствует, что вот-вот земля под ногами вспыхнет. Я же намерен наблюдать и далее – назову это оперативным мониторингом, как сейчас принято. В зависимости от моих наблюдений буду и действовать. По обстоятельствам.

* * *

– Юрий Алексеевич, – говорил Юрин непосредственный начальник, уже в который раз говорил за восемь месяцев Юриной африканской маяты, – Юрий Алексеевич, это азы, то, что я сейчас вам собираюсь изложить. Вы сами все это изучали, и у меня нет причин сомневаться в высоком уровне вашей подготовки. Теоретической. На практике вы все осваиваете здесь, на месте, и неплохо справляетесь, как я погляжу. Так вот. Напомню вам: мы передаем кое-какие наши наработки в определенных областях сельского хозяйства и промышленности, в том числе оборонной, как вам, разумеется, известно, нашим гвинейским… ммм… друзьям. Друзьям. Зачем? А затем, что этот дружеский жест, несомненно, приближает политический режим принимающей, то есть гвинейской, стороны к нашему политическому (я не побоюсь этого слова, мы с вами профессионалы), к нашему политическому режиму. Зачем? Затем, что мы несем знамя социализма и всегда готовы к пополнению в своих рядах.

Так?

– Так, – кивал Юра, не выспавшийся после очередной вечерней размолвки и бурного ночного примирения с Юлькой.

– Так, – подтверждал начальник. – Кроме того, всемерно помогая нашим африканским… ммм… друзьям, мы можем рассчитывать и на ответный жест с их стороны. Собственно, соглашение уже подписано и вступило в силу. Какое соглашение, Юрий Алексеевич? – спросил начальник, с видом экзаменатора уставившись на Юру, словно бы желая убедиться, что сотрудник не спит, а внимательно слушает.

– Соглашение о поставках сырья, Валерий Владиславович, – ответил Юра. – Гвинейцы поставляют нам излишки ресурсов, в основном алюминийсодержащее сырье, бокситы. Которые мы же и разведали, так?

– Разведали еще французы, однако нам пришлось многое делать заново. Но в целом так. А что значит «поставляют»? Поставки ведь связаны с транспортировкой. С транспортировкой к нашим промышленным зонам. Это замечательный момент! Это означает, что мы можем отправлять в порты принимающей стороны, морские или авиа, наши отряды конвоя. Что опять-таки, Юрий Алексеевич?..

– Что опять-таки приближает политический режим принимающей, то есть гвинейской, стороны к нашему политическому режиму, поскольку мы несем знамя социализма и всегда готовы к пополнению в своих рядах, – заученно скучным голосом повторил Юра. Валерий Владиславович любил беседовать с сотрудниками, но беседы эти не отличались разнообразием, как и повестки дня на еженедельных совещаниях. Все понимали, что администрирование, оно и есть администрирование, это нечто вроде вытирания пыли с полированной поверхности, куда, она, как известно, тут же снова налетает. Работа же есть работа, и делается она вне зависимости, вернее даже, вопреки графику уборки, о чем прекрасно знал и Валерий Владиславович.

– Уф-ф… Закончили с предварительной частью, Юрий Алексеевич. Не обижайтесь, мне положено напоминать, держать сотрудников в форме. Надеюсь, документация по этим самым поставкам у вас в порядке? Снабжена грифами, печатями, в сейфе заперта? Ну, шучу, шучу! А теперь о том, зачем я вас, собственно, пригласил, хороший вы мой. Вы вроде бы сработались с вояками? Отлично, отлично. Вам еще придется побеседовать с военным атташе по одному важному поводу, он изложит подробности, а я сообщу только в общих чертах о ваших новых, точнее, дополнительных обязанностях. Дело вот в чем. Мы подписываем секретное соглашение с гвинейцами. Они готовы, не безвозмездно, само собой разумеется, предоставить нам возможность сажать в «Гбессии», в аэропорту Конакри, наши новые морские самолеты-разведчики.

– Почему не на Ангольском побережье? Там, в воюющей стране, они будут не так заметны.

– Пока это нецелесообразно, Юрий Алексеевич. Пока – нет. Нам ни к чему, чтобы наши новейшие самолеты с уникальной станцией разведки и целеуказания садились в районе военных действий или где-то рядом. Причины понятны: в Анголе действуют, по меньшей мере, четыре противоборствующие группировки, интервенты, диверсанты, авантюристы-мародеры, партизаны… Кипящий котел, одним словом. Кипящий котел. Кто-нибудь да украдет военный секрет под шумок. А нам нужна посадочная площадка на Атлантическом побережье. Поэтому договариваемся с гвинейцами, здесь у нас сравнительно спокойно, легче обеспечить охрану.

– Но при чем тут наше торговое представительство, Валерий Владиславович? Это же не поставки. Дело чисто военное.

– Вы же знаете, Юрий Алексеевич, людей не хватает. Людей не хватает, специалистов, профессионалов, несмотря на то что, казалось бы, штат укомплектован. Поэтому по просьбе военного атташата вы временно прикомандировываетесь к нему. Так не делается, конечно, но мы в Африке – в бурлящей Африке! В регионе, где две великие державы столкнулись в борьбе за плацдармы! – в особых условиях, и вот приходится как-то маневрировать. Не думаю, что ваше сотрудничество с военными затянется надолго. Послан уже запрос о пополнении нашего представительства, и я надеюсь, вы вскоре сможете вернуться к своим непосредственным обязанностям. А пока рассматривайте новое назначение как меру особого доверия к вам. Я со своей стороны буду ратовать о досрочном присуждении вам первого дипломатического ранга. За особые заслуги.

Юра не слышал, чтобы кому-то присуждали досрочно дипломатический ранг, поэтому обещание Валерия Владиславовича расценил как сладкую конфетку, прилагающуюся к горькой пилюле. Кроме того, он не слышал, чтобы вояки так вот просто отпускали назад уловленных сотрудников, и очень пожалел, что работал старательно и успешно в области, которую одновременно курировали и «торговцы», и военные. Будь он обычным молодым разгильдяем и неумехой, никто бы его сейчас не «продавал» в другое ведомство, а разгильдяйство бы простили по молодости лет. И ему очень не нравилось, что его институтское лейтенантство по военно-учетной специальности «иностранный язык» из категории запаса может перейти в ипостась вполне реальную. И вот здесь-то его, вполне возможно, и ждет повышение ранга. И – впоследствии все может быть, никто не знает, как ляжет карта, – незавидная доля военного переводчика вместо блистательной дипломатической карьеры.

И Юлька будет окончательно разочарована в их совместной жизни, сбежит домой, к папе с мамой, куда просится уже месяца два, с тех пор как пошел дождь. А здесь дождливый сезон продолжается полгода, с мая по октябрь. Дождь то льет, то моросит, то брызжет, и спасу нет от сырости, и все плывет, растворяется в тепленькой водице, даже чувства, даже привязанности, особенно если они молоденькие, неокрепшие, студенистые, словно младенческие хрящики, и не приобрели еще качества нерастворимости, не упрочились, не утрамбовались, не улеглись надежно и плотно, не утряслись на ухабах семейных обстоятельств.

* * *

– Всю зиму солнце, и ни облачка. На Новый год – жалкая пластмассовая елка, двадцать пять градусов жары и в утешение горстка снега из холодильника, – страдала Юлька и шмыгала носом. – А теперь все лето будет лить. В Москве сейчас липы зацветают и жасмин, на даче – клубничка, скоро будет малина и смородина. И огурцы. С горькой шкуркой, настоящие. Бугенвиллию эту и пальмы глаза бы мои не видели, кокосовым орехом я, в конце концов, в кого-нибудь запущу, на берегу меня тошнит от запаха гнилой рыбы, от бананов я толстею, и омерзительный здешний кофе, сваренный на омерзительной здешней воде, я тоже больше не стану пить. И таблетки от малярии тоже. И физиономии каждый день одни и те же. И негры все на одно лицо. И обезьяны орут что ни день. И загар у меня под дождем стал какой-то желто-зеленый, как шерсть у мартышки.

– Юлька, чем я-то могу помочь? – пожимал плечами Юра. – Я в делах все время. А что твоя Жоржета?

– Моя Жоржета – закаленная лошадь. Ей все нипочем. Она обещает, что я привыкну. А я хочу домой. Сейчас. В нашу квартиру на Воробьевых горах, которую мы так и не обжили. К здешнему неустройству я лучше потом привыкну, когда у тебя будет на меня время.

И грустная песня под названием «Хочу домой» в Юлькином исполнении в разных вариациях звучала каждый день под шелест дождика.

– Юрочка, – увещевала Жоржета, отловив его как-то во время ливня под навесом у бассейна, где Юра пережидал апогей ненастья, – я вас отлично понимаю, но и вы поймите Юленьку. Мы, женщины, здесь, что греха таить, бездельничаем. Нас бы строем ходить заставить… ну, фигурально выражаясь. Одним словом, приставить бы к делу дипломатических жен. Тогда бы мы оценили досуг, особенно такие молоденькие, как Юленька. Не все обладают способностью находить себе занятие. Я тоже когда-то маялась подобно Юленьке, но потом все как-то уладилось, организовалось. Ей бы поучиться, но… Что тут поделаешь! Вы ее, главное, не торопите, не навязывайте ей ничего. Вы знаете, торопить женщину – все равно что торопить электронно-вычислительную машину. Могу судить, потому что по образованию я, удивлю вас, инженер-электротехник. Так вот, есть у ЭВМ программа, она задается перфокартами, видели такие картонки в дырочках и с цифрами в двоичной системе исчисления? Нули, единички рядами? И – я к чему? – пока программа не выполнит все очевидно необходимые действия и еще многое такое, что даже для специалиста частенько остается скрытым от понимания, такая уж у машины конструкция, результата не будет. Так и мы, женщины. Поторопите – будет сбой, поломка, то есть результат, противоположный ожидаемому. Не торопите Юленьку, это непродуктивно. Она хорошая девочка, до всего дойдет сама. Немного вас помучает, не без того, но все уладится. Слава богу, здесь не в кого влюбляться. Кроме вас, конечно, Юрочка. Досаднее всего, когда женщина от безделья и душевной тонкости вообразит, что влюблена не в мужа, и пустится во все тяжкие…

– Это досаднее всего, – подчеркнуто энергично кивнул Юра, вспоминая сбежавшую к любовнику мать, о которой не было ни слуху ни духу. Кивнул в сторону – на Жоржету Романовну он не глядел, слишком неуместен был ее солнечный вид среди дождя и душной серой хмари.

– Пока что нечего досадовать, Юрочка, – журчала Жоржета, пренебрегая явственным Юриным смущением, – но если что, я всегда готова помочь, советом ли, делом ли. Вы не забывайте об этом. К тому же у Юленьки перед глазами живой пример, то есть я. Не сочтите мое заявление проявлением самодовольства. Юленька, конечно, хорохорится, но женская натура – обезьянья натура, все мы друг дружке подражаем. Отсюда и мода, между прочим, и повальные увлечения всякими нелепостями. Вот, скажем, здешними побрякушками, например. Я их просто обожаю. Как и все здешние дамы. Женщины – обезьянки. Человек – это, конечно, звучит гордо, но обезьяна – объективно и даже перспективно, вам не кажется? Ну-ну, не хмурьтесь и не стискивайте зубы, я смеюсь. Вы, главное, помните: здесь все к вам расположены.

После этого разговора, вернее, Жоржетиного проникновенного монолога, Юра стал ее избегать, как избегают случайного исповедника, которому доверились невзначай, на минуту потеряв разумение под гнетом обстоятельств. Жоржета, конечно, говорила сама, журчала, тарахтела, словно дождь по железной крыше, и звенела побрякушками, но Юре представлялось, что он сам с ней откровенничал и наговорил много лишнего, и тем самым дал ей право многозначительно, по-заговорщицки, поглядывать на него при встречах. Таким даром, как деликатность, при всей ее женской чуткости и способности сопереживать, Жоржета Романовна была обделена, и Юра про себя стал называть ее «миссионеркой», а иногда – «пожарной командой». Кроме того, осточертело Юрию Алексеевичу, что поучает его каждый кому не лень. Вид у него, что ли, такой… невинный?

Юлька же все тосковала и куксилась. Куксилась и тосковала чуть не все лето, пока в Конакри не явился новый сотрудник, которого вытребовал Валерий Владиславович. Виктор Южин, собственной персоной.

* * *

Виктор, насколько знал Юрий, после распределения получил какую-то незначительную должность в МИДе, по сути, ему предстояло быть кем-то вроде мальчика на побегушках с минимальной мерой ответственности. Но, судя по всему, Виктор не расстроился. Он, по его собственным словам, не ожидал большего и даже видел для себя некие перспективы. Вероятно, перспективы эти начали теперь получать реальное воплощение.

Юру под вечер отрядили в аэропорт приветствовать нового сотрудника, и он ждал в обтреханном, забрызганном дождем и неизбежной дорожной грязью посольском «Москвиче», который полгода назад встречал его самого и с тех пор не стал краше. Юра не подгонял шофера, не торопил его выехать, как положено, на поле, к пассажирскому терминалу и ждал, пока аэрофлотовский лайнер разрулится и займет отведенное ему место. Вот только какое? Если рядом со зданием аэропорта, значит, рейс обычный. Если же для пассажиров подготовят автобусы, а самолет загонят в укромный угол подальше от здания аэровокзала, поближе к известному Юре ангару, значит, из Союза прибыл очередной груз, не подлежащий досмотру. Груз этот, нет сомнения, поместят на обитающий в ангаре транспортник и переправят в Анголу уже сегодня ночью. Дай-то бог, удачно переправят, и Юре не придется писать очередное «сочинение» из тех, что стали ненавистными и представлялись ему эпитафиями погибшим летчикам и пассажирам. Дай-то бог, чтоб груза этого и вовсе не было.

Самолет развернулся, наконец, на пятачке, завершающем посадочную полосу, и, сипло подвывая, подрагивая на неровностях далеко не совершенного покрытия, очень осторожно (поскольку летное поле было плохо освещено, и даже посадочная полоса не обозначалась, как положено, цепочкой огней) стал приближаться к бетонному кубику аэровокзала, не к проклятущему ангару, слава создателю. К самолету этаким жирафом-альбиносом на колесиках поехал прямо по мутным пузырящимся лужам высокий белый трап с синей графикой на боку, и Юра решил, что в самый раз теперь подогнать «Москвич» поближе.

Юра, как и полагалось по этикету, вышел из машины, чтобы приветствовать нового сотрудника посольства. Он раскрыл большой зонт, потому что дождь с утра не прекращался ни на минуту, хляби небесные как разверзлись, так и не иссякали, и сегодня, похоже, не дождаться было даже щадящей мороси. К сумеркам еще и ветер поднялся, сильный, что бывало нечасто на спокойном Гвинейском побережье. Ветер дул странными порывами, в разные стороны, будто кто-то из тех гигантов, что не от мира сего, забавляясь, решил перемешать две стихии – воду и воздух. На ветру зонт не особенно спасал, рвался из рук в полет, выворачивая суставы спиц. Вода хлестала по ногам, и брюки ниже колена моментально вымокли и облепили голени. Юра попытался укрыться от ветра за «Москвичом», но так было плохо видно начавших уже спускаться по трапу пассажиров, поэтому пришлось терпеть мокроть и ветродуй.

Быстро темнело. «Москвич» светил фарами, но это плохо помогало Юре. Он вглядывался в лица пассажиров и ждал, когда появится Виктор. Юра не сомневался, что узнает старого приятеля, но не сомневался также и в том, что Виктор внутренне изменился, не мог не измениться за те полгода или чуть больше, которые они не виделись. Безобразие, которое учинил Виктор на их с Юлькой свадьбе, по прошествии времени уже не казалось непростительным и выглядело не более чем мальчишеской выходкой, Юра повзрослел с тех пор и полагал, что и Виктор тоже. Юра, пожалуй, рад был бы увидеть Виктора. Он, как и Юлька, иногда всерьез тяготился тем тесным кругом людей, с которыми ему приходилось ежедневно общаться. «Одни и те же физиономии каждый день!» – готов он был восклицать вслед за Юлькой, но только в этом теперь они оставались единомышленниками – Юлька бунтовала, иногда совсем по-девчоночьи, упрямо, бестолково и непоследовательно.

…Конечно же, Виктор Южин не мог неузнаваемо измениться за полгода. Он и не изменился: все то же лицо с резкими чертами врубелевского Демона, та же насмешка под ресницами и в уголках слегка перекошенной улыбки… Нет, не совсем та же, а… Не совсем та же, а уверенная, потяжелевшая, жесткая – жестяная. Такая, будто смертный грех гордыни отныне возведен в добродетель, а клятвопреступление… «Клятвопреступление» – это не более чем название туалетной воды или шоколада-ассорти в элегантной коробке. Но дождливым вечером, в сумраке еще и не такое могло привидеться.

Формальные приветствия не понадобились, объятие было крепким и вполне дружеским.

– Солнечная Африка, черт побери! – весело воскликнул Виктор, стряхивая воду с волос и погружаясь в угарное бензиновое нутро «Москвича». – Это не здесь Африка, это в Москве сейчас Африка, солнце палит, тридцать градусов и много загорелых девушек, разомлевших в мечтах о любви. Правда, бананов почти нет, а кокосов и вовсе не видывали. А здесь? Бананы-то есть?

– Сколько хочешь! – ответил Юра с гордостью аборигена. – Как у нас картошки или хлеба, круглого, черного, по тринадцать копеек.

– Ага! Слышу в голосе голодную тоску, – поставил диагноз Виктор. – Так ведь я же не дикий, привез хлебушка на поклев.

– Ммм… – простонал молоденький шофер Андрюша. – Хлебушек! Черный, подовый! Наслажденье! Между прочим, картошка тут тоже… Сволочь, а не картошка, вроде бананов…

– Ну, извини, друг, картошки мешок притащить не догадался. Между прочим, почему мы так лихо рулим мимо аэровокзала? Оно, конечно, дипломатическая неприкосновенность, досмотру не подлежим, но отметиться-то следует? Или здесь как в деревне у бабушки?

– Как у бабушки, – подтвердил Юра, – никаких тебе таможенных формальностей, досмотров. И для обычных пассажиров тоже, представь себе. Гостеприимство прямо первобытное. Или лень.

– Чудеса! Хотя что удивительного? Они, надо думать, полагаются на своих зарубежных коллег. В Москве, скажем, простых смертных таможенники качественно шмонают.

Только по одной этой причине стоило становиться дипломатом. А почему летное поле темное? Как самолеты-то садятся? Так и навернуться можно, – заметил Виктор.

– Кабель повредили. Будут чинить, – коротко ответил Юра. Он не стал вдаваться в подробности и объяснять, что наш стратегический разведчик на днях промахнулся, пропустил полосу, сел где не положено, взрыл поле и измочалил кабель. Хорошо, сам не покалечился вдребезги. И теперь нашим придется оплачивать убытки и, наверное, ремонт всего аэропорта, довольно убогого, чтобы ублажить гвинейцев, которые, с целью вытянуть побольше, намекают на то, что хватит бы уже нашим использовать аэропорт как дом родной, пора и честь знать.

Это были неприятности не то чтобы рядовые, но вполне решаемые, далеко не катастрофичные. Даже летчику не слишком попало за ошибку, и его оставили при должности. Потому что непросто найти летчиков подобной квалификации, да еще таких, которые согласились бы летать на самолете, под которым на аэродроме очень быстро перестает расти трава. А это верный признак того, что летчик вскоре будет разочаровывать дам, а то и вовсе перестанет испытывать к ним интерес и, вполне вероятно, увлечется крепким спиртным, потому что лучше сдохнуть от водки, чем от последствий облучения.

…«Москвич» катил по мокрому шоссе, немного вихляясь на скользкой поверхности дороги, и свет фар едва справлялся со сплошным дождем. Черные взлохмаченные швабры пальм размазывали темно-серое небесное месиво, и Виктор, любовавшийся ненастьем, спросил, наконец, о том, о чем собирался спросить:

– Как… Юля?

Вопрос прозвучал без обычной для него насмешки или иронии. Прозвучал с хрипловатой интимностью, со сдержанной тоской, наполовину алчной, наполовину боязливой. Юра, впрочем, ничего такого не заметил, это гораздо позднее он стал бдителен, словно самая чуткая антенна. Теперь же лишь порадовался серьезности тона, расценив его как уважительный.

– Немного скучает, – ответил он и неимоверно обрадовал Виктора, многое прочитавшего в кратком, скупом Юрином ответе. Случилось то, на что он надеялся: балованная московская барышня затосковала и мечется, и, значит, он не зря оттягивал приезд, рассчитывая на то, что почва для осуществления его намерений будет подготовлена и без его участия.

* * *

Разведчики летали непременно парами и, в отличие от брюхатых транспортников, были стройны, узки, длинны. Лопасти четырех (по два на каждом крыле) двигателей вращались в разные стороны, разгоняя сплошной дождь, разбивая водяные потоки на капли, капли – на брызги, брызги, должно быть, – на молекулы. Издали да сквозь дождь – зрелище фантастическое, инопланетное. Все оттенки серебра и странная гармония пересекающихся форм.

Юра однажды, хотя таланта и не имел никакого, попытался нарисовать на тетрадном листке эту холодную феерию. Листок потерялся, но Юра не жалел: все равно ничего толком не получилось, лишь намечено было слабым контуром длинное тело самолета, разлетающаяся от винтов вода и тяжелая подвеска под фюзеляжем, которая портила общее впечатление стрекозиной элегантности. Подвеской этой была радиолокационная станция – яйцеобразная штука, конгломерат сложных приборов, заключенный в обтекаемую оболочку.

Подвесная станция, названная в конструкторском бюро Туполева «Триумф-1», была головной болью американцев и являлась предметом их шпионского вожделения. Стратегические разведчики летали от Гаваны до Конакри, через всю Атлантику, и с помощью «Триумфа» обнаруживали американские военно-морские базы и корабли в море сразу на огромной территории, охватывающей чуть ли не миллионы квадратных километров. Автоматика сортировала по важности и отображала разведанные объекты на карте, а карта транслировалась прямиком на наши военные корабли, подводные лодки и береговые ракетные базы. Таким образом автоматически задавалась цель, военные объекты предполагаемого противника становились потенциальной мишенью. А кому же понравится быть мишенью?

С недавних пор Юра тоже ощущал себя потенциальной мишенью. Откуда взялось это тревожное ощущение, понять он не мог. Будто все африканские тучи собрались над его головой и копили молнии. Юра пытался анализировать, уцепить за хвост предчувствие, но оно не давалось, выскальзывало юркой змейкой и скрывалось в путаной и суетливой поросли ежедневных очевидностей. Ничего, казалось бы, не изменилось, все шло, как и шло, своим чередом. Начальство то хвалило и жало руку, то деликатно хмурилось и мягко журило молодого дипломата, дождь лил по-прежнему, и, если судить по разговорам опытных людей, лить ему оставалось еще с месяц. Примелькавшиеся лица стали раздражать, пожалуй, меньше, поскольку Юра, и сам не заметив как, научился их не видеть. То есть не то чтобы не видеть, но отрешаться при встрече, реагируя лишь условно-рефлекторно. Последнее означало, вероятно, что его место в общественной головоломке определилось, и он, совсем как деревянная сложновырезанная деталька, приткнулся уголок к уголку, изгиб к изгибу, сторона к стороне, вписался в полотно и замер в предначертанных границах.

Юра потерял способность воспринимать многоцветье момента и восхищаться им, его новизною, новорожденностью, иными словами утратил то, что заменяет юным, а иногда и не очень юным, но творчески одаренным натурам, мудрость. Все вокруг происходило как бы само собой и будто во сне, не вызывало вопросов. И если сон отличается от реальности лишь степенью осознанности, то можно сказать, что Юра спал наяву. Спал, как спит зимнее растение, расставшееся с буйной живой листвой, не похожее само на себя, но похожее на многие прочие сонные побеги черной трещиноватой корой, ломкими от мороза ветками и мертвыми птичьими гнездами среди них. Кто отличит зимою клен от липы или от дуба? Немногие, наверное, да и кому в голову придет заниматься ботаникой в зимнем сумраке?

И только иногда, если сильно уставал или после близости (теперь немного небрежной) с повеселевшей и похорошевшей в последнее время Юлькой он вдруг с неудовольствием вспоминал, что по роду своей деятельности ежедневно вынужден говорить не то, что думает, с видом уважительным и многозначительным выслушивать то, чему нет и не может быть веры, делать то, к чему по характеру своему, воспитанию и пристрастиям совсем, оказывается, не расположен. И тогда Юра задавался вопросом, чью жизнь он проживает, свою ли? И… если не свою, то имеет ли он право на Юлькино сердечко, горячее и взбалмошное, как имел право тот Юра, сквозь душу которого пророс московский нерв. Московский нерв, что нынче трепетал все реже и реже, все менее сладостно и резво и все болезненнее – будто гнил под долгим-долгим африканским дождем.

Хроника моего возвращения

– Я видела, что тебе муторно, и страшно трусила, почти уверена была, что ты все замечаешь и молчишь. Самоубийственно молчишь – у тебя даже глаза помутнели, просто лужи были, а не глаза. И я обижалась, что ты все пустил на самотек, отпускаешь меня вот просто так, не подравшись, не пытаясь отстоять.

– Юлька, опять ты об этом. Сто раз тебе говорил: ничего я не замечал такого определенного. Было ощущение, что все не так, что жизнь впрок нейдет, что все зря, но откуда это шло? Будто бы летишь-летишь, машешь крыльями, а потом вдруг – хоп! И забыл, как летать, падаешь кувырком, и дух не перевести, и с жизнью прощаешься, а потом вроде бы все налаживается – сверху небо, внизу земля, сам… Сам благополучно влетел в облако, летишь, но ничего не видишь. Неизвестно зачем и куда летишь. В общем, подлые будни.

– А поменьше надо было витать в облаках! Жена увлечена другим до умопомрачения, страсти кипят, губы растрескались от поцелуев… Не твоих, между прочим. Он меня в каждом темном углу прижимал… Или наоборот случалось – не прижимал, зная, что тем самым распалит еще больше и меня, и себя. А целовал так страстно, знаешь почему? Потому что тем самым наносил урон тебе. И глаза всегда такие – лед обжигающий. Губы жесткие, воровские, а поначалу были тоскливые – весь тот месяц или два, не помню уже, пока он сети расставлял, меня заманивал, обольщал, соблазнял. Тонкие такие сети, ювелирного плетения, с проникновенным словом, будто с блескучей бусиной, в каждом узелке.

– Я, по-твоему, должен ревновать? Вот именно теперь? Если тогда ничего подобного не было?

– Ну, я пытаюсь тебя расшевелить. Ты ведь опять где-то в облаках, Юрка, как тогда. Вдруг что прозеваешь? Как тогда.

Это у нее сейчас тоскливые губы. И убитый взгляд.

– Так. Что я прозеваю?! Намечается любовник?! Андрон Парвениди, друг любезный, тебя возжелал? Или Пипа Горшков? То есть Ппиппи, их превосходительство. Или высокое лицо из налоговой, которому ты должна, даже если и не должна? Как его? Саватеев, что ли? Или та кобла с волосатыми ногами из санэпидемстанции, мадам Луарсабова? Мнится мне, у нее на тебя давно глаз горит.

– Да ну тебя.

Юлька вздрагивает, и я пугаюсь, что, ляпнув чушь, по случайности снова попал в цель. Этого еще не хватало. Теперь и эти до моей женщины добрались. Мертвечина, гниль могильная смрадная…

– Этого еще не хватало… Кобла. Юрка, терпеть не могу тюремный жаргон. Не обижай меня, пожалуйста… Так вот, если хочешь знать, тогда в Конакри, если бы не Жоржета – ма шер, добрейшая душа, я бы не устояла и такой бы скандал был. Никто, только Жорженька заметила, что я вешаюсь Виктору на шею почти уже в открытую, краснею и бледнею в его присутствии, непроизвольно задираю подол выше коленок и вот-вот совсем наплюю на все приличия. Она меня отловила и зазвенела… Помнишь, как она звенела? «Юленька, – зазвенела, – ведь еще не поздно? Еще не случилось непоправимого? Уж я вас знаю, дорогая, вы удержитесь на краю…» С чего она взяла, что я удержусь? Я тогда как раз решила не удерживаться, на тебя разобидевшись. «Юленька, вы немного заблудились. Но вы умница и честная девочка. Мой вам совет, – звенит, – уезжайте. Уезжайте сейчас под любым предлогом. Я вам тысячу предлогов назову. Ну, к примеру: родителям срочно понадобилась помощь или вам нужно обязательно проконсультироваться по поводу… по поводу печени со знающим врачом, каких здесь нет… Наконец… наконец, выдумайте беременность. Скажите, что вам так кажется. Ведь вы наверняка испытываете некоторые женские нарушения в непривычном для вас климате? Вот и езжайте, а потом придумаем, как отговориться. Я пошепчусь с мужем, он своей властью кадровика вас отошлет на время – погулять в родных местах и очухаться. А Виктор Родионович, по-моему, страшный человек. Демонического склада. Но это совсем не романтично. Демоны – вражья сила, разрушители, искренне страдать они способны лишь на руинах, когда вдруг оказывается, что камня на камне не осталось и – такая досада – разрушать-то уже нечего». Все была правдой, и насчет женских нарушений, и насчет Виктора. Жорженька разбиралась. И я уехала, больше со страху, чем из соображений благоразумия.

– Юлька, не плачь…

– А, ладно. Я сама начала, разбередила… Между прочим, у Саватеева, которого ты с чего-то вспомнил, братец содержит гей-бордельчик, и уже давно. Знаешь, когда он начал? Еще в девяностые, когда у метро и на вокзалах бродили голодные бездомные девочки и мальчики среднего школьного возраста с прилепленными на лоб ценниками. Такими, знаешь, маленькими клочками с нарисованной цифрой, которые в ту пору лепили на товар «челноки» на барахолках. Ты этого наверняка не видел – пересидел в своей деревне… Девочками Игорек (так саватеевского братца зовут) пренебрегал, потому как не те склонности, а мальчиков крал, отбивал, выкупал, чтобы потом торговать ими единолично. Что-то даже типа мелкой монополии создал. Я знаю, потому что в «Свецких цацках» писали, а там не так уж много выдумывают, как это ни странно. Я же тебе об этом говорила. Извращают – да, но на основе фактов. Это и реклама своего рода. Такая грязненькая. Еще в тусе поговаривали, что предприятие Игорешино прихлопнули, что зреет судебный процесс, но было замято, заширмовано. Отгадай, почему. А теперь у саватеевского братца шикарное заведение, закрытый клуб, чрезвычайно эстетский. Для аристократии новоявленной, способной на «высокие отношения».

– Юлька, откуда ты знаешь?! Сорока на хвосте принесла?

– Сорока. Есть в тусе такая сорока болтливая – Султанчик. Ты же с ним знаком и даже в карты играл у Андрона в «Храме» (извини, Юрочка, не хотела тебе ничего такого напоминать).

– Султанчик? Султан? Поп-сокровище с голоском кастрата? Вот объясни, почему он Султан-то?

– По недомыслию, скорее всего. Или по причине пристрастия к шароварам кричащих колеров. Не знаю я. Мало ли какие бывают сценические имена. А Султанчик не скрывает своих склонностей, к дамам относится как к подружкам. Вот и насплетничал, кое-кого назвал, кого встречал в…

– Юлька, и так нетрудно догадаться, кто там бывает. И в прочих подобных заведениях тоже. Парами, компашками и поодиночке. Не трудись называть имена. Их теперь расплодилось во множестве, и никто не скрывает своих склонностей, не только твой Султанчик. И ты лучше меня это знаешь, дитя гламура.

– Я не дитя гламура! Я трудящаяся женщина!

– У тебя одно другому не мешает вроде бы, а? А что касаемо грозы мышей и тараканов, мадам Луарсабовой, то не сомневайся: она – сидела. Сидела и была не из последних на женской зоне, если не «царицей», то лицом существенно приближенным. Такие ни в чем себе не отказывают, и гаремы заводят из свежих нежненьких девочек, и плеточки любят в ход пускать, и наручники, и кое-что похуже, о чем рассказывать неохота. А твой Парвениди…

– Да не мой он! Не мой! Ты меня с ним поссорил! А так иногда приятно было поболтать с умным человеком! Несмотря на то что он постоянно приговаривал, что живет по законам гендерного стяжательства и всепоглощающего эгоизма и в стремлении иных подавать ближнему на бедность усматривает признак неполноценности. Иначе говоря, он – половой шовинист и беспринципный обирала. Но ведь – миленький!!! Я с ним, пожалуй, помирюсь, Юрка. Ты разрешишь?

– Нет. А Пипа Горшков…

– А Пипа, к твоему сведению, импотент. Уже лет двадцать. Мне это абсолютно точно известно.

– Во-от ка-ак?!

– Во-от та-ак! Не зли меня, Юрка! В тусе есть свой сексопатолог. Доктор Лисянский. Появляется он не слишком часто. Практикует все-таки и популярные книжки пишет по профилю. Целую, знаешь, серию издал со своей сладчайшей физиономией на обложке. Но ценен Лисянский тем, что он не просто «раскрученный» доктор и популярный писака, а пункт обмена сведениями, говорящее справочное бюро. Все обо всех знает и страдает недержанием речи. Все пострадавшие по очереди хотят его убить, но потом он открывает рот, и становится так интересно, так интересно, что казнь в очередной раз отменяется. Про Пипу он рассказывал, что того застали с чужой дамой и от души побили. И отбили кое-что, и это самое «кое-что» долго и безуспешно лечили, а потом ополовинили, потому как началась гангрена. Отсюда, скорее всего, и псевдоним его сомнительный, а не потому что он Филипп Ипполитович.

– Ты хочешь, чтобы я его пожалел, Юлия Михайловна? Бедного калеку? Как ни крутись, а ты проговариваешься, хитрованка. Он же шантажирует тебя! И, полагаю, Андрона твоего – «товарища по несчастью» – тоже. И еще массу народу, ты сама говорила про какие-то досье, которые он коллекционирует. Я отлично это помню! И не говори, что мне это приснилось, что я чокнутый.

– Юрочка! Я ничего подобного… Ты не чокнутый! Но – навыдумывал чего-то. С чего ты взял?

И такая фальшь в ее голосе, и такое непроницаемое черное зеркальное стекло во взгляде, и, по-моему, даже волосы ее перестали блестеть от огорчения. Юлька, я же не маленький. И я все о тебе знаю. Что меня беречь как птенчика? Я через такое прошел, что Пипа-кровосос по сравнению с некоторыми моими бывшими знакомцами сам птенчик. Или я ошибаюсь, и все намного серьезнее?

– С чего я взял? Юлька, я ужасно наблюдательный. Вернее, бдительный. Я стал таким в бараке. У меня там такая особая чувстительная антенна отросла, невидимая. Там иначе не выживешь, без такой антенны, вот и все. Все свои доводы я тебе перечислил, это во-первых. Во-вторых, ты вольно или невольно проговариваешься. Но самое главное – я видел, как ты скисла, когда Горшков заявился в казино, я видел, как ты помертвела, когда он тебе сказал пару слов. И я слышал эти слова! Он себя уже считает твоим хозяином, как будто ты корова дойная.

– Какие еще слова? На пушку берешь? Так, кажется, говорят? – Она усмехается. Но вкривь и фальшиво. Фальшиво!

– Тебе, правда, нужно, чтобы я повторил его слова? О сроках, о выплатах? Месяц прошел, но все я отлично помню. Слушай, Юлька! О чем он прознал? Если обо мне, бывшем уголовнике, то ерунда это! Он на меня прямо-таки плотоядно смотрит на всех этих раутах, где мы бываем, а мне наплевать, честное слово! Ничего у него со мной не получится! И, смею думать, такие сведения, будь они обнародованы, по нашим временам даже тебя не слишком скомпрометируют. О чем еще он может знать? О твоих махинациях в бизнесе? Так какой бизнес без махинаций, миледи? В нашей-то стране? Тоже несерьезная причина, если только ты не торгуешь потихоньку наркотой в своих «Ларчиках».

– Юрка! Что ты несешь! Наркотой! Нет, ты таки чокнутый совсем!

– Тогда что? То, о чем я думаю? Только это стоит таких безумных денег. Так? Юлька, я проверяю счета, ты уж извини.

Я даже считать научился и понимаю, что не можешь ты столько тратить. И не говори, что это не мое дело. Потому что у этой падали аппетиты растут, и он тебя в конце концов все равно… Господи боже мой! Ну не реви, пожалуйста!

Как же, не реви. Это последняя линия обороны, насколько я понимаю, и самая действенная – проливные слезы. Это оружие Юлька пускала в ход считаные разы на моей памяти. Она благородная, а я же выхожу виноват. Естественно. Я и чувствую себя виноватым. Хуже нет чужие деньги считать, даже из благородных побуждений.

– Юлька, я могу тебя защитить. Нас обоих защитить. Я здоровый умный мужик. А ты, как не пыжься, не железная. И не надо тут мне разводить о фамильной мистуловской стойкости.

– Не развожу я ничего! Что ты меня пытаешь?! Отстань ты от меня с этим шантажом. Все тебе мерещится. Юрка, ну что такое! Я хотела лирических воспоминаний, а получился вечер грязных сплетен, выяснение отношений.

Лирических воспоминаний, значит. Ничего подобного, мадам. Прекрасно помню, что она хотела меня «расшевелить». Вот и расшевелила.

Сколько же во мне дерьма! А потому вопрос: насколько истинен мой персональный миф? И… И кто я такой, чтобы задаваться вопросами? Гамлет, принц Датский? Стыдно, господи! Мне не по возрасту киснуть в вопросах. И если память – род деятельности, я просто должен помнить о городе моей юности. Хотя бы просто помнить, чтобы не сойти с ума среди чудовищ, если не знаю пока еще, как их извести. И что самое страшное – сознаю необратимость времени. Значит, ничего не вернуть. Значит, гибнуть вместе с чудовищами и мне, и Юльке, и сочащейся бедой Москве.

* * *

Юлька улетела в конце октября и увезла с собой дождь в Москву. В скупых ее весточках десять слов посвящены были холодному осеннему дождю и промозглой тоске и еще десять – тому неважному и незначительному, что с ней случалось, сколько-то – приветам от Михаила Муратовича и Елены Львовны. В последних же двух словах, неизменных «Целую, Юля», всегда были помарки. Поначалу Юра не обращал внимания на эту заключительную неаккуратность, но потом стал дорожить ею, будто доверенной ему интимной тайной, будто родинкой, что была у Юльки под грудью. Но писем Юра не хранил, опасаясь без всяких на то, признаться, явных оснований, праздного любопытства посторонних. Друга Виктора, например.

Теперь, как и в прежние времена, Юре приходилось делить комнату с Виктором. Из квартиры его выселили в общежитие миссии, где обитали холостяки. Выселили сначала под предлогом ремонта, которым вдруг, будто вожжа под хвост попала, решил заняться посольский хозяйственник, а потом… Потом так и оставили, поскольку Юлька не вернулась даже к Новому году. Праздник стал для Юры нелепостью, и после официального новогоднего приема в посольстве, где все изнемогали от удушливой африканской жары в тяжелых смокингах советского пошива, Юра, вернувшись в общежитие, впервые в своей жизни перебрал спиртного, перебрал до потери сознания. И Новый год, тысяча девятьсот восемьдесят пятый, для Юры не наступил. После рухнувшего в тартарары праздника временной отсчет надолго прервался, поползло по кругу серое безвременье – то хин-но-горькое, то безвкусное, то болезненное, то будто бы напитанное анестезирующей химией.

И гораздо позднее, где-то посредине своей жизни, Юра стал задаваться вопросом: почему и во имя чего вдруг случилось так, что он был выброшен из потока как раз тогда, когда пошли пороги и водовороты, когда в стране вставало все с ног на голову и рассыпалось на молекулы, когда складывались условия для трансмутаций индивидуальных душ и общего духа, и народились во множестве странные сущности, не блюдущие себя и готовые видеть врага во всяком, кто не признает их эволюционной перспективности. Во имя чего, спрашивал себя Юрий Алексеевич, он был словно бы законсервирован на двадцать долгих лет? Ответ напрашивался лишь один: он был избран, чтобы сохранить незамутненной память о прежнем, о том, что было дорого и свято, чтобы защитить родное от нашествия. Плохо то, что он не вспомнил одной известной вещи: уверенность или даже тень подозрения в собственной избранности или мессианстве свидетельствует о нездравости ума…

Зимою Юру его обязанности стали тяготить безмерно, ему нужна была Юлька, а в отпуске Юре было решительно отказано.

– И не думайте, Юрий Алексеевич, – стучал по столу карандашиком Жоржетин муж, кадровик миссии Леонид Сергеевич, – если вы сейчас добьетесь своего и ринетесь решать свои семейные неурядицы, то карьера ваша, может быть, и не погибнет окончательно, но в вашем личном деле появятся вопросительные знаки, которых не может себе позволить дипломатический работник и лейтенант запаса госбезопасности. Вам ведь, выходцам из МГИМО, такое звание присваивается? Вы сами-то об этом не забыли? Юрий Алексеевич! Ну, что я должен вам объяснять?! И мой вам совет: пить не вздумайте. Тогда уж совсем пиши пропало…

Но активно пить, ежевечерне надираться, Юра стал позже, когда его отстранили от работы в связи с пропажей секретных документов, о чем он, так и не отыскав их, вынужден был заявить в особый отдел, писать рапорт-объяснительную. После изматывающих каждодневных объяснений в особом отделе Юра охотно принимал приглашение Виктора опрокинуть по утешительному стаканчику. Он не замечал, поглощенный своими горестями, что пьет один, а друг его лишь вертит в руках полупустую рюмку с крепким пойлом и кривит презрительно губы, и насмехается исподтишка, и смотрит поверх Юриной головы победно – пустыми и холодными глазами хищной птицы.

– Где вы оставили папку с документами? – что ни день допытывался особист. – Не вспомнили, Мареев?

По идее, папка должна была находиться в сейфе или в запертом ящике Юриного стола. С сейфом, однако, ничего не случилось, никто не нарушил его угрюмой дремы в углу кабинета. Но обычно запираемый самый глубокий боковой ящик письменного стола оказался открыт, и Юра был совершенно не уверен в том, запер ли он его после рабочего дня или забыл, поглощенный мыслями о любимой жене. И по причине одолевающего любовного бреда и горьких подозрений в Юлькин адрес проект договора, который в том числе обеспечивал и дальнейшие возможности базирования наших самолетов-разведчиков в аэропорту гвинейской столицы, его не слишком заботил. Никчемной и безрадостной стала жизнь без Юльки, а высокое и благородное искусство дипломатии, которому он мечтал служить, на деле оказалось не искусством, а дрянным суетливым ремеслом, чуть не площадным лицедейством, если судить по мере условности перформанса и убожеству репертуара.

Разбирательство Юриного «дела», вполне беспомощное разбирательство, длилось недели две и, может быть, если бы крупно повезло и вступился тесть Михаил Муратович, так и затихло бы, и была бы сделана скидка на Юрину молодость, и отделался бы Юра строгим выговором с занесением в личное дело. Но стало, однако, ясно, что пропавшие документы не испарились, не были оставлены в случайном месте на территории посольства, не были кем-то уничтожены или злостно спрятаны, а неведомыми путями оказались у потенциального противника, у американцев то есть.

– Как, по-вашему, что это значит? – цедил сквозь зубы посол, обычно милый и доброжелательный, не глядя на Юру и не приглашая его присесть. – Как, по-вашему? – цедил он и небрежным жестом подталкивал к Юре документ на официальном бланке с гвинейским гербом.

– Я не знаю, – отвечал Юра. После вчерашних возлияний в голове у него трещали погремушки и гулко бухали тамтамы, а глаза, вопреки шуму и треску, закрывались сами по себе и слезились от атомных вспышек под веками.

Хотелось уткнуться в подушку и забыть обо всем, даже о Юльке.

– Что ж, объясню! – бушевал посол. – Вот этим самым, – потряс он бланком, – гвинейская сторона решительно отказывается принимать нашу авиацию особого назначения, мотивируя это убытками, понесенными в результате неудачной посадки нашего стратегического… «Ту»… как его там… А, все равно!

– Убытки же возместили, – промямлил Юра, – все починили, даже вставили стекла в здании аэропорта, которые не мы побили, а сто лет назад сами они… постарались.

– Вы что, Мареев, не понимаете, что это лишь формальный предлог, и предлог, выбранный весьма лениво и неизобретательно?! Отписка! Вы что, не понимаете, что документация, хранившаяся у вас, попала к противнику? Если бы вы следили за ситуацией, а не напивались самым недостойным образом, вы бы знали, что Гвинея на днях получила от США огромные деньги – на культурное развитие! Вы понимаете, что это означает?

– Что? – тупо спросил Юра, ко всему равнодушный. Он и сам не знал, как накрепко умеет замыкаться, когда на него повышают голос.

– Что?! Взятку в государственных масштабах это означает! С чего бы вдруг? А с того, что Пентагон теперь осведомлен, где базируются наши разведчики, американцы также уверились в том, что через Конакри идут поставки из Союза в Анголу. И нет сомнений, что дотации «на культурное развитие» Гвинеи сенат выделил с подачи Пентагона, когда в верхах была предъявлена небезызвестная вам папка со всем ее секретным содержимым! Крупные дотации, как вы понимаете, никогда не бывают бескорыстными. Естественно, гвинейской стороне было поставлено условие, подразумевающее свертывание военно-дипломатических отношений с Советским Союзом. Это серьезное поражение нашей дипломатии! Вам, поскольку не была доказана ваша непричастность к передаче секретных документов противной стороне, вменяется измена родине, Мареев! Сейчас вас сопроводят в вашу комнату, где вы в течение десяти минут обязаны будете собрать вещи, и тотчас же отвезут в аэропорт и переправят в Москву, где вас встретят представители соответствующих органов. Считайте себя арестованным, Мареев.

Уже через три часа Юра, неудобно устроившийся в маленьком пассажирском отсеке транспортного самолета, силился выглянуть в иллюминатор в надежде увидеть еще раз выпуклую бирюзу Средиземного моря, всю в белых крапинках пенных барашков. «Ах, дальше бы и не надо!» – вспомнил он Юлькины слова. Но приближать лицо к иллюминатору ему не позволял конвойный.

«Ай гоу ту Москоу», – вспомнил Юра и подумал вдруг, что встреча с Москвой может и не радовать.

* * *

Слякотным январем в Москве царила приподнято-тревожная атмосфера всеобщего ожидания неведомых перемен, а потому абсурда было неизмеримо больше, чем обычно. Вместо Лефортова или внутренней гэбэшной тюрьмы, куда по предположениям Юры его должны были доставить с его-то «изменой родине», он оказался в Бутырке. И уголовники в камере, озадачившись, видимо, пребыванием в их гнезде такой птицы, даже не слишком сильно донимали Юру, удовлетворившись ленивыми приветственными побоями, обязательной «пропиской», в результате чего Юра получил легкое сотрясение мозга, множественные ушибы и перелом ребра. На следующий день следователь, по завершении первой короткой – формальной – встречи, отправил Юру в медчасть, где ему туго обмотали туловище полотенцем, не задавая вопросов о причинах травмы.

Боль, как ни странно, оказалась терпимой, а нестерпимой была болтовня в переполненной камере, часто переходящая в особую утвердительно-настырную истерику, и мерзкий кашляющий мокротный смех местного главаря. Юра не принимал участия в разговорах. Если к нему обращались, отвечал скупо и невнятно, потому повеличали Юру Немтырем. В общей камере он провел лишь четверо суток, но прозвище каким-то непостижимым образом отныне везде следовало за ним, будто на Юру Мареева была наложена зримая печать, которую легко считывали и заключенные, и конвойные, и вольная обслуга.

Как догадывался Юра, отныне Немтырь, в одиночную камеру, тесную, сырую, но тихую, перевели его стараниями Михаила Муратовича. Его же стараниями ускорен был следственный процесс и найден умный адвокат, непревзойденный казуист и буквоед, а в Юрином непонятном случае и требовался именно такой, чтобы в случае неуспеха посылать стройные обоснованные кассации.

Адвоката звали Мирон Игоревич Дынник. Был он малорослым, курносым и сверкал тонзурой, обрамленной светлыми кудряшками.

– Ах, Юрий Алексеевич! – вздыхал адвокат. – Ваше счастье, но и ваша беда в полной неопределенности. То ли вы продали или по идеологическим или каким-то другим причинам передали документы противной стороне, то ли не вы. Следователю удобнее считать, что вы. Почему? Потому что до свидетелей не добраться, в Африке они и сюда не поедут, кроме одного, этого вашего друга Южина, насколько я знаю. Но ведь от него и в Африке толку не было. У следователя есть материалы убогого разбирательства, которое учинил ваш балбес-особист. У следователя есть мнение посла, который на вас зол. И хотя и мы с вами, и следователь понимаем, что надо быть полным болваном, олигофреном надо быть, чтобы передать или продать не копии, а оригиналы документов, заведомо подставляясь, и, хотя, повторю, следователь это понимает, ему ничего не остается, кроме как «шить дело».

– Вы говорили: и беда, и счастье. Так в чем счастье-то, я не понимаю? – удивлялся Юра.

– Да в неопределенности же! Как вы не поняли? На этой неопределенности и сыграем, будем строить защиту. И Михаил Муратович в этом совершенно со мной согласен. А беда случилась, потому что вы, Юрий Алексеевич, были неаккуратны, не уследили, водку пили. Или там виски. Морально-бытовое разложение налицо, не зря жена от вас сбежала. А отсюда, как учит нас партия, наш пока еще рулевой, недалеко и до измены родине.

– Я ничего не понимаю, Мирон Игоревич, – тер Юра глаза, уставшие от тусклого желтого тюремного света. – Почему жена сбежала? Что вы говорите? Она уехала подлечиться, вот и все. Я совсем и не пил, когда она уехала. Я работал, а ей было скучновато, и климат не слишком подходящий.

– Правда, что ли? В деле-то все совсем по-другому подано. Муж ведет себя неподобающе, жена сбегает, а потом и документы пропадают. Все одно к одному и – кушать подано. Конфетка! Между прочим, нет надежды доказать обратное. К Юлии Михайловне меня и следователя Михаил Муратович на пушечный выстрел не подпустит. К вам ей тоже наведываться категорически не рекомендовано, потому зря не ждите, не майтесь.

– Что же делать, Мирон Игоревич?

– Ничего особенного. Отвечать на вопросы следователя и ждать суда. Будем бить на то, что никто не доказал вашего участия в краже документов. Ведь правда? Формулировка будет такая: кража документов и нарушение государственной тайны не могут быть доказаны из-за невозможности установить лицо, которое их совершило; также не установлены и обстоятельства совершения преступления. Одним словом, кто докажет, что среди ночи не явился чужой дядя, не имеющий отношения к персоналу миссии, и не выкрал документы? Мало ли что не нашли следов! Профессионалы их и не оставляют почти никогда. То есть что мы имеем?

– Что же?

– А то, что формальное доказательство существования данного правонарушения не приведено (нет его в вашем случае), и сокрытие нарушения государственной тайны, в котором вы в том числе обвиняетесь (то есть, проще говоря, обвиняетесь в том, что отрицаете свою вину), не установлено.

– Я ничего не понял, – сообщил Юра.

