Петецкий Богдан

Люди со звезды Фери

Богдан Петецкий

«Люди со звезды Фери»

1

Что-то нас тогда остановило. Мы ожидали этого момента. Все сорок минут езды, покинув «Идиому», вглядываясь в экраны, вслушиваясь в сигналы базового корабля, мы делали многое, чтобы ускорить его наступление.

Наконец бурные хребты дюн расступились. Открылось безграничное пространство, переломленное посередине линией океана. Суша под углом убегала к берегу, словно на экране разведывательной ракеты сразу же после старта.

Я уже понял: облака.

Мощные, плотные, свесившие косматые головы к линии горизонта. Нет, ближе, там, где взгляд еще не ожидает препятствия.

Облака. Скорее перевернутые купола городов, распластанных между разными орбитами. Словно из середины чудовищных размеров плода смотришь на его просвечивающие сквозь мякоть семена. Вначале снежно-белые, насыщающиеся дальше желтым и розовым и, наконец, над скальными вершинами и океанской глубью темнеющие до рыжего, тусклого золота. Их тень на поверхности планеты тяжелая, чуть ли не липкая. И все же, вместо того, чтобы смазывать, только обостряет контуры скальной стены на востоке и границу суши — непосредственно перед нами.

Я посмотрел на часы. «Технарь» торчит сейчас в лаборатории. На нулевом уровне базы, в нескольких световых годах отсюда. Только что пригладил ладонью волосы, вздохнул и прикусил нижнюю губу. Насупив брови, при этом морщины на его лбу образовали контур стартующей ракеты. Взгляд устремлен на пульт компьютера, но его не интересует то, что получилось из очередного варианта программы. Он думает о нас. О том, удастся ли нам. Но так, чтобы не нарушить ни один из параграфов статуса Проксимы. Размышляет о неожиданностях, которые предвидел еще до старта, и сокрушается, что говорил о них. Я словно бы слышал его голос: «…учитесь радоваться, что мы еще не все способны предусмотреть…»

Тут ему пришлось усмехнуться. Он не был бы настоящим гуманистом, если бы не стремился тогда сохранить для себя эту радость. И не мучился угрызениями совести, что сказал больше, чем следовало. Уже тогда, во время прощания, не смотрел мне в глаза. Он слишком хорошо меня знал. И все же не обратился с этим ни к Сеннисону, ни к Гускину. Очевидно, древняя легенда об овце заблудшей пользовалась обостренным уважением в его подсознании.

Не подлежало сомнению, что я представляю для него проблему. А вот он для меня — нет. В этом кроется суть наших взаимных отношений. Будучи психологом, занимающимся обратным влиянием информационной техники на свойства личности, он не мог вынести моей постановки вопроса. Точнее — отрицания такого вопроса. Точнее — отрицания такого вопроса вообще.

Так или иначе, я многое бы дал, чтобы он сидел теперь рядом с нами, в прямоугольной кабине вездехода, и прикидывал, следует ли то, что нас остановило, уже расценивать как «неожиданность», или просто как облака.

Математика, кроющаяся в создании человека, охватывает вселенную. Информатика, функционирующая на основе математики, поставляет сознанию точные и готовые модели всех возможных звезд, цивилизаций и живых организмов. Откуда тут взяться месту для неожиданностей? В счет может приниматься разве что недостаток воображения.

Мне не было нужды говорить это «Технарю». Он знал, что именно так я думаю. И так же поступаю. Прощальную речь свою он произнес убежденно, но без надежды.

Достаточно посмотреть сейчас на Гуся. Он из тех, кто с любым «технарем» отыщет общий язык. И на здоровье. Так что же, что облака. Другие? Другие. Требуется значительно большее, чтобы он сидел вот так, впившись пальцами в пульт управления, с лицом средневекового монаха, поднимающегося с колен и неожиданно узревшего перед собой кончик черного, пушистого хвоста.

Наконец он очнулся. Глубоко вздохнул, потом наклонился вперед и провел ладонью по клавиатуре пульта. Я невольно посмотрел вверх. Ничего не изменилось. Ни малейшего просвета в клубящейся массе, отделяющей нас от звезд, с которых мы пришли. Только полости в передней, стеклянной стенке кабины заполнились газом химического контрастного фильтра.

— Ну, что скажем? — Голос в наушниках прозвучал так, словно тот, кому он принадлежал, только что переступил порог клубной гостиной и обнаружил несколько добрых приятелей, обступивших бар. Ясное дело, Сеннисон не переступал ничего, кроме распорядка связи. С той минуты, когда «Идиома» вошла в атмосферу третьей планеты Фери, он не покидал своего места в навигаторской. Изображал из себя командный пункт первого патруля, следя за его продвижением, т. е. за тем, что вытворял с нами вездеход за время пути через дюны.

Вот что я ценю в нем на самом деле, так этот его аристократический тон. Трудно. Но стиль такой. Сделавшаяся уже подлинной, после многих лет эксплуатаций, небрежность «старшего коллеги». Короче говоря: шефа.

— Ну, что скажешь? — сидящий возле меня Гускин ухмыльнулся идущему волнами выходному экрану компьютера.

Я малость задумался. Потом изрек:

— Привет от «доктора».

Я постарался, чтобы прозвучало это многозначительно. Что касается стиля, то мне тоже найдется, что сказать. Все это знают и предпочитают скорее общаться с моими механизмами, чем со мной. Не скажу, чтобы меня это задевало. Но тут я невольно подумал, что ответил бы Сену подлинный «доктор», компьютер, занимающий половину моей каюты на базе, который, благодаря нескольким простеньким цепям, способен вслух повторять мысли своего создателя, прежде чем оный последний успевает осознать, что он именно подумал. Создателем этим был я. И ни что иное, как такие вот игрушки, обеспечили мне прозвище «Кибернетический Жиль» и отбили охоту у самых завзятых шутников. Одиночество человека в космосе — глупая штука. А одиночество экипажа в сто человек — одиночество в сто раз увеличенное. Экипажи же баз за пределами Солнечной Системы сменяются каждые двадцать лет. Единственное общество, которое в самом деле было мне необходимо, это «доктор» и подобные ему создания. Честные, точные и послушные — это последнее в степени, определенной программой. Мне не мешало, что моего кибернетического близнеца окрестили «доктором» в честь местного медика, который за всю свою жизнь никому не сказал ничего приятного. Что касается меня, например, то в наибольшее изумление, вроде бы, его приводил тот факт, что, поступая так, как я поступаю, я все-таки сохранил некоторые качества, присущие живому существу. И это изумление свое он умел выразить достаточно ясно и убедительно.

— Благодарствую, — раздалось из динамика. — Прекрасное место для пикника. Верно, Жиль?

Я не ответил. Мне потребовалось бы окончательно потерять веру в людей, прежде чем пришло бы в голову, что он может ждать ответа. Впрочем, меня выручил Гускин:

— Заткнись, — буркнул он.

По экрану связи прокатилась одна-единственная золотистая полоса и настала тишина. На какое-то мгновение мне показалось, что я слышу отдаленный шорох прибоя. Но это только песок, отдельные его зернышки, бились о стенки кабины. Ветер дул с востока, со стороны гор, и порывами достигал такой силы, что дюзы компрессоров отзывались высокой нотой. Несмотря на это поверхность океана была гладкой. Настолько гладкой, что вид ее вызывал инстинктивное сопротивление. Она напоминала слой замерзшей ртути.

— Порядок, — голос Сеннисона звучал сонно. — Я только хотел сказать, что у вас полным-полно времени. Вы там стоите всего каких-то семь минут…

— Заткнись, — беззлобно повторил Гускин.