– Ну и ладушки, – ухмыльнулся Дынник и повел носом. – Главное, чтобы судейские поняли и оценили… юмор. Тогда вы вполне можете рассчитывать на снисхождение. Главное – стратегия! А стратегия вообще есть не более чем пожелание того, как должен действовать противник (суд, в нашем случае). Как мы пожелаем, так он и будет действовать, уверяю вас, Юрий Алексеевич.

* * *

Юлька так и не появилась и даже не переслала весточки. В передачах, которые регулярно получал Юра, свежее белье пахло духами Елены Львовны, и еда была выбрана явно по ее вкусу – сухой островатый чеддер, «рижский» пряный хлеб, обязательно нарезанный тонкими ломтиками, маслянистое курабье, «таллиннская» колбаса. Юра почти не ел, скармливал передачи всегда голодному мальчишке-вертухаю. Тот взамен устроил Юре новую без пятен подушку и гладкий матрац на нары, вместо комковатого старого, в котором вата слежалась до булыжной твердости и на котором Юрин помятый бок ныл по ночам, не переставая.

Не появилась Юлька и на суде – заседание проводилось за закрытыми дверьми, и зал был пуст. Свидетелем выступал Южин Виктор Родионович как представитель посольства, и нельзя сказать, что он лгал. Но кому нужна была его объективность? Только не Юре, который ожидал дружеской поддержки и лжи во спасение. Но Виктор смотрел холодно и безразлично, говорил размеренно, будто повторял на публике алгебраические теоремы, в которых сам ни бельмеса не смыслил.

Духота ли в зале послужила причиной усилившейся головной боли Юрия или отчужденность бывшего друга?

Юрию было не до того, чтобы определять причину нездоровья. В глазах темнело, но в этой темноте рождалось недоумение, а потом и подозрение, догадка о том, по чьей вине находится он сейчас в этом зале, по чьей злой воле он опозорен, оклеветан. Было так дурно, что речи адвоката Юра не слышал, убитый очевидностью открывшегося ему. Но истину Юра гнал прочь, потому что, на его взгляд, не существовало причины для столь подлых по отношению к нему действий, и уж тем более действия эти никак не соответствовали логике дружеских отношений.

Адвокат Дынник в рамках своей стратегии речь произнес блистательную, но суд, однако, принял к сведению и доводы государственного обвинителя, упиравшего на то, что даже если не было умысла в разглашении государственной тайны, то существуют тем не менее и материальные, и моральные признаки правонарушения, связанные с разглашением государственной тайны. И постановление после недолгого совещания было вынесено довольно странное, как впоследствии расценил его Юра.

Суд постановил, что разглашение государственной тайны в данном деле является установленным, поэтому не имеет большого значения тот факт, что лицо, совершившее данное преступление, установлено не было. Одним словом, отвечает не тот, кто украл документы, потому как не пойман, а тот, у кого украли. Тот, кто нес за них ответственность.

Юре дали семь лет, и адвокат Дынник, дивясь Юриному недоумению, разводил руками:

– Юрий Алексеевич! Чего же вы хотели, мой дорогой? Чем вы недовольны? Семь лет – минимальный срок по вашей статье! А там, глядишь, и амнистия грянет, потому как избрали мы нового Генсека. На свою плешь, – проворчал осведомленный, должно быть, в делах государственных адвокат. – Между прочим, Юрий Алексеевич, отбывать вы поедете не в даль далекую, а поблизости, спешу вас порадовать, хотя и не имею права. Мы с Михаилом Муратовичем добились того, чтобы ехали вы в Можайскую зону. А там почти курорт по сравнению со всем прочим. Расконовоируют за примерное поведение, и… Мужская зона там маленькая, зато большая женская рядом. Это преимущество в вашем нынешнем положении. Вот, кстати, документы я вам принес на подпись. Не обессудьте.

– Что это? – удивился Юра.

– Юлия Михайловна желает с вами развестись, – вздохнул Мирон Игоревич. – Я сочувствую.

Юра подписал молча, даже не вчитываясь. Все к этому шло, сознавал он, но оказаться перед фактом было слишком тяжело. Юра остался один. С уходом Юльки для него словно оборвались все связи в этом мире. Он даже отказался от свидания с отцом и с Еленой Львовной, он не мог видеть никого, кто знал Юльку. Отказался Юра и подавать кассационную жалобу, как настойчиво предлагал адвокат. И в мае уже Юрий Алексеевич Мареев обживал барак, пытался на новом месте приспособиться к существованию осужденного, не зная, что месяц назад бывшая жена его и бывший друг Виктор Южин зарегистрировали брак.

Юлия Михайловна выходила замуж беременной, свадьбу справляли в домашнем кругу, и была свадьба тихая и печальная, несмотря на беспомощные попытки жениха оживить ее шутками и пышными тостами, вычитанными в бульварной книжке, которых вдруг стало появляться великое множество. В ночь после свадьбы от инфаркта скончался Михаил Муратович.

В пу́стыни в нашей, в опостылевшем Бирштадте, новость, феномен. На главной площади над витриной самой богатой, самой благоуханной кондитерской растянули на канатиках парус-клеенку с жизнеутверждающей надписью: «Бог любит тебя. Узнай почему». Только вот не написали, где об этом можно узнать. Не в кондитерской же этой самой под названием «Милая сладкоежка Суси»! Вероятно, аборигенам и так ведомо, куда направить свои стопы, чтобы выяснить, почему же их любят, а мне вот нет, не ведомо. Мне, представьте, не сообщили о местообитании здешнего оракула-утешителя, а сам я конфужусь спросить о нем.

И, собственно говоря, за что меня любить Вседержителю? За что меня так уж любить? Аз есмь промышляющий грызун в Его амбаре, так метлою меня, метлою! Всю-то жизнь пыльною метлою…

Пусть грызун, мышь, но создание я, однако же, тонкое и впечатлительное, и потому буквы, выведенные психоделическим, или, как теперь называют, «кислотным», колером, «напечатлелись», по-старинному говоря, на сердце моем. Потому теперь гадаю как дурак: «Любит, не любит?» А вдруг-таки любит? Потому что непререкаемо утверждается: есть Он одна сплошная Любовь, и никакого вам дуализма. Никаких метаний от плюса к минусу и обратно. Никаких сомнений и самооправданий, никакой подспудности, никакой звероватой толщи подсознания, никакого результирующего тления. Вот разве что… разве что имеется в наличии штат пророков, разбавленный – не без того – самозванцами. Но куда ж нам, человекам, без самозванцев. Причем ведь искренне, бедняги, верят сами себе и в самое себя. Почти всегда верят, а, как усумнятся, заливают сомнение известным зельем. И похмелье им наказанием в сомнении.

Но есть на них решето Господне, скупое решето, ячеи которого пропускают лишь немногих, гладких в вере, будто шелк, имена их живут в веках и чтятся. А те, кто в заусеницах да шипах, цепляются за переплетения и застревают. Должно быть, много их уже застряло, решето и засорилось, если судить по нынешним растрепанным в вере временам, и надо бы его почистить, решето, вытряхнуть вон застрявшее добро. А куда, Господи? Скажи, куда? Только скажи! Как узнаю, на крыльях полечу к той местности. Потому что тут же из плевельных сеянцев и пойдет заново расти кругами Москва, обетованное царство, горе луковое, моя пожизненная казнь.

Я и сам по молодости служил в пророках. Самозваных московских, понятно же. За мои «пророчества» платили мне в бульварных газетах. С какого же перепугу ударился я «пророчествовать»? С такого, что в отечестве моем объявили вдруг нечто вроде свободы слова. Это когда можно врать и злословить о чем и о ком угодно, то есть высказывать свою сиюминутную точку зрения в любой, даже самой непотребной форме – так было всеми понято. И, должно быть, только самый ленивый с ходу не полез высказываться, чирикать безмозглым воробьем.

Вот и я высказывался, но поначалу был столь наивен и глуп, что старался высказываться доказательно, причем не о покойниках, которым уже все едино, и сраму они не имут, а распространялся о здравствующих, за что и поплатился расквашенной мордой. Устроили мне также и познавательно-устрашающую экскурсию по Бутырке, переоценив, по всей видимости, мою незначительную персону, – признаюсь, чтобы застращать, вполне хватило бы и битой морды. Да еще вытребованного письменного обязательства о сотрудничестве.

С тех самых пор я и записался в «пророки» – измышлял и прогнозировал часто, изобильно, истово и со страстью, со страстью до заплетания кишок! Но – не доказывал, чур меня! Ибо не желал больше битой морды, а тем более узилища. И сия страстная стезя закономерно привела меня в психушку. (Наложились, впрочем, и обстоятельства интимные, но это уж… как водится. Есть Господь в небесах, а есть, пардон, Зигмунд Фройд.)

Тюрьма ли, скорбный ли дом для умалишенных – хрен, скажу я, редьки не слаще. Образованный капитан, что, вразумляя, подбил мне глаз, расквасил губы и таскал, как моську, по бутырским лабиринтам, приводил слова (чьи – неуверенно помню, не Дюрренматта ли?), приводил слова о том, что любого, ничего ему не объясняя, можно посадить в тюрьму на энное количество лет, и где-то в глубине души он будет знать, за что.

И как ведь интересно: те же примерно слова цитировал мне заведующий отделением страшной клиники, когда подписывал мой лист об освобождении, только говорил он не о тюрьме, а о сумасшедшем доме. Мол, каждого можно там запереть со всем на то основанием, причем в глубине души, как бы ни было затуманено его сознание, он будет знать почему. И будет даже где-то счастлив и благодарен, что его – нет, не вывели на чистую воду, а – приняли его игру.

«Врачу, исцелися сам», – тихохонько призвал я его. Он обозлился, как я понял. Задержал печать над своей подписью – нервным вензелем. «А не желаете ли обратно в палату?» – ревниво спросил из-под очков, которые от злости задрал на лысый лоб. Я обратно «в палату» так называемую не желал, естественно. Я желал скорее попасть домой, в книжную немоту кабинета, и чтобы никаких бдительных медам поблизости, и не бдительных тоже.

Эскулапа-то призвал исцелиться, но до сей поры сокрушаюсь, что недостало отчаянности поинтересоваться у того образованного капитана с резвыми кулаками, не желает ли он сам себя наказать лет так на десять или даже поболее. Ежели всегда найдется, за что. Но я – всего-то мышь гонимая, куда уж мне на капитанов госбезопасности хвост облезлый поднимать.

Вот задним числом подумал: а что это капитан меня по Бутырке гонял? У чекистов-то вроде бы есть своя внутренняя тюрьма. Кошмарна, по старым слухам, но не столь колоритна, что ли? Нет той смеси «одежд и лиц» и ужасающе разнообразных воней, по сравнению с бутырским заведением. Я задерживал дыхание, я затыкал нос, я был смущен, шокирован, убит и – прозрел. А прозрение мое в том, что миазмы испускают не столь тела, сколь характеры, натуры. Заточи даже не сотню-другую, а десяток-другой представителей рода человеческого в каменный мешок, тут-то и проявится то, что в миру бывает сокрыто под флером суеты, – и плесенная лживость, и угарное гремучее хамство, и тухломясая злокозненность, и преступная потная овечья кротость. Так лилии, или орхидеи, или дикая трава болиголов – всё едино, собранные под оранжерейным стеклом, уморят случайного пришельца скорее, чем на вольном воздухе. Я и сомлел – отливали водою из чайника. Тонкая я натура, тон-ка-я. Чувствителен чрезмерно, да.

Позднее случилось, что вернулся я к Бутырке, но, по счастью, умозрительно. Переверну вот лист моей тетради величиною в четверть стола, подточу затупившийся грифель и продолжу.

Ну да. Случилось. Был я пойман за руку воришкой, книгознатцем и пьяницей Валькой Московцевым. Пойман был, когда соблазнился и хотел потырить из витрины одну прелестнейшую подборку французских стихотворений, изданную в Париже, по-моему, в 1929 году тиражом всего в полсотни экземпляров. Весь шикарно подгнивший букет, от Бодлера и Гийома Аполлинера до Верлена и Рембо, до Поля Валери. До сюрреалистической муры Жана Кокто, от которой чихается, и почти приятственно чихается, словно от сенной лихорадки, пока она еще не в силе (а потом нос краснеет). И с иллюстрациями Жана Кокто, будто из проволоки выложенными. Кажется (не уверен теперь), мэтр Кокто, который везде успел, и издал эту книжечку, перед которой я не мог устоять. А на те деньги, которые книжечка у Вальки стоила, я мог бы прожить месяц, ни в чем себе не отказывая. Как тут не потырить, если Валька пьян и кемарит над портвейными опивками? Ан нет, очнулся и поймал меня за руку в самый-то момент. Руку мне чуть не изломал, гневно захрипел, зашипел страшным пьяным шипом и повелел отслужить провинность под страхом отлучения от своих закромов. Угроза была весомой, потому что я душою отдыхал в Валентиновых Закромах, в пропыленном его храме, и пришлось, никуда не денешься, каяться и соглашаться.

И вот Валька, злобно выдыхая огнеопасные пары, наказал мне нарыть в Центральном архиве сведений о пресловутой библиотеке Ивана Грозного, на которой он помешался. И наказал явить ему ни больше ни меньше чем оригиналы, то есть велел воровать, старый псих.

– Оригиналы, господин Фиолетов, – хрипел он, – оригиналы, душа моя, Мотя! Потому что у тебя хватит плутовства самому сочинить якобы выписки! Желаю видеть оригиналы!

Искусства сочинить и даже карту составить, где сокровище якобы хранится, у меня, без ложной скромности скажу, хватило бы. Здесь Валька-пьяница был прав. А вот нахальства воровать из архивных фондов… Правда, уже подразворованных… У архивов вообще такая судьба – гореть или разворованными быть… С другой стороны, я почти не сомневался, что сведений, которых страстно желал Московцев, вовсе и не существует, но поспорьте-ка с носителем сверхценной идеи. Лично я зарекся после того, как побывал в сумасшедшем доме.

В архив я все же пошел, почему не пойти? И пропуск почти настоящий был у меня, как у приличного журналиста, и предписания, на всякий случай несколько, выправил я себе по знакомству. В архив я пошел и тянул там время, запрашивая всякую всячину (мало ли что может пригодиться самому). И случилось, что, копошась в каталоге, обнаружил сведения о старинных исправительных заведениях. И я, посетивший бутырскую тюрьму, испытал нездоровый интерес к данным сведениям. Выписал себе «Положение об исправительном заведении» середины девятнадцатого века да, помнится, еще отчет Московского попечительного о тюрьмах общества, и еще «Записку о карательных учреждениях России», и еще газеты кое-какие с соответствующими статьями. О, как был я удивлен и озадачен, ознакомившись с первыми тремя названными документами! Представьте себе…

Представьте себе милых деток в детском саду. Нет, ерунда какая! Таких не бывает. Все детки, мягко говоря, непочтительны и неисправимо егозливы. Лучше представьте высокородных барышень в каком-нибудь институте благородных девиц пред лицом директрисы или классной дамы, отпетой фурии. Высокие воротнички, глазки долу, ручки сложены, разговоры тихие и благостные, волосы скромно убраны… Где-то примерно такого поведения требовало это самое «Положение об исправительном заведении» от заключенных.

«Положением» велено, чтобы «арестанты шли к завтраку, обеду и ужину попарно, за столом не разговаривали, в общении между собой не допускали грубостей», чтобы не вели «соблазнительных разговоров»! Велено «расчесывать волоса»! Велено одежду перед сном «пристойно и в порядке складывать на скамейке у кровати»! Арестантов велено не держать в голоде, а зимою снабжать одеждой по сезону. О как! Оно, конечно, карцеров, беззаконных зуботычин, розог, кормления селедкой для мучения жаждою и подвешивания за руки никто не отменял. Ну так ведь надо и себя помнить господам преступникам.

А сколь любили арестантиков в Москве, сколь любили! И деньги-то обществом собирали, чтобы выкупить из тюрем злостно задолжавших, а также в помощь женам, которые пожелали в этапе сопровождать своих забубенных мужей, и детям, что шли вослед за родителями. И лабораторию-то устроили при аптеке бутырского тюремного замка. И в больницу-то возили бутырских обитателей на извозчиках. И благородные извозчики Сущевской части плату, положенную им за перевоз хворых арестантов, пожелали перечислить в пользу своих пассажиров. Повивальная же бабка, обитавшая неподалеку от бутырского замка, «вызвалась к пособию без жалованья» и принимала блудно прижитых младенцев у обитательниц тюремных камер. И купцы-то в Бутырку возили съестное, дабы «улучшить пищу арестантов»… И столярничали арестанты, и портняжили, и сапоги тачали, и лапти плели, и книжные тома одевали в телячью кожу и толстый темный шелк. И школа вроде бы даже была тюремная для детей арестантиков, и в классе для занятий знаменитый добросердечнейший тюремный доктор Гааз мечтал повесить часы с надписью в такт ходу: «Как здесь, так и там… Как здесь, так и там…» Велел также доктор посадить тополя в два ряда в тюремном дворе для очищения воздуха. «Приют, не только изобильный, но даже роскошный и с прихотями, избыточно филантропией преступникам доставляемыми». Пастораль.

И зачем? Думаете, кто-то верил (может быть, кроме доктора Гааза), что «заблудшие» встанут на путь истинный? Я вас умоляю! А все просто, исстари завещано: от сумы да от тюрьмы… Еще прибавим, помня о собственном горьком опыте, – от «желтого дома». Такая вот теория вероятности по-московски. Ну да, то самое, о чем и говорилось: каждый в глубине души (если такое не дай бог стрясется) будет знать, по какой причине угораздило его попасть меж тесныя стены, меж четыре башни.

Меж Бутыркой и Тверской,

Там стоят четыре башни,

В середине большой дом,

Где крест-накрест калидоры…

Вот такая песня была, говорят, бесконечная, чтоб «вечность проводить». И лет ей, полагаю, столько же, сколько и бутырскому замку, то есть за двести уже. Петь ее невозможно, а возможно лишь протяжно изнывать с вздохом навзрыд в конце каждой четвертой строки…

Потому как все вранье о благости тюремной, и все старания попечителей почти что прахом рассыпались, и все улучшения быстро сходили на нет, и «образцом всех безобразий» называли бутырскую тюрьму. Какие там скамейки возле нар, на которые полагалось складывать одежду! В мужских камерах чаще всего и нар-то не было, а течную парашу приносили лишь на ночь. Форточек нет, стены в плесени, и жирные поганки по углам растут. Пили грязную речную воду, умываться вроде бы было и не положено, ели… лучше не думать о том, что ели, гнусно-прославленная баланда из мальков более похожа на еду. Вместе сидели: и свирепый разбойник, и малолетний рыночный воришка, и старый маразматик с преступными кровавыми причудами, и мелкий взяточник-чиновник, и хлыст-растлитель, и шулер, и матерый жиган, и задолжавший по векселям дворянин, и делатель кредитных билетов, и конокрад, и виновный в совращении в раскол, и истешившийся в прах, истеричный до желтой пены изо рта урка. «Как здесь, так и там…» Как здесь, так и там.

…Так что же повинность моя? А Валька о ней позабыл, на что я, признаться, и не рассчитывал, зная о его долгой памятливости, какой-то особо стойкой, нерастворимой в алкоголе.

Время своего отлучения, опалы, я проводил без охоты и медлительно, будто тянул из ложки протертый овощной суп с брюквой, который матушка обязывала меня есть в детстве как особо полезный. И вот после продолжительного, чуть не двухмесячного, отсутствия, соскучившись по книжным залежам так, что невмоготу, явился я к Валентину, будучи готов вдохновенно врать, и виниться, и подносить портвейн многими литрами. И вот явился я с опущенной главою.

Валентин был не слишком пьян и, что вызвало мое удивление, необыкновенно ухожен, пусть как всегда и пропылен книжной пылью насквозь. Смотрел он в сторону и меня едва пожелал узнать или, думается мне теперь, попросту стеснялся своей новоявленной пристойности, как стесняется пудель после первой стрижки.

– Да-с, бабье-с, дамы-с, – дудел Валентин под нос и расходился постепенно, потрясая почти совсем седыми власами патриаршей длины. – Если они верны вам всю жизнь, то такая верность означает лишь то, что они изменяют другим-с и составляют их несчастье. Нет, всеобщее несчастье! Страсти-мордасти! Боже мой! Вся моя потребность нынешняя лишь в том, чтобы мне внимали и за мною следовали по темным коридорам времен! Я достиг возраста наставника! Я просветлен в питии! В питии! Какое мне, на хрен, супружество? Столько лет, столько лет и – нате вам бриться! Явление из светлой юности! Консервированный запас сюсюканья! Духи и туманы! Голубцы в сметане что ни день!

Полировка ногтей и накручивание локонов! Расшитые тапки с какими-то помпонами! Колготки эти черные и прочая непристойная дребедень на веревке в ванной! Плоть, не утоленная мною! И черта с два я теперь ее толком утолю, разверстую что ни ночь! Кошмар!!! И о чем она думала двадцать пять лет назад?! Об идеалах, дура?!

Такое вот несчастье постигло Валентина. Зато с меня была снята опала, и вновь мы мирно и уважительно беседовали о высоких материях. И вновь косил я взглядом на заветную витринку, замочек от которой был давно утерян пьяным Валечкой, да так и не возобновлен. Но добыть я смог из витринки лишь потемневшую до восковой желтизны открытку «С Днем Ангела» с букетиком наивных фиалок и ландышей на фоне далекого храма и небесной сини. Все сделал, чтобы добыть, – купил четыре бутылки «тридцать третьего» и напоил жаждущего запретных нынче градусов Валечку до полной невнятности.

Почему польстился на открытку? На такие бабские сантименты? А вот почему. Без всякой задней мысли взял посмотреть безделицу и повернул. А на обороте типографский ангел трубит в облацех и – неловкие порыжевшие чернильные каракульки, писанные плохим брызгающим пером: «Миламу маему Мотиньки гастинец в Светлай Празник. Ни забижают ли тебя дурныя люди. Сделаю штобы свидица нам. Пращай милай Мотя». А угол, на который пришлась подпись, обломан. И к счастью. Будто бы мне, мыши гонимой, послание от любящего сердца, от ангела-хранителя. И потому знаю, что гоним, но не оставлен; притесняем, но не стеснен; низлагаем был, но не погиб. Живуч я, бедненький, в скорбях и искушениях.

* * *

Когда-то, в жизни прошлой, Елене Львовне в середине палящего августа вдруг вздумалось отправиться по грибы, а Елене Львовне иногда и даже чаще всего легче было уступить, чем спорить с нею, провоцируя притворную ее мигрень и несчастливое настроение. Вызвали на дачу машину с шофером, лишив Михаила Муратовича достойного средства передвижения, тесно уселись и поехали от Николиной Горы за Можай в сторону Гагарина, где, по слухам, леса такие грибные, что из ряда вон. Остановились в живописном местечке, достали из багажника корзинки и пошли бродить по траве, по старой хвое, заглядывая в каждый песчаный овражек, оглядывая каждый земляничный, уже безъягодный, склон. Умаялись на жаре, выпили всю воду, нашли два мухомора, четыре сыроежки, жидкую семейку мелких лисичек и трухлявый переросший всякие разумные размеры масленок. Лето было сухим и жарким, таким, что болота пересыхали. Какие грибы приснились Елене Львовне?

«Какие тебе грибы примстились? – ворчливо пыхтела Евгения Павловна, распаренная до свекольного румянца. – Барыня-крестьянка нашлась. Блажь и есть блажь и блажью зовется. Грибы ей! Так кура вкуснее! С морожеными польскими шампольонами. Шампольоны тоже, может, грибы».

В жизни прошлой… Когда-то в жизни прошлой в жаркое кожаное нутро мягко катящей ранним золотым вечером черной «Волги» задувал из открытых окон летний душистый ветер, сухой и немного пыльный. Юлька, разгоряченная Юриной близостью, высунув руку в окно, ловила плотный воздушный поток, чтобы остыть, потому что грибы они, конечно же, искали, чтобы угодить Елене Львовне, но больше целовались по кустам…

В жизни прошлой… А теперь Юру Мареева, а точнее – с недавних пор – Немтыря, везли из пересылки в сторону Можайска в переполненном автозаке. Везли уже вторые сутки, хотя, казалось бы, ехать-то тьфу. Почему так? Потому что всегда этап невероятно продолжителен. Любой. По природе своей. И никаким разумом не постичь, почему так. И шмоны на каждой остановке, и ругань, и тычки. И голодный звериный вой, потому что когда «выезжали с тюрьмы» (так это называлось), кормиться не пришлось, обеденное время заняли грубые формальности, через которые проходят все «выезжающие». А выданного всем «сухого пайка» хватило как раз на прокорм неких пятерых, державных, в синей росписи наколок.

Юре все стало безразлично на исходе первых суток. При первом же пересыльном шмоне отобрали полотенца, державшие переломанные, не зажившие ребра, чтобы ничего он под полотенцами не спрятал. И теперь, в тряском кузове, с ним осталась только боль, глухой плеск в голове и самая малость сознания, которое слабо тлело, как огонек в плошке, пущенной по мутной реке.

Голова кружилась. Полусмерть, полусон. Навязчивый царапающий кошмар, поселившийся за глазными яблоками. Смертный пот на висках. Сушь во рту. Лед в груди. Судорога. Прощальный хрип.

…Юра очнулся в лагерном лазарете. Кто-то бормотал – читал затрепанную «Молодую гвардию», кто-то храпел, кто-то хрипел с натягом; кто-то робко выспрашивал опытного, видно, сидельца о способах подъема температуры тела; кто-то метался, рычал, мял и мучил запятнанную подушку. Кто-то, бледный от своих подвигов, под нарочно ослабленными бинтами кровавил грязными ногтями едва затянувшуюся рану на боку, чтоб подольше оставаться в сомнительном комфорте лазарета.

У зарешеченного тусклого оконца, на ящике, поставленном меж двух коек, кипела картежная игра. Играли отчаянные, отпетые, «на интерес». Игра «на интерес», как уже Юра знал, была опасна, поскольку «интерес» выигравшего мог оказаться самым что ни на есть извращенным. Потому игра была бесконечной, а азарт был черным, злым и жгучим, как преисподняя, как не в меру заваренный перестоявшийся чифирь, от которого рвет сердце и каменеют кишки.

В самом мрачном углу длинного помещения, в неком вакууме, обозначенном выраженной брезгливостью обитателей лазарета, но не так далеко, чтобы Юра не слышал, бессильно и бесслезно рыдала серая пасмурная тень с перетянутыми желтым истрепавшимся бинтом запястьями. И терпеть это хотя и не слишком близкое соседство, Юре предстояло чуть ли не неделю, как позднее выяснилось, пока неудачливого самоубийцу не увезли лечить помутившийся разум. За неделю из бессвязных рыданий самоубийцы Юра волей-неволей, в моменты собственного просветления, восстановил картину совершенной тем с отчаяния невероятной нелепости.

Измордованный безвольный мальчишка попал в лагерные подонки, в шныри, в уборщики – категорию презираемую и подразумевающую опущенность. Что это такое, Юра, опального в те времена Солженицына не читавший и смутных слухов по недоумству своему и склонности к светлой романтичности не слушавший, узнал только в тюрьме. А до того все его представления о пенитенциарной системе ограничивались тем, что писано было в идейных советских детективах о сравнительно безобидных ворах и мошенниках и показано в «Джентльменах удачи», а также в многосерийном телефильме «Следствие ведут знатоки».

Так вот, стенающий в углу лазарета мальчишка шнырь поначалу имел о тюрьме примерно такое же представление, как и Юра, а попался на мелкой фарцовке в стенах родного вуза. На зоне доведен был до пределов отчаяния, решил не жить и изорвал себе ночью вены гвоздем в своем бараке, отведенном для опущенных. И не знал он, что мероприятие это бесполезное, когда рядом нет ванны с горячей водой, потому что венозная кровь медленная и сворачивается, в конце концов, не успев истечь. Кровотечение при ночной лампочке заметил кто-то из ушлых петухов и поспешил подставить миску под медленный источник питательного белка… «Они жарили ее… жарили с луком и жрали… мою кровь… Зойка, мою кровь… петухи… козлы… и ржали, людоеды… нелюди… Зойка-а…» – метался самоубийца.

Его связали, застрявшего в видениях, и увезли наконец, к всеобщему облегчению. Симулянтов-картежников, по которым плакала рабочая зона, взашей выставили опера, явившиеся с обыском. И Юрино выздоровление не то чтобы ускорилось в относительно спокойной обстановке, но шло себе кое-как. Штатный эскулап налегал на спирт, а фельдшер из заключенных, в миру трудившийся хирургом в поликлинике, Юру с руганью поднимал и гонял по проходу между койками, объясняя, что с его травмой нужно терпеть боль и двигаться. И не только до параши и обратно, а гораздо больше, иначе воспалятся легкие, и тогда – гроб с музыкой.

– Расхаживайся, расхаживайся! – командовал фельдшер по прозванию Свищ, мелкий и жилистый мужичонка лет пятидесяти, востроносый и востроухий. – Сначала через не могу, а потом увидишь – легче станет, не так паршиво. Шагай, и руками шевели, и держи спину, Немтырь.

У Юры голова кружилась и радужные пузыри взрывались перед глазами, растекаясь сопливой зеленью. Но зловредный, по Юриному разумению, фельдшер Свищ все гонял, будто делать ему больше было нечего, пока Юра однажды, через три шага на четвертый, не сполз по стенке.

– И что бы это значило? Что за цирк? – грозно спросил Свищ, скорчил пакостную рожу, обнажив десны, и слегка попинал Юру в бедро. – Что за сеанс? Откосить задумали? Неофит от зоны! Салага! Шибзик! Еще губу прокуси, иллюзионист, и кровавых пузыриков подпусти, чтоб разжалобить! А то я фокусов не видел!.. Эй, Немтырь, завязывай валяться! А гляделки закатывать туточки каждый второй умеет, если ты не в курсе. Эй, Немтырь, что происходит-то?! Ну-ка, ну-ка, держись за меня, вставай! Ах, твою ж… Голодный обморок, что ли? Немтырь? Ты тут жрешь или втихаря голодовку держишь, придурок?

Чем дальше, тем больше слышал Юра не человеческий голос, а высокий железный лязг, бивший в виски, все хуже разбирал, что там вопит возмущенный фельдшер. Очнулся он от боли в ребрах, когда его мешком сбросил на койку Свищ, не удержавший более массивного Юру.

– Голодаешь, паскуда?! – визжал фельдшер.

– Почему? – нашел в себе силы спросить Юра. Он добросовестно и равнодушно съедал все, что приносили, не чувствуя вкуса и запаха, в самом деле не чувствуя. Но случалось, если проглоченное было безусловной отравой, изрыгал все в парашу, а то, случалось, и под койку, не успев подняться. И тогда совсем плохо Юре приходилось: отравленный, он с трудом приходил в себя, и стыдно ему было перед лазаретным санитаром, который явственно его ненавидел, вынужденный за ним убирать. Юра и сам бы взял тряпку, как бы плохо ему ни было, только чтоб не стыдиться. Но еще в тюрьме Юре коротко и доходчиво объяснили, что половая тряпка в руках заключенного – это «косяк», то есть роковая промашка, за которую автоматически попадаешь в категорию изгоев, неприкасаемых, шнырей, опущенных…

– Что почему?! – верещал Свищ. – Просто так валишься? В коленках слаб, вьюноша? Или все же театры изображаем?

– Не ори, – велел мертвым шепотом Юра, – с головой плохо.

– У всех плохо. У всего человечества плохо, – раздраженно резонерствовал Свищ, желая конкретики. – И у меня плохо – по жизни. И у Ежика вон, потому что доски лбом ломать пытался, намарафетимшись, и хоть бы что – доскам, а у Ежика дуля на лбу и шея набок… И у Пингвина, что вены резал, которого увезли давеча, совсем плохо с головой. И у Шипа совсем плохо, потому что он «Молодую гвардию» девятый раз подряд читает и в Любку Шевцову влюблен, воспылал чистой любовью к героической блондинке. И у Мыльника, который спит и видит изловчиться и кума опустить. И у Мартына, у нашего доктора-алкоголиста… У всех! Так у тебя как плохо? По жизни или конкретно? Что с головой, спрашиваю?! Немтырь, распротак твою! С головой что?! Отвечай дяде Свищу, не стесняйся!

– Не ори, Свищ, – повторил Юра. – Сотрясение. Еще с Бутырки. Как и ребра. Я же говорил доктору.

– Доктору-у… – опечалился Свищ. – Доктору он говорил… Лепиле нашему уже давно все по барабану. Не доктор он, а пузырь со спиртом. И слышит он столько же, сколько и пузырь со спиртом способен слышать. Здесь он живет и в докторах числится, потому как знает, что за колючкой и он никому не нужен такой, и спирту халявного нетути. А доктор здесь я, Немтырь, чтоб ты знал. И не санчасть у нас тут толковая с рентгеном и специалистами разного профиля, а так, фельдшерский пункт. Лазарет, ё-мое. Сотрясение, т-твою заразу… Одно слово – Немтырь, языка нет. Здесь о своих болячках каждой мелкой и крупной шишке надо в уши орать, чтоб услышану быть. А ну, смотри сюда!

Ну верю, что сотряс, похоже на то, – констатировал Свищ, раздвигая Юре веки и поводя указательным пальцем из стороны в сторону чуть выше его взгляда, а также от своего уха к Юриному носу. – И что с тобой теперь делать? Снотворных тут нет. Дрыхни так, без снотворных. Дрыхни себе и дрыхни. На кошмары наплюй. Авось само пройдет. Поливитаминов я тебе скормлю из своего энзэ, глюконата кальция для ребер завались, все просрочено, но уж что есть. Руками-ногами двигай, на кровати ворочайся со спины на живот, с живота на спину, чтобы легкие не отекли. Сидя разминайся. Если вверх руки не поднять, то хотя бы вперед и в стороны. До параши доползаешь – уже славно. А сотряс неслабый. Но годы твои зеленые, зарастет. Оно самое, конечно, с возрастом может и сказаться по-всякому…

С возрастом, через много лет, оно самое, наверное, и сказалось, когда стал Юрий Алексеевич встречать покойников, и, чем дальше, тем больше. А также способен сделался к необыкновенным прозрениям, угадывая чаще худшее, к ужасу жены своей Юлии Михайловны, заподозрившей неладное в участившихся прозрениях Юрия Алексеевича. Юлия Михайловна видела помешательство сестры и матери и помнила, что жили-поживали вроде бы и в существующей, явной, действительности, но как бы за стенкой мутного стекла, выстроенной замысловатым лабиринтом. А для Юрия Алексеевича-то, не сомневавшегося ничуть в реальности своих видений, ужасным, убийственным, было то, что чувствовал он свое бессилие перед растущей поганой ратью, прожорливой на чужое счастье, жадной и жестокой.

Хроника моего возвращения

Поздний вечер, почти ночь. Весна, начало мая, Пасхальная неделя. По этому поводу бал-толкучка в клубе «Дуремар». Не танцуют – толпа и места мало, лишь толкаются, случайно ли, нарочно ли обливают друг друга шампанским, зубоскалят, закатывают глаза, по всякому поводу поднимают брови выше некуда, белоснежно скалятся. Блистают, блистают, блистают бриллиантами, и настоящими, и поддельными. И такой всеобщий мир и любовь к ближнему по поводу Пасхи, поздней в этом году, как мне поведала моя дорогая образованная супруга.

Все в ярком, райские птички прямо-таки. Юлька втиснулась в нечто цвета фуксии (про «цвет фуксии» – это ее слова, естественно), в нечто, параметрами своими изначально (пока Юлька туда не втиснулась) напоминавшее футляр для зонтика с длинными петельками, которые оказались бретельками. Бретельки такие специальные, нарочито спадающие. Грудь у нее напоказ, и я, соотвтственно, любуюсь. И я, соответственно, изображаю злобного собственника, когда любуется кто-нибудь еще, – моя женщина.

– Дикарем был, дикарем остался, – комментирует Юлька, но в голосе ее неудовольствия я не различаю. – Юрка, совсем необязательно пялиться только на мое декольте. Посмотри, какой цветник! Одна Муся Парвениди…

– Тощая верблюдиха твоя Муся, – досадую я.

– Ничего не тощая, даже если и верблюдиха, – здесь я с тобой соглашусь. Просто ты злишься из-за пиджака.

Злюсь, да. Пиджак лиловый. Цвета наивного полевого колокольчика. Еще слава богу, не цвета молодой травки и в каких-то глупых косых зализах, который предполагался поначалу, – эксклюзивное творение психованного Фиры Кубина, Юлькиной новой симпатии из мира моды. Да, пиджак… Ну да здесь все такие пестренькие, и лица мужского полу тоже. Ужас! Красные, зеленые, желтые, розовые, цвета морской воды с брызгами пены и бахромой водорослей.

Юлька улизнула, пока я вертел головой. Ищи ее теперь. Ищу, что поделать. Раскланиваюсь направо-налево, сам не знаю кому отпускаю комплименты (кажется, совсем неудачные, судя по недоуменным и обиженным ответным гримасам) и ищу. «Средь шумного бала…»

Средь шумного бала вижу я супругу мою в обществе недостойном, то есть тет-а-тет с Пипой Горшковым. Он в чем-то чешуйчатом, с фалдами чуть не ниже колен.

Юлькин бокал на подоконнике растворенного окна. Она осунулась, не смотрит на Горшкова, но слушает. Слушает… Не уходит.

Окно, у которого они уединились, выходит на балкон, как почти все окна третьего этажа, где находится бальный зал. Духота, окна настежь. Выхожу на балкон, делаю вид, что не замечаю гомосексуальной галантной сцены, имеющей место у перил, сворачиваю влево, к тому окну, что меня интересует. Замираю в простенке, слушаю. Подслушивать я с недавних пор мастер.

– …Вы хотите, чтобы общество прознало о вашем… вашем, хм, подвиге? Неужели вы все еще верите в то, что материалы вашего уголовного дела похоронены в архиве? Уверяю вас, они у меня. В частности, результаты экспертизы, дактилоскопические исследования… Да что же я вас уговариваю! Вам ведь были отосланы копии, уважаемая. Хотите, пришлю еще? Нет? Вы, конечно, можете делать вид, что общество, к которому принадлежите, и в грош не ставите, но ваш новоявленный муж… Он, кстати, откуда взялся-то? Да еще так скоропостижно? Столь же скоропостижно, сколь сгинул первый?

– Не ваше дело, – огрызается Юлька, но голос дрогнул.

– Мое-с, мое-с. Вы моя подопечная, потому – мое-с. На носу зарубите. Можете, впрочем, и не говорить. Все равно узнаю в подробностях, так даже интереснее. Уже кое-что выяснил.

– Прекратите! Должен же быть предел! – протестует Юлька. Защищает меня, девочка.

– Ну что вы?! Неужто прекратить? Я вас уверяю, Юленька, вам будет страшно интересно услышать. Кстати, не обладая, признаюсь, информацией во всей полноте, допускаю, что моя интересная история будет для вас нова. Сенсационна. Так вот. Есть у меня один знакомый врач. Вы слушаете? Так вот, врач. Хирург. Неудачник. Бывает иногда полезен в делах, не подлежащих разглашению. Знаете? Бывают такие дела, от которых нашим доблестным правоохранительным органам одна головная боль. Я, из чувства почитания, избавляю от головной боли этих…

– Горшков, мне надоело. Что еще вам? – кипятится Юлька. Девочка моя, почему ты не уходишь? Он же, падла такая, провоцирует тебя.

– Ну-ну-ну! Я отвлекся. Слушайте же. Довольно давно, лет эдак двадцать пять назад, отбывал мой хирург срок на зоне, что под городом Можайском. Он уж выезжать собирался, когда привезли туда одного заключенного, да прямо в лазарет, и доктор мой его выхаживал. Очень, говорил, странное дело было… Уже уходите? Так, значит, моя дорогая, вы уверены, что ничего нового я вам не сообщу?

Я не вижу, но чувствую, что Юлька уходит. Сорвалась, не выдержала игры. Подонок смеется ей вслед.

– Бокал забыли, Юленька. Ха-ха-ха-ха…

Судя по голосу, по утробности смеха, он доволен. Он убедился в том, что Юлька прекрасно осведомлена о моем уголовном прошлом. Теперь он будет рыть дальше, до конца. Доктор? Хирург? Я помню такого, по имени Свищ. Первый мой наставник на зоне. Неужели он? Впрочем, не имеет значения кто.

Сейчас мне надо нагнать Юльку. Миную сладкую парочку. Они уж и штаны спустили – в экстазе, в поту – и ничего не видят вокруг. В балконных дверях сталкиваюсь с Горшковым. Автоматически отступаю, даю ему пройти.

– А! Юрий! – восклицает он и, умный, понимает, что я подслушивал. – Ну-ну! Вы все слышали? Надо ли мне вас уговаривать, как вашу супругу? Вы ведь не баба! Цену за мое молчание я определю чуть позже и сообщу вам. Вот только без экивоков, я вас прошу. Все документальные материалы в надежном месте и будут обнародованы в случае… В случае ваших неудачных действий. В случае насилия по отношению ко мне. Так что берегите меня, понятно?!

Воздух колеблется от любовных потуг «голубой» парочки. Хрипы и стоны.

– Да плевать мне, – говорю я Пипе. Хватаю его за шейный платок и накручиваю на кулак. Так он точно не пикнет. Но сопротивляется довольно сильно. Бью по ребрам, по шее, головой о перила балкона. Ногой в пах. Растоптать эту мразь!

Он обмяк, и я пришел в себя. Руки трясутся. Убийство в состоянии аффекта? Как бы не так. Я уже почти холоден, уже владею собой. И – переваливаю этот мешок с дерьмом через перила балкона. Будь что будет. Чтоб он сдох.

Оглядываю себя – ничего вроде бы не порвалось. Отыскиваю Юльку, пеняю ей на то, что она исчезла, меня бросила. Мы выпиваем бокал-другой, морщинки у нее над переносицей разглаживаются, щеки розовеют.

Потом – голоса, шум, суматоха: гость упал с балкона. Желтая машина реанимации. Носилки, переносная капельница. Неужели жив? Какая жалость. На волоске? Уже легче. Есть надежда.

…Значит, Свищ удружил? Приятель мой?

* * *

Бывший поликлиничный хирург Свищ получил срок за подделку паспорта и двоеженство, и пребыванию его на зоне оставались считаные недели. Он грубовато и крикливо выхаживал Юру, поил по глотку чифирем, считая этот напиток даже полезным, если употреблять в меру и правильно заваренным. Он также наставлял Юру в лагерной жизни и давал ему уроки языка, на котором общалась между собой уголовная братия, то есть уроки пресловутой фени. Надоел он Юре, совсем еще нездоровому, необыкновенно – и своим визгливым голосом, и манерами прыгучего мячика. Но впоследствии, когда оказался в бараке, Юра смог по достоинству оценить уроки Свища и был ему весьма благодарен.

– Здесь, как и снаружи, незнание не освобождает от ответственности, а потому обычаи социума, в котором ты оказался, полезнее знать. К тому же и провоцируют, знаешь ли, есть любители развести на канитель. Вот срастутся твои ребра, придет в норму макитра, и что? Коленом под зад, и пойдешь с лазарета на жилуху, а там и на рабочку, ящики колотить. И что? А скажу я, что повеличали тебя, Немтырь, справно. Очень подходящая кликуха у тебя, как раз для мужика. Здесь тебе подфартило, – рассуждал Свищ, нарочито через слово по фене, чтобы Юра проникался. – Кликуха не просто так дается. С такой кликухой от тебя гнилых базаров и дешевых понтов ждать не должны бы, никто не скажет, что ты хлебалом щелкаешь, или порожняк толкаешь, или беса гонишь. Улавливаешь, лингвист, о чем я?

– Через раз, – лаконично ответил Юра. Насчет «справности» своего нового имени он как раз уловил и подсознательно начал работать на имидж. В прошлой жизни его этому старательно учили. Кроме того, он отлично помнил свой студенческий реферат по психологии поведения.

– Через раз уже в кайф, – серьезно кивнул Свищ. – Я о зачатках уважения толкую тут тебе, уважения к твоей особе. Это раз. А во-вторых, ты вроде не припадочный, сам по себе против шоблы на дурняк не попрешь, как трактор по бездорожью. Но могут на тебя наехать, как это положено, и фаршмануть могут, и парафину подпустить. И уж тут дело чести не забздеть и парафинщику поотшибать рога. Без оглядки. Ништяк, в лазарете перекантуешься еще разок, если измочалят. Потом выйдет тебе правилка. Ну, уж тут как карта ляжет, но чаще все по закону на этой зоне. И хозяин здесь правильный, гражданин Куштан Тимур Семенович. И если твой отмаз у братвы не канает почему-либо, Тимур, в общем, может взять под крыло, если глянешься, хотя это и скользко, некоторым образом, западло у хозяина под крылом греться. Здесь, может, чтобы остаться в честных мужиках, лучше бы и кипишнуть. Смотря по обстоятельствам.

– А если отмаз канает? – иронично включился Юра.

– Зря лыбишься. Если канает, стало быть, с обидчика спросят. Или по-братски, то есть пару раз сунут по шеям, если наезд не особо злостный, а могут и спросить как с гада, если отморозился. Тогда мало ему не будет. Такая здесь юстиция. В идеале. А не в идеале… по-всякому. И следи: если место свободное, в умывалке там, на толчке, в столовке, это наверняка для козлов или вовсе петушиное, и упаси тебя туда лезть – не отмажешься потом. Есть у нас тут миски и ложки, гвоздем прободенные. Не бери – они для того же неприкасаемого контингента. Здесь вообще социум жестко структурирован, в точности как в первобытном обществе, по моим наблюдениям. Поздний палеолит там, или ранний неолит. Каменный век, одним словом. Нечто вроде инициации, которой ты подвергся в тюрьме, многочисленные табу, четко выраженные касты, невероятные суеверия, татуировки, которые есть читаемый документ, удостоверение личности – кто ты таков из себя, борьба за теплое местечко, за жирный кусок, за женщину, если вдруг свезет встретить в расконвойке… И слова здесь несравнимо легче получают материальное воплощение, чем в эмпиреях цивилизации. «За базаром следить» – завет на все времена. Даже книги здесь являются скорее фетишем, чем развлечением или источником знания. Чтение книг – обряд, который ты волен соблюдать или не соблюдать, это уж как твоя вера требует. Что доказывает эфемерность того, что мы называем культурой. Где она, культура эта, куда улетучивается, когда мы оказываемся в условиях борьбы за выживание?

– И где же? – пожал плечами Юра. Он уже мог вполне безболезненно пожимать плечами.

– Месяц назад еще я бы ответил тебе очень грубо. Но теперь, когда передо мною, так сказать, вот-вот распахнутся двери в цивилизованный мир, теперь, когда я уже не совсем Свищ, а снова почти что стал Андреем Андреевичем Потаповым, скажу: есть на планете и естественные, и искусственно созданные места, которые являются заповедниками бескультурья, этакие голые скалы, обдуваемые ветрами времен, на которых почва не держится, все сносит вон. И человеки, попадая туда, предстают во всей своей красе. Во всей своей неприглядности, без фиговых листочков. Поживешь здесь, убедишься. Зрелище отвратное, пусть и поучительное. Впрочем, обошелся бы я вполне и без этой науки.

Особенно дурно делается, – продолжал рассуждать Свищ, – когда наступает момент, и ты понимаешь, что, как здесь, так и там, на воле. Но там все плещется в амортизирующей жидкости, в киселе культуры. Но беда в том, что все мы жаждем этого киселя, и чем плотнее он, тем привлекательнее. И мягкий диван лучше шконки, и собственная ванная в голубом чешском кафеле лучше здешнего банного заведения с помятыми цинковыми шайками, и джинсовый костюмчик лучше робы, и кофе с коньяком лучше чифиря, и детектив Агаты Кристи несравнимо интереснее рассказов какого-нибудь Борзого о своих фантастических подвигах… Ты заметил, Немтырь, что говорю я о сугубо материальных воплощениях культуры, о тех, что на потребу? О других и не скажу. Я, знаешь ли, давно уже вышел из щенячьего возраста и о звездных далях не мечтаю. А звезды-то, кстати, с порога здешнего лазарета смотрятся так же, если не яснее, чем с моего балкона в Дорогомилове…

Наставник Юрин вскорости навсегда исчез из Юриной жизни, попрощавшись скуповато и наказав держать форму, и физическую, и психическую, чтоб не превратиться в лагерного помоечного «черта», в «чушку» – побирушку, потому что это на всю жизнь, «культурным киселем» чертовщину не вылечишь. Наказал также избегать по возможности карточной игры и не иметь дела с лагерными барыгами, потому что это прямой путь к рабству и, в итоге, к оскотиниванию. А худая скотина куда годится? Разве на жертвенник ее… И Свищ исчез, не зная еще, что нет у него уже квартиры в Дорогомилове с голубой кафельной ванной и звездным балконом, что придется ему подниматься с самого-то дна, что вершиной его карьеры будет работа в гулком, как пещера, приемном покое заштатной окраинной больнички, сутки через двое, а пределом комфорта – маленькая квартирка, что пещерка, в Южном Бутове под самую старость. А должность в больничке и пещерку ту получит он, продаваемый и перепродаваемый, будто вещь, в уплату за дела неправедные, за тайное врачевание огнестрельных ранений да ножевых порезов, за сведения о таинственных умертвиях и еще кое за какие деяния, которые снились Свищу в страшных снах.

Свищ исчез, а перед Юрием Алексеевичем простирались семь долгих, смутных и беспросветных лет, застилающих горизонт, и ему казалось, что этими семью годами и кончится судьба.

Простится нерадивым, если они в стремлении

– Ты кормишь меня голубцами и котлетами из кооперативной кошатины! В винопитии я ограничен трусливыми мещанскими рамками, будто я бухгалтер какой – глупая мечта всех нынешних «юбочек из плюша»! Ты отвадила всех моих учеников и сподвижников! Экспедиции свои в недра города я вынужден совершать конспиративно от тебя – вот! Признаюсь, мадам! Конспиративно! И оставлять при этом магазин с бесценными изданиями на проходимцев, нечистых на руку! На паразитов! На всяких Мотичек-шмотичек! Сколько потерь! Сколько беспокойства, сколько нудной комариной суеты… Жить нельзя! Я… я удавлю тебя твоими мерзкими колготками! Во-о-он!!! Во-о-он!!! …Вино есть в этом доме?

– Но, Валя…

Из беседы книжного антиквара Валентина Московцева со своею гражданской женой

Когда Валентин обвинял Ирину Владимировну в том, что она отвадила его учеников, он кривил душою, поскольку «ученики» один за другим исчезали сами по себе, взрослея и остепеняясь. Кроме того, ведь одно дело обнаруживать древние скелеты, а другое дело – современные трупы или их отдельные части, которые все гуще стали попадаться в московских подземельях и отнюдь не были нетленными – смердели невыразимо. Когда же Валентин сокрушался, что ради своих подземных экспедиций, предпринимаемых по-прежнему самоотверженно и регулярно, ему приходится оставлять магазин на «всяких Мотичек-шмоти-чек», он привирал ради пущего драматизма, а также чтобы еще больше пожалеть самого себя и оправдать вожделенную выпивку жизненными тяготами и неизбывной нервотрепкой.

На самом деле «Мотички-шмотички» (в девяноста девяти процентах случаев в лице книголюба Матвея Ионовича Фиолетова) случались весьма и весьма редко, уж когда совсем край и солнечный день лют, обилен и несвоевремен, как любовь Ирины Владимировны. «Мотички» случались редко, потому что доверия к ним не было ни на полушку, ни на грош. Бессовестно оберут, растащат самое ценное и лавку сожгут, чтобы сокрыть покражу. Ревизовать магазин после пребывания в нем «Мотичек-шмотичек» – казнь египетская и смертная мука, а в результате – приступ паранойи средней тяжести с трясением рук и жаждой крови.

Поэтому чаще (магазинчик у Валентина работал через два дня на третий в связи с его походами) Валентин вывешивал табличку «Учет», или «Санитарный день», или «Закрыто по техническим причинам» и запирал в лавке вновь появившуюся Ритусю, которую своей директорской волей оформил приходящей уборщицей. Ритусю редковолосенькую, с пожелтевшими зубами, худющую, мрачную, подавленную, растленную, пришибленную и уже не совсем в разуме от своего ядовитого курева. Ритусю, собачья судьба которой предполагала постылую верность и служение до гроба единственному, но совсем не лучшему из хозяев. Предполагала, и все тут, хоть убейся.

Что до Ритуси, то дома она врала, мол, торгует где-то на окраине видеокассетами и аляпистой турецкой и сирийской дешевкой, привозимой разъездными торговцами, новоявленными коробейниками, офенями, которых почти сразу же стали называть по-новому – «челноками». Поначалу-то Ритуся и вправду пыталась торговать, и вовсе не из нужды (Елена Львовна предпочла бы, чтобы она продолжила образование, и не отказывала ей в заботе), а из глупого гонору. Но Ритусю, неприглядную, заносчивую, злоязыкую и безалаберную в отношении денег и гнилого (правду сказать) турецкого барахла, очень скоро выставили с треском. И она явилась в лавку к Валентину, потому что лучшего для себя не видела. Явилась тенью соединившего их подземелья.

– О! Рад тебя видеть, – только и сказал он.

– И я тебя, Книжник, – задушенно прошелестела Ритуся, пряча ревнивые желтые глаза.

Валентин взял ее уборщицей. Номинально, разумеется, понимая, что уж чего-чего, а уборки-то от этой девушки не дождешься. Не то создание. Уборку он и сам производил вполне успешно, разгоняя пыль по углам примерно раз в месяц летом, а зимою несколько чаще, где-то раз в неделю, развозил ощипанной и едва живой шваброй нанесенную нечастыми посетителями слякоть, когда предчувствовал появление в его обители приходящей бухгалтерши, существа по-кошачьи брезгливого. Если бы не бухгалтерша, от которой Валентин находился в некоторой зависимости, можно было бы и не утруждаться столь часто.

С уборкой-то все понятно. Но вот с любовью, на которую, разумел Московцев, рассчитывала девочка Ритуся… Но вот с любовью, и прежде довольно чахлой, теперь как-то совсем разладилось, не получалось любви на пропылившемся и запятнанном диване в служебном помещении магазина. Одно пыхтение и трусливый хладный пот. И Ритусина всепонимающая сутулость – острые позвонки вдоль голой спины от несчастной низко склоненной шеи до озябшего, в синих гусиных пупырышках, копчика. Стыдоба. Стыдобушка.

Ах, Ирина, Ирина! Ах, суккуб! За что такое наказанье мирному искателю старинных библиотек?

Валентин вынужден был немного Ритусе приплачивать к ее уборщицким копейкам за потайное сидение в темной запертой лавке. Приплачивал, чтобы оправдать ее домашнее вранье, потому что торговки на барахолках получали больше. И это понимала даже Елена Львовна, пытавшаяся нежно и заботливо «вникать» в дела старшей дочери. Но каждый раз, доставая очередную купюру, Московцев вслух сожалел о канувших временах бескорыстия и в любви, и в сотовариществе.

Приплачивал он Ритусе, конечно же, не из невразумительной своей зарплаты, а из своих ранее считавшихся неправедными, а теперь ставших почти законными доходов. «Почти» законными, потому что спекулятивная торговля, которой он занимался всю сознательную жизнь подпольно, стала вдруг официально дозволенной и называлась нынче «частным предпринимательством» и «малым бизнесом».

– Малой бывает нужда, или, еще говорят, «надобность», – демагогически заявлял Московцев при случае, – известное отправление организма. И сколь часто и обильно вышеозначенную нужду ни справляй, пока еще никто, слава небесам, не догадался обложить это достойное мероприятие налогом. Иное дело этот ваш «малый бизнес»… Название для неприличных анекдотов… Как только объявишь себя «малым бизнесменом», так, не исключаю, помимо всяких там активов, пассивов, дебетов-кредитов и сальдо, всяких там «что было, что теперь, что будет, чем дело кончится», сразу станут учитывать количество тобою выпиваемого и съедаемого и каждое твое посещение сортира. Каждый невольный и робкий пук будут вменять, учитывать как улику. Каждое отправление, требующее уединения, будут считать бизнесом, сулящим левую прибыль. Уже ведь слепили некие таблетки, о которых по телевидению говорят: «Ваше мочеиспускание под нашим контролем»! И с них станется – будут контролировать, и облагать, и облагать… Пока не станет чем расплачиваться, помимо собственной кормы. И подставишь, если жить захочешь.

Одним словом, Валентин по-прежнему отрицал правомерность налогообложения как со стороны государства, так и со стороны тьмы тем мелких разбойников, будто крысы, в одночасье повылезших из всех потайных московских нор и расплодившихся без счета. Разбойников, которым с некоторых пор отдана была Москва в кормление кем-то многовластным и никогда – чур! – не называемым.

Разбойники с нерадивыми данниками обходились с изощренной, маниакально-сладострастной жестокостью. Ходили ужасающие слухи о непременных утюгах и паяльниках, которые применяются разбойниками далеко не всегда по прямому назначению. Между собою разбойники не ладили – «делили асфальт», как это называлось, то есть разделяли Москву на гнезда, на феоды. Нередко по Москве гуляли кровожадные ножи, свистели пули и гремели взрывы, и случайными жертвами междоусобных войн становились мирные обыватели, кровь которых мешалась с кровью павших героев усобиц.

Однажды поздним вечером и Валентина чуть было не подстрелили по случаю, когда он выбирался на поверхность из коммуникационного лаза, наведавшись в который-то раз в подземелье, что осталось от Сухаревой башни, – в Брюсово логово. Но пулю отвел то ли ребристый чугунный щит, то ли Брюсовы чары, то ли духи вольных букинистов. Вольных букинистов, что во множестве собирались на Сухаревской площади вокруг башни в далекие счастливые времена.

– …вашу мутер!!! – выразился перепуганный Валентин, когда пуля срикошетила от люка и с визгом ушла в сторону. – Вашу шлюху-бабку и вас самих! Чтоб отсохло у вас между ног само, если не отстрелят! – разошелся он не на шутку. – Чтоб кишки у вас двойным бантиком завязались! Лишай вам на задницу, ублюдки козлорылые! Чтоб вам кровавыми соплями подавиться! Чтоб на вас рогатый сблевал так, чтоб кожа облезла и чешуя выросла! Чтоб вам сдохнуть сей момент!!!

Ругайся не ругайся, но пришлось Московцеву, утомленному вылазкой в колдовскую, но оттого не менее грязную и вонючую подземную местность, пересидеть жестокое сражение в подземелье, словно в блиндаже, без глотка вина, без ломтя хлеба, без сырной корки – такая вышла неприятность. Поэтому, чтобы скоротать время и обмануть голод, а главное – алкогольную жажду, он пел. Пел под автоматные очереди и пистолетные выстрелы, тревожа подземное эхо.

– ««Зарница», «Зарница-а», любимая наша игра-а!» – фальшиво гундосил Валентин пионерскую песню прошлого десятилетия. А в перерывах кашлял от оседающей сквозь незаметные в броне щели едкой пороховой вони и продолжал насылать исключительные по своей непристойности проклятия на испугавших его стрелков. И, вполне возможно, некоторые из его пожеланий сбылись – уж больно подходящим было место для нечаянной его ворожбы.

Но если Брюсовы чары, или привидения старомосковских коллег, или, что скорее, чугунный люк и способны отвести пулю, то от наглых поборов ни то, ни другое, ни третье еще никого не спасало. И, стало быть, учитывая разбойников, налоговую инспекцию, аудиторов, пожарных, блюстителей санитарии и прочих жадных до денег нечестивцев, Валентин не спешил официально заделаться частным предпринимателем. Он, хотя попивал отшибающее здравое соображение дешевое крепленое вино (зачастую попивал и неумеренно, и под закуску символическую), был в некоторых вещах смышлен не хуже иного разбойника или аудитора. Вот и продолжал Валечка Московцев свою неспешную и кропотливую деятельность под надежным прикрытием государственного статуса букинистического магазинчика в Калашном переулке, где он «окопался», как не без меткости выразилась когда-то Елена Львовна.

* * *

После смерти Михаила Муратовича семья не обеднела, благодаря богатым сбережениям и приличной персональной пенсии, которую выплачивали за мужа Елене Львовне. Однако времена явились смутные и непредсказуемые, как поняла даже несколько легкомысленная Елена Львовна. Поняла по неумеренности ежедневного телевизионного энтузиазма, переходящего в истерию и сладострастную панику – щекотное групповое порно. Свальный грех. И смотреть неудобно, и не смотреть никак – очень, очень возбуждающе. Глоток коктейля с экстази. И все смотрели, и обсуждали (о, дураки наши!), и уповали на светлое будущее, как всегда подзастрявшее где-то на перекошенных шпалах (о, наши дороги!).

Будущее, которое, по уверениям его организаторов, должно было вскоре проясниться, наоборот, заволокло тревожной дымкой, поэтому от прежних роскошеств, от денежных трат без счета приходилось воздерживаться, проявляя чудеса героизма. Какая «Шанель» в наши тощие времена? На каждый день сойдет и почти ширпотребная «Эсте Лаудер». К счастью, перед самой смертью Михаил Муратович, старый мудрый змей, успел перевести большую часть сбережений в конвертируемую валюту, и Елена Львовна теперь испытывала острейшие ощущения, отслеживая кривую изменения курса доллара, и, открыв рот, внимала забавным, изумительным в своей противоречивости, экономическим прогнозам.

Юлию, недавно родившую – сына Льва, Левушку, Левчика, Левку-морковку, красу и гордость, забавника и засранца, – содержал новый муж. Виктор Родионович Южин, тонко используя имя тестя, пусть и покойного, то есть имя Михаила Муратовича Мистулова, легенды Внешторга, там, во Внешторге, и обосновался – на подхвате, на четвертых ролях, но при неплохих деньгах. Возможностями он также не был обделен, отнюдь нет, и широко пользовался ими. Завел он иностранную машину, а радиотелефон у него был не хуже, чем у иного разбойника.

После катастрофических событий («стечения роковых недоразумений», по словам Елены Львовны) – после Юлькиного развода и нового поспешного и явно непотребного замужества; после скоропостижной смерти супруга; после нелепого и неправедного суда над любимцем Юрой – Елена Львовна жила в ежедневных слезах, завернувшись в черные и серые шелка. Приобрела она и дымчатую вуалетку из редкой сеточки. Примеряла, приспосабливала, но так и не приспособила – не сумела под презрительным Ритусиным взглядом. Поэтому, чтобы скрывать отсутствие косметики на отекающих и красноватых из-за частых слез веках, пришлось Елене Львовне ограничиться темными очками от Гуччи, самой наимоднейшей формы, и в черепаховой оправе, напоминавшей ей те оправы, которые носили во времена ее молодости. Когда же родился внук Левушка, слез стало еще больше, поскольку к вдовьим слезам прибавились слезы умиления. Шелка же черно-серые снесены были в комиссионку с глаз долой и успешно проданы, а на смену им явились светло-желтые и бело-розовые – зефирные. В крайнем случае, когда светлое виделось неуместным, Елена Львовна выбирала глубоко-синие цвета – цвета высокой меланхолии вечерней бездны.

Елена Львовна являлась на Воробьевы горы, где Юлька, если бы не стряслось «рокового недоразумения», должна была бы жить с Юрой. Левушка унаследовал от Юльки темные волосы колечками, этим он пошел в мистуловскую породу. А глазки имел серые, и Елена Львовна, воркуя над внуком, приговаривала вроде бы и под нос, но так, чтобы обязательно слышал Виктор:

– А чьи это у нас волоски такие красивые? Ма-а-амины волоски! А чьи это у нас глазки серые умненькие? Ай-яй-яй!

Ярко-голубоглазый Виктор криво улыбался, изображая приязнь, подхватывал крокодиловой кожи кейс и молча уходил в департамент. Или еще куда, подальше от тещиного иезуитства.

– А чей это у нас носик? – доносилось ему вслед. – А пальчики-то!.. А ушки!.. Юлька, скажи!

– Как ты полагаешь, мама, благополучно ли складывается у меня семейная жизнь после твоих подлых диверсий? – отвечала Юлия после того, как захлопывалась за Виктором дверь. Очень громко захлопывалась. – Ты хочешь доказать, что я совершила ошибку? Это бессмысленно, пойми наконец. Перестань готовить революцию в отдельно взятой семье. Ты просто большевичка какая-то! С «Апрельскими тезисами» на броневике. Подпольщица! Эсерка с бомбой! Анархистка-максималистка! И… и кто там еще?! Бундовка, что ли?

– Боже упаси, – лицемерила Елена Львовна. – Никого там еще! Никакой революции, никакой ошибки, что ты такое навыдумывала, Юленька? Я вот наоборот гляжу – все очень славно. Молодая обеспеченная семья, ребеночек. Впереди одни розы без шипов. Почему бы вам еще собачку не завести? У наших соседей Лазаревских сука ощенилась, очень породистая, ты знаешь. Ее куда-то замуж отдавали специально, в Тамбов, по-моему. Или это жениха из Тамбова везли? С голубым бантом, как положено. И вот – такие морщинистые, толстенькие, очаровательные шарпейчики! Рыженькие и палевые. Очень модная порода, тебе бы понравились. И – удивительное дело! Я-то всегда считала, что Маля (так суку зовут, сокращенно от Амалии, если помнишь) – боксериха. А щенки – шарпеи! Так же не бывает! Ммм, Юлька?

– Мама, ты отлично знаешь, что Маля боксериха. И если у нее родились шарпеи… В общем, хватит! Ты себе навыдумывала и куролесишь. Глазки, ушки, носик… Ничего подобного! Ничего подобного, мама! Перестань изводить и меня, и Виктора!.. Давно ты отправляла Юрке посылку?

– На днях. Продукты, белье. А сигареты и хозяйственное мыло ему отец шлет и никому больше не позволяет. Зачем? Я бы и сама. Отсюда-то ближе. И опять-таки, с почтой не связываться по нашим временам. Говорят, воруют, жуть! «Когда я на по-очте служил ямщико-ом, был молод, имел я силе-енку…» – заныла Елена Львовна с надрывом.

– Ты по-прежнему бывшего папиного шофера гоняешь? – перебила Юлия матушку, вошедшую в раж.

– Ну да-а! Геннадия. И что значит «гоняешь»? Я щедро оплачиваю его труды. Он никогда не отказывается… это… «сгонять на зону». Его слова.

– Юрка пишет?

– Как же, как же! Пишет мой мальчик. Но лапидарен, как всегда. «Спасибо. Все получил. Не стоит утруждаться. Все отлично. Юрий». И все. Ах да! Еще «P. S. Если встретите маму…» и зачеркано, но, в общем, можно догадаться, что там, под карандашными почеркушками. И еще «Р. P. S», и тоже зачеркано. Что за «Р. P. S»? Ты не догадываешься?

– Не до-га-ды-ва-юсь! Это может быть все что угодно. Стесняется попросить новую зубную щетку, например. Или зубная паста ему не нравится, потому что без фтора. Или отцовское мыло не дошло с сигаретами – разворовали по пути. Кстати, сигареты ему зачем? Он там что, курить стал?

– Сигареты, мадам неверная жена, это валюта, чтобы ты знала, – ехидно сообщила Елена Львовна. – На сигареты себе на зоне покой покупают. Есть сигареты, вся зона тебе кореша. А нет сигарет, ты как мужик не канаешь! – щеголяла Елена Львовна жаргоном. – И еще чай. Теперь, благодаря этим новым публикациям, все знают, что из чая можно сварить чифирь, даже рецепты приводятся. И все они там поголовно чифирят, чтобы «заторчать» и разогнать тоску! Они там «торчат» с чифиря! «Прихода» ждут! Кайф ловят! Балдеют!!! Блатные песни поют хором:

Если я сяду в тюрьму за решетку,

То я решетку подпилю,

И пусть луна светит своим продажным светом,

А я, все равно я убегу.

А если заметит тюремная стража,

Тогда я, мальчоночка, пропал.

Короткий вдруг выстрел раздастся, и я сразу

Сорвался с барказа и пропал.

– Мама! Что за… Что за такой «барказ»!

– Ну, откуда мне знать? Но я еще не так могу! – торжествовала Елена Львовна. И продолжала безобразничать:

И кровь потечет бесконечной струею,

Прощайте, вы жизни моей дни.

Охрана обступит плотною стеною.

Какие ж ненавистные они! —

Я еще и не так могу! «А наша лодочка блатна-а-ая, а все плывет себе плывае-е-ет!» А вот ты… Ты далеко не жена декабриста, дитя мое! Юлька! Что же такое на свете делается?! Все было так хорошо, так сказочно. Потом где-то образовалась трещинка, и я все гадаю – где. И в трещинку просочилось – капля за каплей. А потом хлынуло. Хлынуло, закрутило…

– Не плачь, мамочка… – шмыгала носом Юлька, которая никогда не была плаксой. Разве что в детстве ревела – в корыстных целях. – Мамочка, не плачь. Ты же понимаешь, что Юрке писать я все равно не могу и не буду никогда. Что я ему напишу? Что во первых строках моего письма спешу сообщить, что все хорошо и прекрасно? А дальше будет еще лучше и прекрасней? И жду ответа, как соловей лета? Белая роза упала на грудь, миленький Юра, меня не забудь?

– Хлынуло, закрутило! – продолжала Елена Львовна, будто не слышала, и теребила салфетку. – Всё чужое! Все чужие! Все будто в масках! Прячутся, лгут. Будто стыдятся непотребства. …Один Левка – моя радость. Одному Левке можно верить. Иди к бабушке, мой львеночек!

– Ба! – сказал Левка. – Ба! – И от избытка родственных чувств и еще от того, что жить хорошо и чаще всего весело, запустил в заплаканную бабушку гремучим пластмассовым попугаем.

– Ах ты, шкодник, – бормотала Елена Львовна, отирая салфеткой с блузки итальянского маркизета, расшитого шелками, младенческие слюни. Попугай, понятно, был изгрызен и обильно обслюнявлен. – Мелкое хулиганье. Уголовник. Яблочко от яблоньки… «Граждане, послушайте ме-ня-а! Гоп со смыком – это буду я!..» Пойдешь гулять с бабушкой, Лев?

* * *

Левушка по ночам орал и колобродил лет до двух. Юлия не высыпалась, утомлена была чрезмерно и оттого стала болеть – то голова дурная, не поднять, то настроение с кипучими слезами, то затяжная злостная простуда – шалости иммунитета молодой матери. Тут как тут Елена Львовна приходила ей на подмогу. Елена Львовна, являясь в квартиру на Воробьевы горы, выкладывала из плетеной сумочки непременные гостинцы, гнала Юльку отсыпаться и отправлялась выгуливать Левушку, запасшись переводным дамским чтением. Сначала она недолго бродила, толкая новомодную, легонькую, на мягких рессорах, синенькую колясочку. А потом, сделав круг-другой и внушив себе, что слишком утомлена, усаживалась под лохматой липой на любимую зеленую скамейку, тщательно застелив газеткой голубиные неряшества. Затем она раскрывала очередной нетолстый романчик в бумажном переплете с непременным изображением томной парочки в элегантных или экзотических туалетах и на фоне подходящего к туалетам пейзажа и погружалась в мир фантазий.

В коляске-то маленький Левушка всегда спал. Спал и летом, и осенью, и особенно сладко зимою, в снег. Елене Львовне же, которой по причине неизбежных сезонных изменений в природе пришлось отказаться от чтения во время прогулок, первая Левушкина зима давалась тяжело.

– Вот ты спишь, – рассуждала она под заснеженным шиншилловым капюшоном, – спишь в тепле и уюте. И в памперсе этом своем замечательном, с оборочками. Лежишь себе полеживаешь, сны смотришь про Новый год и дуду сосешь. И растешь по часам. Вон какой гренадер вымахал! Десять килограммов живого весу, не меньше! А бабушка, вместо того чтобы под красиво наряженной елкой флиртовать в платье от… от Диора, скажем… Скажем, где-нибудь на о-очень светском балу или хотя бы, на худой конец, на утреннике для заслуженных старперов в Кремлевском Дворце съездов, тащит твою многоуважаемую карету по сугробам, как ломовая лошадь. Как биндюг, как бельгийский тяжеловоз. Думаешь, Левка, ради бабушки кто-нибудь сугробы уберет? Не-ет, не уберет. Будет ждать, когда само растает. И памперса, между прочим, бабушке не полагается, ни с оборочками, ни без – неприлично бабушке. А уж чтобы книжку почитать, так и помыслить страшно! Я тебе, Левка, не Снегурочка, чтобы в сугроб садиться, да! Моему подвижничеству есть предел! И завтра по сугробам тебя будет выгуливать родная мать. А я, молодая и привлекательная, пойду хвостом крутить по театрам и ресторанам. Самый-то сезон, чтоб ты знал.

Но завтра, и послезавтра, и каждый день тишина в огромной пустой квартире на Котельнической набережной представлялась невыносимой, а «хвостом крутить» в местах скопления светской публики на самом-то деле не было никакого настроения, поэтому Елена Львовна торопливо одевалась, подхватывала свою самую поместительную сумку и неслась в такси на Воробьевы горы. По пути несколько раз останавливала машину и сорила деньгами, выбирая фрукты пороскошнее и скупая красочную, писклявую, мигающую и тарахтящую ерунду, которая могла вызвать интерес у Левушки, и врывалась в Юлькин тускловатый дом ракетой из фейерверка. Сбрасывала манто и сапожки, обувала свои личные тапки, почему-то огромные, как снегоступы, и, шаркая, семенила к манежику внука.

– Привет! – голосила она. – Как поживают наши глазки? Умывались сегодня? А пальчики? А зачем это мы пальчики жуем? Бабушка грушу привезла! Во-от такую! Желтую. Давай-ка грушу пожуем вместо пальчиков. И – гулять. По слякоти. По морям, нынче здесь, завтра там. Авось не потонем. «А наша лодочка блатна-ая…» Сугробы-то растаяли. Не зима, а очередная климатическая невнятица.

К лету, и уж подавно к осени, Левушку коляска перестала устраивать – он желал ходить сам. Так желал и так настаивал на своем, что довел Елену Львовну до унижения ее барского достоинства: она купила кроссовки, потому что угнаться за Левкой на каблуках было невозможно. И предугадать направление, которое он выберет для побега, тоже представлялось задачей невыполнимой. Выход был только один – держаться рядом с Левушкой – на рысях – и в случае его криминальных поползновений, например, если ему приспичит вдруг изучить содержимое уличной урны или понесет на проезжую часть, хватать за лямки его комбинезончика. Левушка этого терпеть не мог и тут же закатывал грандиозный скандал.

Но Елена Львовна стала к тому времени закаленной бабушкой, и скандалы ее не могли напугать.

– Ха! – говорила она. – Я тебя поймала, Лев! – И с некоторым усилием приподнимала его за лямки, как сумку. – А теперь ты попробуй-ка, поймай меня, шуструю козочку, старую московскую студенточку. Ты даже рок-н-ролл сплясать не умеешь, а туда же – козочек ловить. Не поймаешь! Не поймаешь!

Елена Львовна коварным образом заманивала набегавшегося и подуставшего Левку в коляску, вручала ему бутылочку с питьем и ждала, когда он задремлет, напившись соку. Сонного она везла его к зеленой скамейке под свою любимую липу, все больше желтевшую что ни день, везла, укачивая и причитая:

– На какие жертвы мне приходится идти ради тебя, несносного мальчишки! Я тебе что, хиппи, в этаких кедах ходить? Даже если они называются «Пума»? И с рюкзаком! С рюкзаком только тетя Ритуся ходит, которую ты ни разу не видел. Меня за бандитку примут! За гангстершу. Кеды, просторные штаны и куртка из парусины, даром что фирменной, черные очки, платок до бровей, будь он трижды английский, рюкзак, а в рюкзаке… автомат. Видел бы меня Микуша! Он бы сказал: «Еленочка! Боюсь, ты никогда не устанешь быть молоденькой и взбалмошной! Боюсь, уведет тебя какой-нибудь недобитый гусар, какой-нибудь ле гран амант из французского посольства». Ну, здесь ты ошибаешься, Микуша. Никогда я не была особо взбалмошной. Так, в меру. Я была, конечно, очень хорошенькой, но разумной. Разумной и расчетливой ставропольской интриганкой. А не была бы, тебе не довелось бы на мне жениться. А цену гран амантам я узнала еще в ранней молодости. Как-то сразу поняла, посмотрев на чужих амантов, что ни хрена они не стоят. Дешевы, как пластмасса. И мозгов никаких. Жизненных перспектив, стало быть, тоже. А манеры! Фу! Как у… у засахаренных козлов. Левка, ты спишь? Ну, слава богу.

Она ставила коляску со спящим внуком рядышком с зеленой скамейкой, усыпанной липовым осенним золотом, расстилала припасенную загодя газетку, усаживалась, вытягивала уставшие ноги и раскрывала свою изящную сумку-рюкзачок, где находился, конечно же, не автомат никакой, а очередной романчик. Легонький романчик с любовью, амнезией, роковыми совпадениями и несовпадениями, коварными изменниками, прозорливыми гадалками, дуэлями над обрывом, наказанием коварных изменников, с богатством таинственного происхождения, свалившемся как снег на голову, и со счастливым завершением. В общем, все, как должно было бы случаться в жизни, если бы была на свете справедливость.

– Очень правдоподобно, – бормотала Елена Львовна. – Очень правдоподобно, – бормотала она однажды, подбираясь к концу книжицы. Светило солнышко сквозь золотые липовые кружева, светило почти совсем по-летнему, вопреки октябрю. Все напоминало о прошлой осени, и Левка вроде бы спал, и оставались считаные страницы – самый смак, развязка, которой она ждала с нетерпением, с замиранием сердца. Минуты счастья наступили для Елены Львовны, и она в упоении бормотала: – Очень даже правдоподобно.

Все как у людей. Он – благородный умник, а она – благородная дура. Вот сию минуту они наконец обвенчаются, а еще через пару страниц заведут детей. Какими, интересно, у них будут дети? Благородными полоумными или благородными полудурками? Но есть надежда, что род прервется, – продолжения-то вроде бы не предполагается. Или… А?

Елена Львовна обернулась к сидящей на другом краю скамейки женщине, так как ей послышалось, что та сделала некое замечание по поводу комментария Елены Львовны к прочитанному. До сего момента Елена Львовна игнорировала свою соседку, поскольку на той была уж совсем дешевая курточка с высоким воротником, поднятым до ушей, поношенные ботиночки на шнурках, обвислая юбка из драпа «в елочку» и черный сиротский беретик, надвинутый на брови по моде доживающего свой век рижского журнала «Силуэт». Сумка из поддельной кожи облезла по углам, обнажая нитяную основу, а солнечные очки происходили отнюдь не от Гуччи, но штампованы были из дешевой отечественной пластмассы, ломкой и тусклой. Очки, можно не сомневаться, призваны были прикрывать густую синеву вокруг глаз, свидетельствующую о тяжелых личных обстоятельствах. Впрочем, пудра не осыпалась со щек на темный воротник курточки, а помада на губах лежала довольно ровно, хотя, судя по невразумительному оттенку, происхождение имела отечественное.

Все это Елена Львовна успела заметить краем своего опытного глаза, когда «мадам Барахолка», как она с ходу определила сущность присевшей рядом с ней бедняжки, еще только подошла к скамейке. Елене Львовне бедно одетая дамочка была неинтересна. Она лишь про себя пожалела о том, что скамейка не ее личная, а общественная, но с этим-то, увы, ничего нельзя было поделать.

Но теперь «мадам Барахолка», кажется, что-то произнесла, и Елена Львовна, отвлекшись от чтения, переспросила:

– А?

– У вас сейчас кавалер сбежит, – сообщила «мадам». – Ловите его, пока не поздно. Такой славный… Сильненький.

Надо же, глазки светлые при темных волосках, – рассуждала «мадам» тусклым голосом, усталым и потусторонним, таким, будто посетила ее сильная мигрень. – Сколько ему? Года полтора? Нет, пожалуй, меньше. Просто крупный.

– А? – все никак не могла вернуться в действительность Елена Львовна. – Полтора чего?

– Да держите же! Он сейчас опрокинет коляску! – обеспокоенно воскликнула «мадам».

– Опрокинет? Кто и что опрокинет? – переполошилась и завертела головой Елена Львовна и даже взглянула наверх – как бы не упало что с дерева, мало ли. – Левка! Ах ты, поросенок! Проснулся, мое солнышко! Может быть, еще посидишь в своей карете, пока бабушка дочитает? – И Левке вручен был банан, а также красно-зеленая резиновая пискля.

– Ах, спасибо вам большое! – обернулась счастливая бабушка к «мадам», сжимая руки на груди, чтобы подчеркнуть, насколько она благодарна. И защебетала, поблескивая черными зеркальцами очков, тоном подчеркнуто светским, очевидно чуждым «мадам Барахолке», чтобы указать той ее истинное место. – Вы так вовремя привлекли мое внимание! Я так зачиталась, будто бы улетела. Эти дети, знаете ли… Если бы не вы, моя дорогая…

Однако обнаружилось, что женщина, вместо того чтобы принимать благодарность, опустив плечики и прижав к боку нищенскую сумку, торопливо и чуть не вприпрыжку удаляется по листопадному бульвару. Худенький черный силуэт на фоне летящего золота и мутно-серебристой городской дымки. Импрессионисты бы оценили живописность момента.

Первой мыслью Елены Львовны была мысль о том, что дамочка вовсе не дамочка, а хитрая воровка. Она оглянулась на рюкзачок, однако он был на месте, застегнут на «молнию», крепко затянут шнурком и ничуть не поврежден, не изрезан воровским образом. Безумно дорогой шелковый зонтик с выгнутой резной ручкой слоновой кости – подарок еще Михаила Муратовича – тоже никуда не делся, стоял себе, прислоненный к скамейке. Карманы… Ну, в карманах-то Елена Львовна ничего не носила, кроме носового платочка.

Потом что-то такое случилось. Должно быть, переводил дух ветерок, кружащий мертвые листья. И когда все улеглось на мгновение, перестало рябить и кружиться, даль прояснилась, черный удаляющийся силуэт стал вдруг узнаваем, походка оказалась такой знакомой.

Елена Львовна не поверила своим глазам, захлебнулась вздохом и вдруг заголосила, завизжала, как пожарная сирена:

– Ирэн!!! Ирка! Я тебя убью, заразу! Ирочка! Постой! Ты же ничего не знаешь! Я же не могу спасти всех одна!!!

Но пока Елена Львовна в панике металась у скамейки, хваталась за перекладину коляски, путалась в лямках рюкзачка, роняла десять раз и поднимала дорогой ее сердцу зонтик и неуверенно всхлипывала в сомнении, не разрыдаться ли посреди Москвы, Ирина Владимировна была уже вне досягаемости. Ирина Владимировна уже катила на скорости в тряском маршрутном такси в сторону Павелецкого вокзала. А там, в камере хранения, ждала ее дорожная сумка, в которую уложено было только самое необходимое. Ее прогулка по Москве была прощальной, и Воробьевы горы стали последним этапом этой долгой прогулки. Теперешнее расставание с Москвою стало для нее тяжким, словно похороны.

Ноги у Ирины Владимировны гудели, душа была истерзана, разум в смятении. «Я опять уезжаю. Я всегда уезжаю отсюда. И нет надежды, что вернусь», – маялась Ирина Владимировна. Москва всегда предавала и выталкивала ее, и ей следовало это понять уже много лет назад, в самый первый раз, когда уплывал назад длинный вокзальный перрон, и бодрящая московская пестрядь тускнела по мере удаления. А мечты и воспоминания… А мечты и воспоминания следовало выжечь каленым железом. Следовало извести московский яд в крови, но не замораживать его в запас, чтобы употреблять ежедневно по капле – годами.

Ирина Владимировна, сломленная, униженная, возвращалась к мужу в Генералово, слабо надеясь, что не убьет его своим возвращением. Елену Львовну под очками и низко повязанным платком она, погруженная в размышления о горькой своей участи, узнала в самый последний момент – по театральности жестов, предназначенных у той для людей незнакомых, чаще для простолюдинов. Узнала, испугалась и бежала в стыдобе, бежала, невольно страшась новостей, несмотря на то что понимала, как много ей придется предполагать, додумывать и достраивать самой. Но к такого рода построениям она уже привыкла за те два с лишним года, которые провела при Валентине Московцеве. Который в один прекрасный момент заявил, что больше не намерен терпеть ее общество и отправлялась бы она… по известному адресу – в родную деревню, к своему благоверному.

Хроника моего возвращения

Серые дождички, осень, и год прошел с момента нашего с Юлькой воссоединения. Я пытаюсь вспоминать минувшую весну, вызвать в памяти безумство весенних запахов, свежесть проснувшейся воды, проясненную небесную высоту – всю светлую атрибутику, всю знаковость весны, но без толку. Не вспоминается. Будто стена, а по ней – колючая проволока. Будто не жил этой весною, а листал глянцевые страницы, через одну, через пять, а потом отбросил и забыл. Никчемные встречи, фарфоровые улыбки, променады по коврам, блеск ювелирного золота, ритуал аперитивов, водевили чужих разводов и семейных склок, хвостатые сплетни, сюсюканье, поцелуйчики, такие звонкие, будто родственные…

Вся весна комом, кувырком, мимо. Все талой водой – вон, в подземные стоки. Все вон, и ссоры наши на пустом месте, и страстные примирения «раз и навсегда», и мои намерения, мстительные и всеразрушающие, и мое проснувшееся вдруг ясновидение. Расправа моя с шантажистом. И морозная тревога в Юлькином взгляде, растаявшая только летом, когда на Николиной Горе на маленькой новой клумбе зацвели розы, высаженные лилейными ручками Елены Львовны. Свои розы она называет пунцовыми. На мой взгляд, они цвета заката. В прошлом году у Юльки были такие губы. И мне жаль, что она сменила помаду на более светлую.

Елена Львовна к лету возвратилась к самой себе, болезненное веселье и радушие ее кануло, стала она грустна и мудра. Елена Львовна поведала мне, как встретила в последний раз мою мать на Воробьевых, как долго не могла простить ей бегства, как обижалась и в обиде не делала попыток ее разыскать. И никому не рассказала об этой встрече.

– Вот только тебе теперь, Юрочка. Я так и знала, что кончится все кошмаром. Почему она была так несчастлива? У вас в княжеском семействе случаем не было никаких родовых проклятий? Не знаешь? Бабушка Нина Ивановна ничего такого не слышала от своего названого супруга? Каких-нибудь «ищите да не обрящете»? Если были, то нам себя и не в чем винить – судьба. Если судьба, то лучше не рыпаться. И тебя, дорогой, это касается. Судьба. А я-то, милый Юра, все размышляла, могла ли я ей помочь, могла ли удержать на краю пропасти. Валентина, конечно, следовало бы убить, и как можно раньше. Но это сейчас, по слухам, просто: нанимаешь киллера и… А в те времена, если помнишь, еще наличествовали всякие затруднения, в том числе и моральные препоны. Ах, что я несу! Ты меня, Юрочка, хоть бы остановил. А он сидит и слушает, развесив уши!

Еще бы я не слушал!

Мы с Еленой Львовной душа в душу жили на Николиной Горе, где отступали и ее горести, и мои страхи, где казалось, что все наладится, развеется. Что летний зной иссушит все умножающуюся слякотную погань, в которой тонула Москва. В которой, я видел, уже начинает захлебываться моя Юлька. Но лету срок недолог. Отгорело, отцвело, отпраздновало.

И вот снова осень, неизбежная осень, и румянец ее лихорадочный, наведенный, смывают промозглые дожди. Осень, начало «сезона», и мы снова обязаны бывать на так называемых светских мероприятиях. Чуть не каждый вечер. Чуть не каждый вечер встречаются где-нибудь любители красивой жизни. Зачем? Зачем эти ежедневные демонстрации? Юлька говорит – «общество». Но я ежедневно наблюдаю зависть и взаимную неприязнь. Зачем они друг другу? Юлька говорит – «чтоб не пропасть поодиночке». То есть, я так понимаю, что они боятся пропасть. Безвестность и одиночество для них невыносимы, а «общество» гарантирует наличие некой питательной энергетической среды. Это неново, это свойство каждой формирующейся популяции. Чтобы выжить, следует держаться вместе. Даже если ближний твой тебе ух как противен, возлюби его, а то не ровен час… Вот они и тусуются, выдумывая для встреч самые немыслимые поводы.

Ха. Поводы. Например, почтили мы своим присутствием бал носовых платочков. Платочки были выложены всем напоказ, и у каждого рядом визитка, чтобы определить, кому принадлежит сей уникальный предмет. Юлька тоже «для смеха» пристроила на какой-то четвертьколонне свою визитку и платочек, самый обычный, белого шелка, даже без метки (метки-то сейчас в моде), и сказала:

– Вот увидишь, что будет.

И платочек тут же, к полному Юлькиному восторгу, попятили, потому что лежал не под запертым стеклом. Впрочем, тех, которые лежали под стеклом, тоже недосчитались. На «светских мероприятиях», помимо звездных гостей и всяких там функционирующих медиалиц – ищущих популярности политиков, акт-рисулек, шоу-планктона и шоу-китов, моделек, модельеров, ведущих никому не нужных телепрограмм, – всегда пасется масса клептоманов и любителей дармовщинки. Для них тусовка – рай земной. Вот и тащат эти странные существа всякую ерунду, что плохо лежит, и платочки в том числе. Добытчики. Крысовня.

– Юлька, зачем мы здесь? – спрашиваю я каждый раз, иногда подыхая от скуки, иногда разъяренный присутствием лиц мне неугодных. Лиц, которых я не приемлю ни под каким камуфляжем.

– Опять? – возмущается она. – Опять этот сакраментальный вопрос? Отвечать я больше не буду. А ты, если скучно, попробуй найти на него ответ сам. Если не ответ, так оправдание.

– Кому оправдание? – не понимаю я.

– Мне, понятное дело. Я же тебя вовлекаю в светскую жизнь. Когда-то ты ее желал, господин бывший дипломат.

– Когда-то никому и в голову не могло прийти любоваться чужими сопливчиками или устраивать благотворительный сбор в пользу бездомных собак, что устраивался на днях. Куда пошел этот сбор, я вот думаю.

– Известно куда. Известно, куда идут благотворительные сборы. На покрытие организаторами благотворительной вечеринки того, что они разворовали, ее подготавливая. Спонсоры-то с них, типа, спросят, и придется отчитываться за денежки. Но в этом я не участвую, в идиотических поползновениях такого рода ты никак не можешь меня упрекнуть. И в озеленении Марса я, вот клянусь тебе, тоже участвовать не стану, могу тебя успокоить.

– Ты меня успокоила, ненаглядная.

– И вообще. В свое время я расплатилась на много лет вперед. На всю жизнь расплатилась.

– Да. Я знаю. Но речь-то о другом.

– Хорошо, признаюсь я тебе, Юрка. Я тоже не всегда понимаю, зачем все это, откуда пошла такая мода – выставляться по-клоунски. Если бы не по-клоунски, то еще ничего, твое самоуважение не сильно страдает, не так ли? Но теперь на каждом гламурном сборище в обязательном порядке куча-мала неуместных лиц, которых следовало бы выставить за порог. Всех этих обжор, халявщиков, воришек. Тусуются они! Тасуются они, как фальшивые козыри в шулерской колоде. Вот знаешь ли ты, что не далее как на прошлой неделе во время презентации моего нового «Ларчика», японского, на моих глазах – на глазах у хозяйки! – один милый мальчик грузил за пазуху бутылки мартини (не все же саке пьют). И еще показывает мне пальчиком – тссс! Ну не наглость?! А помнишь, дуру поймали, которая с выставки автомобильных подушек пыталась парочку унести под подолом? Что же касается всяких мелких штучек – авторучек, стаканов, салфеточек, журнальчиков, флажков, бутербродных шпажек, – их тащат охапками без всякого стеснения. И ведь все поголовно такие прощелыги охране знакомы в лицо, и даже существуют их поименные списки, я точно знаю.

– Но их все равно пускают.

– Удивительно, но факт. Но, с другой стороны, они, знаешь ли, оживляют атмосферу. И тогда те, которые из папье-маше, склеенного из денежных знаков, респектабельные в стельку, вроде бы не так гнетут.

– Лично меня гнетут и те и другие.

– Ты зануда, Юрка. Пил бы ты шампанское.

– Я пил, пробовал. Оно поддельное и шибает мясными помоями. Годится только для бродячих собак. Тех самых, обманутых, в пользу которых проводился сбор. Чтобы утешились и хотя бы во хмелю не считали все человечество сборищем воров и негодяев. Или уж потравились бы сразу. Ну объясни ты мне…

– А, ладно. Мне лень, но ладно. Открою тебе Америку. Иногда я подозреваю, что за всем этим стоит исключительно светская пресса, вроде «Цацок». Им же надо о чем-то писать, так? Создавать то, что они теперь манерно называют «контентом», содержанием. Создавать нечто основное, нечто помимо рекламы, которой понапихано в каждом глянце столько, что его распирает. А братии журналистской расплодилось, как тех собак, которых ты поддельным шампанским намереваешься травить. И все хотят красиво жить. Вот и создают всю эту красоту. На чужие капиталы, само собой, а потом на ней наживаются. Вся их мифическая всесильность в этом: сначала создать элегантный антураж-приманку, запустить в декорации тех, кто поизвестнее, остальные сами набегут. Потом спровоцировать скандал, раздуть феерическую сплетню… Материала море! Пиши всласть, снимай на видео, отщелкивай фоторепортажи, просто пасись в тусовке, уверь всех в своей необходимости, продавайся, лелей свое тупоумие и получай недурственные гонорары… Я что-то новое тебе, Юрка, открыла?

– Я не задумывался, но, наверное, нет.

– И не задумывайся, того не стоит. Ты лучше по Карнеги – сделай из лимона лимонад, если достался тебе лимон, вызывающий слюнотечение. Порадуй самого себя, потешь свой индивидуализм. Вопроси небеса: «Боже, что тут делает вся эта тля человеческая? Древо познания добра и зла, что ли, обгладывает?» И возвысишься в собственных глазах. Ты-то понимаешь, что тля обгладывает. Ты-то не обгладываешь без разбору, до трухи, ты-то вкушаешь плодов пресловутого древа. Вкусив, познаешь и неизбежно преисполняешься вселенской скорби, и, выходит, ты не тля. Главное сепарироваться и не забывать себя, такого величавого.

– Боюсь, я тоже обгладываю древо, Юлька. Добро и зло перемешались, и величавости моей грош цена. Ты это и хотела сказать?

– Ну не обижайся. Мало ли что я болтаю от скуки. Не грош тебе цена. Могла бы я, по-твоему, любить того, кому цена грош?

– Извини, если я напомню кое-что…

– Кое-что! Это подло – напоминать об ошибках молодости. К тому же кто не без греха? А, Юрий Алексеевич? Никакой автобиографический материал не тревожит твою совесть? Юрка, улыбнись. Я не хочу ссориться.

– Тогда пошли домой. Пешком, ножками. Ты хоть помнишь время, когда видела город не из окна автомобиля, а вживую? Лично я нет. Остались лишь смутные воспоминания юности. Есть она еще, Москва-то?

– Кто ее знает. Но коварству твоему нет предела, Мареев. Хорошо, пошли. Может быть, мне подол и не обтопчут. Может быть, даже дождя не будет. Но если я обломаю каблуки, ты понесешь меня на руках.

– Не обломаешь, ты ловка на каблуках шастать.

И, объявив о своем намерении Никите Спартаковичу, который дожидался в машине и листал, по-моему, дамскую отраду «Космополитен», мы с Юлькой отправились под ручку. На удивление всей Тверской, сияющей холодными ночными огнями. К вящему недоумению и ревности здешних профессионалок, которые решили, по всей вероятности, что я поиздержавшийся альфонсирующий субъект, который не против сдать в аренду свою супершикарную кошелку. Что-то такое доносилось нам вслед. Юлька, наверное, расслышала лучше, потому что зло сжала губы и больно вцепилась мне ногтями в запястье.

– Мы ведь можем и свернуть, – предложил я.

– Ценное предложение, – прошипела Юлька. – Главное, своевременное. Где была моя голова, когда я согласилась с тобой прогуляться? И ведь знала, что выйдет одно неприличие. Идем к набережной, авось я и доковыляю. Там, по моим детским воспоминаниям, более подходящее место для прогулок.

Но ничего из нашей прогулки не получилось. И дождь, конечно же, пошел. Сначала брызгучий, вяленький, потом будто прорвало, и хлынули холодные потоки. Ну и хлынули! Будто кто-то хулиганствующий взрезал над нами небо, тяжело провисшее под тяжестью скопившихся вод. Вымокли мы в тот же миг, но, как ни странно, Юлька развеселилась.

– Холодный душ – вот что мне было нужно! – визжала она, стоя посреди лужи в тонких туфельках, притоптывала, брызгалась и, складывая рупором ладони, вопила в темноту позади: – Никита Спартакович! Где вы там застряли?! – И семафорила светлой лаковой сумочкой, отражающей свет фонарей.

Никита Спартакович деликатно просигналил из темноты, и тут же подъехал наш «черный воронок», подмигивая огромными противотуманными фарами. Конечно, он ехал позади, потихонечку, притушив свет, не поверив в нашу с Юлькой затею, и не ждал, что она хорошо кончится.

– И все же давай как-нибудь сбежим от него, – прошептал я Юльке, подсаживая ее в машину.

– Угу, – еле слышно ответила она, – только придется купить зонт. Если я займу зонт у Спартаковича, он все просечет и снова будет нас выслеживать, чтобы выручать. Он таким образом премиальные зарабатывает.

Эта ночь осталась в моей памяти. Она была почти счастливой. Это была ночь забвения, ночь счастливых воспоминаний. Этой ночью Юлька сильно простудилась, несколько дней не вылезала из постели, и я с удовольствием суетился при ней нянькой, подавая пилюли, травяные настои и градусник, и был недоволен, когда являлся семейный бездельник-доктор. Он прослушивал Юльке легкие, состроив озабоченную мину, а потом долгонько похлопывал по руке, уверяя, что ничего смертельного и даже просто опасного не обнаружил. Тьфу ты!

А через неделю… Через неделю в нашем стильном почтовом ящике я обнаружил плотный желтый конверт. В конверт был вложен последний, только что вышедший, номер «Свецких ца-цок». Журнал я, не срывая упаковочного полиэтилена, отдал Юльке. Она перелистала и на одной из первых страниц обнаружила фотоснимок – явный, просто грубый фотомонтаж – наши с Юлькой перекошенные физиономии. И статейка под названием «Идеальная пара не столь уж идеальна». Под названием – крупный зеленый курсив эпиграфом: «Идеальные семьи бывают только в рекламе бульонных кубиков. Успешный ресторатор Юлия Мистулова не может позволить себе иметь детей. Муж не считает, что она будет подходящей матерью его ребенку. А кто же будет подходящей?»

Дальше следовал бред, который мы читали с Юлькой вместе, в четыре глаза, сидя на диване, обнявшись.

Читали о том, что, оказывается, шумные ежедневные ссоры в нашем семействе всерьез беспокоят соседей. О том, что Юрий Мареев, завсегдатай светских раутов, явившийся из туманной дали, темная лошадка, о которой никому ничего не известно, в течение года практически живет на содержании жены. Угнетенный этим фактом, он, субъект психически нестабильный, в последнее время впал в депрессию, и его пользуют на дому инъекциями транквилизаторов. А Юлию, которой годы оставляют последний шанс завести ребенка естественным образом, муж отказывается оплодотворять. И аргументирует свой отказ тем, что бизнесвумен не созданы для материнства, что «их деньги – их дети», а он не хочет, чтобы его ребенок был эквивалентен сейфу с наличностью. Супружеская пара Мистулова – Мареев на грани развода. Потребует ли муж раздела имущества и компенсационных выплат, или же брачный контракт этого не предусматривает? Подпись – Одетта Лебеденок.

– Юлька, что за Одетта Лебеденок? – Я еще не в полной мере осознаю то, что прочитал, и меня больше всего поражает имечко журналистки.

– Какая разница, – хрипит Юлька из теплого платка, обмотанного вокруг шеи. Она все еще не выбралась из болезни. – Какая тебе разница? Это может оказаться и Петя Иванов, и Катя Придорожная, и Соня Златоручкина, и Отелло Дездемонович Бен-Ягин-Кассио. Все одно псевдоним, и концов не сыщешь.

– Но с какой стати?..

– Ни с какой. Голос ее дрожит, и я понимаю, что она сильно задета. – Я все молилась, чтобы миновала нас чаша сия. Но – никого, как видно, не минует. Настала наша очередь, Юрка. Просто настала наша очередь. Земная ось повернулась, скрипнула, извини за пафос, и мы оказались в центре внимания. По чистой случайности. Или кто-то из журналистской братии услышал, как я зубоскалю, объясняя тебе кое-что очевидное. Ну и вот… Маленькая месть. Придется пережить, и дело с концом. Потреплют нас месяц-другой, потом надоест, и станут трепать еще кого-нибудь. Уж поверь. Некоторые, не такие голубки, как мы с тобой, порадовались бы только. Такая реклама! Теперь нам с тобой будут присылать разные приглашения, я имею в виду – по отдельности. И активно проявлять сочувствие, чтобы уж точно довести до развода. К тебе будут подводить телок для случки, чтобы ты имел возможность выбрать будущую мать твоих детей. Правда, если раскопают, что никакого брачного контракта мы не заключали, и при разводе тебе, по идее, ничего не должно обломиться, то будь готов к тому, что заклеймят и запинают. Кому ты нужен, нищий и безродный? Но у тебя, любимый, есть выход – быстренько перевести наши общие счета на себя. Сложно, муторно, но ничего смертельного. Ха, не подстраховаться ли мне на этот случай, Юрка? Оберешь еще слабую женщину.

– Хорошо, мои перспективы ясны. А как с тобой?

– О! Меня будут пробовать утешить всякие жиголо с длинным, образцово выращенным парниковым огурцом в штанах, раскатавшие губу на мои денежки. Это такая игра, массовая забава, вроде бега в мешках или перетягивания каната. Сбегается толпа азартных болельщиков. Стрекочут камеры, щелкают вспышки фотоаппаратов, делаются тысячные ставки, фанаты рвут на себе одежды… Весело, спасу нет!

– Юлька, что-то ты очень говорлива. Чушь несешь. Переживаешь?

– Глупости. Я…

– И слезы на глазах. Я же вижу.

– Это от соплей. Сейчас чихну. А-апчхи!.. Вот видишь?