Я присмотрелся к нему повнимательнее.

От базы и до границ системы Фери мы шли с ускорением, достигающим пороговых величин. Спускались коридором, напоминающим скорее падение, чем траекторию, определенную компьютерами. Не дожидаясь, пока потемнеют разогретые докрасна дюзы, оказались на поверхности в антирадиационных скафандрах. Несколько минут спустя, влекомые полной мощностью шести двигателей вездехода, мы проскакивали впадины между дюнами, карабкаюсь на противоположный склон с силой боевой машины, идущей на таран. И все ради того, чтобы на долю секунды раньше добраться до того места, откуда десять месяцев назад прозвучали последние сигналы «Анимы».

Гускин — фотоник. Всю дорогу он не выпускал из глаз данные телеметрии, скользящие по экранам следящих автоматов. На расстоянии руки от него был пульт компьютера с записанными в тысячах вариантов программами контакта и ответа, нападения и защиты. Он, как и Сен, как и я, не думает категориями исследователя, а только пилота.

Он был готов ко всему. Кроме одного. Кроме бескрайнего пространства, такого пустого и чистого, словно со звездного прошлого этой системы не скользил по нему взор живого существа. Я бы мог поклясться, что он чувствует себя каким-то образом обманутым этой тишиной, не знает, что делать с ней, что высматривать в пасмурном и одновременно слепящем свете, подчеркивающем мертвизну пейзажа.

Прошло еще сколько-то секунд, прежде чем он смог говорить. Правда, сказал немного:

— Семь минут…

В тоне его голоса не было иронии. Ни раздражения.

— Зонд нужен? — отозвался динамик. Коротко и деловито. Сен перестал корчить из себя болтуна. Забеспокоился — в конце концов.

— Нет, — ответил я.

В зонде мы не нуждались. В поле зрения не было ничего, что могло бы привлечь внимание, желание рассмотреть поближе. Наклонная плита, темнеющие с высотой склоны, изредка отмеченные белыми прожилками, отдаленные массивы скал. Слева несколько карликовых дюн и широкая равнина, уходящая к нитке пляжа.

— Семь минут…

Он сидел неподвижно, высоко задрав голову. Руки тяжело лежали на коленях. Он, вне сомнения, даже не подозревал, что уже в третий раз повторяет про эти «семь минут» вслух.

— Восьмая кончается, — равнодушным тоном заметил я.

Он вздохнул, еще с секунду оставался в прежней позе, потом наклонился вперед и положил руку на пульт.

— Все относительно, — негромко пробормотал он, так, что я едва его расслышал. Забавно. Для кого-нибудь, кто, скажем, в клубе за чашечкой кофе мог ответить с деланным вниманием: «В самом деле? Где-то я уже это слышал…»

Бывают ситуации, в которых повторение очевидных истин позволяет до конца понять, что думает и чувствует другой человек.

Мы уже двигались.

— Тому, что все относительно, — заявил я немного погодя, — мы обязаны такими вот пейзажиками…

— И звездами, — сказал Гускин.

Я посмотрел на него и разочаровался. Он был серьезен. Такое выражение лица могло быть у Горцова, когда двести тридцать лет назад он размышлял над своей мысленной тетивой.

Он тоже начал с того, что все относительно. Веками человечество не могло выйти из заколдованного круга скорости света. Вся терминология: «досветовая», «околосветовая», и даже, как выражались самые храбрые: «сверхсветовая», убеждала многие поколения в мысли, что на этом кончаются возможности познания. Ведь от начала мира они зависят от скорости. От темпа обработки информации, передачи данных, скорости ракет.

«Мы напрасно, — заявил Горцов, — приравниваем путь наших кораблей к пути светового луча. Таким методом мы ничего не добьемся.»

После чего он повторил, что все относительно, и нарисовал лук, из какого мальчишки стреляют по мишеням. Собственно луком была линия света, а тетивой — путь ракеты. Ее он называл мысленной тетивой.

Все остальное — это вопрос чисел. Безграничных, как вселенная, но так же и качественно изменяющих взаимосвязь между этой вселенной и человеком. Вслед за математикой пошли галактические корабли и базы. Ну — и мы. Перенесшиеся сюда за какой-то месяц из системы Альфы Центавра, первой земной звездной станции.

О самом полете трудно что-либо сказать. Мы провели его в гибернаторах, в силовом поле, структурно воздействующем на белковые компоненты живых организмов. Перегрузки практически перестали существовать.

Все это в прошлом. Гускин может развлекаться рефлексиями на темы Эйнштейна и Горцова. Даже, если он занимается этим здесь. На дне этого колодца, стенки которого образуют ни на что не похожие облака. Только в таком случае обещанные «Технарем» «неожиданности» окажутся подлинными неожиданностями. Причем, задолго до того, как мы успеем нарадоваться мысли, что не смогли их предвидеть.

На востоке горы. О них мы знаем только одно: они заселены. Уже первая экспедиция передала сообщение о странных белых пирамидах, возведенных на каменных террасах. Фотонный фильм с орбиты подтвердил эти наблюдения. На более подробные не было времени. Непонятным в первую очередь было то, почему цивилизация держится вдали от океанов. По крайней мере, от этого океана. И ведь не где-нибудь, а именно здесь, в одной из этих котловин, окруженных пологими дюнами, опустилась «Анима».

Исследовательская группа. Ученые, направленные в систему Фери после завершения работы в Облаке Стрельца. Трое мужчин и две женщины.

Они высадились двадцатого апреля две тысячи восемьсот тридцать второго года. Передали сообщения о белых строениях в горах и о «листоподобных», как они их охарактеризовали, конструкциях, видимых на поверхности океана. Свыше двух часов поддерживали с базой нормальную связь. В восемнадцать сорок Може, кибернетик, исполняющий на «Аниме» функции оператора связи, сообщил об особенном явлении в прибрежной полосе океана. Вода словно бы отступила, обнажая дно. Подъехали поближе. Они сами оценивали видимость как превосходную. Остановились в неполных десяти метрах от берега…

Короткий, сухой треск, один-единственный скрежещущий звук, словно кто-то провел тупым ножом по стеклу. Все.

Именно потому мы опустились на солидном расстоянии от океана. Именно поэтому обрекли себя на прополаскивание желудка, которому равноценна езда на вездеходе по дюнам. Точнее — Гускин и я. Гускин, всегда серьезный, сказал бы даже: озабоченный, словно постоянно пытающийся что-то припомнить. Пилот-фотоник. Может быть, слишком деловитый на мой вкус. Ненамного. А может быть, и намного. Но я предпочитаю лучше это, чем начальственную разболтанность Сеннисона. И я был рад, что он отправил нас на разведку вдвоем, а сам занял наблюдательный пост в кабине «Идиомы».

Что касается меня, то, как уже упоминалось, зовут меня Жилли. Должность — пилот-кибернетик.

Приближался полдень. Если что и вытекало из переплетения лучей, пронзающих пространство под полыхающими облаками, так только то, что Солнце стоит в зените…

* * *

Девять приглушенных, отрывистых звуков. Вечер. Через минуту я поднимусь, надену скафандр и отправлюсь на ежедневный обход регистрирующих постов.

Я выпрямился. Спинка кресла послушно потянулась за моей спиной.

Прокрутил запись.

«Кибернетический Жиль…» Мне бы следовало улыбнуться. Если бы мое лицо сохранило память об улыбке.

Мое? Чье лицо, значит?

Нет. Лицо мое. Это точно.

Я поднялся, отодвинул кресло и отключил приставку светового пера. Экран стал матовым.

Удалось ли мне в том, что я написал, передать пейзаж третьей планеты Фери, какой она была, когда мы остановились возле океана? Планеты желтых облаков, белых пирамид и похожих на листья городов под поверхностью воды?