– Юлька, я вижу то, что вижу. И простуда не имеет отношения к твоим эмоциям. Ну?..

– Что «ну», грозный муж? Монстр. Бурбон. Не желаешь меня оплодотворять, негодник этакий, а туда же – пытать, выспрашивать. Лучше дай чистый платок, – распоряжается Юлька.

Платок в комоде, и мне нужно повернуться к ней спиной, чтобы вытащить его из особой ароматной, пахнущей сандаловым деревом, плоской сумки. Я выдвигаю ящик, но в большом зеркале, установленном на комоде, имею возможность любоваться тем, как Юлька отирает слезы ладонями. Роюсь неуклюже и подольше, чтобы она успела справиться с собой, затем вытягиваю самый большой платок, мужской, в светло-синюю клетку, с темно-синей вышитой монограммой «Л. М.». Я знаю, кому принадлежит платок, и вытащил его специально Юльке в утешение. Но когда я ненароком встречаю эту монограмму на кое-каких вещах, отложенных отдельно, которыми не пользуются, мне становится не по себе. Оттого, что композиция чувств, которые я при этом испытываю, слишком сложна.

– Юлька, ты, по-моему, боишься, – констатирую я и подаю ей платок дрогнувшей рукой.

– И ничего удивительного, – все еще хорохорится Юлька. – Со мной еще никогда ничего подобного не происходило. Так, по мелочи, да, случалось. А теперь… Это как в первый раз спускаться на горных лыжах по «черной» трассе. Но не более того, не более того!

– Юлька!!!

– Давай уедем, – вдруг говорит она, крепко прижимая к губам уголок платка, тот уголок, на котором изящно переплелись вышитые буквы. – Давай уедем. В Лондон. Пока все не перемелется.

– Юлька, я… не готов. В Лондон.

– Ты никогда не будешь готов. К такому нельзя подготовиться. Лучше махом. Как же тебе это доказать? А, Юрка? Уже год, как я тебя уговариваю. Поехали? Все будет хорошо.

– Я не о том. Я не готов, потому что нужно здесь разобраться сначала. Не оставлять за спиной того, кто в любую минуту может…

– Юра, о чем ты опять? – тоскует Юлька.

Я знаю: она боится, что я опять примусь за свое, начну плести про адово нашествие, про несуразные встречи с покойными знакомцами. Не буду. Сам знаю, что никаких таких встреч быть не должно, но если уж они случаются, и все чаще, то творится в этом мире несообразное. Но я все равно не найду слов, чтобы объяснить и доказать что-либо Юльке, раз нет у нее желания вглядеться в иные странности происходящего вокруг. А ведь стоит только вглядеться или хотя бы просто не отворачиваться, и увидишь, как все зыбко и сколько миражей вокруг в смысле самом прямом, а не переносном. Что вокруг не гротеск, не карикатура, не маска, а истинное уродство.

Но дело не в этом. Просто, отмотав срок, пройдя зону с ее культом зла, вполне приземленного зла, деятельного, предприимчивого, а не какого-нибудь высокофилософского и потому декоративного, я точно знаю: врагов нельзя оставлять за спиной. И поездка в Лондон, где сейчас «Л. М.», не должна омрачаться здешней грызней. Тем более что на поездку эту мне так сложно решиться, сложно до замирания сердца. Поэтому я намерен во что бы то ни стало сначала вывести на чистую воду эту самую Одетту Лебеденок. Или того, кто ее подначивает.

– Юлька, дай мне журнал.

Я листаю страницы. Одетта Лебеденок, как же. Какая там Одетта Лебеденок! Вот он, портрет на весь разворот. Черный паричок, серьга в ухе, самодовольно выпяченный живот, вислые усы. Многообещающая улыбочка из-под усов. Некролог? Как бы не так! Ожил, стало быть, поправился. «С возвращением, наш любимый Пипа!» А уж несколько месяцев твердили о том, что стал он инвалидом и не в себе – памяти нет и заговаривается. Я ликовал. Юлька помолодела. И что же, снова?

Юлька с мая (к моему, замечу, удовлетворению) не снимает со счета сумасшедших денег, которые идут неизвестно куда. То есть известно, конечно, – на прокорм шантажиста. Шантажиста-то я, мне казалось, извел. Шантажист родом из тех, существования которых под вольным небом Юлька никак не допускает.

Ничего не поделаешь, демонстрирую портрет бедной Юльке:

– Одетта Лебеденок? Погляди-ка на «Лебеденка». Узнаешь? Оголодал, должно быть, бедняжка Пипа в болезни, озлился и начал травлю.

– Опять ты за свое, – бормочет она совсем растроенно. – Я же тебе объясняю…

Объясняет она. Это она мозги мне канифолит, гонит порожняк, рассуждая о неизбежной закономерности случившегося.

– Юля, глупо это. С балкона его сбросил, представь себе, я. Собственноручно. Никто не видел. Там только два субъекта занимались любовью, но они были слишком увлечены процессом, чтобы обращать внимание на то, что творится вокруг. Легко догадаться, почему я это сделал.

– Ты все слышал? – грустно сипит Юлька в шарф и комкает платочек с инициалами.

– Вот именно. Полагаю, меня до сих пор не замели лишь по одной причине: Пипа сам решил расправиться со мной. С нами, Юлька. Статейка – первая капля, причем злодеем-то выставляют только меня, а тебя пока лицемерно жалеют. Статейка – сигнальчик, вполне гуманный по понятиям этого мерзавца: не заплатишь, будут еще публикации, где тебя разденут и вымажут дерьмом. Не заплатишь опять – вывернут наизнанку, выпотрошат, и нет тебя больше, светская львица Юлия Мистулова, и пропадать тебе в безвестности, всю жизнь дрожать и скрываться, если случится так, что останешься жива. Прошлое же «темной лошадки» Юрия Мареева будет подано на десерт. В любом случае, Юлька, сначала он нас оберет, потом уничтожит. Меня, я догадываюсь, уничтожит в смысле самом прямом – физически. Не скажу, что мне нечего терять, но теперь уж кто кого. Ты это понимешь?

Кто кого. Поэтому для меня статейка – вызов, повод начать войну, которая когда-нибудь должна была начаться. Пусть сейчас. Как бы ни была нежелательна катастрофа, которой все может завершиться. Подобное уже случалось со мной. В другом месте, в другое время, о котором не забыть.

* * *

Время наступило непонятное и голодное. Последние годы на просторах нашей родины повсеместно были тощими, но Юру заботы о хлебе насущном в жизни минувшей и свободной не особенно угнетали по причине его некоторой социальной элитарности. Даже в бедноватые студенческие годы хлеб насущный давался ему днесь – всегда и безусловно, и это было само собой разумеющимся. Нынче, однако, жизнь вывернулась наизнанку, и все, что она обещала, и все Юрины сделки с самим собой оказались ничтожны.

Время наступило голодное даже на воле, а на зоне и подавно. Кормежка стала совсем уж несъедобной к девяностому году, в продуктовом ларьке торговали засушенными облупившимися пряниками и маргарином, не прогоркшей у которого оставалась лишь самая сердцевина бруска.

Летом и осенью выручала расконвойка – приходил «покупатель» из местного полуживого колхоза. И группу расконвоированных, освобожденных от работы в деревообделочных мастерских, и Юру в их числе, выпускали на колхозные поля, где работать было некому, а редиска и брюква росла, и морковка была в радость. К осени же наливалась, как могла, капуста. Там же на прополке иногда работали и женщины из большой соседней зоны. И тогда расконвойка превращалась в брачный праздник: в высокой лебеде, которой заросли грядки, уединялись сговорившиеся пары. Летом и ранней осенью жизнь немного походила на жизнь.

Зима и весна во всех смыслах были тяжелым временем. Зимой и весной выручали только посылки, пусть и на две трети разграбленные в оперчасти. Содержимым посылок, вернее, тем, что от него осталось, в обязательном порядке полагалось делиться с членами твоего семейства. Существовали кружки или что-то вроде семейств, племен, в которые объединялись кенты, кореша, то есть близкие приятели, а также люди, если и не симпатизирующее друг другу в полном смысле этого слова, то, по крайней мере, друг другу не противные. Такое объединение становилось фактором выживания в условиях античеловеческих.

В кружках, они же кентовки или семьи, все, чем богаты его члены – куревом, чаем, мылом, съестным, – делилось поровну, кроме денег и личных вещей. Кружки могли между собою дружить или находиться в состоянии потенциальной войны. С представителями дружественных кружков, или семей, если те щелкали зубами, обнищав (что случалось нередко), делиться было не западло и даже рекомендовано неписаным законом. Поскольку ты сам по не зависящим от тебя причинам легко и в любой момент мог оказаться в положении нищего, и тогда тебе хоть немного, но воздавалось за совершенное в нужный момент вспомоществование.

Редко кто, как Юрий Мареев, мог выдержать долгий срок, не примыкая ни к одному семейству, и не стать лагерным изгоем. Положения относительно независимого одиночки достичь было трудно, легче было, себя оберегаючи, примкнуть к клану. Юра не то чтобы стремился обособиться, вовсе нет, но так уж получалось. В нем, без всяких усилий с его стороны, видели существо специфическое, не могущее вписаться в кодлу. И, по истечении сравнительно кратковременного, но весьма болезненного периода, когда почти не прекращались попытки его обломать, испытать на разрыв, Юру оставили в покое. При этом навыки самбо Юре пригодились, но не слишком-то. В подлой уголовной драке, в сваре, для них нет пространства, и всегда найдется кто-то неучтенный, который прихватит сзади удавкой, или порвет заточкой кожу над сонной артерией, или ослепит толченым перцем, или вгонит в мышцу, а то и в кишки тонкую, жесткую, остро оточенную проволоку.

Случалось всякое, но главное, кодла поняла, что Юру воздействием физическим можно утомить, измочалить, но не сломать. Сломать можно, конечно, любого, применяя пытки, но подобное, во-первых, расценивалось как беспредел, и при этом пострадавший, если не накосячит в состоянии аффекта, в принципе, мог рассчитывать на справедливую «правилку». А во-вторых, с какой стати «доводить» мужика, который не стучит, не подстилается, подлянок не кидает, на рабочке пилит доски для ящиков, мебельную фанеру и древесно-стружечные плиты наравне с прочими, перхает от опилок, как все, и не жилится, когда подъезжает посылка? На это есть другие, дрянь человеческая, которую растоптать и разорить святое дело. И если стучал, подличал, жадничал, жмотился, одна тебе дорога в случае разорения – собирать помойные отбросы, превратившись в «черта», и попрошайничать. Потому что, питаясь только в столовке, с голоду, может, и не помрешь, но спятишь, любуясь на то, как другие, пусть редко, но жуют печенье из посылок, ломают плиточный чай, тщательно собирая крошки, и мирно чифирят своим семейным кружком и с приглашенными гостями или глотают ядреный дым «Беломора» или «Примы», будто издеваясь, когда у тебя, разнесчастного «черта», без курева уши пухнут.

От «чертей» и от представителей враждебных кланов приходилось беречь свои скудные запасы. А также и от лихих, необыкновенно злобных, кровожадных и глупых личностей, называемых отморозками, которых на зоне все прибывало. Срок им обычно давался небольшой, всерьез обживаться на зоне им было ни к чему, и походили они на диких кочевников нрава самого необузданного. Вести с ними разговоры о приличиях и политесе представлялось бесполезным, применять слишком уж крутые меры физического воздействия выходило себе дороже, а опускать, если задуматься, вроде и не за что. Лишь урки из самых умных пробовали тонко манипулировать отмороженными себе на пользу, и бывало, что у них получалось, несмотря на то что дело это было опасное, не менее опасное, чем заклинание змей под дудочку.

Однако иногда случалось, что отморозок, переоценив свои волевые возможности, становился «чертом», или нищебродом – «чушкой», или попадал в презираемую категорию обиженных, которым полагался отдельный барак, так называемая «обиженка», место позорное. Душевности неудачнику такие пертурбации отнюдь не прибавляли, а скорее, наоборот, становился он абсолютно беспристрастен в своей злобности. Он в любой момент готов был искусать даже руку дающего, если у дающего не оказывалось заточки наготове и пары преданных, то есть чаще всего попросту прикормленных, бодигардов. Тогда, ну что ж, приходилось выслужить до лучших времен, дожидаясь, когда карта ляжет по-другому, в масть угнетенному.

В Юрины времена на Можайской зоне кантовался некто Жека Пермяк, личность, наследившая от Анадыря до Могилева. Пермяк разрисован был куполами так, что места живого у него на коже не оставалось; на одном плече лыбился череп, на другом обвивала острый кинжал змея. Были и еще всяческие художества, но Юра, вспоминая кое-какие свои беседы с черными африканскими знакомцами, знал, что, когда художеств сильно много, человек, скорее всего, пустой, и сам не знает, зачем раскрасился, – то ли воевать, то ли охотиться, то ли чтобы понравиться женщине. Скромности и достоинства не хватает человеку. И поскольку краски, рисунки говорят, то получается, что многословен он, как баба, потому уважаем быть не может. И, соответственно, всерьез к нему относиться не стоит.

Юра, будучи малоавторитетным представителем контингента, неосторожно обозначил свое скептическое отношение к названной фигуре. Не вслух, ибо имя ему было Немтырь, и он подспудно старался ему соответствовать. Не вслух, а лишь покосился и отвернулся, когда Пермяк устраивал демонстрацию своих картинок, а восхищенная блатовня и приблатненная мелочь, забыв, что подобные демонстрационные действия именуются в быту дешевыми понтами, восхищенно комментировала, читала по телу Пермяка его послужной список. Бдительный и востроглазый, как любой урка, Пермяк заметил Юрину реакцию, озлился, как положено, и не промедлил оскалить железо и гнилушки:

– Щ-щто за кор-рроста там зыркает? – спросил почитателей, впрочем, более-менее добродушно, чтобы не потерять аудитории, отвлекая ее внимание от своей расписной персоны.

Можно подумать, он не знал, «что за короста» обитает наискосок и через восемь шконок от него в не самом теплом месте барака. Прекрасно знал, но, поскольку Юра не ответил на риторический вопрос, Жека Пермяк стал денно и нощно гнать накипь, чтобы выплеснуть на Юру в должный момент все, что накипит. А чтобы как следует накипело, следовало отслеживать Юрины косяки, и коли уж их не будет, то провоцировать его на неблаговидные, с точки зрения обитателей зоны, поступки или невольные промашки. Все это следовало проделывать так, чтобы не потерять собственного блатного достоинства. Когда это было, чтобы маститый вор сам канителил неугодного мужика? Для того есть сявки, босяки или, еще лучше, готовая отслужить за подачку лагерная шваль, которую, если что, не жалко списать. Подобные всегда отыщутся, только помани сухариком.

* * *

В Юрины преследователи Жека Пермяк наметил Бубна, прибывшего на зону лихим отморозком, но ныне почти очертевшего, причем без особых сторонних усилий. Дело обычное: Бубна на воле развратили кабаки, застолья с братвой, деликатесная жратва и дорогая выпивка, и он немного съехал с ума, когда оказалось, что на зоне сии радости жизни недоступны. А по слухам-то, братва роскошно жила и на зоне, куда полагалось попасть хоть раз, зона была обязательна для «пацанов», для мальчиков, подобных Бубну, вроде как для лохов военные сборы. И после зоны, когда ты возвращался к гулеванящей братве, твой рейтинг (появилось такое модное словечко) существенно повышался, голос становился намного весомее.

Но слухи слухами, а реалии реалиями. Родную Бубнову группировку в знаменитой перестрелке на Сухаревке разгромили более удачливые и меткие, разгромили в прах, на корм крематорию. И Бубну грев так называемый – пропитание и всякие необходимые мелочи – слать некому стало, потому что и матушка его родная отбывала на женской зоне по бытовухе. Бубен, оттянувшись поначалу, отморозившись и неосмотрительно обретши массу недоброжелателей, быстро увял, заскучал и пару раз получил по сопатке от мужиков за воровство. С тех пор Бубен патологически опасался за свой сломанный нос, что выражалось в подобии нервного тика – он каждую минуту проверял целостность носа, пальпируя его заботливо, почти по-докторски. И если бы на зоне не пребывала некая полууважаемая блатная сволочь по имени Нос, Бубна вполне могли бы переименовать. В общем, Бубен был пинаем и в прямом, и в переносном смысле, голодал и после нескольких месяцев отбывания за колючкой готов был ради еды на все. Почти уже на все.

С этим сокровищем и сторговался Пермяк на предмет холодной войны против Юры. Бубну велено было не стесняться особо-то, вспомнив о чести отморозка, поскольку официально ни «чертом», ни «чушкой» он еще не считался. Велено было не стесняться и потрошить Юрины запасы, небогатые по причине обязательной дележки, но редко иссякавшие благодаря заботам Елены Львовны и отца. Велено было также всячески задевать Юру, но не по-крупному, а так, навязчивым кровососущим насекомым, которое зудит и покусывает и доводит потихоньку до белого каления, когда готов, чтобы избавиться от зуды, с обрыва в реку сломя голову. Бубну велено было по возможности сжирать в столовке Юрину порцайку, а если не сжирать, так портить. Бубен вдохновился и приступил к осуществлению коварных планов Пермяка, хотя ему-то лично Юра ничего плохого не сделал и даже как-то раз, когда якшаться с Бубном уже избегали, Юра наделил его столовой ложкой сахарного песку.

Но неблагодарный Бубен начал вязаться. Сначала с опаской, так что Юра поначалу и не разобрал и расценил его подходы как превратности лагерной жизни, коих случается немало на дню. Нельзя же, например, рассматривать в качестве феномена наглое, прямо на глазах, воровство куска хлеба в столовой человеком, оголодавшим до потери себя. Юра и не рассматривал – у всех мужиков при случае тянут хлебушек, картошку, кусок рыбы, если вдруг случается рыба по большим праздникам. Нельзя же считать чем-то из ряда вон выходящим воровство запасов из тумбочки. Юра и не считал, но однажды заметил прошмыгнувшего от его шконки прочь грязненького кандидата в чушканы по прозванию Бубен.

Юра озадачился и стал следить. Вскоре он мог с полной уверенностью утверждать, что всякие мелкие неприятности, происходящие с ним, и не только пропажа продуктов, дело рук Бубна. Так, обрезанные пуговицы на ватнике, исчезновение ботиночных шнурков, нафаршированный железными опилками кусок мыла, истоптанное полотенце – такой у Юры случился банный день – было делом рук зловонного гаденыша. Сам Юра не видел, но об этом подвиге Бубна ему шепнул Жама-банщик, бывший бухгалтер небольшого универмага, когда-то не слишком ловко отчислявший в свой и в начальственный карман, для которого Юра стал находкой в смысле интеллектуальных бесед за чифирем.

Юра Бубна уже видеть не мог, но терпел, пытаясь понять, отчего тот на него взъелся. И причин не находил. Бубен его доставал:

– Ты, Немтырь, базарят, за шпиёнаж паришься? Резидент как бы? Родину продавал акулам капитализма?

– Нет, – честно отвечал Юра на совершенно незаконный, не вписывающийся в лагерный этикет вопрос.

– А статья у тебя какая? – продолжал бакланить Бубен. – Да не жмись! Теперь каждый шпиён мемуар пишет и за крутые башли толкает. Им, шпиёнам, теперь почет и уважение. Они теперь как бы победители. Один ты за всех шконку давишь и баланду хаваешь.

– Говорят, – внимательно рассматривал свой крепкий, изрезанный на рабочке кулак Юра, – что если нос сломать в третий раз, то уж не срастется, начинается гангрена, и отрезают. А потому не бубни, Бубен, береги сопатку.

Бубен бледнел, обмирал, привычно ощупывал нос и отходил, злобно ощеряясь и шипя.

– Я же вам говорил, Юрий, – бормотал оказавшийся поблизости Жама. – Он что-то имеет против вас.

– Не понимаю, – дернул плечом Юра. – Трус, мразь, чушкан. Мелочь тараканья. Об такого и пачкаться-то… Что он лезет?

– Ну-у, – завел Жама, укладывая потные волоски на лысине и озираясь, не подслушивают ли. – Ну-у, не мне судить. Ежели вы, уважаемый Немтырь, ему ничего плохого не сделали, то, значит, одно из двух. Либо Бубен почувствовал вашу слабину и прилепился, как паразит, и тогда его надо ставить на место. На что я на вашем месте, признаюсь, не решился бы, с моей комплекцией и понятиями, просто ждал бы случая. Зарвавшаяся пацанва, знаете ли, всегда плохо кончает. Непременно его мочканут, знаете ли. Кому он, сучонок этакой, нужен? Одно беспокойство от него и в серьезном деле, и в быту. Он как пуля – предмет одноразового использования. Безбашенный ублюдок. Ну а второе «либо»… Как пишут в детективах, ищите, кому выгодно.

А применительно к нашей системе координат, кому надобно. Кому надобно запускать Бубна по вашу душу, Юра.

– Жама, то есть Жан Манасович… Выгодно и надобно как раз Бубну. Он жирует, – терялся Юра.

– Ах, я не об этом. Он действует по чьему-то наущению, вот что я хочу сказать, потому безнаказанно чистит ваше хозяйство. Это его трофей, награда, выгода. Стал бы он без выгоды на кого-то ишачить. Если только не прижали его на чем-то, но, судя по его наглости и сравнительно откормленной чавке, вряд ли. Понимаете? Мне кажется, что вы меня невнимательно слушаете, Юрочка. Раскройте ваши уши. Второе «либо» следует из первого…

– То есть?

– Ну как же? Есть ведь у вас враги? Здесь никак не обходится без того, чтобы не завести врагов. Из более-менее сильных мира сего.

– Из начальства, что ли?

– Ах ты господи! Еще не хватало. С чего бы вам конфликтовать с начальством? Да и хозяин наш, Семеныч, к вам, я заметил, расположен, а вы зря, замечу между делом, этим не пользуетесь. Нет-нет! Не начальство ваши враги. Берите ниже. Или выше, это как посмотреть. Я бы на вашем месте присмотрелся к среднему партийному звену. Ах, вижу, вы опять не поняли! Да к блатным же не сильно высокого ранга. Они так обидчивы и злопамятны… Вспомните, кому вы наступили на ногу.

– Да не наступал я… – досадовал Юра.

– Быть не может. Вы просто не заметили, не придали значения. А раз так, понаблюдайте за вашим прилипалой. Постарайтесь не спускать с него глаз. Он выведет. Стыкуется же он как-то со своим патроном, ну, хотя бы впереглядку. Как веревочке ни виться…

Как веревочке не виться… Юра терялся в догадках, пытался наблюдать, отслеживать, но ничего не получалось. Встречи, надо полагать, происходили конспиративно. Да и когда отслеживать, если Юра полный день вкалывал в промзоне.

Но время шло, события так или иначе должны были развиваться, приближаясь к апогею. И вот однажды вконец обнаглевший и подкормившийся от воровского промысла и от щедрот Пермяка Бубен заявил во всеуслышание:

– Немтырь сегодня дневалил, а у меня из тумбочки сало пропало. Немтырю предъява. Возвращай должок, Немтырь.

– Следи за метлой, Бубен, – встрял авторитетный мужик Туркан. – Откуда у тебя сало? Если только сам накрысятничал.

– Не твое дело! – взвился Бубен. – Немтырю предъява, не тебе! Тебе за «крысу» в очередь будет!

Это было правдой, отвечать следовало Немтырю, хотя предъявы делать у Бубна не было никаких прав. Такое могли себе позволить только крепкие блатари, «черная масть», и никто с них не спросил бы. Потому что подобные заявления представляли собой попросту один из видов вымогательства и означали лишь, что при случае, при очередной отоварке в ларьке, ты должен купить предъявщику чего-либо рублей на несколько, чтобы тот мог пополнить свои слегка отощавшие закрома. Покупаешь, и инцидент считается исчерпанным. И никто не станет разбираться, действительно ли факт покражи имел место. Все знали, что практически всегда подобные заявления были чистым враньем. Но одно дело, когда предъявляет взалкавшая «черная масть», «шерстяные», а тут вдруг вылез почти очертевший невнятный Бубен, подметка.

Все притихли, заваривалась буча. И Юра вскипел, почувствовав, что, если стерпит сейчас, уже никогда ничего не выяснит, и будут его канителить до последнего. Присоединятся и другие, просто по закону стаи: почему бы не утвердиться за счет ослабевшего и не продемонстрировать таким способом свою приверженность сильнейшему? Внешне Юра, однако, оставался холоден, приходилось держать себя в руках и надеяться на промашку, оговорку или оглядку Бубна в склоке, которую тот раскочегаривал. Юра был уверен, что наниматель Бубна, если Жама прав и таковой существует, тут как тут, следит исподтишка. Поэтому важно сделать так, чтобы Бубен растерялся и замешкался. Тогда его покровителю придется или менять расклад, спасая ситуацию, или отдавать Бубна на съедение. В любом случае ему, так или иначе, придется себя обнаружить.

Вот оправдываться – последнее дело в таких случаях. Юра еще помнил заветы своих преподавателей-дипломатов: если твой проигрыш кем-то предопределен и против тебя неожиданно, не дав времени на подготовку, начинают большую игру, лучшая защита – нападение. Стремительное нападение дает хоть какой-то шанс на выигрыш. В принципе, это не сложно, не самая высокая дипломатия – публично нажать на того, кто подобного нажима заведомо не выдержит. Одно плохо – подобная тактика чревата кровавыми последствиями. Но лучше уж так пропадать, чем позволить превратить себя в червя.

– Немтырю предъява! – опять возопил Бубен.

И повисла тишина. Мглистая и вязкая, какая бывает только в хорошо обжитом бараке.

– С каких это пор, – прозвучал в тишине спокойный Юрин голос, – с каких это пор чушканы запомоенные с предъявами возбухают? С каких это пор ты, Бубен, козырным заделался? А не усохнуть ли тебе?

Оскорбление было страшным, и такой смелости в речах Бубен никак не ожидал. Они с Пермяком рассчитывали на то, что Юра, как мужик неконфликтный, будет полировать базар, размазывать заварушку, оправдываться, словоблудствовать и ронять гордое звание Немтыря. А потом делай с ним что хошь. Устроить ему переименование из Немтыря в Зализу, что ли. И хватит ему. Процедура переименования пренеприятнейшая, новое имечко тоже не будет располагать к уважительному отношению. И пошло-поехало: по имени и судьба.

– На чьем поводке ходишь, болонка? – продолжил Юра после паузы, ничем не заполненной. Бубен растерянно пыхтел, и глаза у него бегали, как мокрые с перепугу мыши.

И снова повисла минутная тишина.

– О! Немтырь заговорил! – с ленивой иронией возник здешний князь, законник Миха Лишай. – И как заговорил! А чушкан, глядикось, с предъявой вылез. Чтой-то будет. Мир перевернется. Отвечай, чушкан, чтоб мир не перевернулся.

– Кто чушкан?! – заголосил Бубен, срываясь в фальцет. И не выдержал, обернулся к Пермяку: – Жека, скажи… Какой я чушкан?!

Но напрасно он искал защиты. Пермяк давно уже чуял проигрыш и понял, что Бубна придется отдавать, и не просто отдавать, а уничтожать собственноручно, чтобы отмазаться. Поэтому он набычился, оскалился по своему обыкновению и громко прошипел:

– Кто тебе здесь Жека, чущ-щкан?! Кто тебе здесь Жека?! А не подать ли тебе пряничка, щ-щтоб на паррращ-ще схавал?!

Так и определили Бубна в чушки, и приходилось ему соответствовать. Хорошо еще, не опустили, не подхватив намека Жеки Пермяка. Все решило слово князя Лишая: раз назвал князь чушканом, так тому и быть, ни больше ни меньше. На том буча и кончилась – по какой-то причине князь не хотел резни.

Вероятно, состоялось некое разбирательство блатных с Пермяком, но, чем оно закончилось, мужиков не уведомили, а сами они и не интересовались, зная свое место. Пермяк смотрел на Юру голодным волком и скалился по дурной своей привычке. Но не задевал, вероятно, соблюдал какой-то зарок. У блатных была своя сложная дипломатия, свое закулисье. Поговаривали, что Пермяк стал слишком популярен у юношества, у блатных волчат, и князь Миха Лишай воспользовался случаем, чтобы придушить выскочку, указать ему место.

Но Юра понимал, что при случае Пермяк припомнит, как по Юриной милости оказался он по уши «в маргарине», откровенно-то говоря, то есть был публично опозорен связью с чушкой. Юра понимал, что Пермяк – враг смертельный. А спину ему, одиночке, держать было некому, и Юра устал от бдительности, как от долгой, темной, голодной и холодной зимы.

Бубен же в чушканах совсем съехал с катушек, подбирал объедки и хабарики, крысятничал, если точно знал, что не поймают, пасся при мусорных бачках уже в открытую и собачился так, что клочья летели, с такими же, как и он, изгоями зоны. Юре он на глаза попадаться избегал, ненавистничая на расстоянии.

* * *

Однажды по весне, днем воскресным, когда под теплым солнышком развезло и землю, и души человеческие, Юра стоял себе просто так на пустынном пятачке между баней и клубным заведением, без единой мысли в голове, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, чуть не подремывая. Бубен подошел со спины с целью убить его, но, видно, духу не хватило, и стал он порожние базары разводить:

– Заторчал, Немтырь? А смерть твоя пришла, – прохрипел он, сматывая с запястья кусок шпагата.

Юра даже не повернулся, сам не понимая в полусне, то ли умер уже, то ли нет у него предчувствия смерти, а потому и опасаться нечего. Солнце греет, небо просвечивает сквозь опущенные веки, от земли пар, воздух дрожит, оживая, и перезревшие ночные сосульки тихо звенят, падая с крыши бани. А враги бессильны, пусть и сами об этом не знают.

– Помирать пора, Немтырь, – издевательски повторил Бубен, озадаченный, однако, Юриной неподвижностью, и со шпагатом дело как-то затормозилось. – Прощайся с житухой.

– Опять вяжешься, Бубен, – не оборачиваясь и не открывая глаз, через силу протянул Юра. Совсем не до Бубна ему было. А было ему до любви к женщине. Да так, что хоть помирай, в самом деле, все легче. И Бубну он ответил: – Отстань. Ничего я тебе не сделал. С Пермяка спрашивай. Сам знаешь, он тебя подставил, не я. А мочить меня пришел, так мочи давай, не выеживайся и не твистуй за спиной.

Так и стоял, закрыв глаза, закинув голову, с оголенной беззащитной шеей. И Бубен, подобрав удавку, молча отвалил, чавкая по снежной грязи. Потому как от непоняток лучше держаться на расстоянии. С чего бы это Немтырь смерти не боится? Непонятно как-то выходит. И опять-таки, Пермяк, с-сука. Продал, с-сука. Обошелся с правильным пацаном как с последней дешевкой, с-сука, накручивал себя Бубен. Стрелку ему забить, с-суке, и спросить как с гада.

На следующий день Бубна с помятой грудью и пробитой головой нашли в угольном бункере котельной, и никто не сомневался, что убийство чушкана было делом рук Жеки Пермяка.

– Усох, как мухомор, – вздохнул в собравшейся у котельной толпе кто-то неопознанный, по всей вероятности, случайный свидетель смертоубийства или просто личность наблюдательная, бдящая, всеведающая и способная к фиксации важных событий, какими в старину летописцы бывали. – Куды ж ему, сопливому, на шерстяного наезжать? Шерстяной без базару обидит. Законов не знают, бакланье щипаное, а туда же – на зону. И принимай сына, мать родная, – фанера поломата, макитра аж до мозгов расчесана… Это его разводным ключом, стало быть, так гладко причесали, чтобы пиковину не марать о чушкана, а потом уж наширяли копытом по фанере – в сердцах, чтобы злобу уморить.

Опера лютовали, не прекращались шмоны и допросы с руганью, угрозами и побоями, но ничего не помогало, и причастность Пермяка к убийству доказать не смогли. Следствие водили по кругу, лешачили. Видно, не было соизволения блатного князя на выдачу убийцы. Видно, Пермяк мог ему еще в хозяйстве пригодиться.

Но, чтобы приручить, а то и купить Жеку, на глазах борзевшего от безнаказанности и даже по глупости своей претендующего на некоторую власть, Лишай отдал ему Юру, который, казалось, потерял бдительность и осторожность в связи с весенним брожением в крови. Отдал Лишай Юру, как бы поощряя Пермяка. Отдал для умеренного наказания, для потехи, для куражу, но не для убийства. Еще одно убийство на зоне, которая считалась мирной и спокойной, не замаранной беспределом, даже при расцветающем в стране бардаке могло быть сочтено вызовом государственным властям, а такое обычно кончается жесткими репрессивными мерами и никому не нужным нарушением баланса влияний «черной масти», то есть блатных, и «красных», то есть властей и «козлов» – активистов.

Другое дело, что хитрый и опытный Лишай не мог не отдавать себе отчета в том, что Пермяк, куражась над Юрой, сначала распоясается, окончательно почувствовав себя безнаказанным, а потом и зарвется. Лишай вел какую-то свою игру, и, будь Жека Пермяк не так ограничен, он бы задал себе вопрос: за что его, собственно, поощряют? Его, свежего убийцу, из-за которого опера всю зону раком поставили? Но никаких таких вопросов он себе не задавал, радуясь, что, судя по всему, вышел у Лишая в фавориты и скоро, пожалуй, можно будет того и потеснить на троне.

Для начала Пермяк решил запугать Юру, а потом уж… Потом уж видно будет, когда Немтырь прогнется и заюлит. Пермяк не умел строить далекоидущие планы. Но зато был легок на подъем и уже на следующее утро после договора с Лишаем подкатил к Юре у столовки после завтрака и приказал, как всегда шепелявя сквозь стоматологический металл:

– Сегодня с промки ты принесещщь мне пику, штырь. Да поострее и подлиньщще.

– А то у тебя пики нет, – косо взглянул на него Юра. Удивляться всяким неожиданностям и превратностям здешней жизни он давно перестал. В мире абсурда нет места удивлению.

– А свою я о тебя марать не стану, – лениво пояснил Пермяк. – Подлиньщще, я сказал, и поострее.

– Подлиньше. Что ж ты, ко мне близко подойти дрейфишь? – повел Юра безрассудные речи, ибо кто ж так разговаривает с вором? Он прекрасно понимал причину внезапного наезда – старые счеты. Но холодная волна подхватила его – подступила высокая болезнь безрассудства, что может одолеть по весне, когда нет ходу к березовой воде, нежной молодой хвое, клейким почкам и женскому потаенному соку. – Дрейфишь, Пермяк?

– Жеке Пер-ррмяку с тобой щщто, тер-рреться, кор-рроста? – рассвирепел Пермяк. – Заматерел, гунявый?! Пасть заткни! Подбери ботало! Подлиньщще, я сказал! И поострее!

– Значит, дрейфишь, – настаивал Юра. И пошел себе, не оглядываясь.

Свидетелей было много, потому что Пермяк, по обыкновению своему глупому, работал на публику. И теперь он оказался в сложном положении. С одной стороны, последнее слово должно было остаться за ним, с другой стороны – наказать за непочтительность Немтыря на глазах у всех, и у стукачей в том числе, означало заработать дисциплинарное взыскание, карцер, а в карцер не хотелось, карцер был все же карцером, а не гостиницей. И если «кум», главный опер, на тебя зол, в карцере загниешь, поводы тебе обеспечат. Потому с Немтыря при случае да в темном углу еще спросится, и очень скоро. Но своя шкура ближе к телу, поэтому Немтырь малость подождет.

Жека растерялся, и Немтырь так бы и ушел себе, если бы не явил Жеке Леший свою кривую ухмылку, и презрения в ней было как раз столько, сколько нужно, чтобы завести Пермяка, накрутить, как часовую пружину. «В штаны наложил, фраер, дешевка? – явственно читалось в ухмылке Лешего. – Тебе, Пермяк, только понты колотить да беса гнать. Да чушек полудохлых по углам мочить, мараться». Непрост был князь. Ох, непрост. Коварен.

Что оставалось Пермяку? До него дошло, что было испытание, которого он не выдерживал, а то и подлая подстава со стороны Лешего. Что он второй уже раз весь в дерьме из-за одного и того же поганого лоха.

До небес поднялась визгливая и хриплая матерщина. Пермяк выхватил пиковину – тонкую заточку, что была подколота изнутри к телогрейке, и пошел на Юру. Убивать было нельзя, но подколоть-то можно, так, пугаючи. Юра встретил его приемом, легко и бессознательно, будто только вчера тренировался. И сам был удивлен, когда тонкое шило без рукоятки выскользнуло из пальцев Пермяка и пронзило запястье хозяина, – держал-то он заточку острием к себе, как и положено уголовным умельцам. Пермяк катался по земле и выл в голос. Рука его была не только проколота, но и сломана, потому что прошли те светлые времена, когда у Юры не хватало ни сил, ни решимости сломать руку нападавшему подонку, детство кончилось давно.

* * *

Пермяк попал не в карцер, а в лазарет, правда, в специальную каморку, больше похожую на тюремную камеру. А в карцере оказался Юра – за нанесение телесных повреждений заключенному Евгению Пермякову. В карцере, в гнилом его нутре, он пробыл трое суток, а потом его свели к начальнику зоны, к хозяину, Тимуру Семеновичу Куштану, в обиходе Семенычу.

Тимур Семенович был человеком под шестьдесят, пьющим по вечерам и в одиночестве, и нос у него был сизым, и мешки налитые под глазами. Но твердой памяти он не терял, и никто не мог его упрекнуть в несправедливости. Семеныч был уважаем контингентом.

– Так. Мареев. Дело такое. Необыкновенный ты наш. Можешь садиться, – встретил Тимур Семенович Юру. – Да не туда! Табуретка в углу не для тебя поставлена, а для кипятильника. На стул. К столу. Руки можешь за спиной не держать, но на стол выложи, чтоб я видел, и в замок возьми.

Мы с тобой давно не виделись. Кто тебя знает, вдруг оборзел за зиму. Руки вот людям ломаешь.

– Разрешите объясниться, гражданин начальник зоны, – подал голос Юра. – Это была самозащита.

– Объяснялки засунь себе… Без тебя знаю, что самозащита. Свидетелей – половина локалки. Правда, по поводу искалеченной руки Пермякова могу тебе предъявить превышение допустимой самообороны. Если что. Да. Если мы это дело зафиксируем. А смысл есть?

– Почему нет? – настороженно спросил Юра. – Фиксируйте, если надо. – Юра растерялся немного, разговор выходил странный, Семеныч почему-то ерзал и на Юру смотреть избегал. – Разрешите вопрос. Что-то еще случилось, гражданин начальник зоны?

– Разрешаю. И перестань меня гражданином начальником… Вроде бы мы с тобой как люди всегда говорили. Или тебе теперь западло? С людьми на зоне всякое делается. Другую веру, случается, принимают. У тебя больше половины срока за плечами. Озверел? Или размылился?

– Нет, Тимур Семенович. Кажется, нет.

– Почему давно не сказал мне про Пермяка? Что он к тебе неровно дышит? Ладно, понимаю. В общем, так. Карцер твой не фиксируется и в личное дело не идет. Ты спасибо скажи, а не заедайся и в бутылку-то не лезь. «Фиксируйте, если надо»! Так вот, не было зарубы. Такое решение принято, всем подходящее. А насчет твоего вопроса, случилось ли?.. Случилось, что Пермякова раскрутили. Доказали его вину. Это ведь он убил Бубнова. Ты знал?

– Все знали, – пожал плечами Юра. – Коллективное бессознательное знало. Как будто оперчасть не знала, что все знали.

– Все знали, значит. Фактов нет, одно знание. Реальность, данная в ощущениях. Ощущения еще не основание для следователя. Ощущения только для барышень основание. Теперь факты есть, свидетели нашлись вдруг, и признание под тяжестью улик тоже дадено. В общем, откровенно тебе признаюсь, сдали его уголовные на откуп, как барана откормленного, чтобы мы, значит, с «кумом» Кульчинским поприжали отморозков, которых Пермяков науськивал тихой сапой, оказывается, потому как в князья намылился. А чтобы повод был его взять, Лишайников скомбинировал все это безобразие с твоим участием. Умная сволочь, Лишай-то. Вот так. Это тебе хорошая новость, Мареев. В общем, Пермяков под следствием, был в лазарете, теперь сидит в крытке, загипсованный. Этапирован будет. Злостных убийц я на своей зоне не терпел и не потерплю, для них имеются другие режимные заведения. Пермякова убрали, значит, в бараке тебе жить будет легче. Или как?

– Скорее всего, – пожал плечами Юра.

– «Скорее всего»! – передразнил Тимур Семенович. – Необыкновенный ты наш! Сколько лет ты тут, а я все думаю, что за дело у тебя такое своеобразное? Почему с самого начала в Бутырке оказался, а не в спецтюрьме у этих… специалистов по шпионам, непонятно. Почему в Бутырке даже в карантине на голом железе не маялся ни дня, а сразу в камеру пошел, непонятно. Почему следствие не год, не два тянулось, а всего ничего, пару месяцев, непонятно опять. Оно, конечно, я помню, ты говорил, тесть твой бывший… Но все равно непонятно! Тебя, будто морковку, из земли выдернули и бросили до кучи… А уж заключение суда! Дурдом! Клевета, наветы, с доказательствами совсем хиловато… Я вот перечитывал дело и все пытался понять, кому понадобилось тебя подставить. Но разве поймешь! Не дело, а поздравительный адрес, мне такой на юбилей вручали мои охламоны, офицерский состав. Два листочка в папочке и красивые словеса на листочках. Вот оно, твое дело. Может, наконец, напишешь о помиловании? Такие дела сейчас на воле творятся… Выйдешь, глядишь, в три минуты, как и сел.

– Мы уж говорили об этом, Тимур Семенович, и неоднократно. Виноватым я себя не считаю, так о чем милости просить? – отвечал Юра. О своих выводах и подозрениях он никогда никому не говорил, надеясь во всем разобраться сам, спросить виновника искалеченной его судьбы, когда… вернее, если… если выйдет из-за колючки.

– Ну, власть же другая, пусть и несуразная. Вроде и можно бы, – рассуждал Куштан.

– Что ж непонятного в новой власти, Тимур Семенович? Что для вас лично изменилось?

– Для меня лично? – рассердился вдруг Куштан. – Моя личная зона гниет! Такой дряни прибывает, глаза б мои не смотрели! Ты сам не видишь, что ли?! Когда это в Можайской зоне беспредел творился?! А-а… – вдруг махнул рукой Семеныч, – теперь, по слухам, везде так… Ладно, Мареев. Вот – водку пей, настоящая водка, не спирт разведенный, хлеб с салом тут на блюдечке под бумажкой для тебя. В миске – огурцы соленые хорошие, я тут в поселке у одной… состою на довольствии, закусывай. Я и себе стакан налью, но ты на меня не смотри, сразу пей, залпом, чтобы как следует забрало с голодухи. Ничего, выживешь. А я тебе тут… зачитаю кое-что. Телеграмму, будь оно неладно.

Юра удивился, встревожился, но предчувствия никакого не было. Он глотнул из стакана, а потом и допил его, повинуясь строгому жесту Семеныча. Действительный мир поплыл, жаркий ком ударил под дых. Юра неловко пальцами выловил мокрый огурец из миски, которую настойчиво протягивал ему Куштан, откусил, захрустел, сглотнул соленый сок и прикрыл глаза.

– Вот и ладно, – сказал Семеныч. – И хлебом еще, хлебом-то. – Он пробормотал еще что-то, Юре послышалось «за помин души».

– Что? – переспросил он. Язык не слушался. – Души?

– Читаю, – вздохнул Семеныч и достал откуда-то из неприметной папочки телеграфный бланк. – Читаю, Юра: «МАТЬ УМЕРЛА 20 МАРТА ТЧК ХОРОНИМ 24 ТЧК КРЕПИСЬ ТЧК СКОРБИМ ВМЕСТЕ ТЧК ОТЕЦ ЗПТ БАБУШКА НИНА. ТЧК И Я». Вот так. Прими мои соболезнования.

Хмель то ли был, то ли не было его. Юра молчал, оглушенный, а Семеныч уже наливал еще стакан и открывал новую бутылку, чтобы плеснуть и себе горькой вровень с Юрой.

– Откуда… телеграмма? – нашел в себе силы спросить Юра.

– Вот, смотрю: поселок Генералово, Тетеринская область. А что за «И Я» такое в конце?

– Почтарша Галина Федоровна, как всегда, не в свое дело лезет, – с трудом шевелил языком Юра.

– Понятно. А остальное? Что-то не так? Давай скажи, не молчи.

– Все не так, – ответил Юра. – Все не так… Значит, она туда вернулась. Чтобы умереть? Почему я не знал ничего? Отец не писал. Семеныч… Семеныч, отпусти мать похоронить.

– Не могу, Юрий Алексеевич. Не положено.

– Семеныч, будь человеком.

– Нельзя, сказал. Да и не успеешь. Двадцать четвертое уже завтра. Ты лучше водку пей, помяни маму.

– Семеныч… – молил Юра.

– Нельзя.

– Последний раз я видел ее на своей свадьбе, Семеныч. Кто мог знать, что в последний? И даже в гробу теперь не увижу. Не прощусь, – бормотал Юра и не узнавал своего голоса.

– В гробу, может, и лучше, что не увидишь. А проститься можно уж как умеешь. Вспомни ее, подумай, поговори мысленно. А на похороны – нет, не могу отпустить. И самовольно, будь другом, не вздумай… Некем мне конвой усиливать. Ох, скоренько все побегут по своим делам с зоны! – вздохнул Семеныч. – Ну что? Помянем, Юра, твою маму? Давай еще залпом-то. Земля пухом.

– Помянем… Тогда, Семеныч, ты… Можно отца на свидание вызвать? – неожиданно для себя попросил Юра, который раньше отказывался от свиданий, считая их непосильным испытанием и для себя, и для родных.

– Вот это дело, – поддержал Куштан. – Свидание тебе будет. Но не жди, чтобы так уж сразу. Пока колеса скрипят, да бумажки идут… Со своей стороны я ходатайствую, чтобы побыстрее. Весна, Юра. Я тебя скоро расконвоирую. Есть тут одна идея, но изложу потом. Сейчас не тот момент.

Семеныч положил Юру отсыпаться в комнате для свиданий, потому как после возлияний в барак его пускать нельзя было. Но по-настоящему Юра не в состоянии был уснуть. В забытьи, в пьяных волнах, качавших его, пытался он отыскать образ матери, чтобы попрощаться с ней, но не мог вспомнить лица. Только тонкие руки, нервно переплетенные пальцы виделись ему, а лицо было скрыто за волосами, тяжелыми и будто бы мокрыми, как из-под ливня.

«Мама, ты купалась? Плавала в речке?» – догадывался он. «Да, Юрочка, купалась, плавала», – отвечала она. «Ныряла?» – пытал Юра так, как будто снова был маленьким мальчиком четырех-пяти лет. «Разочек, – отвечала она. – Я не люблю нырять, ты же знаешь». «А я люблю, но не умею. Можно мне поплавать, мама?» – спрашивал он. «Вода для тебя слишком холодная, Юрочка, – отвечала она, – и пловец из тебя пока что не выдающийся. Так, лягушоно-чек. Учись плавать в теплой водичке. А пока, прости, родной, не позволю. Не позво-олю-уу…»

Не пытайтесь понять женщину. Не дай бог, поймете

– Теперь уж поздно жалеть и Виниться, но я Вот что скажу, Юра, по размышлении. Ты слушай. Вдруг да окажешься мудрее меня. ЧелоВек – сущестВо страшное. И не потому, что зВерстВа В нем больше, чем В любом зВере, а потому, что неумен, не понимает: как это так, Все В мире складыВается не по его. У каждого сВоя праВда. Ученые объясняют, почему так, но что с того? Ничего не меняется. Одна праВда протиВ другой, другая протиВ третьей… И только дай поВод охладеть, ВозненаВидеть, презреть другого, он чуть не В радость станоВится, этот поВод, и кажется нам, убогим, что так подтверждается наша правота – в ненависти, в презрении подтверждается. Страх-то какой, если подумать.

– Бабушка Нина говорила: тираним ближнего будто бы во благо его.

– Это я сейчас понимаю, что она права, Юра.

– Я не верю, что ты возненавидел маму. Ты всегда ей все прощал.

– Все так. Но, наверное, я ждал награды за свое всепрощение. А получилось… Эх, да что там! Гнусность получилась. С позиций моей личной правды. Пока она в Москве была, поначалу растил я в себе злобу, потом злоба зачахла со временем. Осталось разочарование. А когда этот, московский-то, ее выгнал, она вернулась, видно, в расчете хотя бы на жалость, если не на прощение и доверие. А я не мог ей этого дать. Мы жили чужими. Что мне стоило ей доброе слово сказать? Но всегда сто причин находил, чтобы не приласкать, не ободрить. Обижался. И за себя, и за тебя, что бросила. И вот – нет ее больше. Жизнь-то, она как былиночка. Никогда не знаешь, когда притопчут. Вот, скажем, вышел кто из дому и лишь за угол свернул – полюбопытствовать, что там за углом, и вернуться. И не вернулся. Машина ли сбила, гром ли небесный поразил. И вот тебе – расставание навек нежданно-негаданно. И оставил он тех, кто не успел прощения попросить за неласковое слово. И опять тем обидел…

Из разговора отца и сына Мареевых в комнате для свиданий исправительного заведения

Алексей Николаевич блудную жену принял без слова. В буквальном смысле без слова. Он только охнул, когда увидел, как она спрыгивает с подножки поезда на насыпь во время нечаянной остановки, на которые он был мастер. Спрыгивает неловко и прямо чуть не ему на руки. А черные очки, которые свалились с ее носа ему под ноги, он растоптал и не заметил. Оба они обомлели от неожиданности, поезд тронулся, да так и увез сумку с немногими вещами Ирины Владимировны, и они потом так никогда не нашлись, и паспорт тоже. Бродяжка бродяжкой явилась в мужний дом Ирина Владимировна. И беретик этот ее нищенский, и юбка страшная, каких она никогда не носила…

Бабушка Нина Ивановна, отпричитав и отсопливившись, велела:

– Ну и все. Живем, хлеб жуем. Объяснения сложные твои, Ира, нам слушать незачем. Так ли, Алексей?

Алексей Николаевич как раз и послушал бы историю, в надежде понять хоть что-нибудь, чтобы себя больше не мучить, но сил душевных не было возражать и нагнетать, поэтому пожал он плечами и перенес свою постель в закуток за занавеской, на старый диван. Да так и залег, почти равнодушно подслушивая разговор Ирины Владимировны и тещеньки.

– Скажи только, есть ли надежда, Ирочка, что ты больше не пустишься приключений искать? – спросила Нина Ивановна.

– Меня выгнали, – коротко ответила Ирина Владимировна. – Но все к тому шло… с самого начала. Это я сейчас понимаю. Я везде не к месту, да, мама? Мне прощения просить?

– Просить, я думаю. Но потом, когда в себя придешь. Когда себя жалеть перестанешь, а пожалеешь нас с Алексеем. И Юру. Здесь-то я всем говорила, что ты в Юриной семье живешь, помогаешь. Не знаю, поверили или нет. Деревня же, все верхним нюхом чуют. Как это от родного мужа, да в молодую семью? Говори не говори, ври не ври, все как-то наружу выплывает.

– Я себя жалею, ты права, мама. Не хочу, но так получается. Но и виню тоже, с самого начала.

– Я-то тебя понимаю, но не жди такого понимания от мальчиков, ни от Алеши, ни от Юры. Винить и волю себе давать? Как они поймут? С Юрой и вовсе не знаю, как быть. Ему совсем уж тяжко. Молюсь за него, стала верующей.

Так из повествования Нины Ивановны Ирина Владимировна узнала Юрину историю, и ужаснулась, и прокляла себя, нерадивую мать. Узнала она и то, что Юлия вторично вышла замуж, и во втором браке у нее родился сын. Тем самым объяснилось наличие черноволосого и светлоглазого малыша, которого выгуливала Елена Львовна на Воробьевых горах, когда Ирочка от нее бежала в стыде. Объяснилось, к боли и тяжкому разочарованию Ирины Владимировны, так как малыш занимал ее мысли всю долгую дорогу домой и казался таким родным.

Юре не стали сообщать о возвращении Ирины Владимировны. Она в порыве хотела ехать к сыну, но паспорт-то пропал, а без паспорта вас вроде бы как и не существует на белом свете. К тому же ей объяснили, что без разрешения на свидание никто ее к Юрочке не допустит. Более того, ей объяснили, что Юрочка сам категорически отказывается от свиданий с кем бы то ни было, полагает, вероятно, что таким вот диким образом он бережет родных от излишних переживаний. Более того, Нина Ивановна, строго вздохнув, постановила:

– Хватит уж тебе шастать, Ирочка. У тебя разум набекрень и сердце не на месте. Куда тебя выпускать такую? Оттаешь немного, отогреешься, перышки на крылышках поотрастишь, может, и мужа вернешь – его ли не пожалеть, ты задумайся. Тогда уж и… в путь можно снова. Вот кагорца тебе не налить ли? Церковное вино, никакой не грех. Зря ты думаешь. И как медицинский работник, я тебе рюмку посоветую. И как мать. Пользительное вино, кагор-то.

И Нина Ивановна опрокидывала резную рюмочку с пользительным вином и отирала по дурной привычке кончиком головного платка губы и красный носик. И вздыхала всласть.

Мужа не пожалеть ли, сказала Нина Ивановна. Мужа обычно жалеют известным всем надежным способом, вслед за чем следует хотя бы временное примирение. Способ этот не был новостью и для Ирины Владимировны. Но, такая беда, в этом смысле Алексей Николаевич перестал быть мужем. Еще год назад из мужской нужды Алексей Николаевич завел себе железнодорожную кассиршу с пригородной станции «Тетерин-Перегонная» и наведывался к ней в выходные. И не оставил этой своей привычки с приездом Ирины Владимировны. Не оттого, что более не привлекала, и не в наказание ей, как она полагала, а потому что – как же? После всего-то? Не положено, должно быть. Как ни жаль. Как ни стыдно.

Нина Ивановна скорбно вздыхала, не смея осуждать зятя. Что до Ирины Владимировны, то она упивалась одновременно и унижением, и гордыней, а потому молчала, то склоняя голову, то закидывая. И, натянув курточку с высоким воротником, в которой вернулась, шла из дому петлять по окрестностям. И курила теперь в открытую, не обращая внимания на косые взгляды деревенских.

К зиме Ирина Владимировна получила новый паспорт с чужим изможденным фотографическим лицом и восстановилась на работе в школе. Но учительницей она была уже не той тщеславной, настырной, гневной и счастливой успехами своих учеников. Она стала равнодушной и вялой. Детская живость виделась ей наказанием и являлась поводом для постоянного раздражения. Тетрадки Ирина Владимировна проверяла небрежно, оценки ставила несправедливо и вообще абы как, мыслями будучи в опустевших своих эмпиреях. Ее уроки прогуливали, за глаза называли ведьмой. Сначала называли ученики, а потом даже и бывшие подружки ее, учительницы, которых с грубоватой неловкостью она избегала.

Весной она увидела, что старый школьный парк совсем одичал и заглох, яблони цвели по-нищенски, скудно, а от ее любимой клумбы, когда-то пестревший цветами с весны до поздней осени, почти ничего не осталось. Лишь нарциссы разрослись, дав множество луковичных деток, хотя и измельчали. Она заставила себя возиться с землей, что-то подсаживала, но не спасла юную рассаду от поздних заморозков и оставила цветоводческие поползновения.

Год прошел, пролетел быстро и в сердечной немоте. Будто в старом кино в минуту за окном отсверкали летние грозы, облетела бурая осенняя листва, потускнела в зимних сумерках рябиновая горькая услада, обильно нападал снег, лег белыми горами и будто бы навсегда. И вдруг начал, вздыхая, словно испуская дух, тихо оседать под мартовским солнцем.

Ранним-ранним мартовским утром, еще затемно, Ирина Владимировна, всю ночь промаявшись тоскливой бессонницей, вышла из дому – от теплой душной печки на воздух – и побрела по распутице, вязнувшей к ногам, будто заклятой никуда ее не пускать.

Днем спохватились – где же она? Нашумели по деревне. А через несколько часов ее вытянули баграми из примеченной кем-то свежей полыньи под мостиком, из-под ломкого, готового тронуться льда речки Генераловки.

– …Так Все и случилось, Юра. Она страшно погибла. Я бы и не хотел тебе рассказыВать. Думал сначала: скажу, что мама умерла от болезни. Но лжи испугался я. Ты Все должен знать, чтобы не напутать чего-нибудь В сВоей-то жизни. Как мы с ней напутали. Но – пусть. Что уж теперь. У нас ты был. Есть.

– Как она попала под лед?

– Я знал, что ты спросишь. Тогда списали на несчастный случай. Мостик скользкий был. Да и что за мостик, ты Ведь его знаешь, мальчишки летом с него ныряют: дВа бреВна да перильца кое-какие с одной стороны. Переходила, поскользнулась, упала на лед. И Все. До конца ли мне тебе гоВорить?

– Нет, папа. Я понимаю. Она… сама, ты думаешь?

– Все мне кажется, что она сама… Но так, чтоб не подумали, не осудили. Не точили лясы по смерти, не даВая упокоиться.

* * *

Что за рай земной! Лес, черневший в дальней дали, если смотреть на него из-за колючки, вдруг оказался совсем рядом, весь в зеленой дымке. А на опушке и над овражками пушилась желтым, уже отцветая, верба. И трава на воле не трава, а зеленое шелковое счастье, раньше Юра этого не знал. Это совсем не та трава, что пробивается у стен бараков, это не грязно-зеленый истоптанный пятачок у клуба, пятачок, где перекуривают любители выпендриться на сцене с агитками, в которые сами не верят. Чистая зелень, и ни лжи в ней, ни злобы, ни зависти. И если смелости хватит, можно выкроить момент, добежать до леса там, где он языком подбирается прямо к поселку, и упасть в молодую травку лицом, пусть даже земля еще слишком холодная. А небо… Вольное небо, пожалуй, тоже другого цвета – без того оттенка хмари, что поднимается от озлобленных враждующих людей и повисает тяжкой тучей, а чистая лазурь. Такая чистая, что звенит тонким хрусталем.

… В поселковой школе Юра начал работать в конце учебного года, в апреле. Такой подарок сделал ему Тимур Семенович, узнав из бесед со своей местной дамой сердца и матерью-одиночкой, что в школе остались всего две учительницы. И дети то ли учатся, то ли мучатся. Старшие же, те, кто не желает связывать свою жизнь с колхозом, армией или тюрьмой, а мечтает о московских вузах или хотя бы поначалу-то техникумах, в преддверии экзаменов – не школьных, нет, а вступительных, находятся в полной растерянности.

Юра колебался, смущался, не верил в свое учительство, но Семеныч велел ему переговорить с директрисой. Юра согласился. С той только целью, чтобы час-другой провести на воле. А потом позволил себя уговорить высохшей умотанной тетке Валентине Игнатьевне Буровой, которая директорствовала, вела младшие классы и не боялась нисколько Юриного тюремного духа, благоприобретенной на зоне излишне настороженной повадки, жесткого, цепкого взгляда.

– Но у меня нет педагогического опыта, – честно предупреждал Юра. – И детей я боюсь. Вернее сказать, не боюсь, а не знаю, что с ними делать и как. Правда… правда, мама у меня была учительницей языков, тоже в поселке. Но я, как она, не смогу, Валентина Игнатьевна, честное слово.

– Давайте попробуем, Юрий Алексеевич, – приглаживала полуседые неухоженные волосы директриса. – Конец года. Мы с Катериной Федоровной – она уж старенькая совсем, она, что может, у старших ведет – не справляемся ну никак. Весь педагогический состав разбежался по городам и весям. Вы ведь ничего не теряете, если попытаетесь. И мы ничего не теряем, если у вас не выйдет. Не выйдет и не выйдет, останемся при своих, как говорят картежники, – позволила себе улыбку Валентина Игнатьевна. – Вы гуманитарий, как я понимаю? У вас будет английский, если хотя бы самую малость владеете, русский, литература и отечественная история. С географией, думаю, тоже придется вам справляться – уж как-нибудь. Возьмете себе старшеньких, нам, женщинам, с взрослыми детьми справляться сложнее. Такие они сейчас, знаете, акселераты. Всех, заранее скажу, тянуть бесполезно, не те дети и не те у них родители, и дорога им, как ни грустно это сознавать, выпадает не самая увлекательная. А пятерых-шестерых уж подготовьте мне, пожалуйста, пристойно. И так, чтобы они сами уверены были в своих знаниях. Они хотят после школы податься в Москву на учебу. Знакомо вам такое стремление, Юрий Алексеевич?

– Еще как знакомо, – загрустил Юра.

– Мы договорились, Юрий Алексеевич? Тогда прошу за мной в методкабинет – остатки прежней роскоши. Там книжечки возьмете – поурочное планирование и все такое, говорят, все устарело, но я не очень-то верю в нынешние нововведения. Какие-то они пустопорожние. Ничего в школьной науке кардинально измениться не может. Учим ведь вещам элементарным, базовым. И что-то я не слышала пока о потрясении основ мироздания, о таких, из-за которых учебники надо переписывать наново. Учебники просмотрите, полистайте. И Катенька Федоровна вам поможет сориентироваться, и я не оставлю.

Так Юра получил опыт учительства. Он приступил к работе уже через два дня после разговора с директрисой Валентиной Игнатьевной. Со стороны Тимура Семеновича Юрино особое положение было попустительством неслыханным, но «хозяин», мастак по части идеологической казуистики, все сумел как-то утрясти и повернуть на пользу всем. Один восторженный болван об удачном опыте Юриного «перевоспитания», «перековки», как говорили когда-то, даже написал в местной газетке.

Поселок отстоял от зоны километров на семь. Чтобы успеть к восьми часам – именно во столько начинались уроки в поселковой школе, – выходить требовалось еще до семи утра и, следовательно, вставать до побудки, завтракая буквально на ходу прочерствевшим за ночь хлебом и запивать его остатками вчерашнего чая или, если чая не оставалось, что случалось чаще, холодным кипятком. Но Юра нисколько не тяготился этими мелкими неудобствами: чем меньше он общался с со-сидельцами, чем меньше видел лица, объединенные выражением озлобленности, тем более тягостным было вечернее возвращение в барак.

Дорога у Юры, отвыкшего от длинных переходов, занимала поначалу часа полтора, потом он свел время пути к часу, потом, когда дыхание наладилось и нужные мышцы привыкли к долгой ходьбе, решил бегать, тренируясь. За поворотом грунтовки, когда его уже никто не видел за придорожными посадками, он начинал свой бег и выгадывал свободное время до уроков.

Он ставил на плитку старенький чайник, наливал чай в бокал с печатными цветочками и полустертой золотой полоской по краешку, который ему выделила старенькая Катерина Федоровна, насыпал сахарного песку из обколотой, но настоящей сахарницы, со звоном разбалтывал жестяной ложечкой, ставил бокал на облупленный подоконник, запивая, грыз сухарик или сушку, если находились, и проводил так счастливые сорок минут.

Школа была заведением казенным и обшарпанным, но Юра ощущал почти домашний ее уют в сравнении с убожеством многонаселенного барака. Немного позднее учительницы, присмотревшись к Юре, оценив его голодный вид и ужаснувшись постоянной сухомятке, стали его подкармливать, в основном вареной картошкой, мягкой булкой и деревенским молоком. Потчевали также и домашним вареньем. Юра же, чтобы не остаться в долгу, помогал как мог. Подменял на уроках занемогшую и заленившуюся от старости Катерину Федоровну, применял меры устрашения к недоросшему, но оттого не менее пакостливому школьному хулиганью, проверял на переменах тетрадки мелкоты, которую учила Валентина Игнатьевна.

Те пятеро-шестеро старших, которых просила как можно лучше подготовить Валентина Игнатьевна, выли от Юриных придирок и прозвали его, конечно же, Арестантом и за спиной материли очень опытно, так, как никто и никогда не материл его даже на зоне. Выли, матерились, прогуливали и врали, потому что хотя в Москву и стремились, но в темноту кинозала и на танцы-обжиманцы по весне в местный Дом культуры имени Гагарина стремились еще больше.

И тогда Юра, откопав в методкабинете старые списки экзаменационных вопросов по разным предметам, стряхнув с них пылищу и дополнив каверзами собственного изобретения, устроил потенциальным абитуриентам мероприятие, которое в школьных анналах получило название мясорубки. Таким образом Юра дал балбесам понять, что с их знаниями столица нашей родины Москва, где законы выживания особенно жестоки, им никак не светит, а светит разве что ПТУ для умственно отсталых в соседнем поселке городского типа, которое специализируется на подготовке то ли ассенизаторов для сельской местности, то ли общепитовских мастеров по машинной чистке картофеля с последующим доведением процесса вручную.

В результате проведенного Юрой мероприятия из пяте-рых-шестерых осталось всего четверо сравнительно способных подростков, которые, покряхтев и сдержанно отматерившись, взялись за учебу и попытались сосуществовать с Юрой в доброте и согласии, а врать, писать о нем на партах гадости и прогуливать стали не в пример реже, чем за прошедшие полтора месяца знакомства.

Но сложности учительства несравнимы были со сложностями другого рода, одолевавшими Юру. Иногда ему казалось, что он вернулся назад, в свои пятнадцать лет. За окном необыкновенно теплый май, идет урок английского, белым цветут вишни, бледно-розовым – яблони, лепестки заносит ветер в открытые окна класса, мусором оставляет их на подоконнике и украшением – в девичьих пушистых волосах. Соцветие яблони, ради кокетства заткнутое за бретельку сарафанчика, быстро вянет от телесного жара и томления и скукоживается. Не загрубевшие еще в повседневности пальчики тянут его, чтобы смять и выбросить в окошко, и бретелька низко падает с плеча, приоткрывая неразоренное молодое богатство. А из-под напущенных на лоб волос – понимающий и насмешливый женский взгляд…

* * *

Юра в юности, как и многие, увлекался всякими красивыми словами, софизмами, которые приходилось разматывать, как клубок, по словечку добираясь до чаще всего пустой сердцевинки. Но кто сказал, что пустота это плохо? Изначально не плохо и не хорошо, а впоследствии – смотря по тому, чем наполнишь. Можно было бы если не диссертацию, так эссе написать о потенциальных свойствах пустоты. Но, сомневаться не приходится, нашелся уже такой умник и даже не один.

Где-то, в томе фантастики, скорее всего, или в сборнике современных заумных сказок, Юра вычитал о, так сказать, гуманитарных свойствах времени и запомнил: «Не жди, когда придет тВое Время туда, где ты находишься. ТВое Время уже пришло. Только оно находится В другом месте. Вот и ступай туда, где находится твое время». В общем, что-то довольно корявое в этом роде. Хотелось бы ему знать, совпадает ли по времени сам с собою в настоящий момент или же нет? И представлялось ему, что нет, не совпадает. Ни в коем случае. Потому что притупившиеся было за колючкой стремления, пусть и не оформились пока со всей определенностью, ожили вдруг с небывалой силой. Юре снова хотелось жить. И любить. И любить, черт возьми! А не только мучиться разнузданными сновидениями и просыпаться в смущении пред собою.

…Как-то в школе, где уборщиц давно уже не водилось, а дежурные ограничивались лишь размазыванием мела по доске, Валентина Игнатьевна объявила воскресник. На котором рад был присутствовать и Юра. Для него это был повод лишний раз обойтись без общества зэков, у которых весной, как обычно, разгулялась грязная фантазия и в связи с этим началось обострение агрессивности.

Юра отпущен был Семенычем на весь день, но уборку закончили часам к четырем, что не могло не радовать, и Юра предвкушал продолжительную неспешную прогулку. Но сначала хотелось бы утолить голод, и если не пообедать в полном смысле этого слова, то, по крайней мере, перехватить пару вкусных кусков. Юра почти сразу, как только начал работать в школе, деньги свои тратил не в продуктовом ларьке на территории зоны, а в поселке, где выбор был не богат, но все же не настолько убог, как за колючкой. И он направился к продмагу.

Но поселковая лавка была закрыта, перед нею толпились в ажиотаже тетки, а в тылах магазина шло бурное шевеление – разгружали машину с товаром. Всклокоченная, распаренная продавщица выскакивала время от времени на улицу и остервенело кричала на теток:

– Бабы! Вашу мать. Человеческим языком сколько раз говорено было: сегодни торговли не будет! А они обратно стоят, как приклеенные! Завтра приходьте! Завтра я вам по полной отвешаю, чего ни пожелаете! Даже ирисок!

Но никто не расходился, стояли насмерть, не доверяя декларациям продавщицы.

– А нет ли еще где магазина? – спросил Юра.

– А как же не быть? – ответил ему единственный в толпе мужичонка, похожий на шуструю уховертку (Юра заметил, как из конца очереди он очень ловко, под прибауточки, пробрался в ее начало). – Как же не быть в таком большом селении? Но, правду сказать, там сторожа братья Кандаковы малыми предпринимателями заделались, и вышло одно озорство. Они, понимаешь, на масленицу гнали самогон из уворованного сахару, чтоб, значить, его заместо сахару продавать, с выгодой, и папиросы курили. Самогонка-то и вспыхни у энтих дуриков… Спалили заведение, как сам понимаешь, прохожий человек. Спалили со всем ценным содержимым. Если что и осталось, так неизвестные личности тут же и прибрали. А серебряные деньги с кассы мент Липский сложил в мешок и себе забрал как вещественное доказательство. И в можайский универмаг добровольно сдал в обмен на модную шапку из водяной крысы нутрии.

– Так. Ясно, – пригорюнился Юра, готовясь провести остаток дня впроголодь. Но все же спросил без особой надежды: – А где бы хлебушка добыть?

– А ты в столовку иди, гражданин учитель, – ответил мужичонка. И Юра понял, что его, оказывается, опознали. – Что удивляешься? Ты фигура известная. Моя Надька в тебя как сделалась влюблена, так всех своих сопливых и патлатых гопников отвадила. Перестали по ночам под окнами свистать. За это наше вам с кисточкой. Сугубая благодарность от родителя, от меня то есть. И супруга присоединяется. Тебе как, условно-досрочное не светит? А то вот невеста тебе готовая. Надька Солдаткина. Знаешь такую дурынду?

Юра помнил Надьку Солдаткину, молочнотелую старшеклассницу, смущавшую Юру открытыми плечами и откровенными взглядами так, что он зверел и начинал рассыпать двойки налево и направо.

– Борька, что человека дразнишь и дочку позоришь? – встряла басом мощная тетка из очереди, Юре совершенно незнакомая, но сама Юру, как следовало из дальнейшей речи, знавшая. – Ты, Юрий Алексеевич, иди, правда что, в столовую. Там что на раздаче, что у Милки при буфете – всегда хлеб на подносах лежит нарезанный. Там и разживешься. Вот сейчас прямо по улице до поворота на Лесную, а там до перекрестка, до бетонки. На перекрестке будет бензиновая заправка и столовая для проезжающих. Там ничего, не очень страшно. Мужики если и пьют в зале, то тихие, не задираются. И мой Колян там. У них компания своя, прям английский клуб жентельменов. Там Милкин пристебай заправляет, разводит философию целыми днями, вместо того чтобы кино в Доме культуры крутить. Вот я с Милки-то спрошу, когда кино-то будет, дождется она у меня. Совсем распустила своего мужика.

Юра поблагодарил и направился по указанному маршруту. Столовую он нашел легко. Скучная бетонно-стеклянная постройка начала семидесятых годов напомнила ему здание аэровокзала в Гвинее – такая же обшарпанная серая коробка, и стекла побиты, а те, что не побиты, пыльные, грязные до полной непрозрачности. На самом деле столовая была не столовая, а называлась, если судить по вывеске, «Кафе «Оазис»», ни больше ни меньше. Во всяком случае, других заведений общественного питания Юра поблизости не обнаружил, как ни вертел головой.

Он потянул дверь, вошел и огляделся. В самом уютном углу просторного зала, действительно, как и сказала тетка в очереди, сдвинув два тонконогих столика, заседала тихая компания при бутылках и стаканах. На Юру едва взглянули. В целом же «Кафе «Оазис»» было пустынно, рельсы раздачи пусты, свет сумрачен, огромные алюминивые кастрюли на открытой обзору кухне холодны даже на вид, так как обеденное время кончилось. За буфетной стойкой дремала или вовсе спала, опустив голову на сложенные руки, буфетчица в белом, чуть измятом кокошничке. Под кокошничек были подколоты темно-рыжие, скрученные в жгуты пряди. Юра решился подойти и потревожить спящую красавицу – очень уж голоден был.

– Мадам, – деликатно постучал он по стойке, буфетчица спала-таки крепким сном. – Мадам, я бы купил у вас чего пожевать. Хотя бы хлеба несколько кусков. И чаю стакан. Вас ведь Мила зовут?

– Ну да, – зевнула буфетчица, не открывая глаз. – Каждая собака знает, как меня зовут. Что надо-то, я не расслышала?

– Перекусить чего попроще. Но я не собака, вы ошибаетесь. Я просто очень голодный человек.

Буфетчица сонно похлопала глазами, а потом уставилась на Юру, сначала в недоумении, потом с испугом, а потом…

– Юра, – прошептала она, – Юрочка… Сон мой ласковый. Ты меня узнаешь? Юрочка…

И Юра понял, что в этот миг он совпал сам с собою во времени.

– Люда… – так же тихо произнес он. Перед ним во всей своей потрепанной и чуть – в самую сладость – перезрелой красе предстала школьная его подружка и первая женщина Людмила Лигачева. – Люда, – повторил он. – Я тебе рад. – И понял, что ничуть не лицемерит.

– Только слова мне не говори, Юрочка, – все так же тихо шептала Людмила. – Я такой радости не ждала. Ты моя сегодняшняя награда. Пойдем. Тихонечко только. Пойдем-пойдем…

* * *

В подсобке кафешки все и произошло, без лишних слов, торопливо и неловко, как в тот первый раз на закатном бережку в сухих травах. Потом еще и еще – страстно и отчаянно, безоглядно и бесстыдно.

– Вот какие мы с тобой, Юрочка, – оставленные, – вздыхала Людмила, сбивчиво, бестолково, из конца в начало и со слезами освобождения рассказав свою печальную историю и выслушав Юрину, которую он изложил скупо и коротко, в три слова. Она вздыхала, поправляла лифчик, потерявший десять минут назад пару крючков. Поправляла так, будто с собою наедине или будто любовники они с Юрой уже привычные, и высоко подбирала упавшие на плечи волосы. Не было в них прежней свежей тяжести, заметил Юра и не дал скрутить рыжий жгут, сбил пятерней, смял в ладони и уткнулся лицом в жесткие от краски пряди.

– Рыжик, – вспомнил он.

– Да уж, я всегда помнила, – вздохнула Людмила, – всю красоту из-за тебя краской вытравила. Вот – пользуйся теперь уж чем есть.

– Придется, – усмехнулся Юра. – А почему мы оставленные? Ну, я-то… А вот ты? У тебя ведь кто-то есть?

– Я много кем оставленная, начиная с тебя да с дружка твоего Витюши. И много кого сама оставила с отвращением к себе. А что до того, есть ли кто… Ну а как же, Юрочка? Как же женщине в расцвете лет без кого-то? Всегда кто-то есть, лучше ли, хуже, а то и вовсе старый веник, что и выбросить надо бы, да нет ему замены и вдруг еще сгодится в какой момент. Случаются же моменты?

– Старый веник, значит?

– Теперь уж да. Раньше-то ничего был, почти гожий и опять-таки не из простых, из инженеров, начитанный, было о чем и поговорить. То есть это он все говорил, а я слушала, рот разиня. А теперь у него со способностями к этому делу совсем никак – без водки, а с водкой – на разговоры развозит, на умственное дрочилово. До интимностей доходит редко, вперед засыпает, но пусть уж так, чем прямо на мне. Вот когда убить готова! А для философских разговоров я ему глупа вдруг стала, потому что женщина. Раньше-то он не знал, что я женщина, люди добрые! Можно подумать, скрывала я от него такое постыдное обстоятельство! – развела руками Людмила. – И теперь он, обманутый бедняжка, и собирает ООА в зале, что ни день.

– Что за ООА? – изумился Юра. – Акционерное общество задом наперед? – Газеты он иногда читал, заходя в библиотеку, и знал, что теперь все на свете акционируется, растаскивается по кусочкам.

– Акционерное! Как бы не так! Общество оголтелых алкашей, – язвительно перевела Людмила, – и женоненавистников, потому как при каждом паразите недовольная недотисканная баба, которая пилит, злится и гоняет, едва увидит глаза налитые. А когда такое было, чтоб у этих да не налитые? Никогда такого не было. А ну их! Юрочка…

– Что?

– Возьми меня замуж. Вот прямо завтра. Тебе ведь жениться-то не запрещено по закону, нет? Я теперь угомонилась с гулянками. Раньше много пила и колобродила от горя, чтобы забыться после той истории с Витюшей да с твоей женитьбой, а теперь так – редко дышу, ни жива ни мертва. И от вина никакой утехи не стало, и настоящей мужской ласки не сыщешь. Здесь одни алкаши, да старичье, да школьнички-переростки зеленомордые под подол заглянуть норовят, а потом по кустам спускают из своего сопливого, на большее их не хватает, куда уж. А жить-то хочется, и в любви жить. Возьми меня замуж, Юрочка, очень тебя прошу.

– Возьму, – сказал Юра и сам себе поверил. – Возьму, если сейчас же меня накормишь. Я сюда, вообще-то, поесть пришел, а не любовь крутить и не жениться, – улыбнулся он. – Но раз такова цена…

– Господи! Накормлю, Юрочка. Там у девок пюре осталось в кастрюле, не все домой унесли, но пюре у нас теперь из порошка, непонятное. Еще сосиски покрошу в пюре. Сосиски тоже непонятные, импортные, пластмассовые какие-то, но яйцом залью, в электрическую печку суну, и будет тебе запеканка съедобная. Целая миска. И свежего хлеба, и компота яблочного… Или кофе? У меня своя банка растворимого, не разворованная. Кексы, правда, позавчерашние, для проезжающих. Они все метут. Ну, пойдем в зал. Ты там на дурацкие разговоры не обращай внимания. Евгеша, веник-то мой поганый, метет языком, треплется, пьяненький, а мужики ничего не понимают, но поддакивают и дружненько опрокидывают. Ненавижу… Юрочка? Хочу за тебя. Правда, возьмешь?

– Обещаю.

Их довольно долгого отсутствия, казалось, не заметили. Людмила усадила Юру за столик, что поближе к буфету, и зашмыгала туда-сюда, хлопоча. В ней будто прибавилось живого тепла и блеска, и даже дурно выкрашенные волосы засияли по-новому – жаркой красной медью. Жар этот был столь силен, что его спиной почувствовал названный Евгеша, «старый веник», и раздражился, не отдавая себе отчета о причине раздражения. И захотелось ему Милку, ненасытную кошку, пошпынять, подразнить, но тонко, по-ученому, как бы издалека.

– Во-от, глядите! Грядет баба! Женщ-щщна! – начал он, скашивая пьяный глаз на Людмилу. – Скажите мне, дрр-зья, – продолжил он, сначала запинаясь, а потом разошелся и вещал уже патетически, – что может женщина протриво… мгм… про-ти-во-п-ссставить безупречной логике, непррр… не-о-про-вержимым аргументам и блестящим примерам? Что она может противопоставить? Только непристойные и нелепые выкрутасы вкупе с пустыми попреками, больше сходными с нечленораздельным и похотливым кошачьим мяуканьем, нежели с разумными человеческими речами!

– Кто бы говорил про разумные речи! – не выдержав, фыркнула Людмила. – Куда уж вам понять женщину разбодяженными мозгами? Или душонками вашими? Да и какая у вас душонка? Так, шарик надувной с пищалкой – воздух выходит, он и пищит свое мнение о всяком о разном. И пищит, и пищит – никого не слушает, пока пищалку не заткнешь или сам не сдуется.

– Это о чем же она говорит, товарищи?! – взревел Евге-ша, обращаясь к собутыльникам. – Что-то непонятное приличному человеку. Что-то бессвязное и бессмысленное.

– Где ж тебе понять, – фыркнула Людмила. – И вообще… Мы с разных планет, Евгеша.

– О! А я-то все смотрю… Я-то все смотрю: ты на гуманоида не больно-то похожа, – сострил паразит Евгеша. – Потому молчи и слушай, что великий человеческий разум говорит. Но сначала… за нас, гуманоидов! – поднял он стакан и продолжил под одобрительное и сонное хрюканье аудитории: – Понять женщину! Понять женщину невозможно по вышеизложенным причинам. И еще. Женщина – инструмент, это я вам как инженер-механик говорю. Женщина – инструмент. При обращении с любым инструментом нужен навык, сугубая привычка. Женщину понимать не надо, к ней надо привыкнуть и привычно пользоваться.

– Да, как же! Научитесь вы пользоваться, дождешься! – насмехалась Людмила. Насмехалась, но не забывала пламенно оглядывать Юру, выставив перед ним горячую, только из духовки, стеклянную миску с едой. – Вам бы микроскопом гвозди забивать, а в рояль пустую тару складывать…

– Умолкни, инструмент неразумный! – пристукнул по столу Евгеша и обернулся к собутыльникам: – Надобно вам заметить, друзья, что с позиции инструмента действия его хозяина могут выглядеть сомнительно…

– А и чур с ним, – весело захрюкал один из «оголтелых алкашей», – лишь бы на производительность не влияло.

– А как там у тебя с производительностью-то, Колян? «Инструмент» еще по рукам не пошел? – ехидничала Людмила. – Нюрка твоя еще на сторону не бегает за производительностью?

– Язва, – хрюкнул Колян. – Язва и язык твой поганый. Ты, Евгеша, вставь своей бабе фитиля.

– Неужто вставишь, Евгеша? – ерничала Людмила и все оглядывалась на Юру, подмигивала, чтобы, не дай бог, не принял всерьез острых разговорчиков и не сбежал. Но остановиться и помолчать у нее не получалось. Она словно на сцене выступала. – Неужто и на моей улице праздник будет?

– Во-от! – потрясал указательным пальцем Евгеша. – Во-от! Убогое создание! Одно на уме! Чуть что, уж хвост оттопырен. Правы были братья наши во Христе Яков Шпренгер и Генрих Крамер, когда свидетельствовали: «Нами установлено (после точной проверки материала), что женщины имеют недостатки как в душе, так и в теле». Уж они-то знали все об этих ведьмах. И написали книгу всех времен и народов под названием «Молот ведьм». Молотить их, плющить… Милка, собирай по кастрюлям, по буфету, что осталось, и тащи домой. Я следом пойду, устал что-то…

Людмила оглянулась на Юру, и, только что боевая и языкастая, словно ушки прижала в униженной мольбе, вся – вопрос.

– Она-то пойдет домой, – внятно сказал Юра. – Ты же, Евгеша, пойдешь кино крутить в Дом культуры, пока не уволили. Пойдешь. Крутить. Кино. А то тебе Колянова Нюрка обещала уши пооборвать или еще что. Скучно женщине: ни Коляна, ни кино. А Людмилу я провожу, и ты у нее появляться не смей. Она моя невеста, и скоро мы поженимся.

– Дела-а, – нарушил воцарившуюся после Юриного заявления тишину Колян. – Наших бьют.

– Разврат, – постановил Евгеша и зажал в кулаке недопитую бутылку. – Пойдем выйдем, – обратился он к Юре.

– Уверен? – спросил Юра.

Евгеша уверен не был. Отнюдь. Прочие заерзали, вроде бы готовясь к атаке, но так и не сподобились, убоявшись Юриной готовности сражаться. Кому охота по ушам получать за чужую-то бабу?

Но на том конфликт и заглох. Людмилин Евгеша-кино-механик был супружески низложен, изгнан, и дух его из квартиры выведен тщательным проветриванием и влажной уборкой с хлором, а поношения и сплетни, которые он распускал по поселку, приходилось, что поделаешь, терпеть. Однажды, по распитии какого-то пойла, начиненного не иначе как героином, науськанный членами ООА Евгеша предпринял довольно агрессивную и даже вооруженную (кочергой) попытку вновь утвердиться у Людмилы. Не за какой-либо надобностью, а из принципа. Но Юра, прознав о Евгешиных намерениях от сочувствующей Нюрки, попытку Евгеши жестко пресек, и чуть было не вышла ему, осужденному, неприятность, так как Евгеша куролесил по поселку, демонстрируя всем следы насилия, учиненного Юрой, то бишь синяк на скуле.

О прочих телесных повреждениях Евгеша сообщал, что освидетельствованы они в приличном обществе быть не могут, а потому останутся, конечно же, вехой его мученичества, но – легендарной, не подтвержденной документально. При этом он (когда не забывал) подчеркнуто демонстрировал раскоряченную походку и приставал что ни день к менту Липскому, требуя, чтобы Юру «за членовредительство» посадили в тюрьму и заточили в кандалы. Устные заявления Липский игнорировал, а письменно заявлять Евгеша боялся. Потому что, где заявление, там и следствие, где следствие, там и суд. Суда же Евгеша не хотел, по суду его в свое время выслали за сто первый километр, чтобы он своей пьяной образиной не порочил светлый образ Москвы перед иностранными посетителями ресторана гостиницы «Россия», где он имел обыкновение гулять с гостиничными девками, когда был при «капусте». Воспоминания о суде были неприятные, и он отвязался наконец. Впрочем, сделал попытку громогласно злословить и клеветать в общественном месте, в Доме культуры, перед киносеансом, воспользовавшись служебным положением, но был освистан публикой, которая жаждала голливудского боевика, а не подробностей семейной драмы местного значения.

Через два месяца после подачи заявления о намерении заключить законный брак, как положено, Людмила и Юрий расписались в поселковом совете. Свидетелем присутствовал начальник зоны Тимур Семенович Куштан. Свадебным подарком Юре стало постановление о его досрочном освобождении в связи с амнистией по непонятным делам, подобным Юриному. Семеныч, надо сказать, хлопотал, иначе Юре воля могла бы и не выйти.

– Я слишком долго пробыл в этих местах, – сказал Юра Людмиле через несколько дней, когда формальности с освобождением были позади, – глаза б мои не смотрели на вышки, даже издали. Здесь у меня никаких долгов нет. Поедем-ка, Людмила, в Генералово.

– В Генералово? – обомлела Людмила. – Я уж и забыла о нем.

– У меня там отец и бабушка, живы еще.

– Нина Ивановна? Как я ее боялась! Она меня гоняла, называла свистухой, шалавой и не подпускала к тебе.

– Куда уж ей теперь тебя гонять. Поехали. Попытаемся. Я ведь и там могу учительствовать по матушкиным стопам. По пути, в Москве, хотел бы я встретиться с Виктором. У меня к нему вопросы есть. А потом…

– К Витюше?! Вопросы?! Что ты, Юрочка! Если обо мне, махни рукой! Уж все забыто, все обиды. Да и сама я виновата, дура была молоденькая. Я тебе зря все рассказала. Вопросы! Юрочка, Витюшу по телевизору как-то показывали, уж года два назад, я его узнала. Он взлетел теперь. А раз взлетел, значит, есть у него своя банда – такие теперь времена. Ты к нему и не подберешься, Юрочка. А если и подберешься, тебя или убьют, или опять посадят. Если я тебя потеряю, жизнь моя кончена. Юрочка! Уж лучше мы с тобой… В Генералово?

– Пока в Генералово. Хорошо. А там видно будет… Надо нам с тобой начинать сначала. От истоков.

– Полностью с тобой согласна, Юрочка, – улыбнулась Людмила. «О господи, от истоков», – подумала она и уткнулась мужу в плечо, чтобы не заметил страха и тоски в глазах. В Генералово, что в могилу, обмирала она. Что за судьба такая? Что за жизнь? Чертово колесо, все по кругу и все норовит снести на обочину. И нет уже никаких силушек удержаться поближе к центру жестокой круговерти. Канава впереди, сточная канава…

Моя благоверная, за исключением тех моментов, когда она звездила на телевидении, всегда носила мину кротости и смирения, отнюдь не украшавшую ее. Ей, бледнолицей и слабоволосой шатенке с подвернутыми у шеи «полудлинными» хвостиками, на мой взгляд, больше пошел бы макияж в жестком стиле «вамп», вызывающе короткая стрижка и циническая улыбка, притаившаяся в уголках губ. Глядя на ее фигуру, я всегда испытывал желание присоветовать моей дражайшей epouse[3] кое-что по поводу ее туалетов. Я полагал, что ей следовало бы предпочесть этакие ниспадающие балахоны, яркие, блестящие и подлиннее, или же экзотические брючные варианты, а не подстреленные юбчонки и трикотажные кофтюльки в обтяжку, которые как нельзя лучше обнаруживают избыточную для женщины ширину плеч, выраженность ключиц и недостаточность бюста.

Если указываю на ее худобу, это еще не означает миниатюрности, так же как мина кротости и смирения не означает социальной пассивности. Была она крупной, жилистой и сильной, как пятиборка, и – в каждой-то бочке затычка. То она подписи собирает в защиту подонка, который в этом отнюдь не нуждается, то на митинг собралась – ратовать за полное и безоговорочное женское равноправие или же комментировать сие потешное мероприятие с микрофоном в руках. И комментарии ее никогда не были нелицеприятными и беспристрастными, скорее, производили впечатление агрессивных демаршей. Как только ее терпели на телевидении! Подозреваю, в качестве орудия провокации.

По свидетельствам и отзывам, которые до меня доносили с целью обидной, сопоставительной, ma epouse умна была чрезвычайно. Факультет журналистики она окончила с красным дипломом, аспирантуру одолела за полтора года и сразу же вышла в доценты. Но преподавать ей было скучно, и она угнездилась в телевизоре на одном из высокорейтинговых каналов и стала широко известна как Улисса Виолеттова. Псевдоним-с! Представьте. Однако позднее вся ее чрезвычайность объяснилась наипошлейшим образом…

…Что это я вспомнил? Ах да! Сон был. Кошмарный. Прямо тянущий кишки психологический триллер. С Улли в главной роли. Это – имя у нее. Имя, нафантазированное ее полуингерманландской maman, абсолютно не запоминаемое и длинное, словно колдовская борода, сводилось (в несколько трудных этапов) к Улли. В паспорте сокращение выглядело как Ауллика, ибо в паспортном столе побоялись, что, будь ее имя выписано полностью, не уместилось бы в строку. Я было поначалу стал называть ее Ликой, но ей не понравилась такая ординарность, так называла ее запыхавшаяся от своей изобретательности maman, и мы, поспотыкавшись языком в дебрях ее полного имени, сошлись на Улли.

Меня она называла Мэтью, или Мэт, или Маттео, или мон ами Матвей, или Вейчик, или Матьё. Какое такое Матьё?! Откуда взялось это Матьё? Матьё я особенно ненавидел. Вообще-то, по-французски «матьё» – «кусочек», если мне не изменяет память (я теперь больше по-немецки, на потребу здешним колбасникам). В своем дневнике (дневник вела, проявляя утонченность, и бросала где ни попадя, почему-то пребывая в уверенности, что мне не придет в голову туда заглянуть), так вот, в дневнике своем она начертала: «Я – самая обычная женщина, и я пытаюсь найти для себя кусочек счастья. Но кусочек желалось бы побольше, а также посвежее и ароматный».

Вряд ли я оказался «кусочком побольше и посвежее», отсюда и ее благоприобретенная мина кротости и смирения. Подозреваю, что она намного раньше меня задумалась о разводе, но, не позволяя эмоциям взять верх над интеллектом, записала, разумница: «Шило на мыло менять – только время терять. Компромисс – петляющая ниточка волшебного клубка, что точно знает направление, извилистый путь к благополучию, к большому кусочку от пирога Фортуны». Ну чтоб нам сразу не разойтись! Глядишь, избежали бы позора и я, и она.

Зачем она меня на себе женила? Я отнюдь не стремился осупруживаться, обзаводиться семьей. Мне вполне хватало самого себя и старых книг. Иногда случались женщины, но с ними я всегда ощущал себя раком на безрыбье. И непременно они давали мне это понять после всех моих трудов каторжных на их взалкавшей ниве. Никакой благодарности. Торопливые утренние сборы, презрительный взгляд на мой гульфик, всегда, кстати, прилично застегнутый, еще более презрительный – на мои книги. При чем тут мои книги, господа? Женщин невозможно понять.

Но Улли мною восторгалась не скрываясь, более того – напоказ, что льстило мне, юнцу с весьма и весьма заниженной самооценкой, поскольку мною никто и никогда не восторгался. И я попался, поплыл на волне довольства собой. Я загнал Вальке Московцеву дурно переведенный в девятнадцатом веке «Трактат о доказательствах задач алгебры и алмукабалы» Омара Хайяма, и он с пьяных глаз не заметил, что это нарочно и не без мастерства растрепанная современная ротапринтная копия, выполненная на плохой желтой бумаге, а не издание столетней давности. Продал я «Трактат», рискуя в очередной раз быть отлученным от Закромов, и пригласил Улли в «Прагу», Арбат, дом номер два, если кто ухитрился позабыть это прославленное место. Я читал ей по случаю стихи Маяковского из рекламных:

Здоровье и радость – высшие блага,

В столовой «Моссельпрома» —

Бывшая «Прага».

Там весело, чисто, светло

И уютно,

Обеды вкусны, пиво

Не мутно.

Пиво тут ни при чем, не пью я пива, но после двух-трех бокалов «Советского шампанского» стихи читал громко и не без артистизма, так, что за недалеким столиком раздались аплодисменты. Я обернулся, чтобы поклониться, и увидел, что там приветствует меня поднятием бокалов небезызвестная мне мистуловская семейная компания и обворожительный Юра Мареев в том числе, о котором было известно, что он, увы, вот-вот женится на Юлии Мистуловой, на одной из самых интересных (во всех смыслах) московских невест.

Все мои сверстники тогда женились один за другим, и мареевская свадьба, ставшая последней каплей, подвигла и меня на матримониальное мероприятие. Я, дубина стоеросовая, тут же, во хмелю, сделал предложение Улли. И получил немедленное согласие, подкрепленное восторженным поцелуем… На что я ей сдался, «ароматный кусочек»?!

Она потом объяснила-таки, что во мне нашла. Оказывается, я, по ее мнению новоявленной феминистки, понимал женщин. Одно это мое качество перевешивало все недостатки: и внешнюю невзрачность, и бытовую неприспособленность, и… Н-не будем об этом. Но как она ошибалась! Однако не мог же я ей заявить, что, по моему глубокому убеждению, основанному на интимном опыте, поведение существ женского пола недоступно пониманию. Все, чему я научился, – это не понимать, а делать понимающий вид, в целях самосохранения, дабы не понести морального ущерба. Кроме того, я никогда не говорю о женщинах и, если меня пытают о своих приятельницах любопытные кошки, мычу невразумительное, напуская на лицо постное выражение. Будьте уверены, любопытные кошки мой постный вид истолкуют так, как их больше устраивает, и я опять схожу за понимающего душку-Матвейчика.

…И оженился я, мальчоночка. Зачем? Зачем, спрошу еще раз? И еще сто раз – зачем?!! Улли, как я ее помню, все носилась валькирией и постоянно с чем-то боролась, и в недрах семьи, и вне ее. Кухня моя потому представляла собою жалкое зрелище, впрочем, для меня, молодого интеллектуала, вполне привычное. Так мы сосуществовали года три-четыре. Затем ее maman, жаждавшая внуков, но так и не получившая их, отправила нас в какой-то хренов центр для медицинского освидетельствования. Тупости, бестактности, дурной напористости и глупости женской нет предела! Нет предела, я говорю!

После ряда, мягко сказать, нескромных процедур, которым мы подверглись, меня пригласили для беседы. И объявили, что со мною-то все понятно и ничего особенного я собою не представляю. Но женат я на некоем нестандартном существе, может быть и женщине, если судить по внешним признакам и особенностям экстатических чувствований при половом сближении, но, скорее, все-таки на мужчине – по биологической сути. Гром небесный!

Впоследствии-то, поразмыслив, я, с оглядкой на свои тайные склонности, осознал, почему все же выдерживал семейную жизнь целых четыре года и не был холоден на супружеском ложе, обращаясь в сатира не реже двух раз в неделю. Но не буду отвлекаться.

Мутация, которую обнаружили у моей epouse, называлась тестикулярной феминизацией, или синдромом Морриса. Это такая генетическая шалость, которая, мне сообщили, встречается не так уж редко. Передается это подобно гемофилии – от матери к сыну. К сыну, заметим. А шалость в том, что периферические ткани тела при вышеназванном отклонении не способны распознавать мужские гормоны, но женские-то способны! Поэтому еще в материнской утробе складывается внешность, ничем не отличимая от женской.

Имеется какой-никакой бюст, всяко отличный от мужского, и все прочее, нижерасположенное. И даже существует потаенная норка для мужского зверька, о чем, увы мне, свидетельствую, краснея. Но нет как нет матки. Зато сокрыты в нижней части живота семенные железы, работающие как часы. И вся Уллина валькириева активность, физическая сила и острый (кстати, до сих пор сомневаюсь) ум объясняются тем, что у таких созданий необыкновенно высок уровень мужских гормонов, благотворно влияющих на жизнедеятельность. Они же, гормоны-то мужские, не выбрасываются по случаю во множестве, вдруг, фонтанчиком! Для этого нет телесного приспособления, что имеется у всех мужчин.

Таким вот образом подтверждается вывод мыслителей о том, что женщина есть враг человеческий, который питается силами человека и разумом его. И сколь сильны духом, разумом и телом иные истинные анахореты, сохраняющие при себе продукты деятельности половых желез! И сколь совершенны, приходится признать, существа, подобные Улли. Природа прощает им даже эгоистическую, противу всяких правил, неспособность к продолжению рода, оставляя при этом приятную, могущую быть удовлетворенной, похоть. А для продолжения рода человеческого существуют низшие, разнополые, способные иногда родить и андрогина.

Андрогин, Платоново мечтание! О, алхимия любви. В представлениях алхимиков, а они мыслили образами, андрогин – сцепление двух основ – горючей и летучей, «сульфура» и «меркунуса», серы и ртути, мужского и женского. После очищения философским камнем соединение горючего и летучего являет собою идеальную, высшую целостность. Кто-то из великих алхимиков, я подозреваю, запустил-таки в мир тварный пламенный комочек, полуматериальную идею-зародыш андрогина. Гермес Трисмегист? Агрикола? Вилланова, который считал ртуть зародышевой жидкостью всех металлов? Святой Доминик? Иоганн Баптист Ван Гельмонт, который не зря же назвал своего сына Меркурием? Ньютон? Граф Сен-Жермен? Но что-то того… занесло меня… Не туда куда-то. Тем не менее андрогина вывести все честнее, чем…

Между прочим, к разговору о женщинах как о врагах человеческих. Женщина и создана-то была вероломно. Помнится, Ветхий Завет свидетельствует: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его и закрыл то место плотью». Вот так, во сне у беззащитного отъято было ребро. Вероломство и стало женской сутью. Женщине лишь бы насладиться, лишив человека и сил, и высокоумства. И это неоспоримо.

И опять мысли мои о Москве, и не извести их, сколь ни тужься. О, город-женщина! Скольких ты вероломно заманила и поглотила безвозвратно, скольких испила, скольких иссушила! Сколько ребер утрамбовано в основании твоем, кичливая! Прорва! Прорва! Скольких извергла демонов из утробы своей! Скольких простецов предала на позор! Гордись.

Были два монастыря в старой Москве. Когда были, в предании, больше похожем на анекдот, не сказано. Были два монастыря, мирно соседствующих, – мужской и женский. И вдруг заметил пономарь с высокой колокольни: стала оседать земля в направлении от женского монастыря к мужскому и в направлении от мужского к женскому. Так и оседала, так и оседала – двумя ровными, будто стремящимися навстречу друг другу, канавами. Это обваливался подземный ход, который рыли в страстном стремлении монахи и монашки, и отнюдь не в страстном стремлении совместно предаваться богомыслию и молитвословию, а не выдержав плотских ограничений. Неверная московская земля, и сама грешная, предала греховодников, обнаружив ход.

Между прочим, лаз, который выточили монашки, оказался не в пример длиннее, чем тот, над которым трудились монахи. И вряд ли решающим обстоятельством стало здесь женское трудолюбие и кропотливость. Страсть рыла норы, скажу я. Кто более вожделел получить недостающее, тот и вырыл более. Или, кто знает, была… был… было среди монашек мощное, неутомимое в стремлениях существо, подобное Улли, и, смелее предположу, не одно.

Улли, ma epouse… Нет, я не любил, не дорожил ею. Я ею раздражался и утомлялся сверх всякой меры. И сердце не сжимается, когда вспоминаю ее… Но и вспоминаю редко. Что не мешает ей иногда являться ко мне в кошмарных снах, дабы напомнить о себе. Зачем, хотел бы я знать? Насколько я осведомлен, Улли нынче процветает. Не где-нибудь, а в городе Париже. Сменила имидж на готический, не иначе вняв моим пожеланиям, и вот уже ряд лет состоит в браке с гермафродиткой-супермоделью. Сладкая парочка, если не врет глянцевая хроника, вполне счастлива и подумывает о том, не взять ли на воспитание двуполого младенца.

Почти сразу же после того, как выяснилось, что представляет собою ma epouse на самом деле, чередой последовали все эти неприятности, окончившиеся моим лечением, и – развод. Она… Вернее, он… Нет, оно, Улли! Оно стеснялось и комплексовало, но, разумеется, не более, чем способны комплексовать занятые эпохальными свершениями валькирии. Никаких вам проявлений истерии, комплекса вины или суицидальных стремлений, даже, по-моему, подсознательных, которые, наукой доказано, есть абсолютно у всех.

И развод после моего пребывания в сумасшедшем доме, которое послужило поводом, инициировало оно, а не я, как некоторые, незаконным образом собирающие досье в целях шантажа, полагали. Я, разумеется, стремился к одиночеству, видеть никого не желал, но воля моя тогда была слишком подавлена душевредными зельями, которыми меня потчевали в доме скорби. Поэтому я, еле ноги переставлявший, все норовил прилечь и забыться и не способен был самостоятельно предпринимать какие-то шаги, чисто физически не способен.

И опять скажу – не понимаю женщин! Когда меня повели разводиться, maman моей… моего epouse смотрела на меня злобно до крайности, чуть клыки не обнажала, желая зарезать, как волк ягненка, будто бы я виноват во врожденных странностях ее дочери, то есть сына, то есть… этого сокровища Улли.