Вопрос звучит серьезно. Как и большинство вопросов, которые остаются без ответа.

«Кибернетический Жиль…» Когда это было? Сто лет назад? Двести?

Здесь я уже одиннадцать месяцев. Располагаю всем, что мне может потребоваться. Синтезаторы, преобразователи, генераторы большой мощности, подручная аппаратура компьютеров. Мне выделено пространство, оборудованное с учетом запросов современного человека. Отсюда, из-под стеклянного купола, я контролирую все, что происходит на моей планете. А так же — на планете, вокруг которой моя планета вращается.

Я подошел к иллюминатору. Наступила тьма. Через минуту взойдет Четвертая. Серпик ее второго спутника уже показался на востоке, словно вырезанный из белой кости. Выше, над границей тьмы, еще сохранились плывущие золотые полоски.

Я повернулся и неторопливо направился в направлении смонтированного на противоположной стене большого панорамного экрана. Днем и ночью, вне зависимости от взаимного положения небесных тел, он передает мне сигналы, высылаемые со станции на поверхности Четвертой.

Я остановился и выбрал третью с краю клавишу на пульте связи. Изображение сделалось более четким.

Какое-то время я смотрел, не шевелясь. И ни о чем не думая.

Копии ведут себя нормально. Их постройки, наполовину открытые, отмечает ряд светящихся огоньков. Там тоже день подходит к концу. Высокий лес с мягкой, бархатистой листвой, подходящий под стены насыпи, кажется черным каменным монолитом.

Два силуэта. У выхода, в части, не прикрытой крышей. В слабом свете напоминают участников сафари на привале.

Я почувствовал нестерпимую резь в горле. Желудок попытался вывернуться наружу. Я попытался увлажнить губы языком, но мышцы рта оказались застывшими, напряженными.

Меня охватила непреодолимая ярость. Как всегда, напрасно перед каждым сеансом связи я повторял себе, что ничего такого не может произойти.

В какой степени источник этого раздражения кроется не там, на соседней планете, а во мне самом?

Неважно. По сути дела, ничто теперь не важно.

Через минуту возьмусь за ужин. Отдам должное еде, как они сейчас. Полный порядок. «С ними полный порядок, — произнес я негромко. — Ферма процветает.» Я сам себя обрек на это задание. Я повторяю это с тем большей настойчивостью, чем отчетливее звучит у меня в ушах сопутствующий ей фальшивый привкус, словно говорит это кто-то другой, некто, пропитанный ненавистью, достигающей предела нервной выдержки человека.

Я опять уперся взглядом в экран. На нем ничего не изменилось. Они по-прежнему сидели в кругу неяркого света, развалившись в легких, жестких креслах. Повернулись спинами к лесу, который подступал к самой ограде, увенчанной кольцами антенн. На мгновение мне почудилось, что я вот-вот уловлю в этой картине что-то знакомое. Что-то, почерпнутое из фильмов или документов определенного периода политической истории Земли. Эти антенны, напоминающие колючую проволоку…

Хватит об этом. Как бы там ни было, это всего лишь антенны. Благодаря ним, я могу видеть каждое их движение, слышать каждое слово. Ради этого я здесь и нахожусь. Ради этого трепыхаюсь, словно муха, накрытая стеклянной банкой, на мертвом спутнике четвертой планеты системы, и находиться мне здесь до самого конца.

С копиями все в порядке. Они еще посидят с минуту, может, с десяток минут, встанут, приберут со стола и исчезнут под плоской крышей. Умоются, скажут друг другу: «Спокойной ночи».

Идиотизм.

Я вытянул руки и посмотрел на расставленные пальцы. Ничего. Ни следа дрожи. Я опустил руки, выпрямился и направился к столу. Когда я находился в центре кабины, фотоэлементы включили свет. Уже настала ночь.

Я уселся. Из стены выдвинулся раздатчик синтезатора, напоминающий полированную коробку. Стенки его раздвинулись.

На ужин у меня ушло шесть минут. Как обычно.

Я отодвинулся от стола и изменил положение кресла. Теперь я сидел спиной к стене. Передо мной открывалось все живое помещение базы.

Места было достаточно. Жаловаться не приходилось. Обстановка напоминала рубку управления звездолета средних габаритов. Я не ощущал отсутствия под ногами тех нескольких десятков ярусов, что подпирают кабину настоящей ракеты. Мне хватало крепкой опоры на изолированную жилу магмы. В толстых слоях мягкой породы, доходящей до половины высоты купола. Вглубь планеты уходил один-единственный заборник автоматического синтезатора. Увы, времена, когда устройства жизнеобеспечения могли перерабатывать только органические вещества, ушли в прошлое.

Я получаю пищу и воду. Регулярно и не пошевелив для этого даже пальцем. Воздух у меня идеальнейший: сорок два процента кислорода и благородные газы. Ни следа азота. В моем распоряжении совершенная и разнообразная информатическая аппаратура.

И множество места.

Неподвижно расслабившись в кресле, я скользил глазами с одного устройства на другое. Словно собирался смириться с этим окружением, вжиться в его формы, цвет, гармоническую расстановку автоматов.

Я здесь только лишь потому, что сам так захотел. Назло другим. И, если немного подумать, себе.

Только, которому себе?

Время проверить посты.

Я встал, потянулся и направился в направлении шлюза. Проходя мимо экранов, невольно скользнул по ним взглядом. Огни на ферме погасли. Но весь район был озарен молочным светом двух лун. Благородная планета, эта Четвертая. При других обстоятельствах люди рано или поздно прибрали бы ее к рукам. В солнечной экзосфере она останется в два раза дальше, чем Земля в зоне жизни нашей звезды.

Нашей?

Не буду брать вездеход. Мне требуется движение. Хочу, чтобы вакуум был сразу же за гибкими тканями скафандра. Хочу чувствовать его кожей. Это — мой воздух. Я не стану прятаться от него под панцирем аппарата.

Я дошел до двери и включил автоматику выхода. Я почувствовал, как омерзительное напряжение, которое давило на мои нервные волокна, внезапно исчезло. Момент этот я тоже переживал сотни раз. Момент, который каждый раз напоминал мне, что спокойствие этой кабины — мнимое. Что это спокойствие выжидания. Будто нечто должно произойти и подтвердить подозрения от беспрерывно повторяющихся напряжения, враждебности и отвращения.

Но это не значит, что я чего-то ожидаю.

Я не подсчитывал и не собираюсь подсчитывать, какая часть этой ненависти относится ко мне самому. Все это ерунда. Ведь это не касается того меня, каким я был. Важно лишь то, что осталось во мне инородного, хотя я так и не смог до сих пор его отыскать. Кстати, да и пытался ли?

Может быть, поэтому я и приписываю себя всего чужому миру?

Пора идти. Проверю записи, касающиеся температуры, космического излучения, радиации, солнечного ветра и тысячи прочих вещей. Словно они и в самом деле являются единственной причиной моего здесь пребывания. А потом вернусь в кабину. Но спать не лягу. Передвину приставку светового пера к самому экрану и возьмусь писать дальше.

* * *

— Внимание, Гус, — неожиданно прозвучало в кабине вездехода. — Даю зонд вдоль океана. Двести метров.

Что заметит. Голос его звучал холодно. Ехидный тон исчез без следа.

Гускин передвинул клавишу. Я на мгновение представил, чем там занимается Сен в верхней кабине «Идиомы». В полутора километрах от нас. Могу поклясться, что лицо у него — словно он спасает человечество от угрозы взрыва сверхновой. По указателям пульта я читал результат контрольных операций. Шесть секунд ожидания сигнала трассы. Старт. Мгновенно вырастающая цепочка звездчатых огоньков на пульте. Сейчас.

Экран перед нами дрогнул, его матовая поверхность осветилась одной-единственной ослепительной вспышкой, после чего наполнилась белесым серебром. Но уже не от электронной подсветки аппаратуры, а изображением океана, передаваемым с несущегося над ним зонда в навигаторскую «Идиомы» и оттуда — на экран вездехода.

Перед нашими глазами было то, на что смотрел экипаж «Анимы», отправляя свое первое и, одновременно, последнее сообщение с этой планеты.

Не далее, чем в восьмистах метрах от берега, морская поверхность меняла свой цвет. Под ней просматривались поблескивающие, почти черные поверхности, формой своей напоминающие гигантские листья. Сперва редкие, расположенные в мнимом беспорядке, дальше они начинали встречаться все чаще, образуя геометрическую сетку, напоминающую эталон рационального использования пространства. Словно бесконечный океан этот, соединенный с другими акваториями планеты, представлял собой единый город, уже не имеющий места для новой застройки, задыхающийся от чрезмерного населения.

Я оторвал взгляд от экрана и выглянул через иллюминатор. Блестящие поверхности нигде не выступали над уровнем моря.

Я перехватил взгляд Гускина. Пожал плечами и мотнул головой.

Гус увеличил изображение. Перед нашими глазами оказался фрагмент океана с видимыми на переднем плане очертаниями листоподобной поверхности. Вблизи чернота ее казалась нарушенной пурпурной подсветкой. Через самый центр листа походила чуть более светлая полоса. Она напоминала жилу, проводящую соки в живом растении. Но только своим рисунком. Ни на долю миллиметра она не выступала над поверхностью остальной конструкции.

Краем глаза я уловил движение в нижней части экрана. Гускин мгновенно подался вперед и снова увеличил изображение. В то же мгновение в кабине раздался голос Саннисона:

— Внимание, Гус, внимание, Жиль, движение в океане…

— Вижу, — буркнул Гускин.

Пусть кто хочет, посмеивается над моим «доктором», но он вел бы себя разумнее. На месте Сена, например, он не стал бы испытывать подозрений, что на нас с Гусом неожиданно обрушился приступ слепоты. А случись даже такое, он оставил бы это открытие при себе, понимая, что слова тут ничем не помогут. Вот до чего доводит привычка «обмена мыслями» между людьми, которые думают одинаково и об одном, поскольку в ином случае для них бы не нашлось места в пространстве. По меньшей мере — среди живых. Я принципиально предпочитаю математику, биоматематику, овеществленную и наделенную голосом в моих машинах.

Замеченное нами движение продолжалось недолго. Я едва успел сообразить, что на поверхности моря начали вырисовываться правильные круги и лениво, словно преодолевая инерцию, тронулись с места, как нам в лицо ударила молния, и на потемневшем в долю секунды экране остались только беспорядочно извивающиеся следы силовых полей.

— Засек направление? — спросил я чуть погодя.

Сен не отвечал. Ну и что такого. Удивляться нечему. Если пилот «Проксимы» настраивает себя на неожиданности, то не остается ни реакций, ни спокойствия на нормальные ситуации.

Прошло полторы минуты, прежде чем ангар «Идиомы» покинул следующий аппарат. Этот не добрался даже до первой линии поблескивающих листьев. Снова вспышка, настолько короткая, что почти неуловимая зрением, но оставляющая после себя болезненные, мельтешащие искры под веками — и второй зонд разделил судьбу первого.

Мы не могли больше сомневаться. О нас знали. Нас приветствовали. По-своему.

Но мы ничего не обнаружили. То, что сокрушило нашу разведаппаратуру, было скрыто под гладкой, идеально прозрачной поверхностью океана.

Я невольно поудобнее устроился в кресле. Вездеход медленно сполз с вершины дюны, закачался на склоне, преодолел десять, от силы — двенадцать метров и замер. Со стороны моря остались видны лишь рефлекторы его антенн.

Ждать нам пришлось недолго. Обозревая территорию, я как раз добрался до линии горизонта, когда услышал отрывистое хмыканье Гускина. Он приподнялся и ладонью указывал в прямоугольник бокового иллюминатора. Я посмотрел.

Напротив нас, на расстоянии приблизительно в шесть метров, на серебристо-белом стекле океана вырисовывалось округлое, черное пятно. В то же мгновение я заметил еще одно. За ним — следующее. И еще. Они появлялись из-под облаков и ровной цепочкой направлялись к берегу.

Неожиданно все они начали одновременно вращаться. Сперва лениво — движение было едва заметным; диски неуклонно придерживались поверхности океана. Это продлилось несколько секунд, а потом они ушли в глубину. Так стремительно, что какое-то время мы видели только поднятые со дна брызги ртутного цвета ила.

— Осторожно, — дал о себе знать Сеннисон. — У меня восемьсот метров поражения. Без запаса…

Он предупреждал, что в случае конфликта не сможет прикрыть нас огнем главного излучателя. Мы были слишком близко от цели.

Только что именно могло являться этой целью? Дырки в море? Не видимые с суши конструкции? К тому же данные, касающиеся зоны обстрела, были постоянно перед нашими глазами. Так же, как характеристики связи. Прирожденный болтун опять взял в Сене верх над пилотом.

Едва я подумал об этом, как в кабине вновь зазвучал его голос. На этот раз вовремя.

— Горы! Следите за горами!

— Смотри за океаном, — бросил я Гускину, мгновенно меняя положение антенн. Искать мне не пришлось. С ближайшей цепи предгорий поднимались через ровные интервалы четыре огромных столба дыма. Они выглядели как опоры гигантского моста, неожиданно лишенные соединяющих их пролетов. И все наклонялись в одну и ту же сторону, и только невидимая преграда не мгновение задержала их падение.

— Океан! — крик Гускина.

Игра становилась серьезной. Когда я отвел взгляд от бьющих наискось дымовых столбов, то на поверхности океана не обнаружил ни следа «черных дыр». Зато там образовались все расширяющиеся полукруги. Какая-то минута — и напротив нас, почти возле самого берега, образовалась округлость с диаметром около шестидесяти метров. Какое-то время она пребывала в спокойствии, а потом необычайно медленно начала перемещаться к северу.

Я потянулся и вдохнул поглубже. Привычно глянул в боковой иллюминатор и побледнел. Мне сразу же захотелось как следует потрясти головой, как человеку, который всеми силами пытается стряхнуть с себя сон.

Но это не было сном.

Мягким, вкрадчивым движением склоны сползали на прибрежную равнину. Не склоны — в горном массиве ничего не изменилось. Только их тоненький верхний слой, образованный невысокими, переплетающимися растениями. Словно некий исполин неторопливо стягивал нарезанное неширокими полосами покрывало, наброшенное на скалы. Только через несколько минут до меня дошло, что каменное основание оставалось неподвижно, и только через каждые сто-двести метров сползли вниз выкроенные из горного массива ступени.

От участка, захваченного этим непонятным, бесшумным движением, нас отделяла широкая полоса прибрежной равнины. Я оглянулся.

Цилиндрические пустоты, перемещающиеся по поверхности океана, ускорили свое движение. Они удалились уже настолько, что не имело смысла искать связи между ними и нашим присутствием на побережье.

— Дали бы мне лет пять… — начал Гускин.

И не кончил. В долю секунды кабину вездехода залил оранжевый свет тревоги.

— Назад, Гус! Жиль, назад! — раздался надрывный крик Сеннисона.