* * *

Сплошные розы и без шипов, как выразилась Елена Львовна. Точнее и не скажешь. Таким представлялось Юлии ее нынешнее существование. Муж на зависть знакомым дамочкам, прелестный ребенок, достаток, долларовый счет, иностранный автомобиль, радиотелефон – новомодная забава, быстро ставшая необходимостью, связи с влиятельной верхушкой. Светские приемы, бриллианты и туалеты «от кутюр». Глянцевая светская популярность. Светский образ мыслей. Все, чего ей недоставало в африканской ссылке. Работать в наступившие времена никто не заставлял, тунеядствуй всласть. Если не возникает проблем с жизнеобеспечением, принудительный труд не грозит. Впрочем, если и возникнет… Но с чего бы? Сплошные розы без шипов. Мало того, еще и розовое масло, душное и приторное до дурноты, и скользкое, маскирующее жизненные шероховатости. Что… что пугало.

Юлия с детства умела подать себя светской публике, но детство кончилось, а обновленный бомонд далеко не всегда представлялся ей комильфотным. Не потому, что было в ней ханжеское, а и впрямь. А и впрямь, случалось, тем самым розовым маслом умащивали грязные ноги.

Виктору же все было трын-трава. Преуспевал он везде: и в крупном банке, где служил теперь, обеспечивая международные связи, и на балу, и в пиру, и в миру был желанным. Был мило насмешлив, не по-тяжелому циничен, флиртовал с блеском, умея не оставлять ни надежд, ни обиды, протекций будто бы и не искал, они сами находили его. Словно заговорен был на удачу. Или подписал с кем договор известными чернилами – так шутили и доброжелатели его, и завистники. Но удачливость всегда представляется мистической, и стоит ли злословить бездоказательно, если все хорошо? Все хорошо и прекрасно. Вот только дома с некоторых пор…

С некоторых пор за взглядом его голубым Юлии виделась ледяная пустота, то ли пугающий, то ли испуганный вакуум. Она поднимала брови, смотрела пристально в глаза мужа и спрашивала:

– Тяжелый день?

– Не иронизируй, – отвечал он, хотя Юлии казалось, что иронию упрятала она глубже некуда. – Это неумно, Юля, так выдавать себя. Твой папочка не учил ли тебя сдержанности во всех обстоятельствах? Безопасности ради. Ты нарываешься, моя ненаглядная.

– Угрожаешь?

– Господи, нет! Напоминаю. Учу. Ты слишком горяча, чтобы играть достоверно. Поэтому лучше сдерживайся.

Всегда и везде, на любой сцене, иначе забросают тухлыми помидорами. Или огребешь воз дерьма. Это в лучшем случае.

– А… в худшем, мой учитель?

– Я же тебя просил. Не иронизируй. В худшем, Юля, ты просто исчезнешь бесследно. Как многие неугодные исчезают теперь. Хорошо, если безболезненно. Была, и нет тебя. И вообще, ты всем нам показалась. Видение такое было многолетнее. Очаровательное.

– Значит, все-таки угрожаешь.

– Сколько можно это утверждать? У тебя паранойя. Тебя к ребенку нельзя подпускать. Мало ли – приступ буйного помешательства, – прикрывал глаза Виктор и сжимал губы до проволочности.

– Это подло, Виктор! – свирепела Юлия. – Левка при чем?

– Ни при чем, конечно. Я разве что-то говорил такое? Просто я за него беспокоюсь. Отец я или нет?

– Ты… сомневаешься?

– Опять ирония? Хорошо, прощу еще раз. И отвечу: разреши счесть твой вопрос риторическим.

– Виктор! Ладно… Я понимаю: настроение. Депрессия. Стресс. Нервная работа. Танцы на острие ножа. Светская патока бочками. Тебе нужно над кем-нибудь поизгаляться, чтобы не принимать рвотное. Тебе нужно кого-то отмолотить, а я самая наилучшая боксерская груша. Тебе нужно снова возлюбить себя и для этого унизить того, кто рядом.

– Все-все-все! С больной головы на здоровую. И снова ирония. Засунь ее себе… – Виктор бледнел, лоб его покрывался капельками пота, руки начинали подрагивать, дыхание становилось частым и неглубоким. – Извини. Сказка про белого бычка. Я устал повторять. И мне пора подлечиться.

Виктор шел в ванную и доставал шприц из запирающегося ящичка. Наркотик, впрочем, был не из тяжелых и позволял балансировать на грани. Ему подобрали такой – взамен прежнего, и аккуратно, в счет оплаты его услуг, поставляли с тех пор, когда он в один страшный момент понял, что перед ним пропасть. Пропасть, и если он шагнет туда, то все было напрасным – и долгая на черной зависти замешанная любовь его, и победное торжество. И нежность, щемящая, желанная, никогда не испытанная до роковой встречи, но убийственная для него, потому что инородна ему, как наркотик.

Юлия, в общем, верила, что колет он себе нечто инсулиноподобное, купирующее развитие диабета, который, как он объяснил, обнаружился у него пару лет назад. Тогда Виктор, действительно, выглядел нелучшим образом, просто страшен был, и настолько, что пугал своим видом пятилетнего Левку. Юлия настояла на медицинском обследовании, и Виктор солгал, что у него диабет.

Она поверила – симптомы были похожи, если не врал медицинский справочник. Бледность, быстрая утомляемость, раздражительность, сердцебиение, жажда. Еще что-то, чего и в помине у него не было, а было нечто другое, но делалась оговорка, что симптомы могут проявляться с индивидуальными отклонениями. А результаты лечения были налицо, буквально через несколько минут после инъекции к ней возвращался тот самый Демон, который возжег ее страсть, помог ей воспрянуть, истомившейся в повседневности, поманил за собой, и она пошла без оглядки, предав.

В последнее время, однако, Юлия, раньше делавшая скидку на болезнь, перестала с сочувствием относиться к злым настроениям мужа, от которых страдала. Ей теперь представлялось, что болезненное состояние объясняется лишь тем, что выявляется его жестокая истинная сущность. Когда ему плохо, он не в силах удерживать маску. И если любит еще ее, то любит так, как любят больные люди свое страдание. От которого невозможно избавиться, и приходится любить наперекор, чтобы не умереть прежде времени.

– Чудовище где? – спросил повеселевший Виктор, выйдя из ванной. – На теннисе или в бассейне?

– На рисовании сегодня, – сдавленно ответила Юлия. Она волновалась, трепетала, потому что знала, что последует сейчас. И предвкушала наслаждение, презирая себя за это.

– Долго еще ему?

– Через час поеду за ним.

– Придется ограничиться часом. Иди ко мне.

Юлька сбрасывала домашний халатик и покрывалась мурашками в цепких объятиях Виктора.

– Какой там час! – улыбалась она. – Мне еще приводить себя в порядок, одеваться, краситься заново. – Улыбка у Юлии дрожала.

– Так и быть. Пятьдесят минут, – весело отвечал Виктор, – но не меньше, учти. Я соскучился за день. Нет, кажется, уже за три… А тебе только бы пускать отравленные стрелы. Юля… Я люблю тебя, моя девочка. Моя…

Хорошо одно – он часто отбывал в командировки. В дальние и многодневные, за границу. И Юлия никогда не просила взять ее с собой. Когда она оставалась одна, ей не за что было себя упрекать, и она успокаивалась, приходила в себя, раскрывалась навстречу жизни. Левушка отлично чувствовал это.

* * *

Левка рисовал самозабвенно. Рисовал в детской студии, а также почти все свое свободное время, и ничего-то ему на свете больше не было нужно: ни теннис, ни плавание, ни тем более эти дурацкие бальные танцы с тонконогими воображулями, на которые его принялись было водить по воскресеньям Но он восстал. Ничего такого ему не нужно было. Нужна была разве что бабушка, безотказная и беспринципная потатчица всем его капризам. И мама еще нужна – в неразделимую собственность, потому что был он пока мал, хоть и школьник-второклашка, мечтательный двоечник. Неряха со свисающим из брюк хвостом рубашки, перепачканным акварелью, и с длинноватыми, чуть волнистыми темными волосами, которые дозволялось подстригать только за крупную взятку, и только маме, несмотря на то что парикмахером она была никаким. Она и со своими-то волосами никогда не могла самостоятельно справиться и в детстве «ходила лахудрой». Так бабушка сообщала по секрету.

С папой было сложнее. Папа представлялся Левке красивым, вежливым, но безглазым шахматным королем, которого как ни повернешь, взгляда не уловишь. Маленьким Левка все ходил вокруг папы, заплетая шаги, пытался понять, где же у него глаза, но папа успешно их прятал.

Научившись читать к пяти годам, Левка тащил с полок книги самые неподходящие. Не «Козу-дерезу» и «Трех медведей», а «Искусство управления автомобилем», не «Красную Шапочку», а «Госпожу Бовари» или «Красное и черное», даже и без картинок. Непонятные книжки, так что с того? Книжки же, с разными словами, ловко подобранными одно к другому. К тому же не всегда и непонятные, поскольку запросто можно было нарисовать картинку к почти каждой фразе.

– Мам, а папа у нас Вий? – спросил как-то Левка.

– Ах ты, мой умница! – восхитилась бабушка Елена Львовна, по обыкновению вовремя оказавшаяся рядом. – Гоголя читал! – добавила она, воровски взглянув на маму, и уткнулась в зеркальце, проверить, как нарисованы губы и не блестит ли нос неприличным образом.

– Левка, что за идея?! – возмутилась Юлия.

Левка не стал комментировать идею, пожал плечами и успокоился с изысканиями. Не Вий так не Вий. К тому же все говорят, что похож папа на какого-то демона Рубеля, начитанному Левке, однако же, до сих пор неизвестного. Демоны демонами, а из художников Левка помнил только довольно противного и скучного Илью Ефимовича Репина, которого почитала детсадовская воспиталка Анна Николаевна, и Анри Матисса, виденного в музее, гораздо более близкого и понятного, который рисовал яркими красками не хуже самого Левки, но на слишком больших полотнах и немножко не так, почти совсем без подробностей. Левка же любил иногда прорисовать все, вплоть до точек на радужке глаза, если рисовал портрет, вплоть до трещинок на тротуаре и сколов штукатурки, если рисовал Москву. И все эти точки, штрихи, линии, трещинки двигались, сталкивались, ползли и летели.

Но как же нарисовать-то папу, если тот не смотрит? С закрытыми глазами? Что за портрет? Не бывает таких портретов, чтобы глаза закрыты. Пришлось изворачиваться, решая сложную художественную задачу, и папа вышел косоглазый. То есть не то чтобы косоглазый, но если проследить направление взгляда каждого из глаз, то пересекутся эти два направления, едва покинув плоскость листа. Чтобы оказаться в этой точке, лист нужно приблизить вплотную к своему лицу и еще немножко изогнуть, чтобы не мешал нос. Левка попробовал, и ему не понравилось, потому что портрет при этом невозможно было целиком охватить взглядом, как ни старайся, – тут сам скоро сделаешься косоглазым.

Тем не менее портрет был подарен папе на день рождения, принят с выражением благодарности, окантован и повешен на стенку. К всеобщему восхищению талантом юного художника.

– Ван Гог! – сошлись во мнении гости на папином дне рождения. – Новый Рубель! – так послышалось Левке. – Эдвард Мунк и Павел Филонов в одном лице! – что было совсем уж непонятно.

– Да нет же, – пытался деликатно объяснить тогда еще шестилетний Левка. – Это папа! А никакой не Гога и не Рубель!

Левку, назвав прелестью и лапочкой, осмеяли. Так он, во всяком случае, понял и свалил, оскорбившись, в свою комнату, к своим картинам, машинкам и плюшевому побратиму Медведику. Свалил пыхтеть и возмущаться человеческим непониманием искусства. Туда пришла мама – утешать.

– Что ты дуешься, Левка? – ерошила она ему нестриженый затылок. – Все в восторге, никто не собирался тебя обижать. Просто названы были имена знаменитых художников, которых ты не знаешь. А пора бы, между прочим, если ты сам художник. Такое сравнение тебе должно быть лестно.

– Что значит лестно?

– Ну… приятно. Приятно то, что тебя в твоем щенячьем возрасте сравнивают с великими.

– Я попросил бы, про щенячий возраст… – сварливо загудел Левка с бабушкиными интонациями.

– Хорошо, не щенячий. Пойдем-ка к гостям, маэстро. А то неудобно, мы – здесь, они – там. Хозяева должны быть любезны и обходительны, – улыбаясь, поучала Юлия, – и стараться делать так, чтобы всем было интересно и весело.

– Ты иди, мама. А я не могу делать так, чтобы всем было интересно и весело, когда мне самому неинтересно, – ворчал Левка. Он терпеть не мог сборища взрослых в доме. – И ото всех духами так противно воняет! Я расчихаюсь, и у меня будет чихотка, как у мадам Бовари.

– Чахотка к чиханию отношения не имеет, Левка. К тому же у мадам Бовари чахотки не было, она отравилась, книгочей великий. Чахотка была… А ты случайно «Даму с камелиями» не пробовал читать, поросенок?! Совсем для тебя неподходящее чтение!

– Да почему?! Что такого-то? – возмущался Левка и мутузил диванную подушку в раздражении.

– Не совсем подходящее чтение для поросят, – покачала головой Юлия. – Даже совсем неподходящее.

– Жутко скучное, я бы сказал, – басил Левка – Я и не дочитал, если тебя интересует, мамочка. Я только немножко прочитал и камелию нарисовал. Вот посмотри, – зашуршал он листами бумаги, которыми завален был его письменный стол. – Что неприличного?

Цветок был белым на темно-красном фоне, совсем без листьев. К камелии, никогда еще не виданной Левкой, цветок не имел никакого отношения и похож был скорее на водяную лилию с отогнутыми через один лепестками. В чашечке сидели немногие длинные гибкие тычинки, каждая – сама как цветок. В каждом тычиночном цветке еще цветочки, совсем мелкие. Все это отдаленно напоминало нечто геральдическое. Чьим бы гербом могло стать такое изображение? Да ничьим, на самом деле. Все себе Юлия выдумывала.

– Ну как? Похоже? – небрежно спросил Левка, скрывая тщеславную заинтересованность.

– Ни на что не похоже, – помолчав, молвила Юлия. – Ты мне подаришь эту свою камелию?

«Ты мне подаришь?» считалось высшей похвалой, и Левка расцвел, протягивая Юлии рисунок.

– Можно мне не идти к гостям? – потребовал он награды. – Я тут посижу тихонько.

– Ой, – всполошилась Юлия – я тут с тобой обо всем забыла. Сиди уж, я принесу тебе вкусненького.

– И «ппси» не забудь. По праздникам невредно, бабушка говорит. И не говори мне: «Ох уж эта бабушка!»

– Ох уж эта бабушка! – засмеялась Юлька и вслед за ней Левушка, довольный послаблением этикета.

– Мам, – вдруг спросил он. – А зачем ты на папе поженилась? То есть позамужилась.

– Вышла замуж, Левка. Зачем? Вот уж вопрос. Чтобы ты был, конечно, – лукавила Юлия.

– Ну, я есть. А дальше-то зачем? Чтобы как мадам Бовари? По-моему, все тети, то есть женщины, – выбрал он взрослое слово, – все женщины как-то так… То отрава, то чахотка. То утопленница в майскую ночь. Бабушка говорит еще, что была такая Анна Кар…

– Левка!!! Вундеркинд на мою голову! А с бабушкой мне придется серьезно поговорить! – бушевала Юлия.

– Нет уж, не надо! – испугался Левка за бабушку. – Мам, а почему ты папу выбрала этого, нашего, а не какого-то еще?

– Я не выбрала, – призналась Юлька в надежде, что сын не поймет и утешится просто задушевной интонацией, – я его намечтала. Намечтала, когда мне было тяжело. И он появился, как с луны свалился.

– Японский городовой! – непристойно выругался Левка. Настолько непристойно, насколько дозволялось ругаться дома. – Ну ты, как все они! И Маргарита с чахоткой, и мадам, и майская утопленница, и Анна Кар… Каретина, да?

Они намечтали себе дяденек, ну, мужчин, а потом… Мам, зачем женщины себе намечтывают, если заранее знают, чем все кончится? Как будто неграмотные и книжек не читают! Одна бабушка только нормальная…

– Левка! Перестань чушь нести! Что ты в этом понимаешь, поросенок? – сердилась Юлия, а потом очень важно сказала: – Такова женская натура. Объяснить это невозможно. Просто запомни на всякий пожарный.

– Уж запомню.

– Вот и отлично.

– Мам, а ты топиться в Москве-реке не будешь? – обес-покоенно спросил Левка. Все было серьезнее, чем казалось Юлии.

– Уж не буду, – в тон Левке пообещала Юлия и поспешила, в расстроенных чувствах, выскочить за дверь. – С чего бы мне-то топиться?! – сказала она с порога. – Нет у меня никакой несчастной любви! А ты, сколько тебе ни повторяй, Левка, суешь свой нос куда не надо. Я все книжки запру в большой шкаф и буду выдавать тебе только детские сказки, «Конька-горбунка», например, или сказки Пушкина… И нечего нос воротить! На самом деле ты ужасно невежественный. Так. Сейчас принесу тебе салатик с грибами, бутербродов и лимонад, и если ты уберешь со стола, то сможешь поесть. И мой тебе совет: лучше думай не о психологических особенностях женщин, это пока совсем не твоего ума дело, а о том, как будешь исправлять очередную двойку по русскому на следующей неделе.

Юлия удалилась за угощением для Левки, а он ей вслед показал язык, шмыгнул носом и скривился. На столе прибирать! Как бы не так. На столе у него скопилась масса жизненно необходимых предметов, каждый из которых мог понадобиться в любой момент. Поесть же (подумаешь, крошки!) он прекрасно мог и не убирая со стола, прямо на диване, – даже самые умные женщины не понимают простых вещей, и объяснять им замучаешься. «Почему у тебя, Лев, носок на столе?!» Потому что в нем удобно держать цветные карандаши. И перебирать их, отыскивая необходимый, прямо через носок, не вынимая, так, чтобы не закатились. «А где в таком случае второй?» Японский городовой, какая разница! Даже если и под диваном. В первом-то все равно карандаши, потому надевать не придется.

Хроника моего возвращения

– Понимаешь, Юрка, я стала бояться. Как-то проснулась ночью и поняла, что безумно боюсь уже давно, а до сих пор прятала голову в песок, трусиха-страусиха. Он сначала пристроился во Внешторге, пользуясь именем моего отца. А потом стал работать в банке, прародителем которого был Внешторг. Или банк так ловко учредили под прикрытием Внешторга, чтобы никто не вязался с крышеванием. С одной стороны, никто ничего не знал точно, с другой – никто не сомневался, что банк внешторговский, то есть крышует государство или те, кто подразумеваются под государством, прикрывая своей мощной грудью всякие неблаговидные фокусы. Очень удобно. Вполне возможно, и даже наверняка, немало отчисляли некому чиновнику в министерстве, который напускал бумажного туману. И банк получился могучим. Виктор там ведал внешними связями. Представляешь, что это означает?

– Раньше представлял бы, сейчас могу предположить, что ничего хорошего. Отмывка денег через офшоры?

– Куда ж без этого. И еще всякие популярные штучки.

– Например?

– Ну что, например? Допустим, надо переправить за рубеж чью-нибудь валютку или свою собственную, накопившуюся при «незаконном обороте денежных средств», как это называют. В девяностые, если ты помнишь, зарплату задерживали месяцами, чуть не годами. Денег не было? Как бы не так. Банки валютку скупали, ждали, когда достаточно подорожает, а потом, так и быть, выплачивали жалованье трудящимся. Получался запасец, причем даже не у банка, у лица юридического, а у частных лиц, у начальства, у банковских заправил, которые этим непосредственно занимались. Богатели мальчики на гешефтах. Запасец следовало вывезти, чтобы в случае чего не пропал, если срочно придется делать ноги. Они ведь жили как на пороховой бочке, на самом-то деле. Однако не в чемодане же вывозить!

– И как же? – спрашиваю я Юльку, замечательного такого эксперта по экономическим делам крупного криминалитета.

– А вот так же! Переводом. За границей, чаще в офшорной зоне, чтобы вышло подешевле, вполне легально открывается фирмочка… Ну, ты понимаешь.

– «Рога и копыта», или «Кузькина мать», или «Доживем до понедельника»… – предполагаю я.

– Или все сразу, что еще вероятнее. Официально занимаются эти фирмочки чаще всего бумажным посредничеством, это чтобы не нанесли рогов и копыт мешками. Так лохануться мог только наивный обаяшка Бендер. Занимаются посредничеством, но, вернее, ничем они не занимаются, ибо никому не нужны. Сидят себе тихо, не шалят, никого не трогают, никуда не встревают. При этом все организационные затраты – дешевенький крошечный офис, дешевенький компьютер и дешевенькая дура за компьютером, которая читает электронную рекламу, поступающую на адрес, да перезванивается с любовниками. И никто не может запретить этим фирмам выпускать акции, и никто никому не может запретить покупать акции этих фирм за любые деньги – было бы предложено. Акции же покупаются нашими знакомцами из банка, на счет фирмочек поступают денежки. А дальше… Понимаешь, Юрка?

– Примерно. Счета так или иначе становятся личными, это дело техники, и, скорее всего, анонимными, кодированными. Мальчики богатеют на гешефтах, как ты говоришь. Фирмочки тихо-мирно объявляют о своей кончине, и никто этого, понятно, не замечает, потому что они никому не нужны, никому не должны и им никто не должен.

– Йес! Я знала, что ты сообразительный мальчик. А еще банк спонсировал всякие выставки. Для музея организация выставки дело недешевое, а для банка такого уровня – тьфу, копейки.

Экспонаты вывозят куда-нибудь, скажем, в ту же Польшу. Вернисаж проходит вполне успешно, и никто не знает, что судьба коллекции определена заранее, что экспозиция загодя подготовлена под ограбление. И никто не виноват. Одни сделали заказ, другие спонсировали, третьи ни сном ни духом привезли и добросовестно разместили экспонаты, четвертые, заранее оплаченные, ограбили, пятые грабителей не нашли.

– Юлька, откуда ты это знаешь?

– Ловила кое-какие разговоры, обрывки фраз. Шила в мешке не утаишь. Подробностей я, конечно, не знаю, но все примерно так и есть, схема всегда одна, и если почитать криминальную хронику какую-нибудь, то все становится предельно ясно. Так же и с богатыми частными коллекциями. Снимается выставочное помещение, выставку точно так же грабят или, что скорее, находят повод задержать экспонаты на таможне по ту сторону границы. Где уж коллекция задерживается на самом деле, это вопрос. Только постепенно части коллекции, которые хранятся вроде бы на таможне, выплывают на аукционах.

– «Сотби», «Кристи»?

– Да нет, необязательно у таких проглотов, как «Сотби» или «Кристи», а так, вполне респектабельно идут с молотка то здесь, то там. Владельцу, которому по какой-то причине страшно хочется распрощаться с родными осинами, просто так никто не дал бы вывезти коллекцию из государства, чтобы продать и жить припеваючи, немного помогли за определенное вознаграждение. И он уже давно благоденствует, к примеру, в Копенгагене или даже в Буэнос-Айресе, и о нем сто лет как все забыли. Его, конечно, малость подраскулачили, но на пристойное, и даже весьма пристойное житье вполне хватает. Так вот, всеми этими штучками и занимался Виктор… Но я до последнего дня понятия не имела, что он очень богат. Думала, просто хорошо зарабатывает, хотя и не совсем законно. Если честно то совсем незаконно. Но… законно, не законно… Тогда такое творилось! Всеобщий бедлам.

– Понятно. И ты боялась. Позволь уточнить, чего конкретно. Того, что его замочат в конце концов?

– Это я бы пережила, вот те крест, Юрка! Я даже ловила себя на том, что жду этого, жду не то что с нетерпением, а с… надеждой? Не знаю, как определить. Просто ждала. Я сама себя боялась понять, а потому жила трусихой-страусихой. В общем, прежде всего, я боялась понять саму себя.

– Юлька, это достоевщина какая-то, – морщусь я и отщипываю белесый по краям листик от ближайшего растения. Если листик растереть, он хорошо пахнет. Мята… Ваниль… Немножко моря… Мы дома, на диване в «зимнем саду», и каменный фонтанчик журчит, гоняя воду по циклу. Перед нами столик, на столике белое вино, ломтики сыра, сладкий перец кружочками – Юлькино лакомство из самых любимых, остывшие тосты. Тихий вечер, мы никуда не приглашены сегодня, слава богам.

После того как появилась очередная статейка в «Цацках» с сообщением о том, что некто отравился в одном из Юлькиных ресторанов (чистой воды вранье), приглашают нас теперь несколько реже. Выдерживают карантин, говорит Юлька. Но, по-моему, мы все-таки чаще, чем необходимо, «выходим в свет». Вопреки отдельно присланным приглашениям выходим вместе. Тусу это смущает, интригует. Уши ее, не в меру любопытные, как локаторы ловят наши с Юлькой короткие диалоги. Нам же приходится выслушивать много всякой ерунды по поводу нашей семейной жизни. О нашей семейной жизни всем все известно лучше, чем нам самим. Главный вопрос, который интересует поголовно всех тусовщиков: не беременна ли еще Юлька. И не хочет ли она прибегнуть к искусственному оплодотворению – «это сейчас запросто, вы знаете?». А потом делается кесарево сечение – под наркозом, само собой, чтобы не портить фигуру (возраст все-таки) и не мучить ни себя, ни дитя.

Вопросы задаются и предложения делаются, понятно, в моем присутствии. Таковы законы долбаной тусы. Оправдываться, объясняться Юлька и не думает, потому что пошла игра, и рулетка на коленях у известной нам персоны, и оправданий Юлькиных никто не будет принимать всерьез. В противном случае игры не будет – такое разочарование!

А ко мне пристают бабы. Буквально елозят бедрами по ширинке, буквально лапают между ног, сучки! И говорят: «О-о-о!» – и закатывают глаза, как будто и впрямь нащупали нечто грандиозное, паскуды. И приглашают как-нибудь побеседовать о высоком за чашкой кофе у них на квартирке. Силиконовые буфера так и ходят, так и пружинят, когда такая сучка прижимается ко мне где-нибудь в дверном проеме.

– Юлька, этот силикон такой кошмар! Зачем они себя уродуют, объясни ты мне! Нет, в самом деле зачем? Не говори, что для красоты и чтобы повысить сексуальную привлекательность. Это арбузоподобие ужас что такое!

– Н-ну, как тебе сказать… Силикон – залог нетленности. Представляешь – раскапывают где-нибудь когда-нибудь нетленные силиконовые мощи, благоухающие «Шанелью». Ах, говорят, святая! И вот тебе – сочиняется житие и учреждается культ, все как положено.

– Их житие и так уже сочиняется. Изо дня в день в твоих любимых журналах. С культом тоже уже все в порядке.

Такие примерно беседы происходят у нас с Юлькой на «светских раутах». И слушайте, кто хотите. На доброе здоровье. Игра игрой, шулерство шулерством, но победителем в этой игре – смертельной – должен выйти я.

Однако сегодня, по счастью, мы дома. И пусть я сильно недолюбливаю наши хоромы, особенно когда остаюсь один, сегодня мы с Юлькой вместе, сидим себе на диванчике, пьем вино, обламываем сыр и ведем откровенные беседы. Что-то ее на откровенность потянуло? Боится и переживает моя девочка, неявно ищет защиты, вот и потянуло. Она даже забыла, что моих странностей она тоже опасается. Иногда случается, что я даже не помню, как попал в то или иное помещение дома, не помню, что меня гнало, ибо руки трясутся, костяшки на пальцах ободраны, я задыхаюсь, словно после драки, возбужден, взъерошен и разъярен. И, кажется, она не очень верит, что это именно я тогда, в мае, пытался убить шантажиста. Считает, что я себе навоображал, узнав о случившемся. Но разговор (и разговор мне крайне интересный) у нас сейчас не об этом. И я возвращаюсь к нему.

– Достоевщина, Юлька, – продолжаю я спокойно и снова наполняю бокалы. – За тебя! Что же все-таки происходило? Ладно, ты боялась саму себя. Но это внутреннее ощущение. Оно должно было иметь какое-то основание внешнее, если это не комплекс вины. Передо мной, уж извини. Какие-то события?

– Уж извини, о тебе я тогда не слишком думала, – отвечает она немного язвительно, что обижает меня, надо признаться. – Больше беспокоилась о Левке. А события… Одна змеища – «доброжелательница», знакомство мое с которой длилось дай бог недели две, при встрече на каком-то приеме вдруг спрашивает, гаденько так улыбаясь, шевеля раздвоенным язычком: «Вы растите ребенка самостоятельно? Без гувернанток? Героическая вы женщина. Это должно быть так тяжело, когда муж наркоман. Это дорогое удовольствие – иметь наркомана-мужа. Какие уж тут гувернантки. Они и сами-то по себе, без наркомана-мужа, разорительны, если хорошие. Но и посредственных нянек не всегда себе позволишь». Нет, ты представляешь?!

– Что же ты ответила?

– Ответила я тогда довольно резко. Мол, что за околесицу вы несете, милочка. У вас не иначе как галлюцинации. У кого это муж наркоман? Может, вы сами ширяетесь по-черному? Но, в общем, к концу отповеди я уже не сомневалась, что змеища права. Инъекции он давно уже делал не раз в день, а все три, а в последнее время в промежутках глотал таблетки из флакончика без этикетки. Говорил, что таблетками его снабжает тот самый врач-эндокринолог, к которому он обращался со своим «диабетом». Я не знала ни имени врача, ни названия препаратов. После таблеток он был возбужден, активен, подвижен, в промежутках пребывал в депрессии, становился подозрителен, зол. С годами он стал намного хуже обращаться с Левкой.

– С годами?

– С годами. Поначалу-то все было ничего, вполне прилично. Близости и взаимопонимания, правда, между ними не было никогда и доверительных отношений тоже, но так ведь нередко случается в семьях. Однако со временем, постепенно, по мере того как Левка рос, дипломатический нейтралитет сменился частыми конфликтами. Такими, знаешь, на пустом месте. Инициировал их, в основном, правду сказать, Левка. Виктор бледнел, отвечал оскорбительно и… и угрожал. Вряд ли он стал бы осуществлять свои угрозы, но наркотики… Кроме того, кто знает, насколько далеко простиралось его коварство? Я стала бояться еще и за сына. Нисколько не сомневалась, что он может посадить Левку на иглу. С ума сходила, стерегла Левку ночью, почти не спала. Все мерещилось, что Виктор крадется к Левке со шприцем. Сейчас-то я понимаю, что просто сдвинулась тогда.

– И что ты предприняла?

– Что? То самое. Тогда еще не поздно было утвердиться. Я жила на деньги мужа, а наш с мамой валютный счет в Швейцарии рос благодаря процентам. Мама от случая к случаю снимала со счета по мелочи, но начальный капитал для организации своего дела был. Все папины связи остались при мне. Кое-какие я активно поддерживала, потому что люди приятные и друзья дома, правда, в прошлом. Кое-какие связи пришлось восстанавливать, но мне, молодой, красивой и умной… И ничего смешного!

– Да не смеюсь я!

– Мне, молодой, красивой, умной, шли навстречу. Мне легко предоставили кредит, процедуру оформления провели моментально. И я начала свою деятельность рестораторши. Сначала с одного ресторанчика в самом центре на бойком местечке, потом постепенно образовалась сеть «Ларчиков», потом и кондитерские «Жюли». Сначала я всего боялась. Жутко боялась прогореть, боялась неуспеха, до обморока боялась всяких инспекций. Но мне нужно было стать самостоятельной, ты понимаешь, Юрка? Обособиться заранее и начать пристойно зарабатывать, пока… Пока…

– Пока твой муж плохо не кончил, загнулся от наркотиков, или…

– Вот именно. Но мне везло. Он, кстати, не воспринимал всерьез моей суеты. Считал, что я развлекаюсь, чтобы не беситься со скуки, в игрушки играю, но я-то училась жить самостоятельно… А потом, когда при какой-то очередной великой дележке стало ясно, что банк вот-вот засветится и его прикроют, Виктор, как это называют, «соскочил». «Соскочил» в последний момент, когда еще можно было, чтобы не потянули куда следует, и пристроился к оборонке.

– Так вот и пристроился, легко и просто?

– Ну, с военными-то он шашни давно завел, знакомился с теми, кто крутился на приемах в поисках связей. Кастовая замкнутость тогда если и не начала мешать, то заметно ограничивала возможности. Возможности выгодно продаться. А связи он к тому времени наладил широчайшие и, как я понимаю, всегда готов был выступить посредником, если это сулило выгоду.

– Всегда выигрывает посредник, при этом мало за что отвечает, особенно при известном камуфляже, так, что ли?

– Вот именно. В общем, пристроился он в очень теплое местечко, совершенно безопасное, которое по статусу своему высокому не могло быть подвергнуто ни малейшим подозрениям в чем бы то ни было неблаговидном. Даже самые робкие прокурорские поползновения пресекались на корню. В ход шла компрометация как излюбленный прием, иногда дело кончалось скоропостижной смертью, от инсульта например. Чем был вызван инсульт, оно, конечно, вопрос, но это уже мои домыслы. Ничего такого, как ты понимаешь, мне не рассказывали. Там можно было вершить великие дела, причем совершенно безнаказанно. Продажность была возведена в ранг благодетели. Виктор даже стал уравновешеннее, прекратил горстями глотать таблетки, ощутил твердую почву под ногами, а деловых качеств не терял никогда, такой верткий. И дьявольски сообразительный, дьявольски!

– Просто идеал супруга для блестящей женщины.

– Ты меня не уязвишь, потому что это правда. Идеал. Не то что некоторые. Не знаю, что меня останавливало, – я ведь могла бы при желании крутить им как хотела и жила бы вполне счастливо.

– Была б ты шлюхой, тебя бы ничто не остановило.

– И на этом спасибо, любимый.

– На здоровье. Что же было потом?

– Потом… Но я тебе рассказывала. Совершенно не хочу повторять. Мы ведь все решили, Юрочка? Раз и навсегда?

– Ты что же, спрашиваешь?

– Нет уж, ты ответь.

– Конечно, мы решили. Едем в Лондон.

– Ну, слава богу.

Конечно, мы решили. Но есть еще одно решение, которое я принял самостоятельно, втайне от Юльки. И я должен успеть осуществить мой замысел. Те, кто лишил меня моей юной московской радости, должны исчезнуть. Те, для кого скверна – среда обитания, должны исчезнуть. Тот, кто мучает мою Юльку, должен быть уничтожен наконец. Я чувствую, что он главный, и, если его не будет, морок отступит.

Иначе для чего мне было возвращаться в Москву, Юлька? Или не в Москву, а в тот неуловимый нынче город, на месте которого раньше была Москва, счастливое пространство.

…Никита Бесогон пошел трещинами, глубокими, в толщину кладки. Швивая горка ползет и дрожит под отбойными молотками. Яуза глиняно-серая и холодная, как мертвец. Москва-река равнодушна и слепа. Реклама сводит с ума. «Купите квартиру, получите бейсболку». Юлька не хочет жить в бейсболке, потому не покупает квартиру, предпочитает наш изукрашенный каземат. И вообще, пора в Лондон, какая квартира? Шпиль высотки на Котельнической, покачиваясь, месит грязно-желтые облака. Елена Львовна боится всего на свете. Мне приснилась мама в пыльной по-летнему школе, последний урок в последний майский день. Выпал снег, так буднично, так делово, словно на службу явился, и тут же раскис, брызжет грязь из-под колес автомобиля. Нет предчувствия праздника, какое бывало в детстве. Нет и не будет больше, пока я раб этой паутины.

… Я приобрел пистолет. Совершенно незаконным образом, прямо на улице. Вел машину, попал в пробку. В окошке смотрю – появляется серьезная такая физиономия. Шапка до глаз, воротник поднят до ушей. Опустил стекло. Мне предлагают купить «зауэр» с патронами и, в качестве бонуса, бесплатно протереть ветровое стекло. Конечно, я купил. При ближайшем рассмотрении оказался, правда, не «зауэр», а обшарпанный «макаров», но разницы нет, если стреляет. А стекло мне не протерли. Чего ждать от жулья?

Дубль последний

В «Повести о зачале царствующего великого града Москвы» читаю: «В лето 6666-е от Сотворения мира…». Что за дата! Всем датам дата. В ней – предопределение. До этой даты докопавши, хватаю себя за виски. «В лето 6666-е от Сотворения мира князь Юрий Владимирович ехал из Киева во Владимир к своему сыну князю Андрею Юрьевичу и наехал на те места, где ныне стоит царствующий град Москва». Вот те и наехал! Боярина Кучку за негостеприимство наказал до смерти, на холме велел поставить город мал, древян. И назвал Москвою по имени реки. Привет тебе, Мосох Иафетович, от долгорукого князя. Не перевернулся ли ты в гробу, почтенный старче?

Матвей Фиолетов. Из неопубликованного

Ох, сколько ж раз Москву ставили? Всех «наиправдивейших» сказаний и не перечислишь. И все больше лезет чертовщина.

Вот, скажем, еще князь Данило Иоаннович тоже Москву основал в лета, я так мыслю, еще языческие, хотя и встречались в те времена кое-какие миссионеры. Князь путешествовал по обыкновению всех тогдашних князей. На одном холме князь возвеселился душой – так понравилось – и хотел учредиться. Однако из близрасположенной хижины вылез некто Подон, родом римлянин, как свидетельствует летописец, и заявил князю, что ему не подобает здесь веселиться, потому что место сие есть святое, и здесь со временем «созиждут храм Божий и пребудут архиепископы».

Князь слегка огорчился, но решил не связываться с архиепископами и учредился в другом месте, где его, должно быть, приняли с распростертыми объятиями. Ну пусть с не распростертыми, но приняли.

Князя сего почитают потомком самого бога Велеса, «бесогодного и чародея, лютого в людех, бесовскими ухищрениями и мечты творя и преобразуяся во образ лютого зверя крокодела». В крокодила, м-да. И где бы вы думали основал князь Данило Иоаннович, потомок «бесогодного», свою Москву? В месте самом подходящем, в устье Яузы, где река крутила колесо мельницы.

Мельником был некто Букал, нелюдимый отшельник. Что за Букал такой? Что за прозвание? Прозвание по делам его мельничным или еще каким таинственным, о которых не к ночи бы, пусть и святой ночи. Но, с другой-то стороны, в традиции рождественской ночи отдавать дань чертовщине.

…Ночь. Здешнее Рождество. Пуховый снег, синий в ночи. Золотой свет в окошках, свечи, горячий тает воск. Веселые коняшки, высокие санки, колокольчики, каждый второй прохожий – Санта-Клаус с яблочным румянцем над приклеенной ватной бородой и в ярком колпаке. Елки в каждой витрине, искусственная елка посреди круглого катка, лампочки мигают, серебряный дождь из фольги, конфетти, девочки в коротких шубках на коньках, старомодный вальс. Горячий глинтвейн кружками, жареные колбаски, мягчайший хлеб, пуховый, как снег. Я в смирении. Грею руки о кружку. Слушаю смех. Умилиться бы, но всегда со мною грязь московская…

Букалищем именовали поток под колесом, что и крутил колесо, перебирая заросшие зеленой тиной ступицы. Букалище – место нечистое, излюбленное чертовней и водяными. «И кто бо не весть бесов, в омутах и букалищах живущих?» И мельница, стало быть, «лукавых жилище». Мельнику, хочешь не хочешь, приходилось с нечистью дружить, чтобы не огрести гадостей. Положено было мельнику приносить жертвы мокрым соседям, заключать с ними соглашения, принимать со всем почтением у себя, а также, чтобы не обижались, иногда пользоваться их гостеприимством. Мельники слыли колдунами не просто так. Перенимали ворожбу у водяных бесов. А как же иначе? С кем поведешься, от того и наберешься.

И вот потомок бесогодного Велеса великий князь Данило Иоаннович «в 6-е лето на хижине в Букалове заложи град и нарекоша имя ему Москва». Понимай как хочешь этого князя. Все одно к одному. Чародейский город, «лютый в людех» город. И вправду лютый, не для людей, для бесов учрежденный. Но люди-то где только не живут! И в пустынях, и в болотах, и при букалище. Живучее племя и плодовитое, особенно плодовитое перед мором или еще каким несчастливым событием. События боялись, но множились.

Трясения земли особенно боялись на Москве, потому что, разверзнись под ней бездонные полости, на которых стоит, и нет Москвы. Когда-то понимали природные наказания правильно, именно как наказания, и, убоявшись, вспоминали о душе. Так, кое-кто вспоминал, но хоть кое-кто. «Земля от создания укрепленная и неподвижная повелением Божиим ныне движется, от грехов наших колеблется, беззакония нашего вынести не может». А ведь многотерпеливая. Сие в тринадцатом веке писалось свидетелем землетрясения епископом владимирским Серпионом.

Через примерно двести лет летописец свидетельствовал: «В 6 час нощи тоя потрясеся град Москва, Кремль и посад весь и храми колебавшееся». Позднее, лет через тридцать, снова случился «трус в граде Москве», и рухнула церковь Пресвятой Богородицы. А неча было город закладывать на бесовском месте, скажу я, задним умом крепок.

Много раз случалось, что сами по себе начинали звонить колокола. И уж понимали, что Москву раскачивают себе на забаву бесы, заточенные в бездонных известковых полостях, а также те тысячи покойников, что были туда, в подземелья, сброшены во время чумного мора и холеры, а не погребены по христианскому обряду. Может, на забаву раскачивают, а может, наружу хотят. Кто их, бесов да неупокоенных, знает?

Еще об одном московском землетрясении свидетельствует Карамзин, но к веку девятнадцатому, прагматическому и просвещенному, уж забыли о том, что просто так, только лишь из-за тектонических случайностей, земля не качается, погреба не трескаются и провалы посреди мостовых не образуются. И если вдруг начинают раскачиваться люстры, стол с горящими свечами в шандале едет прочь от стены, а двери хлопают, никто не примет сие за предупреждающий знак, а назовут землетрясением, поудивляются и переживут.

И бесам, должно быть, стало неинтересно. Землю московскую они трясли все слабее. В двадцатом веке не землетрясения были, а недоразумения. Но, может, бесовня примеривалась, силы берегла…

* * *

– What about your summer holidays, my dear friends? – спросил Юрий Алексеевич Мареев, учитель английского языка, он же классный руководитель. Спросил в последний день перед летними каникулами, да и вообще в последний раз спросил – генераловская школа закрывалась навсегда. – What about your plans? Who wants to tell us? In English, please!

Восьмой класс сонно молчал. Муха жужжала по стеклу, измучилась жужжать и свалилась на подоконник. С тихим шуршанием упали чешуйки старой побелки с потолка и рассыпались в пыль. Заглохший сад за окном замер, словно мучился неизвестностью. Редкие облака приклеились бельмами к далекой синеве. Май в этом году был засушлив, скуп на цветение, пылил по дорогам. Генераловка обмелела, стала мутной, илистой и будто бы замерла на месте, заросла камышом по заводям, а местами – почти до середины течения, намереваясь превратиться в болото.

Диких уток развелось по камышам, и на них охотились, просто-напросто ловили большими рыбацкими сачками. Собирали и мелкие утиные яйца – пекли эту гадость. Надобности в том никакой не было, но такое появилось в Генералове поголовное увлечение. Пестрая скорлупа, косточки и серые утиные перья засыпали поселок. У пяти-шестилеток завелась мода украшать себя перьями. Собаки и кошки жрали утиные потроха и болели от утиных паразитов. Мухи, случалось, летали тучами и гудели заунывно, до зубной боли.

Генералово дичало, что ли. Заброшенных домов прибавлялось, заборы падали, их растаскивали на дрова. И везде-то крапива. Такая крапива! Вместо елок такую крапиву рубить. Только на что? Трепать на волокна и рубаху плести? Самое время юродствовать. Нет, правда что самое время учить отроков иностранному языку.

– Maybe you are going somewhere, – не унимался Юрий Алексеевич. – It's interesting to know.

– Любопытство сгубило кошку, – нахрюкал себе под нос в пробивающиеся усенки местный клоун Роберт Нелепский, Робик, дважды второгодник и сын одноклассника Юрия Алексеевича Мареева Тимона Нелепского. Робик был не в пример многим пристойно приодет папашиными стараниями, потому что неугомонный Тимон подвязался все больше в Тетерине на торговых работах и мог себе позволить покупать своему оболтусу приличное барахло.

В Генералове работы не было, колхоз давно сдох. Кто не совсем ленивый, возился со скотиной. А так кормились своей картошкой, самогонку гнали, чтоб не покупать дорогое пойло, разлитое чуть не в хрусталь, что продавалось нынче в сельпо и в ларьке у железнодорожной станции. Хлеб зачем-то запасали мешками, и он черствел – так и жевали, черствый. И еще уток ловили по камышам, да.

– Кош-ку… – скучно повторил Робик и заткнулся, поведя сонным взором. Никто даже не улыбнулся. Выходки его давно всем прискучили.

– So, – вздохнул Юрий Алексеевич и покрутил шариковую ручку меж пальцев. Скучно ему было не меньше, чем его ученикам. – So! – повторил Юрий Алексеевич и пристукнул для порядка ручкой по столу. – Are you going anywhere, children? Answer me, if you please!

– Чилдрен! – прокряхтел второгодник Робик, все-то в жизни познавший, в том числе и плотскую любовь – замечательные были кусты в школьном саду. Дебри! Джунгли! – Чилдрен! – косо ухмыльнулся он, и сарказма в его ухмылке было на тысячу рублей, не меньше. Затем он обернулся и окатил опытным плейбойским взглядом Светку Азаркину, не бог весть какую красотку, надо сказать, но дородности у девицы хоть отбавляй в четырнадцать-то лет. Светка немного покраснела, но этак горделиво, со знанием дела. Робик ей подмигнул и распустил мокрые губы. От него несло баночным пивом, напитком аристократическим по здешним понятиям. Недопитая банка стояла под партой.

– Maybe you have any dreams, – вяло настаивал Юрий Алексеевич, игнорируя антрепризу Нелепского.

Но никто не проявлял желания делиться своими мечтами. Юрий Алексеевич предполагал, что делиться, в общем, нечем. Скорее-то всего. Стремления у этих тупиц-акселератов одни – потискаться на танцах в клубе да по кустам пошастать. А в остальном – полная неопределенность. Между прочим, нет никакой гарантии, что они понимают то, о чем он их спрашивает. Коровы быстрее научатся языкам, чем эти… дети, прости господи. Первичная протоплазма, а не дети. Все без толку. На кой ляд им школа? Закрывают, к всеобщему облегчению, местную каторгу для несовершеннолетних, всем мороки меньше.

– Хорошо, – устало сказал Юрий Алексеевич, – раз никто ни о чем не мечтает и никуда не собирается… Урок окончен. Всего вам наилучшего, господа. Если есть желание, можете попрощаться с вашей альма-матер.

– Загнул по матушке, – хихикнул обнаглевший Робик. – А желание-то есть. Кое-какое, – снова обернулся он к Светке. Та, опустив глазоньки, запихивала в сумку школьные принадлежности.

Интересно, презервативы у нее из пенала не посыплются, подумал Юрий Алексеевич. И еще он подумал, что даже на зоне не был столь циничен. И еще он подумал, что превращается в мизантропа, и, слава небесам, что школу закрывают, потому что еще год, и он сделается не то что мизантропом, а маньяком, просто передушит все юное население Генераловки, чтобы не размножалась такое ничтожество. А ведь все росли у него на глазах, и тот же Робик Нелепский еще года три-четыре назад являл некоторые признаки интеллекта, пока не задавила их скороспелая самцовость.

Школа закрывалась. Зимние ураганы сдували слабое проржавевшее железо с крыши, с потолков текло, штукатурка местами осыпалась до дранки. Ветхие рамы не держали стекол, почти не осталось лепнины на фасаде – попадала. Канализация прогнила, и специфический душок разносился сквозняками по всему зданию. Паровые батареи погибли, и зимой находиться в помещении школы без тулупа и валенок представлялось ничем не оправданным авантюризмом.

Школа закрывалась. С одной стороны, туда ей и дорога, еще, глядишь, потолок на голову обвалится. Кроме того, сил больше нет долдонить и вбивать в тупые головы алкоголизированных еще в утробе созданий прописные истины. С другой стороны, что дальше-то? Работы больше нет. Летом можно отдохнуть, а дальше? Видимо, придется подаваться в Тетерин, заявляться в городской отдел образования и добиваться места школьного учителя. Добиваться, потому что у Юрия Алексеевича судимость, а в областном центре на это не станут смотреть сквозь пальцы, как здесь, в деревне, где треть, если не половина, мужиков так или иначе «причастились» – по хулиганке или за бытовые смертоубийства в состоянии тяжелого алкогольного опьянения.

В Тетерине жил отец вместе со своей железнодорожной кассиршей, которую завел в период знаменитого Ирочкиного московского отсутствия, и работал на станции «Тетерин-Перегонная», там же, где и его кассирша. Жил с тех самых пор, как Юра вернулся вместе с Людмилой, не пожелал мешать молодым.

Бабушка Нина Ивановна стала тяжела на подъем и все сидела в любимом углу, прислонясь к пристеночку, и глядела недоброй совой, не одобряя Юриного брака с «рыжей шалавой». Сидела-сидела, целый год сидела, все больше молчала, поджимала губы, вздыхала со всхлипом, вспоминала Ирочку. И часто поминала кагорцем. И померла сидя, прислонясь к пристеночку.

Теперь она лежала под железным крестиком и под розовым веночком на генераловском кладбище, и адрес ее был Третья Генеральская дорожка, участок тысяча триста сорок третий. А Ирочкин – тысяча триста сорок второй, с каменной плитой и одиноким белым ирисом – бабушки Нины изящной затеей. Между ними – бузинный куст и скамеечка. Над ними небо одно.

* * *

Вот Людмила еще… Ничего у Людмилы не вышло с истоками, правильно она чувствовала. «Рыжей шалавой» вернулась к истокам и осталась ею. Сначала она удачно пристроилась торговать в сельпо, с ходу лихо обойдя конкуренток, – место было для многих вожделенное. Но сельское начальство выбрало Людку – за внешность, улыбчивость и галантерейное обращение, и она подвизалась в лавке довольно долго и успешно. Любила Юру и приносила иногда появлявшиеся дорогие деликатесы в красивых упаковках, быстро освоив искусство торгового обмана. Юре стало тошно года через полтора, Людке тоже. Юра замкнулся, Людка стала осваивать импортный и запредельно дорогой магазинный алкоголь – все равно никто не покупал. Воровали иногда, это было, но не покупали.

И случилось неизбежное. Женщины, и все больше Людкины сверстницы и даже одноклассницы, заметили в один прекрасный момент, что она попивает – почти даже в открытую, прямо за прилавком – импортные ягодные наливочки, ликер «Амаретто», а то и шведскую водку и в кураже ведет соблазнительные разговоры с чужими мужиками, пусть и не представляющими собою бесценное сокровище.

Заметили, зажужжали меж собой и донесли в торговое управление, и каждая втайне надеялась, что теплое Людкино местечко достанется ей. На Людку по доносу напустили ревизию, и ее при ревизии выгнали, хорошо не отдали под суд.