Я бросился к прицелам. Только то, что я изо всей силы вцепился руками в их тяжелый, массивный штурвал, позволило мне удержаться в кресле. Краем глаза я еще успел заметить мгновенное движение Гуса, сметающего ограничители с пульта управления.

С воем двигателей, какого мне в жизни не приходилось слышать, вездеход рванулся с места, пролетел над песчаной котловиной, ткнулся носом в склон соседней дюны, на долю секунды зарылся, но потом уже ровно, перекрывая все рекорды ускорения, преодолел две следующих.

На долю секунды раньше людей тахионовые объективы «Идиомы» среагировали на то, что происходит. Когда раздался крик Сеннисона, мы уже были предупреждены. Аппаратура еще раз продемонстрировала свое превосходство над человеком. Доля секунды. Если бы не это…

Вроде, ничего особенного. Просто часть склона невысокой дюзы, давшей укрытие вездехода, неожиданно поползла вниз. А часть основания начала ползти вверх. Если бы не та самая доля секунды, то и мы бы двинулись с ним вместе.

Вездеход резко затормозил. И вовремя. Еще немного — и мы оказались бы в океане. Не глядя на изумрудную нить координат, транслируемую базовым кораблем, мы описали во время поспешного бегства широкую дугу.

Теперь мы стояли спиной к берегу. От серебристой поверхности нас отделяло не больше полутора метров.

— Что это было? — пробормотал немного погодя Гускин.

Я пожал плечами и бросил в пространство:

— Сен, ты что-нибудь видел?

Он ответил не сразу. По экрану скользили участки предгорий, участки предгорий, изучаемые камерами «Идиомы».

— Порядок, — буркнул он наконец. — На суше, я имею в виде, — добавил он.

Я повернулся.

Черные колодцы сохраняли неподвижность. Теперь они занимали положение примерно напротив той дюны, за которой еще минуту назад стоял вездеход. Ее плоско срезанная верхушка была видна отсюда как на ладони. Неожиданно на ней заблестела косая, золотистая полоса.

Я наклонился. Нет. Это было всего лишь отражение, отброшенное от на мгновение посветлевших облаков.

— Пошла запись, — сказал Гускин, указав движением головы на приставку компьютера.

— Пошла запись, — повторил как эхо Сенисона из кабины «Идиомы».

Запись они получили. Персональную. Поскольку для того именно и вмонтированы запоминающие приставки. Ну, что ж. Порой неплохо поделиться долей оптимизма. Запись. По крайней мере, хоть что-то у них есть.

Ясное дело, теперь записью этой мы будем забавляться. Прогоним всю ленту, миллиметр за миллиметром. С малейшими подробностями передадим на базу. Может, кто-нибудь сделает из этого диссертацию?

Из кресла Гускина донесся тяжелый вздох. Кабина вздрогнула и переместилась на несколько градусов. Поле обзора сделалось теперь глубже.

— Считать это нападением?

Когда на Земле появились первые стимуляторы, непосредственно сопряженные с полями мозга человека, этому сопутствовало любопытное литературное явление. Люди мысленно конструировали облик совершенного человека. С автоматической корректировкой гомеостазиса, контролируемыми нервными реакциями, искусственными органами и аппаратурой, регулирующей все психические процессы. Кстати, и с атомными устройствами связи — внешней и внутренней. Киборгам, как назывались эти создания, сращивали губы. Они им просто-напросто не были нужны. Литература литературой, но эта последняя подробность оказала на меня немаловажное влияние.

Не дождавшись ответа, Гускин пробежался глазами по клавиатуре пульта, потом медленно, словно бы с усилием, поднял руку и провел пальцами по лбу.

— Если «Анима» опустилась на что-нибудь похожее… — заговорил он.

Но продолжать не стал. Он не хуже меня знал, как она опустилась. После посадки последовала обычная церемония исследований. Данные продолжали поступать еще два часа. И только потом…

Потом могло случиться что угодно. Они уплыли в океан и были всосаны черными колодцами. Грунт под ними тронулся с места и утащил в подземелья «белых пирамид». Похитили из Сирены. Просто испарились.

— Попробуйте проехать по пляжу, — дал о себе знать Сеннисон.

Это, в отличие от остального, не было глупостью.

Суша приняла нас достаточно гостеприимно. И выходы из шахт в океане, не далее, чем в пятидесяти метрах от берега, вели себя вполне тактично. Подводные устройства своими действиями наводили на мысль о детальном выполнении давным-давно заложенной программы. Что, разумеется, могло оказаться такое же иллюзией, как и неподвижность почвы у основания дюн. Но третьего пути не было.

Я сделал изображение на экране более ярким и внимательно изучил ближайший участок узкой полосы пляжа. Тишина. Никаких бугров, впадин, склонов. В случае чего вездеход разовьет максимальную скорость. Если «странствующие склоны» надумают добраться до нас и тут.

Кабина совершила пол-оборота. Я взялся за управление и кивнул Гускину.

Он снял блокировку с пульта. Но не потому, что сообразил, что я собираюсь ему сказать.

Напротив дюны, которую мы покинули с такой поспешностью, океан отступал. Не отступал. Не было заметно никакого видимого движения. Просто образовывалась пустота с гладкими, вертикальными, растущими с расстоянием стенами воды. Воды! Скорее — разбавленного молоком жидкого серебра. Изолированное таким способом пространство имело форму треугольного клина, нацелен его острием к горизонту. В конце этого острия, метрах в ста от берега, что-то зашевелилось.

— Жиль! — донесся до меня растерянный голос Гускина.

Я даже не покосился в его сторону. Сейчас не до этого.

— Дай зонд, — бросил я.

— Зонд! — отозвался динамик.

На этот раз я не стал представлять, чем занят Сеннисон у себя в кабине. Скорее, мне хотелось бы закрыть глаза и открыть их только тогда, когда тут, на экране, появится приближенное изображение океана.

Да. Это были люди. Три фигуры, тяжело бредущие по обнажившемуся дну моря. С характерными утолщениями вакуумной экипировки.

Люди.

Бред. Новые дьявольские штучки расы, заселяющей эту симпатичную планету.

Трудно даже сказать: люди. О знакомых так не говорят. А этих людей я знал. Знал фигуру того, кто шел первым. Ее невозможно забыть, если ты видел ее хоть раз в жизни. Этот наклон вперед. Сутуловатость, а точнее — излом в том месте, где начинается шлем.

Реусс. Биохимик, создатель теории информационного стыка, первый навигатор «Анимы».

Реусс. Когда он шел, то его необычайно длинные руки раскачивались взад и вперед, как старинные маятники. Казалось, ему стоит немалых трудов удерживать их над поверхностью земли.

Теперь виднелся в них какой-то поблескивающий, темный предмет.

— Дай сигнал! — бросил я, ударив пальцем по клавише фотонного прожектора, и добавил: — Кислород.

Гускин развернул кабину. Руки его порхали над пультом распределителя как запрограммированные.

Из подлокотников кресел высунулись эластичные щупальца, поддерживающие шлемы. Вдоль наших тел зашевелились антенны контрольных автоматов. Установка касок, подключение энергоцепей, проверка герметичности скафандров и аппаратуры связи — на все это не потребовалось и пяти секунд. В висках зашумело, как всегда в первые минуты после перехода на замкнутую систему жизнеобеспечения. Панцирные стены кабины бесшумно ушли внутрь. Вспышка ослепила меня. Я неосторожно повернулся лицом к фотонному прожектору, из которого через неровные промежутки времени били серии сигналов. Не было необходимости проверять, заметили ли люди на океанском дне, обнажившемся как в сказочке о Черноморе, эти неизмеримо тонкие нити, в течение тысячных долей секунды соединяющие прибрежные дюны с линией горизонта. Они не могли их не заметить.

Когда зрение вернулось ко мне, я уже бежал со всей скоростью, которую позволяло мое обмундирование. Надо мной полыхнуло, я не обратил на это внимания, вскарабкиваясь по склону первой дюны, с трудом вытаскивая ноги из мелкого песка. Береговая линия описывала дугу, пологую, но и она показалась мне слишком длинной; я пустился напрямик. Но не пробежал и ста метров, как на моих висках сомкнулись узкие, кольчатые крепления. Я бросил взгляд на указатель, вмонтированный под козырек шлема и увеличил подачу кислорода. Я бежал. Споткнулся, полетел вперед, оттолкнулся руками от мягкой поверхности, зашатался и понесся дальше. Видеть я ничего не видел. Оставалось преодолеть два последних крохотных холма. И только сейчас я сообразил, что делаю глупости. Бежать следовало по пляжу.

Я взобрался на очередную дюну. И тотчас снова увидел их. Они были не дальше, чем в двадцати шагах. Даже, вернись сейчас море, они оказались бы на суше.

Реусс заметил меня. Замер. Я остановился и крикнул. Помахал ему рукой. Он не отвечал. Он какое-то время вообще ничего не предпринимал. Даже не повернулся к двоим остальным. Потом, словно принял решение, поднял руки. Теперь я имел возможность более подробно рассмотреть то, что он в них держал.

Я снова закричал. Теперь я видел его совсем отчетливо, сквозь прозрачный щиток шлема я узнавал черты его лица. И тут он неожиданно опустил руки, поглядел прямо перед собой, в сторону возвышения, с которого согнал нас «странствующий склон», и двинулся дальше. Остальные последовали за ним.

Мне это не понравилось. Не понравилось нечто неестественное в их движениях, в манере двигать руками, в неторопливых, словно бы размеренных шагах.

Поразмыслить над этим я не успел. Мое внимание привлекло уловленное краем глаза движение в районе соседней дюны. Словно весь гребень ее несколько сместился в направлении моря.

Я пригляделся повнимательнее.

Прямо подо мной, в центре ближайшей котловины грунт начал вспухать.

Я оцепенел. В воздухе установилась идеальная тишина. Даже ветер утих.

Склон набухал на глазах. Точнее, не сам склон. Его тончайший, поверхностный слой. Словно он был соткан из эластичной материи, под которой кому-то вздумалось теперь надувать воздушный шарик. Размером с дом.

И неожиданно вся дюна, вместе с выпирающим из-под нее пузырем, метнулась в мою сторону.

— Жиль! Жиль! — Крик Сеннисона чуть не расколол мне череп.

Он видел. Тем не менее я резким движением головы вогнал в шлем контакт аварийной сигнализации. Уже на бегу, несясь быстрее, чем минуту назад. У меня даже излучателя не было. Я о нем и не подумал, выбираясь из вездехода на встречу с людьми.

— Ко мне, Гус! Ко мне! — закричал я.

И немедленно услышал:

— Сейчас, Жиль.

В голосе Гускина слышалось облегчение. «Не слишком ли рано?» — мелькнуло у меня в голове.

Слишком рано. Мне в спину ударила стена расширяющегося с чудовищной скоростью газа, под веками заполыхали красные солнца, крутясь, я перелетел через вершину холма и потерял сознание.

Не знаю, как долго это продолжалось. Но не особенно. Иного не допустила бы вмонтированная в скафандр аппаратура. Но мир, который я увидел, очнувшись, был так не похож на мир запомнившийся, что вполне могли пройти годы.

У планеты оказалась подходящая атмосфера. Случись по-другому, меня бы уже не было. От колен и ниже моего скафандра остались одни лохмотья. Пояс был сорван. Только шлем, когда я осторожно ощупал его пальцами, казался неповрежденным. Его аппаратура действовала нормально. Уцелели сигнальные индикаторы. Один из них, мерцая лихорадочным пульсом, давал знать, что скафандр поврежден.

Я поглядел перед собой и поразился. С невольным страхом провел пальцами перед глазами. Опять наткнулся на поверхность шлема и успокоился. Помотал головой. Это не помогло.

Услышал глухое гудение. Вскочил на ноги и напрягся. Напрягая зрение, выставил перед собой руки, словно собираясь смягчить предстоящий удар. Но ничего не произошло.

Я переждал с минуту и огляделся. Дым. Я был заключен в тесном, черном коконе. Стенки его были сотканы из узких полосок, но света между ними проникало недостаточно даже для того, чтобы разглядеть собственные руки.

Датчик излучения не шевельнулся. Индикаторы молчали. Значит, излучатели не имели с этим ничего общего. Удар последовал снаружи. С суши или с океана? Не так и важно. Раз они не были знакомы с термоядерным оружием… по крайней мере, раз они его не использовали.

Я поднялся и вызвал Гускина. Он не отвечал. Антеннки скафандра, скорее всего, все-таки не выдержали. Меня успокоило зрелище голубой ниточки пеленга, перечеркивающей миниатюрный экран под креплениями шлема. Направление.

Я с трудом выбрался наружу. Это движение сопровождалось звуками, словно лопались удерживающие меня много лет веревки. Я почувствовал, как земля выскальзывает у меня из-под ног и на мгновение зажмурил глаза.

Все же я шел. Причем — не в направлении вездехода. Глупость, но дым этот, или что там было, создавал иллюзию безопасности.

Я шел в противоположную сторону. Туда, где только что были люди. Я уже приблизительно понимал, что именно произошло. В любом случае, не я был объектом нападения. Я бы не сумел защититься. На это у меня не было ни единого шанса. Если же я жив, значит, все представление разыгрывалось между «странствующими склонами» и Реуссом с его товарищами.

Только тут я понял, что даже не разглядел их как следует. И не мог бы теперь определить даже то, шли ли за биохимиком мужчины или женщины. На «Аниме» находились две специалистки, совсем недавно появившиеся на Базе, Иба и Нися.

Впереди посветлело. Я сделал еще два шага и остановился. Носки моих ботинок коснулись неподвижной поверхности океана.

В дыму мигали слабые отблески. Я вспомнил об облаках, повисших над планетой, о просветах в их клубящейся массе, словно в тех местах небо желтым пламенем.

Я свернул и пошел вдоль пляжа. Брел я не спеша, стараясь придерживаться береговой линии. А потом, в метре перед собой, обнаружил темный, угловатый силуэт. Я сделал еще шаг вперед и оказался на полном свету. Стена дыма осталась позади. До самого предела видимости расстилалось пространство, на котором ничего не происходило. От черных колодцев в океане не осталось и следа. Горные склоны и широкие откосы, ведущие к самым вершинам, покоились в неподвижности. Даже самый слабый шелест не нарушал тишину.

Прямо передо мной лежал человек. Реусс. Мне не понадобилось даже наклоняться, чтобы удостовериться. Он был мертв.

Он умудрился уцелеть все это время. Он ждал нас. Ждал именно этого момента, чтобы погибнуть. Пожалуй, это даже излишне невежливо.

Позади себя я услышал тихий звон, словно бы от до предела натянутого каната. Звук становился ближе, отчетливее. Я не сомневался, что Гус отыщет меня. Если уж в моем скафандре уцелел сигнал пеленга, то он тем более должен был получать импульсы, высылаемые телеметрической аппаратурой моего скафандра. Но не об этом я думал.

Звук резко оборвался. Я услышал стук крови в висках. Но по-прежнему не стал ничего предпринимать. Я всматривался в черные, покрытые копотью лохмотья скафандра Реусса, в уже успешную подсохнуть рану, идущую от паха, через живот и грудную клетку к горлу.