Людка любила Юру, потому ушла от него, чтобы не позорить, не унижать его объяснениями и не тревожить укорами, что скопились у нее за генераловское время. Он не держал ее и остался бобылем, и нельзя сказать, что слишком мучился разлукой. Жалел ее поначалу, позднее, кажется, перестал. А Людка, как уже было однажды в горькой ее судьбинушке, пустилась во все тяжкие.

Когда пускаешься во все тяжкие, всегда – по закону природы должно быть – обязательно найдется компания. Взаимопритяжение отпетых колоссально. Но генераловские масштабы были для Людки малы, и зачастую она куролесила в Тетерине, оставаясь там месяцами, пока не опостылеет окончательно очередному любовничку-собутыльнику и не выгонит он ее вон, хорошо если не пришибет. Тогда она, потерявшая гордость и соображение, являлась к Юре просить на водку, «на праздник», на каплю веселья и по необходимости уже физиологической – померла бы она без алкоголя. Юра давал, сколько мог. Жалел, но к бездомной собаке жалости у него было больше, так ему казалось.

Людкино появление – в тот самый последний майский день, когда он прощался со школой, где учился сам когда-то, куда вернулся, выброшенный из большой жизни, где лямку тянул уж много лет, – ни в какие ворота не лезло. Только этого Юрию Алексеевичу еще и не хватало – видеть отекшую физиономию с непременным синим фуфлом под глазом. Видеть рыже-седые, сто лет не мытые, патлы, раззявленный, без нескольких зубов, бесформенный рот.

Если бы расчет он уже получил, можно было бы выдать ей хоть сотенную, и дело с концом, убралась бы в три секунды к своему любезному, что любил кулаками махать, а Людку без синяков не любил. Но денег почти совсем не было, потому ждал Юрий Алексеевич неприятностей скандального характера. Людка давно уже потеряла всякую кротость и винила бывшего мужа в своей загубленной жизни, вспоминала все его прегрешения, начиная с потери невинности на берегу Генераловки, и попрекала московской изменой. «Эта твоя фря», – говорила она о Юльке, которую видела раз в жизни, на его свадьбе. И то вряд ли видела, смотрела только на Юру, пока ей не сделалось дурно и стало не до того, чтобы кого-то разглядывать.

– Мне бы денежек, Юрочка, – начала Людка просительно.

– Людмила, нет денег, не получил еще. Приходи позже, – ответил Юрий Алексеевич, с тоскою предвидя дальнейшее.

– Как же нету? Для тебя, к делу пристроенного, может, и не деньги, а для меня, нищенки, и те хороши. Ну, Юрочка! Ну не обеднеешь!

– Людмила, нет денег, русским языком говорю!

– Ах, русским?! А ты мне еще по-английски скажи, дол-дон! Ноу мани энд гоу ту… гоу ту… – запнулась Людка, не вспомнив уместного слова. Запнулась, разозлилась и заголосила на все Генералово: – Жалко ему несчастной женщине копейку подать, чтоб та с голоду не померла! Будто я каждый день к тебе хожу! А побои через тебя терплю каждый день! Мой мужик все ревнует! Вот скажу ему, он тебе гладкую физиономию-то изукрасит не хуже, чем мне!

– Людмила, что ты несешь? Опомнись, а? Кто мне физиономию изукрасит? Савка твой? Да он на ногах-то когда в последний раз твердо стоял? В прошлом веке еще, мне думается, году так в девяносто восьмом.

– Да ты, Юрочка, не угрожаешь ли беднякам?! Чего легче! Я слабая, слабая, а будешь угрожать и денег не дашь, все людям про тебя расскажу! Узнают, кто их детей учит!

Господи, ну как ее выставить? Спорить со злобной с похмелья женщиной занятие крайне неблагодарное. Но Юрий Алексеевич взъярился, даже руки дрожали от ярости. Какая жалость тут! Ничего подобного! Аж в глазах темно. Прибить бы пакость, чтоб отвязалась раз и навсегда, да противно. Юрий Алексеевич распахнул огромный трехстворчатый шкаф, в полутьме старого дома сорвал что-то шелковое на ощупь, а потому, вероятно, не самое дешевое, и бросил Людке. Отвернулся, чтобы не видеть отвратную бабу, а также на всякий случай – чтобы не видеть того, что он бросил ей, дабы не мучиться потом сожалением. Он сжал кулаки в нервном напряжении и прохрипел несвоим голосом:

– Пропивай вот. А денег нет. Все на этом, Людмила.

– И на этом спасибо, Юрочка, – всхлипнула Людка, до которой дошло, что правда все. Скомкала и понеслась пропивать историческое голубое платье Ирины Владимировны китайского шелка драгоценного, хотя и выцветшего, и посекшегося по швам.

Юрий Алексеевич после ее визита запер дом и пошел на бережок – посидеть над заросшей речкой и прийти в себя. День был хуже некуда, весь насквозь пропах неприятностями, и впереди полная неизвестность. Он присел в траву, потом прилег и лишь десятком минут позднее вспомнил, что на этом примерно месте впервые сплелись их тела. Такая была красивая девочка. Самая красивая во всем Генералове… И цикады – так же громко, как тогда.

Да ну, какие цикады посреди майского дня?! Свихнулся, Юрий Алексеевич? Какие цикады? Мотоцикл-трещотка, вернее, свиристелка – такой особенный звук издавал выхлопной механизм Ильичева «макака». Что за день?! Только Ильича и не хватало вот сию минуту с его общественной неугомонностью и хозяйственными идеями отставного председателя колхоза. Сейчас начнет агитировать, призывать на какой-нибудь субботник по поводу начала летнего сезона или в ответ на восточно-европейские происки блока НАТО. Жаль, но удирать уже поздно. Ильич заметил Юрия Алексеевича, орлиное у него зрение-то.

– Алексеи-ич! – орал Ильич от дороги, перекрывая оглушительные трели своего мотоцикла. – Алексеи-ич! У-ту-ту-уу! Труба зове-ет!

Ну точно, неугомонная борода! Субботник, или маевка, или… Что там еще у него в арсенале? Ах, ну конечно же! Он уж неделю зудит по деревне, и все от него прячутся. Ну, Юрий Алексеевич, ты попал! «Нет уж, окна в клубе, выбитые подпившей шантрапой, вставлять не пойду ни за что, – принял твердое решение Юрий Алексеевич. – Пусть шантрапа и вставляет. Все равно опять побьют».

– Алексеи-ич! Дело к тебе на миллион! – орал Ильич. А потом все-таки доперло до него заглушить свиристящий движок.

Ильич любовно уложил своего «макака» – антикварный мотоцикл марки «МК» Ковровского завода – на бочок и зашагал к Юрию Алексеевичу, который развалился на бережку и вставать не желал. И весь вид его говорил об этом – и травинка во рту, и прикрытые глаза, и босые ноги, и брючины, подвернутые до колен.

– Алексеи-ич! Проснись, что ли! Тебе бы в пастухи, как мазурику этому Фильке Евсюкову, вот спал бы на солнцепеке днями напролет, пока коровы рогатые не стоптали б или теляты галоши не объели.

– Федор Ильич, уймись, а? День сегодня такой… Не задался. Не пойду я клуб стеклить, пусть шантрапа стеклит, которая окна побила.

– Алексеи-ич! Остеклят они, как же! Держи карман и не чавкай, добрый молодец… Да я не за тем. Про клуб потом инаугурация будет. Тут, понимаешь, какая пуговица вышла…

– Федор Ильич, слово чести, у меня своих «пуговиц» не мерено, – поморщился Юрий Алексеевич.

– Так я ж зна-аю! Потому и явился пред тобой, аки телеграмма. Ты ведь у нас теперь безработный? Йес ыт ыз? Так вот, пуговица-то… Школу-то нашу трухлявую прикупила неизвестная инкогнита, столичная барыня новорусская. Не иначе с приветом барыня. И у нас тут, значит, по причине барыни с приветом образовалась полевая биржа труда. Вот ездим мы с «макаком» и собираем по округе непьющих мужиков. Набрали пока чисто непьющих только двоих – меня да тебя. Оба двое, мы с тобой непорочные ваучеры выходим. Но этого мало. Двое на поле брани – утям на смех. Потому будем привлекать и условно непьющих, то есть не сливших еще соображение свиньям в колоду или в сортир за ненадобностью. Уповаю я, многогрешный, что все ж таки разберут они, где топор, где молоток, где гвоздь, а где ихний палец.

– Федор Ильич, я ничего не понял. Какая столичная барыня? Какой сортир? Что свиньи разберут? Молотки? Пальцы? Ваучеры? Я уж и забыл, что это такое, ваучер. – У Юрия Алексеевича голова шла кругом от Ильичовых заковыристых речей без начала и конца. Что песок пересыпает, веревку из песка вьет, пока не остановишь. Как его в председателях терпели?

– Алексеи-ич! Да проснись ты, едрена канарейка!!! Где барыня, там и сортир, это само собой. Не в малиннике же барыне… это… заседать по причинной нужде, лопушком запасшись? Что столичная барыня может в экологическом воздухе понимать? Сортир, понятно, будет. А свиньи, знаешь, они животные смышленые, не удивлюсь, что и в ваучерах разбирают, не в пример всем нам, многогрешным. Так я ж не о том. Я ж тебя декларирую… это… вербую, если непонятно. То есть рекрутирую.

– Федор Ильич, объясни наконец, что ты от меня хочешь?! – рассердился Юрий Алексеевич.

– У! Сердится! Алексеи-ич! Безработна-ай! Работа есть на лето! Родную школу ремонтировать, барыне перестраивать под особняк. Перестройка у нас вышла-таки двадцать лет спустя, прям как у трех мушкетеров! И вновь продолжается бой у нас! Знаешь, такую песню Кобзон поет? Но я больше романсы уважаю, за исключением в исполнении финансов под аккомпанемент пустопорожнего живота… Ну что, поехали, что ли? Финансы-то обещаны многие, не в пример твоим учительским гомеопатическим. Алексеи-ич! Я ж тебя спасаю от голодной смерти! Похож я на ангела небесного?

– Это с бородой-то? – улыбаясь, помотал головой Юрий Алексеевич. Он понял наконец, чего хочет Ильич. Летняя работа была спасением.

– Ежели борода растет, так, стало быть, ангел ушлый, что прапорщик, – сумел свое заблудящее достояние уберечь, когда у других это самое стригли, чтоб неповадно. И в председатели колхоза пошел. Чисто ангелом надо было быть, чтоб председательствовать в генераловском колхозе, признаюсь я тебе, Юрий Алексеевич.

– А я думал – тираннозавром.

– Вопрос, конечно, спорный, ангелом или тираном, но дискутировать этот пункт не будем, кворума нетути. Давай, давай, садись на «макака» позади меня. «Макак» не Боливар какой-нибудь субтильный, двоих всяко выдержит. Алексеи-ич! Держись крепче! Эх, пр-ррокачу! Пикирующим бомбардировщиком…

Мотоцикл завыл, как пикирующий бомбардировщик, потом привычно засвиристел гигантской цикадой и на скорости поскакал по ухабам, по пыли, оставляя за собою длинный пыльный хвост, словно комета, и взметая утиные перышки. По ухабам, вдоль берега, потом по коровьей тропинке, рассекающей луг, где паслись немногие коровы и заседала святая троица при бутылках: мазурик-пастух Филька Евсюков, Людка Рыжая и ее любовник Савка Непавших. Вслед мотоциклу махали они руками, добрые и приветливые после полутора стаканов, а непременные обиды и драка были еще впереди, стакана опять-таки через полтора.

«Макак» лихо подлетел к школе, остановился перед проемом в ограде, где когда-то были ворота. В проеме спиной к дороге стоял мужчина вида городского, в модных мятых-перемятых льняных брюках и в панамке с заклепками, какую и в руки бы не взял ни один деревенский, разве что развратный Робик Нелепский. Мужчина обернулся на громкий мотоциклетный чих, означавший, что движок угомонили. И тут же попал под пулеметную очередь Федора Ильича:

– Станислав Андреич! Я вот вам бригадира отловил. Юрием Алексеевичем зовут. Трезвенник и не язвенник. И не бабник. Был тутошним главным профессором. Ангел небесный, не хуже меня, многогрешного. А вы, значит, тут как тут, когда еще глобусы и Менделееву таблицу не эвакуировали и гороховые грехи из углов не повымели… Эх, двойками-единицами пахнет, чует мой нос!

– Пахнет барской усадьбой девятнадцатого века и неисправной канализацией, – спокойно ответил Станислав Андреевич. – Заколюжный, – протянул он руку Юрию Алексеевичу. – Прораб. Буду вашим начальством, если ничего не имеете против. Поработаем?

– Поработаем, – ответил Юрий Алексеевич. Прораб ему понравился, спокойный мужик, уверенный, без выкрутасов, тогда как безудержное деревенское ерничество, что детское, что взрослое, что пьяное, что трезвое, утомило за много лет и, чувствовал Юрий Алексеевич, состарило.

– Алексеи-ич! – встрял неугомонный Ильич. – Ты не смотри, что он такой вальяжный, как дон Леонсио. Ты ухо держи востро и учти: все прорабы свою пользу знают туго.

– Как и председатели колхозов, – не остался в долгу Заколюжный. – Насколько я слышал.

– Если своей пользы не знать, хоронить будут не в гробу, а в старом корыте и другим, ржавым, прикроют на посмешище, потому как народ веселиться любит. И еще на поминках скажут: позорник, своей пользы не знал.

– Ну так мы друг друга понимаем, Федор Ильич, – развел руками Станислав Андреевич.

– О! – подтвердил бывший председатель на редкость лаконично.

– Что интересного нашли в нашей школе, если покупают? – спросил Юрий Алексеевич. – Старая развалина, красоты никакой… Дешево, должно быть, власти продавали?

– Не слишком, признаюсь, дорого. Здесь отнюдь не знаменитый курорт. Но климат славный. А красоту мы наведем с вашей помощью. Богатые люди сейчас не всегда строят модные особняки, некоторые знают толк в старых стенах и восстанавливают. Ваше Генералово по этому имению названо, вы знали? Это, разумеется, не все имение, только барская усадьба.

– То, что усадьба, понятно было всегда. А Генералово? Как-то даже и не помню, рассказывал ли кто его историю, – ответил Юрий Алексеевич.

– Никакой особой истории. Выслужил поместье, как и свой генеральский чин, один, должно быть, весьма небесталанный черкес. Собственно, и вся история. По генералу и название поселка – Генералово. И речка тут еще протекает Генераловка. Раньше, наверное, называлась как-то иначе.

– Так Грязнулей, мне бабка рассказывала, – оживился Федор Ильич. – До последнего так и называла, как привыкла с детства. «Пойду, мол, на Грязнулю белье полоскать», – так и говорила. Или: «Шел бы ты, Федька, на Грязнулю, скупнулся бы, что ль. Ить от тебя, неряхи, чисто как от Трезора шибает. Гляди, блохи пристанут». Блохи! Врала-аа… Чтоб не досаждал с приставалками, что да где, да когда, да сказку скажи… Посылала на речку, если ей охота пришла с соседкой языком чесать. А Генералово звалось деревней Грязнули, – вспоминал Федор Ильич. – И сейчас бы впору. Антисанитария, куда ни плюнь.

– Ну да, деревня Грязнули, – кивнул Станислав Андреевич, – потому и переименовали. Не пристало генералу при грязнулях жить. Другое дело – село Генералово. Солидно.

* * *

Юрий Алексеевич отбросил старую затрепанную книгу на английском, из тех еще, что много лет назад привезла мама из Москвы, с учительского съезда. Казалось, мир тогда распахнулся навстречу, жизнь предвкушалась как мороженое, как праздник, как полет, а оказалось – обман и душевная растрава.

Читать Юрий Алексеевич не мог – измучился мыслями чуть не до мозговой лихорадки и потому включил телевизор. Надо было занять чем-то голову, чтобы вновь и вновь не вспоминать и не думать, как вспоминается и думается уже с неделю. С тех пор как… Забыть, приказывал он себе. Забыть хотя бы на время, чтобы голова не треснула. Безусловно, следовало взять себя в руки.

Что там показывают?

Вот вам, московские новости. В Староконюшенном переулке обрушилась крыша жилого здания, есть пострадавшие… На Земляном Валу ограбили квартиру какой-то Муси Парвениди, эстрадного чучела. Не столько вынесли, сколько испортили, прямо Мамай прошел. Муся вся в бриллиантовых слезах и в трауре – в розовом… Грабителям не поздоровится, надо полагать, – рыжая Муся похожа на одну из эриний. В Москве зафиксировано землетрясение мощностью в два балла в Пресненском районе, разрушений нет, лишь просел грунт в парке посреди газона, обнажив размытую подземным ручьем полость. Никто не пострадал, никто не заметил… На рынке у метро «Пражская» взорвали целый контейнер баллончиков со слезоточивым газом, более ста человек госпитализировано… Врут, скорее всего. «Желтое» издание «Свецкия цацки» в очередной раз привлекают к суду за клеветнические измышления, а им что с гуся вода, и вообще – в радость поцацкаться, ажиотажу больше – доходов больше… Ограблены инкассаторы на Пречистенке – очень глупо себя вели и лоханулись… Возбуждено уголовное дело против заместителя прокурора, который подозревается в совершении мошенничества в особо крупном размере. После того как предъявили обвинение, с обвиняемым случился инсульт, он в больнице при смерти, к нему никого не пускают, даже жену… Ночью горел букинистический магазин в Калашном переулке. Жильцы дома напротив вызвали пожарных, возгорание ликвидировано, грешат на забравшегося в магазин наркомана, так как обнаружены характерные окурки. Директор-погорелец пожарных убить готов и насылает на них страшные проклятия – перепортили чуть ли не все ценные издания, заливая огонь едкой углекислой пеной… Погода сохранится сухая и ясная до середины августа…

Староконюшенный, Земляной Вал, Пресня, Пречистенка, Калашный переулок… Из какого далека эти названия? Из фантастической повести, читанной давно. Не может быть таких названий в местности простой и доступной, нужно знать заговор, чтобы попасть туда. И сознание должно измениться особым образом, чтобы понять, где ты оказался, наяву ли, нет ли – неважно. А ежедневные московские новости – новости из запределья. Калашный… Что-то такое тогда происходило в Калашном, странный какой-то велся разговор, непостижимый, гипнотический. Курьезный и обидный. Один из последних разговоров с истинным выкормышем Москвы, не с постылым ей подкидышем…

А новости что? Новости все больше сомнительные и нисколько не избавляют от тревожных предчувствий, только нагнетают. Конец лету, август уже. Пора бы ехать в Тетерин искать места, а не мечтать о небесных кренделях. Кому ты теперь нужен, Юра Мареев? Неудачник, сельский учитель и, правда вот временно, на сезон, мелкий бугор в строительном деле. Скоро в бичи пойдешь. Потому думать не смей…

Что же не давало покою Юрию Алексеевичу? Что же выбило его из колеи настолько, что завелась у него бутылка водки ноль семьдесят пять, а потом и другая?

…Ремонтные работы шли своим чередом, вполне бодро. Мужики не слишком и пили, потому что Юрий Алексеевич, поставленный над ними, тех, кто не смог удержаться в рамках, выгнал насовсем. Нажил себе врагов, но зато остальные, опасаясь потерять необыкновенно щедрый для здешних мест заработок, вкалывали не совесть. И даже, вопреки опасениям Федора Ильича, не путали гвозди с пальцами. И воровали тоже не слишком-то. Так, по совести. Прораб говорил по секрету Юрию Алексеевичу, что воровство, при-карманивание мелочей он всегда принимает в расчет при составлении сметы, поскольку знает, с каким народом имеет дело. Понятно, что хозяйке об этом говорить незачем. Юрий Алексеевич успокоился и перестал мучиться и негодовать, когда чего-то недосчитывался.

Ремонтные работы шли, и настала пора чистить подвал от накопившегося строительного мусора и укреплять фундамент. Мусор вынесли мешками в один день, постучали здесь и там, оббивая кирпич, чтобы проверить, где слабо. Постучали и обнаружили замурованный чулан. В чулане – старый хлам, весь в кирпичной пудре, письма в сундучке, неизвестные ассигнации широким рулоном в расползающемся саквояже из ковра, видом – гигантский кошелек, а не саквояж. У стенки – обернутые в пропыленную мешковину портреты, как оказалось. Портреты владельцев, кого же еще. Семейные портреты, числом четыре – два женских, детский и мужской. Портреты потрескались, и краски пожухли и потемнели, ушли в грунт. Писал халтурщик, сразу видно. Но, возможно, все от плохого хранения.

Пока мужики мародерствовали в хламе, изыскивали что-нибудь минимально годное, что можно было бы обменять на самогонку, Юрий Алексеевич вынес портреты на белый свет. Сухую масляную поверхность он оттер от пыли ветошью, разглядел поочередно. Одна женщина на портрете была пожилой, в черном платье с высоким воротником оборкой и в буфах у плеч. Белые кружевца лежали на подколотых вверх седых волосах. На груди, оттеняя кружевца, – медальон. Позади – занавешенное бархатом окно. Ничего особенного.

Вторая женщина – молодая, русоволосая, в желтом платье на фоне дробной садовой зелени. Локти у нее неловко вывернуты – сжимает букетик. Цветы непонятные, плохо выписанные. На лице женщины – пятнистые тени. Может быть, красавица, а может быть, и нет. Не определить, потому что теней больше, чем лица. Вероятно, все же художник халтурщик был или просто бесталанный.

Портрет ребенка странен – не скажешь, мальчик или девочка. Худенькое личико, черные кудри до плеч, уложенные проволочными локонами, матросское платьице с синим бантом под воротником, белая шапочка-коробок, на шапочке красный помпон – на французский манер. И деревянный палашик в руке. Скорее мальчик. Напоминает кого-то. Кого-то…

Мужской портрет. А на нем не иначе сам генерал-черкес – черный с серебром. Плечи, усы, бакенбарды, орлиный взор. Усы, бакенбарды, смоль волос, красивая проседь, внимательный взгляд… Взгляд удался. Сердце перестукнуло не в такт и понеслось перебивчивым запаленным галопом…

– Любуетесь? – спросили сзади. Юрий Алексеевич не заметил, как подошел прораб. – Небезынтересная находка. Местный краеведческий музей бедноват. Там были бы рады этому добру. Если, конечно, хозяйка не пожелает оставить себе сии парсуны. Неудачно исполнены, прямо скажем. Жилья не украсят, а смех вызовут. Разве где в темном углу повесить из сентиментальных побуждений. Этакий семейный алтарь. М-да. Весьма бедная живопись, не повезло генералу с портретистом. Лучше бы на фото снялся. Фотографические портреты начала века были весьма и весьма хороши. В пленке полно серебра, долгая выдержка. Любое лицо выглядит благородным.

– Вы в живописи понимаете? – спросил Юрий Алексеевич, не отводя взгляда от генеральского портрета.

– Я, Юрий Алексеевич, Архитектурный институт окончил как-никак. Там полагалось и самому рисовать, и слушать курс теории и истории искусства, – пояснил Станислав Андреевич.

– Станислав Андреевич, – нерешительно начал Юрий Алексеевич, поворачивая портрет к свету, – слушай… А фамилия-то генералова какая, не знаешь? – И был уверен в ответе, еще не получив его.

– Так Мистулов же. Это ведь предок хозяйки. Дед, что ли? Или прадед нашей Юлии Михайловны?

– Кого? – ушам не поверил Юрий Алексеевич.

– Что ты удивился? Не знал, как хозяйку зовут?

– Откуда? Ты ведь ни разу не обмолвился. А мне и спрашивать ни к чему.

– А что это с тобой? Худо стало, что ли? – обеспокоился Заколюжный. – До дому проводить?

– Ничего, – пробормотал побледневший под загаром Юрий Алексеевич, – душно было в подвале. Пыли наглотался. Продышусь…

…Почему?! Почему?! Почему случилось так? Почему снова наказание? Что такого он сделал? Все забыто уже, так ведь нет, надо напомнить, устроить все самым подлым образом. И снова заронить надежду. Но не светлую, а такую, жутковатую, что бывает в предчувствии исцеляющей боли. Только не всегда она исцеляет, эта боль, уж как повезет. Как повезет…

Юрий Алексеевич мучился. Мучился неизбежностью встречи, потому что ожидалась на днях московская новорусская барыня, хозяйка особняка, в который они с мужиками все лето превращали школу. Барыня, как уверился Юрий Алексеевич, ему хорошо известная, от чего только неприятностей ждать и очередного душевного излома.

* * *

Юрия Алексеевича на почве переживаний посетила головная боль и бессонница, будто он нервная дамочка. От бессонницы даже водка не спасла: трезвым был, трезвым остался. Как стекло. Он злился на себя и оттого заснул лишь ранним утром. Метался, но проспал часов до двух, что мог себе позволить по причине воскресного дня. Спал бы и еще, но прилетела Людка, очень радостная. Оказывается, радость вызвана была предстоящим невиданным угощением – барыня приехала. У школы в саду покосили крапиву и созревшие зонтики сныти. Теперь сколачивают козлы, на них кладут доски – будут столы. Обещаны всякие вкусности и шампанское.

– Шампанское, Юрочка! – предвкушала Людка, давно забывшая о тонких напитках. – Всех, кто хочет, приглашают.

Идем со мной, что ли! Кавалером. Савка-то опохмелки перебрал с утра, и – все, в отрубе надолго. Угощение уже раньше бы подали, но там священник делал что-то такое положенное. Святил, бесов дымом гонял… Юрочка, пойдем!

– Нет, иди уж одна, Людмила. У меня сегодня выходной. Хочу побыть дома. Иди одна свое шампанское пить.

Юрий Алексеевич отказался наотрез, чем Людку не очень-то и обидел. Шампанское ждало ее, шампанское! Разливалось золотым морем и нежно шипело, возвращало, словно живая вода, все, что было загублено. Людка даже принарядилась в чистое, вымыла голову и порыжела еще больше, правда, седина мертвела в проборе и у висков, и сквозь дешевую пудру просвечивал свежий синяк на подбородке.

Что за ерундень – сельских пьяниц шампанским поить! Юлия Михайловна совсем не понимает жизни или впала в детство и решила устроить грандиозную шкоду? Юлька, Юлька, всё причуды твои, неугомонная моя… Все твои провокации. А ведь она замужем? Спросим даже: в который раз? Чтобы опять не раскиснуть сентиментальной кашей. Надо бы на кладбище, уж туда-то за ним никто не пойдет на пир звать. И Юрий Алексеевич пошел – через поле, через редкий лесок. Явился к Ирочке и бабушке Нине, над холмиками постоял и прилег на узкую скамеечку под бузиной, локтем заслонился от яркого неба. Сколько пролежал – бог весть. Пока не упала на него благоухающая парфюмерной свежестью тень.

– Вот ты где, Юрий Алексеевич, уважаемый бригадир. Никакого почтения барыне. И бородой оброс. Жуть. Но, в общем, ты правильно сбежал. Как-то легче встретиться наедине, чем на глазах у всех изображать… Не знаю, что изображать. Но разыскать тебя, однако же… Хорошо, этот ваш хитрован Ильич видел, куда ты стопы направил, посыпав голову пеплом.

– Ильич всегда видит больше, чем ему следует. Я совершенно не собирался с тобой встречаться. Ты попойку специально подстроила? Для них ведь шампанское – только дразнить. Чуть лучше лимонада. Там уже, наверное, что покрепче в ход пошло. Лучше б ты сразу ведро водки поставила, добрая барыня.

– Ладно тебе. Откуда я знала, что Заколюжный деревенских наймет, чтобы сэкономить на зарплате. Я ему сэкономлю в свой карман, жульбану! Я думала, здесь городская фирма работает. Современные материалы, технологии и все такое. А здесь, понимаешь, что нам стоит дом построить, нарисуем – будем жить! Да нет, это я так. На самом деле все добротно, насколько я понимаю. А уж когда пойдет отделка… Отделкой займутся профи.

– Ты изменилась. Или нет? Не пойму. Внешне – почти нет, но…

– Я ужасно деловая. Так жизнь повернулась, и пришлось балованной сударыне горы ворочать, чтобы не потерять себя. Я разбогатела. У меня своя сеть ресторанов и кондитерских в Москве и кое-какая недвижимость, которую арендуют. Вот. Юра, я не хвастаюсь, я собой горжусь по праву. И вовсе не хочу унизить твое достоинство.

– Ну, мне-то хвастаться нечем.

– Нечем. Но ты, по-моему, человеческий облик не совсем потерял, хотя и оброс бородой, и перегаром от тебя, извини…

– Что тебя сюда принесло? Хотела что-то мне доказать? – жестко спросил Юрий Алексеевич.

– Юра, – она словно увяла в секунду, – мне тебе доказывать нечего. Мама говорит: роковое стечение обстоятельств. Все случайно вышло. Я заказала кое-кому свое генеалогическое дерево. Это сейчас модно, да и вообще интересно. Выяснилось, что здесь было поместье моего деда, папиного отца. Я навела справки. Оказалось, что усадьба еще цела и ее можно выкупить, если хорошенько раскошелиться – в основном, на взятки местным чиновникам. Я вспомнила, конечно, что Генералово – твоя родная деревня, но я совершенно не ожидала, что ты живешь здесь.

– Почему это?

– На тебя непохоже – возвращаться в старую нору. Ты ведь перестал писать маме, как только освободился, и исчез. Она, между прочим, считает тебя неблагодарным. Одним словом, я думала, ты где-нибудь в Москве. Это твой город, твои камни. Помнишь, ты говорил? Но приезжаю я в эту разнесчастную деревню посмотреть все же на то, что я купила, и мне сообщают, что вот такой-сякой у нас хороший бригадир Юрий Алексеевич Мареев, во главе стола его посадить, и никого другого. А где он, спрашивается? А он на кладбище, доносят очевидцы. Барыню встречать брезгует.

– Я бы не смог устроиться в Москве. Я решил – к истокам. Глупость, да. Так здесь и остался. Учителем, пока ты школу не купила.

– Я твой злой гений.

– Не преувеличивай. Семья есть у тебя? Или ты сама по себе эмансипированная? – с деланной небрежностью спросил Юрий Алексеевич. Юлия Михайловна внутренне улыбнулась его заинтересованности и неожиданно для себя порадовалась ей. Но решила поступить довольно жестоко.

– Семья есть, – ответила она. – Муж и сын. Муж – успешный делец. Сын уже большой мальчик. Учится в Лондоне, в Школе экономики. Подозреваю, правда, что больше, нежели экономическими дисциплинами, увлекается изящными художествами и изящными девицами, которые ему позируют для портретов и ню. Что еще сказать? Он черноволосый, но все равно очень похож на тебя.

– Кто? Муж?

– Сын. Это, видишь ли, твой сын, Юрка. Вот только сейчас не говори мне ничего. Я все сама прекрасно понимаю. Но ничего не изменишь, понятно тебе? Возможно, я зря тебе сказала.

– Муж знает, что это не его сын?

– А как же? Всегда знал. Я ведь заметно беременной за него выходила. И фамилию мальчику дала свою. Мама была недовольна и постоянно подпускала шпильки: а на кого это похож наш Левушка? Чьи это у него глазки?

– Юля… Я не знаю, что сказать.

– Лучше бы ничего. Только навыдумываешь. А мне пора. Я рада, что тебя повидала. Я сейчас в Тетерин возвращаюсь, в гостиницу, завтра утром самолетом в Москву. Ты хоть знаешь о том, что здесь только что аэропорт открыли? Вполне уютненький. Что там за крики?

– Перепились. Я же тебе говорил, что этим кончится. Я тебя провожу на всякий случай. Попадешься еще кому, барыня.

– Национализируют?

– Вряд ли. Но наговорить могут всякого по пьяной злобе, а то и приложат об забор. Ты чем приехала?

– Машину взяла напрокат.

Машину Юлия Михайловна оставила у здания сельской администрации. Генералово гуляло, уже забыв о поводе к празднику, и если бы не Юрий, который доставил Юлию Михайловну к машине тропинками, переулками и огородами, могло бы ей, такой свежей, городской и красивой, не поздоровиться. Просто потому, что вот такая. «Фря», как говорила Людка.

Они ехали молча. «Фольксваген», хотя и не новый, уверенно катил по разбитому большегрузами шоссе, что тянулось вдоль железной дороги. Юлия настроила радио. «Сегодня вечер ретро», – объявила девочка-ведущая голосом разбитной Мальвины. Ретро?

– Итальянцы начала восьмидесятых – ретро? – возмутилась Юлия. – Юра, мы ведь танцевали на свадьбе под «Феличиту». Ты помнишь? Ретро! Мы же совсем не старые с тобой.

– Да, я жил совсем мало. Я не жалуюсь, пойми. А музыка у итальянцев очень чувственная. Конечно, это ретро. Это теперь все такое… пластмассовое, не горит, а скукоживается и чернеет. И жутко воняет.

– Хм. Колхозный философ. Что-то есть в твоих словах. Музыка дешева, как пластмасса. Вот я приеду в Москву и блесну сравнением. Муся Парвениди меня со всем моим неприглядным содержимым сожрет.

Небо августовское темнело. Вечер опускался, зажигались огни в редких придорожных постройках. За поворотом дороги почти уже перед самым городом незнакомое Юрию Алексеевичу сооружение сияло ярко и пригласительно. «Мотель», – змеились над крышей неоновые трубки.

– Вот кстати, – сказал Юлия Михайловна, – перекусим. Я с утра не ела, живот подводит. У тебя тоже, я думаю, провожальщик ты мой незадачливый. И нечего себя оглядывать. Это мотель близ города Тетерина, а не «Ритц». Хоть в одних трусах заявляйся, никто тебе слова не скажет. Юра, ты прекрасно это знаешь! Встряхнись! Выкинь из головы свою деревню хоть на час! Я закажу что-нибудь, а ты, вероятно, захочешь помыть руки.

Юлию Михайловну вывела из себя и расстроила неожиданная робость бывшего мужа. Она помнила его человеком блестящим, воспитанным и неробким. Теперь же он выглядел невозможной туповатой и неуклюжей деревенщиной, попавшей в столицу. Настолько отвык. И вел себя недостойным образом, недоуменно озирался по сторонам, ступал неловко.

Из Генералова Юрий Алексеевич выезжал крайне редко, лишь для того только, чтобы навестить отца один-два раза в год да по крайней необходимости к зубному доктору – еще реже. Где же ему было знать, что туалеты теперь все такие: в кафеле под мрамор, с сияющей сантехникой, обязательным чисто вытертым зеркалом, с рулоном бумажных полотенец и сушилкой для рук – на выбор. И еще пышное искусственное дерево в горшке. Или оно настоящее? Все может быть. Теперь все может быть.

Из беленького бункера над раковиной, если нажать кнопочку, капало жидкое мыло, благоухающее апельсином. Кнопочка с мылом – это было просто, а вот с краном он намучился и обрызгал в итоге живот, залил пол. Зеркало тоже не пожалело – отразило дикаря, дочерна загорелого, с выцветшими до белизны там, где они не поседели, волосами, с плохо стриженной бородой. Синяя майка, оказывается, неприлично вытянута по вороту и вылиняла на плечах. Руки в царапинах, под ногтями траур – это уж совсем ни на что не похоже. Забулдыга деревенский. Бомж. Бич. Кто угодно, только не Юрий Алексеевич Мареев, получивший когда-то блестящее образование и женатый на самой красивой девушке Москвы.

Из туалета Юрий Алексеевич постыдно бежал, не заходя в кафетерий, где Юлия с видом королевственным укрощала местную разболтанную обслугу, делая заказ. Мальчик-бармен с перепугу отбросил плеер, и наушники теперь свисали на проводах с барной стойки. Девочка-официантка, затушив сигарету, рвала карандашиком салфетку, безуспешно пытаясь записать, что заказывали. На салфетке записывала, поскольку положенный по должности блокнотик в кармане фартучка так и не отыскался, так напугана была пигалица.

Юлия Михайловна была столь великолепна, столь звездна, что затмила своими лучами все окружающее. Она не видела Юрия, стояла к нему спиной. Он вылетел из мотеля, перебежал шоссе чуть не под самыми колесами порожнего грузовика, грохотавшего раздолбанным кузовом. Замахал рукой. Грузовик был знакомый, генераловский, возил все что угодно по случаю в Тетерин и из Тетерина в Генералово, а также телят и коров на смерть.

– Что ж ты, ё-кэ-лэ-мэ-нэ, под колеса сигаешь, гад! – заорал шофер, резко затормозив. – Под статью меня подводишь, ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Вот монтировки не пробовал? Сейчас обеспечу, поучу, сволочь такая!

– Сергей! Ну прости! – уговаривал Юрий Алексеевич. – Если б я тебя не поймал, мне бы до Генералова пешком до утра идти. Автобус-то уже не ходит. Так уж случилось. Подвези, а?

– Юрий Лексеич? – удивился Серега, узнав своего бывшего учителя. – Ну вы фокусник! Меня чуть инфаркт не хватил, когда вы… А если б я монтировкой, не глядя? В темноте-то? Вот был бы случай! Да садитесь, залезайте, чего уж. У меня завтра отгул, так я вот к Лариске ночевать. Лариска, это которая Кукушкина из нашего класса… Ух, ты! Какая… фря!

– Поехали быстрее, – торопил Юрий Алексеевич, прячась за Серегу. Серега резко газанул, не отводя взгляда от Юлии Михайловны, стоящей у стеклянной двери мотеля. Смотрела она, казалось, прямо на Серегу. Но Юрий Алексеевич понял, что был замечен, и устыдился, понимая, что никогда в жизни еще не проявлял такого малодушия. В глазах Юлии он, конечно же, упал ниже некуда.

– Такие, значит, приключения в дороге бывают… – начал Серега, сглотнув слюни. – Видели, Юрий Лексеич, как смотрела? Знает, что шофера кое-что могут. Я б такую подобрал и отделал бы к обоюдному удовольствию прямо в кабине. Такая ни за что не будет жаться, попой вертеть и парфюмерию с галантереей разводить. С такой сразу все ясно и лифчик долой. А потом хоть гуд бай навсегда и поминай как звали. Это вам не Лариска Кукушкина, прынцесса из ларька.

Юрию Алексеевичу очень хотелось угомонить Серегу той самой монтировкой, но как бы он тогда доехал до дому? Поэтому Юрий Алексеевич молчал и казнился, для чего поводов накопилось множество, и, если учитывать Серегу, они все прибывали, поводы эти. Снежным комом.

Дом встретил Юрия Алексеевича будто чужой. Все свое убожество обнажил перед ним дом. Уборная под лестницей на чердак, рядом пластмассовый рукомойник и ведро под криво висящей раковиной – все удобства. На кухне – помятые и облупившиеся кастрюльки, тарелки в давних черных трещинах, чайник, помнивший бабушку Нину Ивановну, когда была она еще в силах гонять шалаву Людку. Клеенка на столе изрезана и потеряла рисунок. Ирочкины тюлевые занавесочки и половики расползаются, книжная полка рассохлась и вот-вот рухнет, стол и стулья колченоги. Диван продавлен и обшарпан, кровать провисла сеткой чуть не до пола. Пол просел к печке, потолок закопчен. Обои… Глаза бы не смотрели. Еще Ирочка клеила. Вот, оказывается, какой у него дом. А он и не замечал как-то до сих пор. И совсем рядом, не более чем в часе езды, сияющие чудеса. Чудеса? Нет, вовсе и не чудеса, никто им не удивляется, такие «чудеса» давно уж в порядке вещей, ей-богу. А все это… Всего этого убожества не должно существовать.

И Юрий Алексеевич устроил войну, разгром, светопреставление. Посуда летела об стенку, клеенка рвалась в клочья, расхристанные книги грудой обмирали на полу, предчувствуя костер, зеркало было убито, чтоб неповадно ему было являть Юрию Алексеевичу его отвратительную бородатость. Пыльный тюльчик сорван и скомкан, самый хлипкий стул сам по себе вдруг обморочно развалился, не дожидаясь, когда им грохнут об пол. Под горячую руку попала и Людка.

– Юрочка, – явилась она, – шампанское-то бабы Татьяниной самогонкой запивать грех, оказывается, большой. Сама баба Татьяна так говорит, и Савка мой тоже. Такая головная боль в наказание, и сердце прыгает… Пожалей бывшую супругу, выдели на поправочку, Юрочка.

Юрочка и выделил на поправочку – по ненавистной физиономии. Людка завыла, что ее обижают.

Стыдоба. Не жизнь. В Генераловку, вслед за Ирочкой. Да обмелела Генераловка, как нарочно.

Юрий Алексеевич до утра просидел на крыльце, обхватив руками голову. Мыслей не было никаких, один стыд выедал сердце. Утром он, насколько это было возможно, навел порядок, сбрил бороду, напился чаю и отправился в Тетерин искать места учителя. По дороге вспомнил, что ведь сын у него. И отца не знает.

* * *

Юлия Михайловна после неожиданной и такой неприятно прозаической встречи с бывшим супругом никак не могла избавиться от горечи душевной, от сердечной оскомины. Очень ей было не по себе. И только в самолете разобралась она, что горечь-то, оскомина-то, пожалуй, не столько ядовитая, сколько лекарственная. И если бы Юрий проявил хотя бы толику сентиментальности, если бы принялся размазывать воспоминания приторным вареньем, если бы глядел на нее восторженным телком, готовым все простить за одно лишь пожатие руки да мимолетный поцелуйчик, если бы выпытывал о сыне, о котором Юлия проговорилась, раздражившись, то… То все бы пропало. Она бы утвердилась в презрении к нему, пожалела бы убогонького, одарила этим самым поцелуйчиком на прощание и продолжала бы жить как живется, блистать, богатеть, немножко властвовать, немножко вспоминать.

Юрка, однако, смотрел разве что не свысока. И глаза его были не в ласковой телячьей поволоке, а в красных прожилках – то ли от выпитого накануне, то ли от пыли и яркого солнца. Ветерок трепал давно не стриженные волосы, а борода его… Борода была просто невозможная, отвратительная, дикая. Много воли взял Юрий Алексеевич – дикую бороду, представьте, отрастил. И нисколько дикой бородой не конфузится – аборигенствует, гордец.

Не конфузится… Все вранье и театр! Не сдержался, притвора, и сбежал. Он сбежал – это здорово. Это значит, что следует подумать о продолжении. Пусть горечь и оскомина сердечная, но все не прежнее коматозное оцепенение и пугающие сны. Бывает же, бывает же и так, что жертва преступления после многолетней комы приходит в себя и опознает преступника? И преступник несет наказание. Пора, пора начинать жизнь заново. Столько порченых лет…

Одним словом, Юлия Михайловна по возвращении в Москву решила выяснить отношения с нынешним своим мужем, с Виктором, благо Левушка вырос и в отъезде – в безопасности. В каком ключе вести разговор, она совершенно не представляла и побаивалась, разумеется, довольно сильно, так как отдавала себе отчет в том, что объяснение, которое она задумала, ничем хорошим кончиться не может. Но оставлять все как есть после встречи с косматым-бородатым Юркой никак не получалось.

Виктора она застала дома, и пребывал он в состоянии промежуточном, между небом и землею, так сказать. Это означало, что скоро ему понадобится «стимулятор», как называл он нынче свое зелье, заметив однажды, что Юлия давно уже не верит в его «диабет». Промежуточное состояние предполагало сентиментальность, высокую меланхолию и усталую, бессильную эротичность. Это было неплохо для того, чтобы начать разговор, но не упустить бы адов момент, когда нахлынет на него раздражительность, нахлынет внезапно, будто разобьется склянка с серной кислотой, и тут же густо полетят опасные осколки и жгучие брызги абсурдных оскорблений. Не упустить бы адов момент и защититься бы. Но как? Этому Юлия Михайловна так и не смогла научиться за долгие годы сожительства с Виктором. Тем не менее она решила не откладывать объяснений и, стерпев приветственные объятия и ничего не обещающий, хотя и долгий, поцелуй, сообщила:

– Я, Виктор, встретила в Генералове Юру Мареева. Он одинок, оброс бородой и стал страшно сильным. Я, оказывается, купила школу, где он учительствовал, и лишила его работы. Сам понимаешь, я перед ним в долгу.

Виктор молчал и смотрел на нее. Только брови высоко поднялись.

– Виктор, я чувствую себя должницей, – упрямо повторила Юлия.

– Так заплати, родная. Не обеднеешь, – дернул плечами Виктор и смотрел все так же из-под высоко поднятых бровей. Взгляд из голубого быстро становился опаловым, пальцы начали чуть подрагивать. – Много ли ему надо? Или возьми его на жалованье управлять своим имением, госпожа помещица.

– Виктор…

– Перепихнись с ним пару раз, чтобы возместить моральный ущерб!

– Виктор!

– А что?! Вполне благородно! Можешь передать ему, что я разрешил тобой немного попользоваться.

– Виктор, я, кажется, не…

– Он меня, представь, никогда не спрашивал, когда уводил моих девок. Все мои сучки вешались ему на шею! Все мои прикормленные сучки! Ты не знала?! Ты жила при маме с папой и не знала, и тоже хотела его! Его, провинциального выскочку, к которому все благоволили! Мои приятели очень скоро начинали предпочитать его общество, не мое! Самые злобные институтские профессорши и доцентши завышали оценки! Твоя мать до сих пор вздыхает по бедному-несчастному Юрочке! Что в нем такого, может, скажешь?! Может, скажешь?!!

– Виктор, успокойся…

– Сейчас. Успокоюсь.

Он развернулся и, взъерошенный, страшный, с белыми глазами, отправился в ванную, и Юлия знала зачем.

– Ну и отлично… Отлично… – уговаривала она себя. – Все так или иначе закончится. Час терпеть, век жить. Так вроде бы положено рассуждать, когда зубы рвут. Век жить.

Виктор вернулся через несколько минут, веселый и порозовевший. На ходу расправляя закатанный рукав, направился к бару:

– Выпьем, детка. Мне тут кое-что презентовали, пока ты разъезжала. Кое-что экзотическое. И я, верный муж, не стал пить один, дожидался тебя. Чтобы угостить. Такая красивая бутылка. Прямо барокко, смотри. Угощайся, моя радость, нектарчиком! Ну же! Твое здоровье!

Экзотика оказалась готовым коктейлем, крепким и тяжелым, и Юлия, чуть пригубив, отставила бокал. От такого пойла, она знала, голове ее потом не помогут никакие болеутоляющие.

– Ну нет! Так не пойдет! – веселым чертом паясничал Виктор, в два глотка ополовинивший свой бокал. – Так никуда не годится! Давай, любимая, давай! За Юрочку Мареева, восставшего из пепла! За молодость, за любовь и вечную дружбу! Которой ни рожна нет на свете и быть не может! Пей! Пей, моя… добыча.

Юлия отхлебнула – будто расплавленного свинца.

– Виктор. Тебе стоит ли пить… после стимулятора?

– Стоит, – мотнул он головой. – Под разговоры-то? Стоит. Способствует красноречию. Я тут решил тебе кое-что поведать. Рассказать о своей любви к тебе. О своей долгой любви. Пей давай…

– Виктор. Ты не о том…

– Ну как же не о том? Я так долго тебя ждал…

– Виктор…

– Ждал с тех самых пор, когда увидел еще девчонкой. Ты строила глазки, умничала, воображала. И жулила в рулетку. А Юрка и не видел, что ты мухлюешь. Он вообще никогда ничего не видел дальше своего носа, звездочет, мечтатель московский недоделанный.

– Виктор, ты пьян уже.

– Пьян? Чушь! Это был такой вечер! С ним связано первое в моей жизни твердое решение. Знаешь, какое?!

– Не кричи, пожалуйста!

– Знаешь, какое?! Заполучить тебя во что бы то ни стало! Хоть через двадцать лет, но заполучить! А он и не знал, что с этого момента я ему враг, а ты – моя добыча. Я и виду не подавал! Я стерпел даже вашу свадьбу! Т-твою мать.

– На нашей свадьбе мы, кажется, виделись с тобой второй раз в жизни.

– Мало ли что тебе кажется. Ты мне, мальчишке, снилась, и я не хотел просыпаться, пытался удержать сон. Потом, в институте, я стал колоться, и ты снова была со мной, когда дело доходило до глюков.

– Колоться? В институте?

– Да, моя дорогая! Колоться! Еще в МГИМО. Приятный человечек, душа нараспашку, такой понимающий, предложил мне «стимулятор». Нисколько, по его словам, не вредный. Чтобы лучше учиться и ради раскрепощения. Девочкам-то нравятся такие, раскрепощенные… Нет? А я думал да.

– Как-то странно. Колоться. Бредишь ты, Виктор. Семидесятые годы… Какая тогда могла быть наркота, кроме травы?

– Да любая!!! Если нужно держать на крючке твоих родителей-разведчиков, чтобы работали в самых жутких местах и не рыпались! Любая!!! Если что – у любимого сыночка передозировка. Надо думать, была причина им не доверять до конца. Всегда есть такая причина, если загоняют в дерьмо! Они погибли как раз тогда, когда вы с Юрочкой отбыли в Гвинею, только известно об этом стало гораздо позже… «Погибли на боевом посту». Или устранены за ненадобностью как отработанный материал. Я не слишком расстроился. Я их почти не знал. Но мы не о том, а? Ты меня сбила…

– Может, хватит? Я поняла: ты меня хотел и получил в конце концов.

– Не-ет. Не хватит. Ты еще самого интересного не знаешь. Выслушай, сокровище мое, и – твое здоровье еще раз. Так вот. Направление в Гвинею получить было не так и сложно. Пришел запрос в то ведомство, где я обретался. Я выразил желание, а поскольку в Африку переться никто не жаждал, то… Вот он я, здравствуйте, Юлия Михайловна, моя мечта! Юркаболван работал, ты, малышка избалованная, обижалась. И дело было за малым: соблазнить тебя и устранить на фиг Юрку. Ха!

– Устранить Юрку?! Ты хочешь сказать?..

– Да, да, да!!! Это я выкрал те документы у него из стола! Я продал их штатовцам! Свел знакомство с помощницей их культурного атташе, бабой-шпионкой, трахнул ее, чтобы ей легче было меня завербовать, – просто подставился, я же видел, что она не просто так меня клеит, это же азы! И выкрал документы при первом же удобном случае. Копии снимать не стал, чтобы факт покражи был налицо и чтобы с Юркой побыстрее разобрались. Ты сбежала, сама себя испугавшись, но это мне было только на руку, я знал, что получу тебя. Вот так, любимая. А потом я спаивал его, дурака, и ни у кого уже не оставалось сомнений в его моральном падении. Тебя-то не было, и очень легко было повернуть дело так, что ты сбежала из-за его пьянства. Ну, где пьянство, там и шпионаж. Естественно! По тем временам.

А он пил и пил себе… А он велся как телок… И ты тоже велась, родная.

– Ты… Ты чудовище!

– Да ведь ты это давно знаешь! Что невинность-то изображать. А то, что ты тогда была на сносях… Как я ликовал! Лишить его не только жены, но и ребенка! Я победитель, любимая. И имя мне – Победитель!!! Я уж двадцать лет праздную победу! У моей победы твое лицо, твоя кровь… Знамя победы – простыня с нашей постели… И никому… Никому… Не дам…

Виктор уже бредил, пена кипела у его рта, алкоголь тек на грудь, и взгляд уплывал. Юлия не слушала, потрясенная, и не смотрела на мужа. Оцепенела, застыла, убитая. Очнулась, когда хрустнул в руках бокал, слишком сильно сжатый. Стряхнула осколки на пол и удивилась: когда успела выпить все до дна? И еще удивилась, что не поранилась. Подняла взгляд – все показалось незнакомым. Сон, не сон?