Тишина делалась невыносимой. Я медленно выпрямился и облизнул пересохшие губы.

— Ну, вот и первый, — раздался позади меня хриплый голос Гускина.

2

Часы на базе на спутнике Четвертой пробили два часа. Я прокрутил запись и прослушал последние строки.

«Ну, вот и первый…»

Ничто не дрогнуло во мне при воспоминании об этих словах, в которых тогда не прозвучало даже тени жалости, только сознание, что уже ничего нельзя сделать.

Я выпрямился. Держатель пера, неожиданно освободившийся, отскочил, ударившись об обоснование экрана. Раздался звук, словно ребенок кончиком пальца коснулся края гигантского колокола. Здесь все становится глухим, приглушенным.

На сегодня достаточно. Если не считать двухчасового обхода следящих автоматов, я писал весь день. Правда, считать дни от этого легче не станет. Но и не для того я взялся за писанину.

Я поднялся, отодвинул кресло и выключил аппаратуру. Не оглядываясь, подошел к иллюминатору. Обхватил себя руками за плечи. Немного наклонился вперед, коснувшись подбородком стекла.

На головной базе пилотов Проксимы наступила сейчас весна. Весеннее небо, чтобы расстаться с ним, достаточно полететь к звездам.

Я подумал, что весна в этом году одновременно пришла и на базу, и на мой родной континент…

И отшатнулся от окна.

О каком это я континенте? О даже неизвестном мне районе Третьей, планеты, которая перестала существовать? Точнее, на которой перестало существовать все то, что придает галактические особенности небесным телам, тысячелетиями плавающим в солнечной экзосфере. Ведь о каком другом континенте мог бы я подумать?

Я вытянул перед собой руки, прижал ладони к пенолитовой облицовке стены и посмотрел вверх.

Третья горела ярким, слегка розоватым светом. Звезда первой величины. Мертвая звезда. В ближайшие несколько миллионов лет в неторопливое течение ее эволюции не станет вмешиваться никакое технологическое существо. В любом случае — не из этой системы. Может быть, в уничтоженных не до конца поверхностных слоях сохранится память об очертаниях белых пирамид и аппаратуре дорог, которыми существовавшие некогда обитатели добирались до океанов. Может быть, через миллионы лет на этом отсвечивающим розовым пожарище разовьется новая раса, единая, овладеющая на этот раз всей биосферой. Разумеется, если такое допустят эти… с Четвертой.

Я перевел взгляд на беловатый, матовый диск, неподвижно зависший над линией горизонта.

Солнце-то у них мощное. Во всей галактике мы отыскали до сих пор всего три-четыре системы, четыре светила, охватывающих сферой жизни не менее пяти планет, две из них не только бы оставались в ее зоне несколько миллионов лет, но и вдвойне больший срок собирались бы там оставаться.

Опять я подумал об «их» солнце. И почувствовал, что щеки мои напряглись. Я и понятия не имел, что усмехаюсь. Точно так же усмехался я тогда, уходя от своих.

Довольно этого. От каких «своих»? От тех, что умерли из-за расстояния, с которыми меня объединяла память об их мире, или же от тех, о мире которых я не знал ничего, насколько только это возможно, за единственным исключением: что я из него родом? От тех, что умерли на самом деле.

Я оттолкнулся от стены и резко повернулся.

И почувствовал, насколько устал. Достаточно сесть в кресло, подсоединить диагностическую аппаратуру к компьютеру. Несколько минут, несколько вопросов — и все будет в порядке.

Неправда. Я ведь знаю, в чем тут дело. Точнее — в ком. Я подошел к экрану, передающему изображение фермы.

Тишь. Ночь. Матовые круги редких источников света. Неподвижный лес, обступающие постройки. Узенькая полоска дороги, сразу же за воротами теряющая под сенью куполообразных деревьев.

Я наклонился к пульту и увеличил четкость изображения. Я бы с закрытыми глазами мог отыскать каждый гвоздь, вбитый в это здание с крылечком перед входом. Я любовался расставленной аппаратурой, отлаженным оборудованием, аккуратно разложенными инструментами. Хозяйство.

Во тьме под низкой крышей что-то шевельнулось.

Это был он.

Вышел в центр освещенного пространства, уперся руками в бедра и посмотрел вверх. Стоял так долго. Потом шевельнулся, и свет лампы задрожал на его светлых волосах белым отблеском.

Повернулся. Обвел взглядом пространство между домом и оградой. Коснулся рукой лба и на какое-то время задержал его там, словно обнаружил, что у него температура. Плечи его обмякли. Он сгорбился, сжался и, уже не оглядываясь, направился к дверям. Проходя мимо столика и кресел, ускорил шаги. И исчез в тени, раньше, чем я успел разглядеть его лицо.

Я все еще пытался что-то отыскать в лице его. Словно не знал, что это всего лишь маска. Не в большей, но и не в меньшей степени, чем моя.

Дело не в лице. Дело в том, что мозгу этого… этого существа я обязан тем, что оказался теперь в одиночестве. Здесь. Будь у меня его лицо, дело выглядело бы проще. Значительно проще.

Я подумал, что еще немного — и я начну им завидовать. Что уже совсем глупо. Я невольно посмотрел в сторону датчиков. Все в порядке. Разумеется, что все в порядке. Мои нервные волокна соединились, разгладились, замыкая цепи упорядоченных импульсов.

Я выпрямился.

Теперь я не чувствую ничего. Хладнокровно, обдуманно, я отыскиваю в тех — себя. С достаточной бесстрастностью, чтобы управлять собой не хуже, чем автоматом.

А сейчас я пошел спать. Рано утром я встану, что-нибудь съем и вновь вернусь к этому пульту. Ухвачусь пальцами за держатель светового пера и буду писать дальше.

* * *

Грунт был неприятный, вязкий. Я с облегчением почувствовал под ногами стальную плиту лифта.

Я повернулся, оперся о полосу направляющей и посмотрел под ноги. Ничем не защищенный край платформы находился в сантиметре от носков моих ботинок. Граница миров.

Я поднял голову. Быстро смеркалось. Все из-за этих облаков. Уже погружающаяся во тьму почка казалась посыпанной мелкой грязной пылью. Тут и там в ней поблескивали стеклистые чешуйки. Последние не унесенные ветром следы посадки тяжелого корабля.

В двадцати метрах дальше — фигура Сеннисона. Он стоял спиной к нам, напряженно выпрямившись, низко опустив голову. Он был без шлема. Я видел его жесткие, светлые, словно искусственно выкрашенные волосы, и неизвестно почему подумал, что все пилоты на базе были ярко выраженными блондинами.

Он стоял в такой позе уже добрые пять минут. С того мгновения, как мы покончили с тем единственным, что еще могли сделать. Он стоял, упершись руками в бедра. Он всегда принимал такую, словно у манекена позу, оценивая перед стартом особенно трудное препятствие. Он не знал, на кого становится похожим. Не думал об этом. Особенно сейчас, на фоне этого вытянутого прямоугольного холмика чужой земли.

Я не торопил его.

Гускин тоже; с той минуты, как мы покинули кабину «Идиомы», он не проронил ни слова. Он и до этого был не из разговорчивых. Не спрашиваемый никем, он буркнул только, что останется наверху. Кто-то ведь должен был дежурить в навигаторской, возле аппаратуры.

Я не торопил Сена. В идеальной тишине, в сгущающемся мраке, его силуэт все больше становился поход на древнего идола. На изваяние, например, Пришельца, который, захваченный необыкновенной тишиной, задержался на мгновение, да так и остался, дабы впитывать ее всю вечность.