Напротив, в кресле, без сознания лежал Демон, хрипло дышал открытым ртом, голова боком на подголовнике, руки будто изломаны, глаза полуоткрыты, но слепы.

Юлию ноги сами понесли к заветному шкафчику. Ключ в замке – забыт. Шприцы. Немые, без надписей, ампулы в коробке. Она обломила носик ампулы и наполнила шприц…

На Рождество полагается ждать чудес. Чудеса стряслись, потому снова я взялся писать хронику. Чудо первое: все наши московские отбыли из самого большого в Бирштадте отеля, который оккупировали, казалось, навсегда, куда-то на карнавал – чертей изображать в сочельник. Я уж думал – не дождусь такого счастья, чтобы все сразу сгинули, пусть и на время. Стало как-то приятнее на свете жить, не так утомительно. Чудо второе: явился на Рождество в наш Бирштадт некто. Человек молодой, с длинноватыми не по моде черными кудрями, но не дикими, а этакими расчесанными, из ренессансных времен. Прямо Рафаэлевы кудри! Лежат волной на щеках. Молодой человек бродит по снегу, на елки задирает голову. Скатал снеговика, украсил угольными глазками и морковным носом, воткнул ветки вместо рук и одарил снеговика своими рукавицами. Вроде бы радуется наш ваятель, как малое дитя, но улыбается хотя и беззаботно, однако искушенно, будто Сам, сотворивший Адама. Скатал снеговику и подружку, столь же угольноглазую, с еловым носом-шишкой, с бюстом, который Снеговику должен бы представляться аппетитным.

Официантка в «Милой сладкоежке Суси» называет молодого человека Лео. Мне представляется, что уже все девицы в Бирштадте называют его Лео и надеются на нежную дружбу с ним. Точно так же липли московские девицы и к Юре Марееву, на которого наш Лео, несмотря на свою черноволосость, весьма похож. Так ведь сын же, насколько я понимаю. Из подслушанного разговора знаю, что вызвала его сюда, в Бирштадт, нежная матушка, когда-то знакомая мне Юлия Мистулова. Я ей нынче не рекомендуюсь и стараюсь не попадаться на глаза. Не узнает еще, как и Юра Мареев, а это обидно. Или узнает, а мне зачем?

Впечатление у меня создалось такое, что Юрий Мареев со своим сыном не знаком или не узнает его. Он все так же одиноко бродит по окрестностям, а Лео иногда наблюдает за ним с бесконечным интересом, если, конечно, не сидит при мятном ликере у «Милой сладкоежки Суси» в обществе очередной фройляйн. Или фрау. Кто их разберет-то теперь! Сплошные мини-юбки, декольте и колготки крупной сеткой даже в нашем Бирштадте, что у девиц, что у матрон отменной корпулентности. А почему? Эти моду привезли. Вульгарность заразительна. О чем я? М-да, если не сидит с девицей у «Суси» или не пишет картину. Наш Лео живописец. А я поодаль затаюсь (зрение еще при мне) и наблюдаю, как он пишет.

Остальные к живописи Лео (не то что к его обаятельной персоне!) проявили мимолетный интерес, однако этим дело и кончилось. Потому что всё на себя непохоже на его картинах. «Абсурд», – определил его живопись здешний служитель изящных искусств мэтр Георг Буркхардт, чьи пейзажи – череда поистине прелестных поэм, столь популярных у здешних туристов и у цюрихских галеристов, и славно раскупаются. Я тоже купил парочку и повесил в крошечной моей гостиной. Она сразу как бы и ожила, и наполнилась… мэтром Буркхардтом, как я понял через несколько дней, такая незадача. Мы с ним знакомцы, поскольку я уж обвыкся, и не так, как прежде, мучусь ностальгией. Мы с ним знакомцы, и он сказал: «Абсурд», – взглянув на живопись Лео. «Декадентские выкрутасы, но ничего нового», – добавил он. «Одно хулиганство, – сказал он, – девицы, что ходят за ним хвостом, наплачутся».

Спорить с мэтром Буркхардтом, чтобы не наживать бессонницу, распалившись спором, я не захотел. И, пожалуй что, мэтр сам не стал бы со мной спорить. Сказал бы что-нибудь вроде: «Помилуйте, друг мой господин Фиолетофф, вы ведь не станете спорить с нашей милой Суси о том, как печь и украшать пирожное. Она этому училась и лучше вас знает как. Ешьте всласть, для того и печется. Так же и живопись. Меня живописи учили, а вас, полагаю, нет. Как же мне с вами спорить? Вы любуйтесь себе. Зачем же мучиться, пытаясь постичь для вас все равно непостижимое?» Боюсь я, что мэтр Буркхардт весьма ловкий шарлатан.

Но бессонницу-то я все равно нажил, пытаясь постичь для меня непостижимое. И пришел к выводу, что вовсе не такой уж абсурд живопись нашего Лео, кстати вполне предметная. Все узнаваемо на его картинах, с одной-то стороны. Но с другой, и вправду, абсурд. Выверты. Изнанка, что ли, и швы наружу. Если изнанка истины – ложь, то вот она, истина швами наружу, а по швам, извините, вошки ползают. Ложь это? Да кто ж поймет! Вот тут-то бессонница меня и постигла, тоже, знаете, состояние абсурдное. Мэтр Буркхардт, могу предположить, ночью сладко спит и осуждает тех, кто позволяет себе бессонницу.

В чем же дело, подумал я. А ничего нового, как верно подметил ученый живописец мэтр Буркхардт. Ничего нового, прием известный, если интересоваться всякими художественными почерками. Лео все слегка искажает, но не в шарж превращает, а так – пластически. За формой мы вечно ищем смысла, и если елка вдруг из зеленой стала фиолетовой и присела, будто птица, что готовится к полету или к обороне, и перья, то есть ветки у нее взъерошены, смысл у елки другой. Провокационный. Фактической елки больше нет, есть смысловая.

Что за мир видит Лео? Карнавал. Но и карнавал у него навыворот, такой трагический. Узнаю тебя, Московия. Ты еще жива в генах молодого поколения. Не скажу, что слава богу. А слава богу скажу, что не родил я детей. В этом мы с Юрой Мареевым различаемся. В остальном же, как ни крути, как ни переиначивай, как ни анализируй, как ни сопоставляй, ставя минусы у каждого пункта, в остальном мы двойники. Вот вам вывод, к которому я пришел невзначай.

Ну не двойники, пусть уж. Но чувствую я себя его тенью. Тенью, что уменьшается до синего кружка в яркий полдень жизненного успеха, и тенью, что вытягивается далеко-далеко, до горизонта, когда времена наступают мрачные, и светило прячется в бездне, занятое своими проблемами.

Чувствую себя его изнанкой, швы наружу. И мысли-вошки суетятся, всполошенные дневным светом. Гадость какая.

Ну, соглашусь, я возомнил себе. Однако почему нет? Пуркуа па? Как говорят в той же Швейцарии, прилегающей к французским границам. Почему нет? Почему бы не возомнить, не размечтаться? Я ведь не сто раз уж упомянутый здесь мэтр Буркхардт, а совсем наоборот. У меня бессонница, а это тоже, знаете ли, карнавал навыворот, сны наяву. Бессонница, студенистая субстанция. Не из подобной ли студенистости, обретая форму и смысл, вышло все живое во всем разнообразии видов? Каждой твари по паре. Вот и я, и Юра Мареев.

Зарапортовался я и запутался что-то. Грех какой. Сказано, помнится: «Если часть тела согрешила против тебя, отрежь ее и брось прочь от себя». Я вот все мыслями грешу против себя, так что же, голову теперь себе отрезать? Поздно, поздно. Уж нагрешил – на несколько жизней хватит. Одним грехом больше, одним меньше, а головы покамест жалко. Уж буду дальше грешить – делать выводы из всего, что склоняет к размышлениям.

Мы с Юрой, судя по всему, пара-то парой, но обречены на одиночество, как всякие безумцы. Вот и разгадка.

А все мальчишка Лео с его беспокойными картинками.

* * *

Первое сентября – такой мистический день. Планета замирает на миг, переводит дух после летнего неистовства и летит дальше, туда, где брызжет красками осень, туда, где стынут воды и щемит сердца.

…На работу Юрия Алексеевича приняли, несмотря на то, что поначалу смущенно кряхтели над пометкой о судимости. Но учителя-то в дефиците, особенно с опытом, особенно с редкостным – просто блестящим – образованием. Юрию Алексеевичу тут же предоставили комнату в общежитии Педагогического института, и он перебрался туда, захватив с собою только самое необходимое. Перебрался в крошечное помещение, в скудный казенный уют, заколотив свой дом в Генералове.

Первое сентября – вот оно. Школьная линейка в солнечном дворе, первый урок – еще и не урок, а так, разминка, дурачество одно. Good morning, children. Glad to see you. I hope we'll become friends.

Первое сентября, шепотки и перемигивания за спиною – Юрий Алексеевич имеет успех у старшеклассниц и учительниц помоложе. Впрочем, и две-три школьные старушки ему, без сомнения, благоволят. Одна из них, завуч, после уроков манит его пальчиком и матерински улыбается:

– Пожалуйте в учительскую, Юрий Алексеевич. Все девочки вас ждут. Вы необычайно популярны с первого дня. Там уже тортик. И чай разлит. А у меня, признаюсь, бутылочка муската припасена, чтобы сделать общение более непосредственным. Но! Девочки девочками, а я бы посоветовала вам не заводить в школе романов без серьезных намерений. Не вносить в коллектив раздор. Мне вполне хватило прошлогоднего физрука. Такой был мизерабль! Я думала, хоть лысина во всю голову их отпугнет и солидный возраст, так ведь нет, ошиблась. Такие у нас тут африканские страсти кипели, вы себе не представляете. Слезы, ревность, недостойные учительского коллектива сплетни. Но и он хорош. Прямо на этом самом диване, вот глядите, Юрочка… Нет-нет, не буду сплетничать. Одно слово, мизерабль. Теперь-то у нас физруком дама средних лет. Так я вас предупредила, милый Юрочка.

Тортик съели под разговоры до крошки, припасенный мускат выпили – по наперсточку. Но и этого хватило, чтобы у «девочек» зарделись щечки и заблестели глазки. Засиделись за разговорами до вечера. Чтобы никого «из девочек» не провожать, давая повод пересудам, Юрий Алексеевич раньше всех покинул гостеприимную учительскую, отговорившись проблемами бытоустройства.

Бытоустройство! О, как не хотелось ему возвращаться в необжитую комнатушку общаги, где стены крашены скучной бежевой краской, а из-под нее, местами облупленной, глядит зеленая. Где оконное стекло треснуло сверху, а за окном в узких обвисших занавесях – глухая стена соседнего дома и проржавевшие мусорные бачки под нею. Где на шатком столике у окна точно такая же стершаяся клеенка, какая была у него в Генералове, пока не разодрал он эту клеенку в приступе отчаяния. Где на полу белесо-рыжий исшарканный линолеум, а на скрипучей неприветливой кровати – тюремного вида матрас. И ничего похожего на сантехнические красоты того самого мотеля, который он трусливо и поспешно покинул.

А в школе, значит, «девочки». Мечтательные, одинокие, не очень красивые, по-учительски скучно одетые, гормонально обделенные и потому с виду сверхромантические, подкарауливают любовь. Вот судьба. Что за судьба? Похоже, он только затягивает агонию, сорвавшись из Генералова, где бросил полный воспоминаний дом.

Юрий Алексеевич шагал, не разбирая дороги, по полузнакомому городу, шагал и не заметил, как вышел на проспект. Назывался он проспектом Победы, был широк, вымощен по последней моде плиткой и обсажен липами. Вымытые особым шампунем витрины смотрели ясно, полосатые зонтики уличных кафе, такие жизнерадостные, напоминали о том, что, конечно же, осень, но лето ведь не уходит так сразу, и день еще теплый и золотой от солнца.

Совсем не хотелось Юрию Алексеевичу в общежитие, и он присел под красно-белый зонт на белый пластмассовый стульчик, за красный пластмассовый стол. И заказал себе кофе, которого не пил с незапамятных времен, и еще горячий чизбургер с острым маринованным огурчиком и тонким колечком лука внутри, о котором видел рекламу по телевизору. Заказал, чтобы забыть о неумеренно приторном тортике, которым потчевали в школе «девочки». Заказал на деньги, выплаченные за работу барыней Юлией Михайловной. Ну и что? Заработал.

Десять минут красивой жизни. Хотя бы чем-то приятен оказался этот день. Юрий Алексеевич ел и кофе отпивал по глоточку, мимо шли пешеходы, проносились машины. Вот одна, очень красивая, проехала, потом вдруг притормозила и сдала назад, к кафе. Из машины собственной персоной выбралась барыня.

– А я думала: ты или не ты? – присела она к Юрию Алексеевичу за столик. – «Фанты» стакан, – велела она официантке, а Юрию Алексеевичу объяснила: – Этот городок хорош тем, что здесь безоглядно можно пить «фанту» в уличной забегаловке. Никто не увидит и не насплетничает о том, что я лакаю «фанту», да еще в столь демократическом месте, вместо того чтобы пить эту омерзительную минералку без газа в каком-нибудь «Паласе».

– Что ты здесь делаешь? – хмуро спросил Юрий Алексеевич. Еще месяца не прошло с ее первого приезда. Что зачастила-то дражайшая Юлия Михайловна? Так хочется побыстрее заполучить особняк?

– Что делаю? «Фанту» лакаю, как ты мог заметить. А вообще – прилетела уговаривать тебя сбрить бороду. Но ты и сам догадался, умничка, загодя побрился. Так гораздо лучше, я тебя уверяю.

– Юля… – Но что-то такое светило из-под ее ресниц, и складочки у губ подрагивали. Поэтому Юрий Алексеевич осекся, не стал отвечать резкостью. – Что-то случилось?

– Я же говорю: твоя борода мне жить спокойно не давала. Честное слово, Юрка! Вот те крест! Но официальный повод моего появления – дела финансовые. Пора пришла рассчитываться с вашими мужиками и начинать отделку дома. Отделку я им не доверяю. Ну вот. Позавчера мы с прорабом Заколюжным отвезли в Генералово денежки и заперли в сейфе на почте. Он при сейфе остался ночевать. Вчера он должен был поутру с мужиками расплатиться, а я сейчас еду его забирать обратно в Тетерин, потому что легкомысленно пообещала забрать, забыв о том, что автобус ходит. Станислав Андреевич тут в Тетерине с фирмой договаривается.

– Понятно.

– Да, ничего непонятного и таинственного. Он мне вчера днем уже отзвонился, что денежки раздал, все довольны и счастливы. Вчера я за ним заехать не смогла, дооформляла всякие бумажки на собственность – это бесконечная процедура. Поэтому еду сейчас. Поехали со мной, что ли, прокатимся? Сегодня, я надеюсь, ты не сбежишь, как в прошлый раз, устыдившись своего дикого вида? К тому же я убедилась, что в вашей деревне мне нужен телохранитель. От Заколюжного толку мало: меня позавчера за задницу два раза ущипнули, когда я дом осматривала, а он сделал вид, что не заметил. Хоть бы кулаком обидчику погрозил, так нет! Совершенно необъяснимо. Так пойдешь ко мне в телохранители, Юрка?

– Мне утром на работу.

– Я тебя доставлю в лучшем виде.

– Хорошо, поехали.

Почему бы и не поехать, в самом деле? Очень уж не хотелось на тюремный матрас Юрию Алексеевичу. Чем позже состоится встреча с матрасом, тем лучше. И они покатили за город.

* * *

Пейзажи мелькали за окном не слишком богатые – поля, заброшенные, заросшие травой, диким овсом; перелесочки на пригорках, где все больше росла черемуха, теперь вся в черных ягодах, если не задушена паутиной. Петляла длинная речка Генераловка, и казалась она, там, где не заросла камышом, чистой и зеркальной и нежно-розовой под высоким закатным небом.

– Подышим, полюбуемся, – остановила машину Юлия Михайловна, не доезжая до окраинных домов поселка. – Мне редко доводится теперь любоваться закатом. На дачу – некогда, да и там все заборы, заборы теперь. Глухие. Ах! Дымком тянет. До чего приятно.

Она выбралась из машины, и Юрий Алексеевич вслед за нею. Стоял и думал, как спросить. Как спросить, почему такие тени вокруг глаз, почему губы подрагивают испуганно, почему небрежна прическа.

– Юля, – начал было он. – Почему…

– Что за вопли? – вздрогнула Юлия. – Бабы голосят? Да? Бабий бунт? Юрка, по-моему, что-то стряслось.

– Заколюжный бежит, – вгляделся в вечер Юрий. – А за ним бабы, вооруженные до зубов. Садись-ка ты за руль на всякий случай.

Бегать прораб Станислав Андреевич явно не умел. Вместо того чтобы нестись прямиком, он, похоже не на шутку перепуганный, петлял по дороге, раза в три удлиняя себе дистанцию забега. И бабы, вооруженные кто чем – вилами, граблями, кольями, поленьями, – неотвратимо настигали его.

– Он что же, кому-то под юбку полез? – удивилась Юлия. – Без обоюдного согласия? За что это его?

– Если бы под юбку полез, за ним бы сейчас мужик летел. Причем, обращаю твое внимание, не толпа мужиков, а один – выкуп требовать, то есть на бутылку за амортизацию его бабы. А тут… Садись в машину, говорят тебе. Он, видишь – заметил, машет. Быстрее, развернуться не успеем.

Развернуться они не успели. Запыхавшийся прораб упал на заднее сиденье и ловил ртом воздух подобно рыбе, и трясся, и махал рукою – поехали, мол, быстрее, ребята. Мол, не бабы это, а черти из преисподней.

– Юля, есть у тебя что-нибудь похожее на оружие? Хотя бы монтировка? – спросил Юрий.

– Откуда же я знаю про монтировку? – говорила Юлия, слегка сдавая назад, чтобы сохранить дистанцию между машиной и вооруженным бабьем. Она вертела головой, и машину водило из стороны в сторону. Далеко уехать таким образом было невозможно. – Монтировка! – нервно продолжала Юлия. – Машина наемная. Может, что и валяется в багажнике. А у меня из оружия вот – только мобильный телефон, неотъемлемый орган современного человека.

– Не болтай и давай сюда твой телефон, – безнадежным голосом потребовал Юрий. – Я попробую их задержать, а ты разворачивайся по-быстрому, пока они будут соображать, и дверь мне открой. Придется удирать, скорее всего. Не забудь про дверь, я тебя прошу.

Юрий Алексеевич вылез из машины, сжимая мобильник наподобие пистолета. В вечерних сумерках не разобрать было, что он там такое сжимает в обеих руках, слегка присев. Но кинобоевики-то тетки смотрели по телевизору и сразу узнали голливудскую стойку с пистолетом, и у них вполне хватило воображения, чтобы предположить, что им угрожают серьезным оружием. Потому ближе не подошли, а голосили с десяти шагов. Что голосили, понять было невозможно. Ругались и проклинали – это ясно. А дымом, заметил Юрий Алексеевич, тянуло все сильнее.

Юлия торопливо и неуклюже развернулась на узкой дороге и позвала его. Юрий Алексеевич, проявляя голливудскую прыть, влетел на переднее сиденье и прямо по-гагарин-ски возликовал: «Поехали!» – когда Юлия Михайловна, чуть не сорвав сцепление, погнала к шоссе. Вслед им полетел булыжник, и стекло пошло паутиной трещин. На заднем сиденье пыхтел Заколюжный.

– Ежа им в одно место, – пожелал он наконец и снова задышал, как запыхавшийся слон.

– И вам того же, Станислав Андреевич, – ехидно ответила Юлия. – Что ты там навертел, признавайся? Денег недодал?

– Ну коне-е-ечно! – разобиделся прораб и запыхтел снова. – Я себе враг, по-вашему? Именно что додал. И что, по-вашему, они с деньгами сделали? В кубышку положили или, как тот герой из телевизора, пошли женам шубы покупать или тур во Францию?

– Винище они пошли покупать и все смели и в ларьке, и в магазине, – догадался Юрий Алексеевич. – Плюс местный самогон, плюс спиртосодержащая парфюмерия. Так?

– Так, – уныло подтвердил прораб.

– И все равно не могли они спустить все деньги сразу. Слишком много. И попойка после зарплаты в порядке вещей. Так почему тебя бабы убивать решили, Станислав Андреевич?

– Ну, денег-то они еще и на деликатесные, с их точки зрения, закуски спустили предостаточно. Это на те, которые тут в магазинчике по три года хранятся. Да. Так вот, перепились вчера, ироды, всю ночь буянили, утром ползали, а кое-кто и ползать не мог, не встал. Потравились паленой дрянью, одеколонами и ядовитой закуской. А кое-кто и вовсе помер. Знаю, что местная рыжая пьянчужка преставилась, бомжиха, что ли? Она всегда вертелась там, где выпивка дармовая. И еще трое-четверо, что ли, мне точно выяснять недосуг было.

Рыжая пьянчужка… Людмила, понял Юрий Алексеевич. Жалко ее? Нет, уж много лет как не жалко. Похоронить бы только по-человечески. Мученица и мучительница Людмила, раба Божья.

– Так вот, – уныло продолжал Заколюжный. – Бабы на меня обозлились. Я, значит, виноват, что столько денег сразу дал. Надо было по частям, видите ли. Я виноват и еще, само собой, барыня московская, которая совсем без понятия. То у нее шампанское, то вообще содом. Сжечь барынин особняк. Вот. Сказал.

– Сожгли? – холодно спросила Юлия Михайловна.

– Подпалили, во всяком случае. Горел. Восстанавливать теперь… Сразу скажу – без меня, – поспешил заявить прораб.

– То-то дымком тянуло, – еще холоднее продолжила Юлия Михайловна. И неожиданно изрекла: – Черт с ним, с родовым гнездом! Одна морока. Но очередной порции жалованья от меня, Станислав Андреевич, не жди!

– А как же?.. – запыхтел было снова прораб.

– А так же. Будешь возникать, отдам тебя бабам на растерзание.

– Акула капитализма, – расстроенно вздохнул прораб. Юлия Михайловна захохотала. Немного нервно. Юрий молчал в недоумении.

Впереди сиял огнями мотель, и Юлия Михайловна, никого не спрашивая, остановилась на парковке. Мальчик с девочкой, что работали в кафетерии, ее узнали. Наушники плеера сию секунду полетели на стойку бара, только что раскуренная сигаретка придавлена была в пепельнице, блокнотик для заказов отыскался на этот раз моментально – и салфетка не понадобилась.

– Вот ему – стакан хорошей водки с закуской, – велела Юлия Михайловна, указывая перстом на прораба. – А нам? – обернулась она к Юрию.

– Мне только чай, – ответил он.

– Только чаю, – подтвердила она.

Чай пили молча, а прораб, от переживаний опрокинувший стакан одним духом и пренебрегший закуской, заснул прямо за столом.

– Куда бы его определить? – спросила Юлия Михайловна у мальчика с девочкой. – Необязательно в номер, а чтобы проспался.

– Номер-то всего один, остальные еще не отделаны, – ответил юный бармен. – А его… – вопросительно взглянул он на девочку. – В нашу комнату отдыха?

Девочке, похоже, идея не понравилась. Похоже, у нее были свои виды на комнату отдыха, а также претензии на особое внимание мальчика.

– Я заплачу как за номер, а квитанция мне не нужна, – предложила Юлия Михайловна. – Найдете вы уголок для личных нужд, в конце концов, – прозорливо добавила она. И деньги решили дело. – А нам – номер. И не говорите мне, что номер занят, – распорядилась Юлия Михайловна, не спрашивая Юрия. Он был озадачен, но возражать не решился и вдруг заволновался, встревожился, не понимая, опасаясь поверить.

– Послушай, – спросил он Юлию, когда они остались одни, – почему ты так легко отказалась от своего особняка? Можно было бы…

– Что ты понимаешь, Юрка! Больше мне ни хрена не надо. Кроме тебя. И попробуй только сказать, что ты мне не нужен, такая деревенщина. Попробуй только… – шептала Юлька, уткнувшись лицом в плечо Юры.

Волосы ее, сколотые небрежно, рассыпались под его рукой, тело было таким теплым, объятия такими узнаваемыми, но гораздо более уверенными по сравнению с теми, какими он их помнил. Юра губами разглаживал горькие морщинки у ее губ. Это был не поцелуй, а целая драма.

– Все потом, – шептала Юлька и тянулась к нему. – Все потом. Потом ты меня будешь лечить и успокаивать. А сейчас… скорее… Юрочка. Сколько же можно мне без тебя… Я устала без тебя, умерла…

* * *

Завтрак Юлька бесстыдно велела подать в номер. За дополнительное вознаграждение, разумеется. Девочка принесла поднос, постреливая любопытными глазками, – искала свидетельства оргии. Вообще-то, они имелись, эти свидетельства, но были по возможности замаскированы. Кроме того, Юлия высоко застегнула блузку, чтобы скрыть следы страстности Юрия.

– Брысь, – сказала она девочке, когда та поставила поднос на стол. Девочка хихикнула и убралась.

– …Я, конечно, сам был виноват, – продолжил Юра начатый разговор. – Совершенно незачем было вырубаться на работе, стараться, вникать, демонстрировать энтузиазм. А развлечения мы бы с тобой нашли при желании. Ты скучала безумно, я сейчас это понимаю.

– Мало ли что скучала. Это не смертельно – скучать. Я бы могла найти себе занятие, а не ныть у тебя над душой. Но я была такая дура избалованная. Сейчас самой противно. Я хочу все исправить, пока не поздно. Я ведь не искала тебя. Мне тебя, Юрка, теперь не иначе как небеса послали.

– Юлька, ты не понимаешь, что делаешь. Я стал другим, у меня черт-те что за плечами. И это черт-те что не подразумевает ничего хорошего. Один отрицательный опыт. Если ты изменилась в лучшую сторону – допускаю, то я не мог стать лучше с тем багажом, который волоку. Боюсь тебя разочаровать.

– В таком деле ничего нельзя знать заранее. Все постигается только опытным путем. И… вполне возможно, ты первый от меня откажешься. Когда узнаешь о моем отрицательном опыте. Я тебе все намерена рассказать.

– Какой там у тебя отрицательный опыт? Сонм любовников? Об этом слышать не хочу. И, между прочим, ты говорила, что замужем. Ты готова как-то решить этот вопрос? Мне легче, у меня в данный момент нет ни жены, ни любовницы – всех растерял. Потому никаких сложностей не предвидится. Что с тобой? Плохо? – забеспокоился он, заметив, что на Юльку будто упала серая тень. И плечи ее опустились, и глаза потухли, и губы побледнели – помертвела.

– Муж, – прикрыла глаза Юлия. – Муж, муж. В этом все дело. Я тебе сейчас все расскажу. Могла бы утаить, но не хочу. Хочу, чтобы ты все решил сам. Вот покажу я тебе сейчас моего мужа, специально привезла фотографию с намерением показать тебе. Я тебя, Юрка, сегодня ли, через пару ли дней обязательно отыскала бы, если бы вчера случайно не встретила. Вот, полюбуйся. Это и есть муж, а я гораздо хуже, чем ты думаешь. Какие там любовники! Никаких и никогда, можешь поверить. Но я все равно невероятная дрянь. Да смотри же на фотографию! Узнаешь красавчика?

– Виктор? Южин? – Юра был потрясен. – Муж?!

– Вот именно. То есть – был. – Юлька разорвала фотографию на мелкие клочки. – Был, и нет его больше. Умер.

– Умер?

– Вот послушай. Тогда, в Гвинее, я увлеклась – со скуки, наверное, и вышла я за него замуж, когда ты был в тюрьме. Как мы жили, расскажу когда-нибудь потом, если выпадет случай. А сейчас скажу, что был он средоточием смертных грехов. Так и есть, и не думай, что это мелодрама. Но – грехи и грехи, у всех есть. А если человек интересный, ему многое прощают. Я нескольких таких интересных знаю. И Виктор был интересен мне – до поры до времени. Только… Понимаешь, я вернулась в тот раз из Тетерина и сама не своя ходила под впечатлением встречи с тобой. Неухоженный, бородатый, одичавший, злой, но все тот же Юрка Мареев, моя девичья мечта. Ожившая вдруг через много лет. Ты сбежал из мотеля, и я пообещала себе самой, что покажу тебе, где раки зимуют. Покажу, как умею любить тебя даже такого… Такого слабака и предателя, такого самозабвенного труса! И не спорь – слабака и труса! Если бы это было не так, ты искал бы меня, явился бы давным-давно и придушил меня, суку такую.

– Юлька, что ты несешь?! Мексиканское кино какое-то.

– «Кино мексиканское», – передразнила она. – Что ты понимаешь, ангел с крылышками! Молчи уж. И слушай. Когда я из Тетерина вернулась в Москву, я рассказала о нашей встрече ему. Он был подонок, чтоб ты знал, и к тому же наркоман. Он завелся почти сразу, а потом вмазался… Юрка, ты знал, что твой дружок наркоман еще с институтских лет?

– Нет. Он иногда казался странноватым, но не более чем все мы, когда дурачились. Мало ли у кого какой характер и внешние его проявления. Особые странности? Нет, не замечал.

– В общем, он вмазался, потом пил какой-то невероятно тяжелый коктейль. И его понесло. Господи, Юрка…

– Он что-то страшное сделал? Я его… убью за тебя. За нас обоих. Запросто. И даже не буду спрашивать о том, о чем хотел спросить уже много лет…

– Да нет, не убьешь, – попыталась улыбнуться Юлька, но ничего у нее не получилось. – Не убьешь и не спросишь.

– Но…

– Юра. Пожалуйста. Я говорю, ты – слушаешь. В общем, так, если коротко… Оказывается, он вожделел меня с первого дня знакомства и все ждал удобного случая, чтобы меня «добыть». Его слова. А потом была Гвинея, и он… Одним словом, кража документов – его рук дело.

– Знаешь, я даже не удивлен. Еще на суде я поразился тому, насколько он равнодушен, будто цели достиг. И я вдруг понял, что только Виктор и мог украсть документы, у него были все возможности для этого, но я гнал от себя эту мысль – мы ведь столько лет были дружны. Хотя нас учили не доверять эмоциям в… сомнительных случаях. После того как я освободился, было у меня намерение встретиться с ним. Я понятия не имел, что скажу ему, что сделаю, чего хочу добиться… Я ведь не знал, что он на тебе женился, Елена Львовна мне ничего не сообщила. Жалела?

– Жалела.

– В общем, порыв мой сошел на нет. Устройство личной жизни после ужасов заключения показалось мне важнее, чем события прошлого. От свободы, знаешь, голова шла кругом. Я обманывал себя тем, что еще все успею, что рано или поздно встречусь с ним и спрошу то, о чем хотел спросить. Даже слова подбирал. Но больше всего хотелось мне дать ему в морду, да так, чтобы всмятку, и за себя, и за… А, ладно. Все увязло в здешней трясине. И я стал не человеком, а болотным существом.

– Про болотное существо – это неправда. Кстати, он еще похвалялся, что спаивал тебя в Африке, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в твоем моральном падении.

– А я шел у него на поводу, идиот. Юлька, что мы наделали?

– Что теперь об этом? Два юных самодовольных существа… Ему весьма прилично заплатили за те документы, тебя посадили, я, дура безмозглая, вышла за него замуж. Папа умер ночью после свадьбы. Не сомневаюсь, что от ужаса, поняв самое главное, то, что было недоступно мне.

– Но тем не менее…

– Тем не менее мы прожили вместе много лет. Настали такие времена, что можно было без опаски творить самые невероятные безобразия, торговать всем на свете – ценностями, военными секретами, что он и делал. А ему за это отлично платили и покупатели, и продавцы как посреднику, и еще поставляли качественную наркоту, чтобы такой ценный экземпляр не загнулся раньше времени.

– Но что же?..

– Что же теперь делать? Тебе – думать, мне – утрясать кое-какие делишки. А думать тебе вот о чем: сможешь ли ты жить с мужеубийцей?

– Что?! Ты хочешь сказать… Юлька!

– Вот именно. Я его убила.

– Юлька…

– Помолчи. Я должна рассказать.

– Юлька!!!

– Нет уж, выслушай, сделай мне такое одолжение. Иначе все напрасно. Выслушай, а потом решай. Можешь просто повернуться и уйти! Так вот, возвращаясь к моей исповеди… Он тогда долго орал и откровенничал, временами просто бредил, грозился утопить тебя в дерьме, словно чувствовал, что я снова… Что я будто очнулась, повстречав тебя. Что растаяла та одурь, туман, сон, в котором я жила все эти годы. Он вообще хорошо меня чувствовал. В общем, орал-орал, так, что пена изо рта летела, но вырубился наконец. Где он хранил свои запасы, я всегда знала. Он и не скрывал, думал, я верю, что он колет себе инсулин или что-то в этом роде от диабета. Я сделала три инъекции, этого оказалось достаточно. Перетащила его на постель, раздела. Это было самое ужасное. Утром вызвала «скорую», изображая только что проснувшуюся жену. Закатила истерику.

– Господи, Юлька… Но ведь в таких случаях все равно ведется следствие. Юлька, ты не должна была. Что ты наделала?!

– Что наделала, то наделала. Я, представь, такое чудовище, что нисколько не жалею о содеянном. А следствие… Конечно, они заподозрили. Я ведь наследовала огромное состояние, которое он, оказывается, нажил. Они все намекали… Да что там, прямо говорили, что я ради наследства… А я, представь, и не знала, сколько у него денег. У меня своих было достаточно. Вот. Часть его наследства пошла на взятки, чтобы дело закрыли. Ну и закрыли. Передозировка, и дело с концом. А то, что осталось от его капиталов, я сейчас раздаю благотворительным фондам, в которых более-менее уверена. Это, знаешь ли, тяжелый труд.

– Юлька…

– Все. Сейчас я отвезу тебя на работу, как обещала. Вечером я улетаю в Москву. Я без тебя больше жить не могу, но месяц тебе даю, чтобы решить, можешь ли ты жить без меня. Если ты решишь, что не можешь, просто дай телеграмму, и я тебя встречу в аэропорту. Если по-другому… Не надо по-другому, Юрочка. Я виновата перед тобой и должна тебе.

Юрий Алексеевич молчал и думал о том, что надо бы похоронить Людмилу по-человечески.

Хроника моего возвращения

Обвисшие провода по стенам тоннеля, сырая темень, мусор, останки погибших городских животных, запах отсыревшего камня. Дышать тяжело. Иногда грохочет над головой, сбоку, внизу – проносятся поезда метро. Очень явственно представляю себе такую картину. В последние дни все, что ни представлю, чуть не действительностью видится. Будто растворилась, исчезла толща, отделяющая мое сознание от явлений. Я понял отличие зрения от видения. Зрение – лишь перископ и слепота по сравнению с видением. Мне очень нравится этот мой новый дар, но и пугает немного. Картины иногда оказываются страшноватыми, и сердце колотится, и холодный пот заливает глаза. Юлька очень боится, это я тоже вижу и чувствую ее страх за меня. Ну уж как-нибудь, осталось недолго, любимая.

Обвисшие провода, сырая темень, тяжело дышать… Обугленный труп у поврежденного кабеля. Рядом – сильно обгоревшее имущество: большой рюкзак и то, что осталось от груды старинных фолиантов. Скукоженный сафьян переплетов, потемневшие золоченые уголки и скрепы и, будто по волшебству, прах вместо пергаментных страниц, будто их адовым пламенем палили, ничего не осталось, все – пепел. А поездов метро больше не слышно – Кольцевая встала, обесточенная.

Аварию на Кольцевой обсуждают уже не первый день. В коротком замыкании обвиняют сгоревшего диггера – ухватился за кабель, должно быть, поскользнувшись на сыром камне, а кабель оказался поврежденным, оголился немного, но напряжение! И все – подземный бродяга погиб, его таинственный груз тоже. Музейные работники в неистовстве проклинают диггера и рвут на себе волосы – погибшие книги, по крайней мере их золоченую отделку, датируют пятнадцатым-шестнадцатым веком, намекают на знаменитую чернокнижную библиотеку Ивана Грозного. Музейщики теперь тоже горазды раздувать сенсации.

Что до нашей личной «сенсации», подлые статейки выходят одна за другой, теперь уже не только в «Цацках». Подобрались уже к Юлькиному предыдущему браку, вспомнили о загадочной смерти Виктора Южина. Ко всему прочему, нам подбрасывают ядовитые анонимки, травят Юльку. Когда успеваю, я перехватываю почту, в том числе и электронную. Юлька измучилась бессонницей, она измотана настолько, что снова согласилась бы платить дань, но я не позволяю, убеждаю, умоляю и этим мучаю ее еще больше. Потерпи еще немного, любимая. Скоро все закончится. Так или иначе ты будешь свободна.

«В светском обществе» мы с Юлькой, однако, стали суперпопулярны, именно что сенсационны, вошли в моду в определенных кругах. Вряд ли на это рассчитывал шантажист. Популярность популярностью, но мы чувствуем себя в тусе дешевыми игрушками, которые сломать не жалко. Скрытые издевки, насмешки, мерзкие намеки, и при этом – исключительное радушие.

Сегодня мы идем на бал по поводу новомодного праздника Хеллоуина. Откуда он взялся-то? Совершенно чужой, темный. День, вернее, ночь всех чертей, так его Юлька назвала. Последняя ночь октября.

– Ты готов, Юрка? Что ты копаешься?

– Кто бы говорил, – ворчу я привычно, чтобы она ничего не заподозрила.

– Ну уж. Главный копуша у нас ты. Маску не забыл?

– Зачем еще? Капюшона вполне достаточно. Там же есть прозрачный кусочек для глаз.

– Ну как хочешь. А я не могу все время задыхаться под капюшоном. Не очень удачная деталь костюма, надо признаться.

Мы в маскарадных костюмах – это условие, при котором пускают к Андрону Парвениди в «Храм» на чертов праздничек. Еще условие: никаких фей, бабочек, принцев и принцесс на балу – одни чудища, черти, привидения, вампиры и тому подобное. Ночь ужасов. Игра в триллер.

Некоторым и костюмы-то не понадобятся. Наоборот, им стоит всего лишь скинуть маску, которую они носят в повседневности. Это не мои бредовые измышления, это Юлька так говорит. Маскарад навыворот.

Я вспомнил отрывок одного стихотворения, которое любил декламировать некий Жама, сосиделец мой под Можайском:

Я просыпаюсь в час самоубийц,

свободный час, когда душа на воле,

И люди спят, а не играют роли,

И маски спят, отлипшие от лиц.[4]

Вот оно и нагнало меня сейчас. Я просыпаюсь.

Бедная моя затравленная девочка. Только я знаю, чего ей стоит держаться. Я-то слабая для нее опора, я сумасшедший – признаюсь в этом самому себе. Но она живет мыслью о встрече с сыном и все мечтает, что мы с ним обретем друг друга. Однако сегодня наш последний выход перед отлетом в Лондон, если отлет наш, конечно, состоится, на что шансов чуть, только она об этом не знает. Но я должен успеть, во что бы то ни стало, не упустить сегодняшней возможности.

Наши маскарадные костюмы. Юлька решила не изощряться особо и заказала два балахона привидений. Нечто слегка прозрачное и переливающееся, с капюшоном, который можно опустить на лицо. Отличная штука для моей затеи. С другой стороны, я почти уверен, что не нужен мне никакой маскарадный костюм. Скрывать содеянное не перед кем будет. Если я уничтожу главного, от которого тянутся все нити паутины, если я уничтожу средоточие чуждого, пойдет цепная реакция. Чем все кончится – никто не ведает.

Обслугу тоже велено наряжать, и нас везет шофер-оборотень – Никита Спартакович в волчьем облике. Он недоволен отсутствием своей лаковой фуражки, краснеет от недовольства и поджимает губы.

Перед входом в «Храм» в темноте осенней ночи горят прозрачные тыквы со злобным оскалом. Это газовые факелы под круглым фонарем-тыквой, изготовленным по специальному заказу. Ноет диссонансная музыка прямо из-под ног – динамики установлены в сточных канавках по обе стороны мощеной дорожки, ведущей к входу в «Храм».

Юлька, несмотря на мой запрет, не порвала приятельских отношений с Андроном, а на мою плохо скрываемую неприязнь ему наплевать, и он, наряженный Дракулой-нетопырем, радушно приветствует нас. У него за спиной придерживает огромный, словно зонтик, шелковый капюшон Старая Кобра. Муся Парвениди, рыжая полуголая ведьма, судя по ее поведению, снова имеет виды на бывшего мужа. Разорена, наверное. Андрон забавляется, обнимая у нее на глазах престарелую и грузную эстрадную приму в обтягивающем костюме то ли чертихи, то ли черной коровы из страшных снов. Та хрипло хохочет и верещит:

– Андрончик, детка, а шампанское будет? Или ты нас сегодня будешь кровью поить?

– «Кровавой Мэри» буду поить, Элька. Я же не монстр.

– Не монстр?! Твою мать!!! Не выразить, как я разочарована… Пойду поищу себе монстра.

Красное, черное, рыжее, белое, змеино-зеленое, серое. Золото и бриллианты всенепременные. Всё мельтешит. И все узнаваемы под масками. Уверен, что я не ошибся ни разу. А Юлька теряется, пытаясь опознать очередного представителя ряженой нечисти.

– Юрка, это кто? Этот скелет в черном плаще? Ты узнал?

– Это же твой ненаглядный ювелир, как его там?.. Вообще-то, для скелета он жирноват.

– А-а, понятно. Гаврик Изорский-Кунц. Надо бы поздороваться. А девочка-вампир в белом платьице с кружевами? Совсем не пойму.

– Это же Наша Конфетка. Юлька, ну, его-то могла бы и узнать.

– Игорек Савватеев? Надо же, как откровенно.

– По-моему, он никогда и не скрывал своих склонностей. Ты что, Юлька? Забыла, как он пытался меня соблазнить? Приглашал в свой бордель, то есть в гей-клуб, просто котом вокруг ходил, буквально обтирался.

– Ты с ума сошел! Я и не знала никогда.

– Мне казалось, я тебе рассказывал.

– Ничего подобного ты не рассказывал! А красный джинн? Ах, понятно! Это наш Султанчик. Девочки из «Чешского Ларчика» на него очень жаловались. Он им предлагал вместе сняться в порноклипе. Каждой обещал массу острых ощущений. Вероятно, мальчики из подтанцовки и начинающие поп-сокровища, которые просят его о протекции, ему обрыдли. Видеть поганца не хочу. А это что за чучело дистрофическое с лисьей головой? Демон какой-то?

– Лисянский же, Юлька! Как не узнать? Этот ваш шарлатан-психоаналитик или кто он там еще.

– Ах да! Кто же еще. У меня голова кругом. И декорации такие неприятные. Будто расстрельная камера какая-то, а не бальный зал. Слушай, мы отметились, так, может, еще по стаканчику и до дому?

– Да-да, – говорю я рассеянно и все ищу глазами того, ради кого я здесь и появился.

– Юрка?

– Сейчас.

Кажется, вон он там, за колонной, увитой терниями, подсвеченными красным. Широкое бледное лицо под красно-черной полумаской, длинная и тоже почему-то красно-черная щель рта, голый череп, без черного паричка на этот раз и без черных злодейских усов. Если бы не серьга в ухе, уж так похож на Юлькиного шофера. Маски сброшены, это называется. Филипп Ипполитович собственной персоной. Улыбается покровительственно, приветствуя поднятием бокала с «Кровавой Мэри» всех своих… Свою паству. А также паршивых овец в лице нас с Юлькой.

– Юрка!

Она встревожена, моя девочка. Надо торопиться. Я пробираюсь к черно-красной маске через толпу нечисти. Всем весело.

– Юрка, что ты задумал?!

– Я сейчас. Я сейчас все устрою. И мы поедем домой. В последнем я совершенно не уверен.

– Юрка!!!

Вот он передо мною – кривит рот. Ждал? Слова излишни, пистолет в моей руке. Он почему-то так же призрачен и прозрачен, как и мои одежды, как и мои пальцы. Я стреляю раз, другой, третий в лицо, в грудь, в живот… Вижу дыры от пуль – черные воронки. Вижу, как мой враг сползает вниз по колонне, прижимаясь щекой, руками цепляется за колючую проволоку, изображающую терновник. Лицо его изодрано в клочья, руки глубоко изрезаны, рот выворачивается в безмолвном крике. Хлещет на пол черная кровь. Залитый кровью пол вдруг начинает вибрировать, будто под ним проносится поезд метро, потом пол вдруг встает дыбом, летит черно-белый мрамор плитки и плашки подпола, ломаются колонны, разбрасывая осколки, дрожит готовый обрушиться потолок. Визг, вой, как от взрыва сотрясается здание казино, стены оседают и уходят в разверстую землю, в бездонную полость. Землетрясение. Землетрясение! Будто в полете, вижу, как черные, непроглядно черные трещины пошли по всей Москве – кругами и радиусами, прямо по кольцам, улицам, переулкам и сеткой между ними. И в один момент встала дымная пыль до небес, молнии коротких замыканий заискрили адовым фейерверком, и – вниз, все вниз, в бездну. Бездна дождалась своей жертвы. А из бездны, освобожденная, поднялась бледная звезда и, одинокая, повисла в черной вышине.

Юлька. Я не успел проститься с ней. Юлька… Юлька, я не хотел!!!

Падение в черноту.

Эпилог

– Юрочка, – нежно говорила Юлия Михайловна, склоняясь над постелью. – Все хорошо. Доктор сказал, что ты обязательно поправишься. Я рассказала доктору твою историю, и он сделал вывод, что ты эмоционально очень чувствителен. Оттого все неприятности. Стресс, видения, возможно, последствия черепно-мозговой травмы. А на самом деле твоя борьба с самим собой. Ты никак не можешь сам с собою смириться. Так доктор говорит. Ты ведь помнишь доктора? Ты видел его, когда он приходил сюда в последний раз. Ты был в сознании.

– Я не помню, – еле-еле шевелил языком Юрий Алексеевич. – Какая чушь – доктор…

– Ну и ничего страшного. Тебе гораздо лучше. Ты даже говорить можешь, поэтому у меня сегодня праздник, – радовалась Юлия Михайловна и подносила ему питье в плоском хрустальном стаканчике с носиком.

Юрий Алексеевич выпил нечто витаминизированное и вновь впал в бессознательное состояние – устал.

Постепенно он окреп, перестал неожиданно для себя самого проваливаться в сон, стал способен прогуливаться по комнате, и вскоре его из лечебницы перевезли в комфортабельные апартаменты отеля.

– Почему в отель, Юля? – спросил он. – Где мы, вообще-то?

– В Швейцарии, дорогой. В местечке под названием Бирштадт. Здесь неподалеку клиника нервных заболеваний. Ты уже здоров, но надо еще окрепнуть. Тебе показаны пешие прогулки по окрестностям, свежий воздух, покой, простая вкусная еда. Всего здесь в избытке.

– Не понимаю, – потер лоб Юрий Алексеевич. – Почему вдруг Швейцария? Мы же… А Москва? – побледнел он. Побледнел, вдруг вспомнив.

– Ну-ну-ну, – усадила его в кресло Юлия Михайловна. – Москва… Провалилась в тартарары, считай. Не будем о ней больше вспоминать, тебе там было очень плохо, так ведь, Юрочка?

– А как же?.. Я ведь стрелял? Стрелял в него, да? Юлька, я все отлично помню. Стрелял, а потом – катастрофа.

– Это ты о пугаче, который нашли рядом с тобой? Из него выстрелить невозможно было, пружину заело насмерть, как мне сказали. И слава богу. Бал был во всех смыслах сомнительным, там что угодно могло произойти, и все сошло бы, даже стрельба, даже поножовщина… Так что никакой катастрофы.

– А землетрясение? А Москва? А Пипа Горшков?

– Пипа Горшков подох от инфаркта, перепив Андроновой «Кровавой Мэри». Другое дело, что в этот самый момент ты наставил на него пушку и кто-то додумался запустить петарду в помещении. Хулиганье. Но инфаркт Пипы отнюдь ни для кого не катастрофа, этот факт никак не мог вызвать землетрясения, Юрка. А Москва… Считай, что ее не было. Считай, что не было, и здоровее будешь.

Дня через два-три Юрий Алексеевич нашел в себе силы спуститься из номера в холл отеля. Холл был пустынным, лишь портье бдел за стойкой красного дерева. Холл был пустынным, но из прилегающего бара доносились развеселые голоса. Вульгарная интонация реплик показалась Юрию Алексеевичу до боли знакомой, удивила и раздражила его. Он заглянул в переполненный бар. Там беззаботно веселились в преддверии Рождества московские его знакомцы, туса почти в полном составе. В том составе, в котором видел он всех этих людей в последний раз – под масками. Или же без них – кто разберет?

– Юлька, – обратился Юрий Алексеевич к супруге, – что это такое? Откуда они взялись?

– А что тебя удивляет? – улыбнулась Юлия Михайловна. – Модный зимний курорт. Понаехали. Веселятся.

– Они что, тоже выжили? – затосковал Юрий Алексеевич.

– Юрочка, успокойся, – погладила его по руке Юлия Михайловна. – Они, знаешь ли, бессмертны, – пошутила она, совершенно не сообразуясь с умственным состоянием Юрия Алексеевича. – Не обращай внимания, если не хочешь с ними общаться. Я объясню, что тебе нужен полный покой.

– И Муся эта здесь…

– Куда же без Муси. В девичестве Марии Филипповны Вазоньиной-Горшковой. Теперь полноправной наследницы своего почившего папочки.

И Юлия Михайловна опустила длинные ресницы и возобновила свои горькие складочки у губ, которых так давно не наблюдал ее муж, занятый своими внутренними проблемами.

– Я вызвала сюда из Лондона Левку, Юра, – сообщила она, желая порадовать Юрия Алексеевича. – Скоро вы познакомитесь.

– Да-да, – без всякой интонации произнес Юрий Алексеевич. И с этого момента он, если что и говорил, то очень коротко и односложно. На лице его застыло выражение отрешенной усталости. Узнавал и признавал он только свою супругу, знакомства ни с кем не сводил, и его часто видели бродящим по окрестностям. В любую погоду в накинутом на плечи темном плащике, с непокрытой головой.

«Аутичен, – сказал доктор. – Можно бы попробовать шоковую терапию или новое лечение стволовыми клетками. Детям, знаете ли, помогает…»

Юлия Михайловна доктора чуть не убила.

Примечания

1

Parvenue – выскочка (франц.)

2

Rouge et noir – красное и черное (франц.).

3

Epouse – супруга (франц.).

4

Стихотворение Евгения Блажеевского.

Content

Дмитрий Вересов
Возвращение в Москву

Вместо предисловия

Возвращение в Москву

Хроника моего возвращения

Дубль один. Эти камни теперь мои

Хроника моего возвращения

Дубль один. Совращение Юры Мареева

Руж э нуар. Две девочки Юры Мареева

Хроника моего возвращения

Хроника моего возвращения

Превратности судьбы, кривые отраженья…

Хроника моего возвращения

Хроника моего возвращения

Через тернии соло

Хроника моего возвращения

Хроника моего возвращения

Хроника моего возвращения

Простится нерадивым, если они в стремлении

Хроника моего возвращения

Не пытайтесь понять женщину. Не дай бог, поймете

Хроника моего возвращения

Дубль последний

Хроника моего возвращения

Эпилог

Примечания