Как если бы тишина эта подменила пространство. Словно молчание галактик сконцентрировалось здесь, между полушариями облаков, словно в футляре онемевшего института. Меня охватило чувство, что мы попали в ловушку и заперты в ней так же надежно и навечно, как Реусс в своем узком прямоугольнике, насыпанном из липкого, грязного песка.

В этот момент Сеннисон повернулся и направился в мою сторону. Я увидел его лицо.

Все верно. Сен, один-единственный из нашей тройки, был очень близок с Реуссом. Но это не имело значения. У каждого из нас было о чем подумать. И поэтому за те несколько часов, которые прошли с момента взрыва в районе прибрежных дюн, Гус и Сен обменялись разве что полудюжиной фраз. О себе я не говорю.

Мы до бесконечности просматривали запись. По пять-шесть раз прогоняли одни и те же фрагменты, запечатленные аппаратурой «Идиомы», когда что мы, находящиеся внизу, что дежурящий у приборов Сеннисон не были в состоянии вести нормальные наблюдения.

Под конец, после двенадцатой или тринадцатой комбинации программ, мы начали понимать, что уже довольно давно результаты дают нам только ничего не значащие количественные изменения.

Какое-то время мы сидели, не шевелясь. Потом Сеннисон поднялся, подошел к креслу, в которое мы поместили тело Реусса, и начал обряжать его. Он натянул скафандр и ботинки. Подключил аппаратуру жизнеобеспечения. Согласно с неписанной традицией заменил использованные энергоемкости на свежие. Наконец, он поднял тело и перекинул его себе через плечо. Я тоже встал. Именно тогда Гус и буркнул, что останется в кабине.

Направляющие работали бесшумно. Разве что поле обзора увеличивалось. Из тьмы выступил наружный пояс сторожевых автоматов. Граница по каемке чужой земли, во владение которой мы уступили. Дальше раскинулась чужая и враждебная планета, каждой частицей своей материи дающая понять, что подлинные ее хозяева никого к себе не приглашали. А нас — в особенности.

Платформа дрогнула и остановилась. Автомат шлюза молчал. Люк был открыт. Единственная радость. Атмосфера, которой люди могли бы дышать за милую душу.

Я сбросил шлем, скафандр, какое-то время проторчал в ванной, потом вновь занял место перед экранами. Сен последовал моему примеру. Пробормотал что-то и сменил режим климатизатора. Остался в одних плавках. Я наблюдал, как он устраивается в кресле. Он всегда производил впечатление, что подчиняется силам природы, которые воздействуют на его тело, и если напрягал мышцы, то как бы нехотя, словно демонстрируя, что в такие игры он не играет. Он закинул руки за голову и замер.

Мы ждали.

Океан расступается. Выходят люди. Ничего необычайного. Еще до этого появляются черные провалы, напоминающие вертикальные колодцы. Образуется круг. «Листья», что значит подводные строения или конструкции, накрытые листообразными плоскостями, все время продолжают сохранять неподвижность.

Океан заселен. Суша заселена в той же степени. За исключением прибрежной полосы. Та, в свою очередь, роится от вмонтированных под поверхностью силовых полей, транспортеров, проводов и дьявол знает чего еще. Когда в океан открываются колодцы, горы начинают дымиться. Все сочетается.

Это все просто и понятно. Как таблица умножения. Нас не интересует, почему что-то происходит. И мы не станем спекулировать на тему, как это происходит. Мы будем ждать.

Реусс вышел из океана. Увидел нас, и это его задержало. Ненадолго. Он уделил нам не больше внимания, чем птицам, к примеру, которые обычно встречаются в другое время года. А потом пошел дальше. Но ушел недалеко…

За ним следом шли еще двое. Может, двое мужчин. Может, две женщины.

Этот пункт оставался неясным. Зарегистрированное в блоках памяти бортовой аппаратуры изображение выходящих из океана людей было нечетким.

Хотел бы я, чтобы эта ночь уже осталась у нас в прошлом.

Для пользы дела нам не следовало бы здесь ночевать. Теперь мы должны были подготовиться к старту. Втянуть автоматы, рассчитать безопасную, стационарную орбиту. Вернуться днем и начать все заново. Но ни один из нас не возьмет это на себя. Может, если бы я был на месте Сена… но вот только я не на его месте. Что и к лучшему.

Те, за кем мы сюда прибыли, уцелели. Они должны были нас заметить. Может быть, они и сейчас принимают позывные «Идиомы», но по каким-то причинам не могут отозваться на них. Правда, теперь их стало на одного меньше. А если оставшиеся выберут для установления с нами контакта именно ночь?

— Что с прицелами? — неожиданно подал голос Гускин, словно слышал, о чем я думаю.

Здравый смысл наказывал запрограммировать прицелы так, чтобы любое существо или предмет, пересекшие линию границы, вызывали на себя огонь излучателя. А если нарушителями окажутся люди?

Вопрос Гускина не касался тех действий, которые нам предстояло выполнить. В нем звучала надежда.

— Оглядимся еще разок, — сказал Сеннисон.

Наш выход. Опять эта вера, что вне датчиков самых совершенных компьютеров всегда существует мгновение, в которое разум человеческий может озариться прозрением. По крайней мере, они хоть чем-то займутся. Раз уж им так трудно вынести, что нет темы для разговора.

Сен встал и подошел к проектору. Надавил клавишу. Отступил на несколько шагов и уперся взглядом в экран.

Поверхность ожила. Какое-то мгновение пульсировала молочным светом, а потом в долю секунды заполнилась изображением.

Лазерные объективы обостряли цвета. Океан сделался серебряным. Облака приобрели десятки оттенков, оживали, образовывали самостоятельный, дикий мир, не зависящий от законов, управляющих твердью планеты. Округлые пустоты в океане не были черными, но этакими бесцветными. С высоты антенн «Идиомы», с которой тогда смотрел на них Сеннисон, они напоминали вертикально установленные трубы, под прямым углом погруженные вглубь океана. Однообразным, спокойным движением они перемещались по кривой, в точности следующей линии берега.

Едва слышное пощелкивание переключателей в аппаратуре. Шум токов в ползущих на холостом ходу барабанах анализаторов. Полумрак, нарушаемый только отблесками от экрана и приглушенными огоньками индикаторов.

Наше бегство. Я перехватил брошенный на меня украдкой взгляд Сена. Меня это не особенно задело. Движение склона. Во всем поле зрения ни следа чего-либо, что хоть как-то могло напоминать аппаратуру, управляющую движением поверхности. Просто-напросто участкам грунта вздумалось попутешествовать.

Сейчас. Неожиданно обнажившееся дно океана. Человек, я помню, что тогда видел его лицо. Компьютер, однако, записал изображение, полученное объективами корабля. Видимо, в нем содержалось больше информации. Сейчас были видны лишь очертания шлема. Но мне не требовалось удостовериваться в чертах этого лица. На базе не было никого, хотя бы отдаленно напоминающего силуэтом Реусса.

Но дело-то в том, что те, кто шел за ним, выглядели совершенно так же. Я неверно выразился. Они были точно такими же. Те же самые неестественно вытянутые фигуры, как бы ломающиеся у основания шлема. Идентичные движения. Нечеловечески длинные руки, покачивающие ремнями, блестящими предметами.

— Как это выглядело с берега? — неожиданно спросил Гускин.

Я не выдержал. И брякнул:

— Так, как это было полчаса назад.

Они это игнорировали. Идентичный вопрос задал Сен, когда мы в первый раз прокручивали запись. Потом мы несколько раз проверили. С одинаковым результатом. Эта троица с любой точки зрения выглядела абсолютно одинаковой.

В конце концов можно представить, что отражение лучей от трех стенок пустоты в океане дает многократное изображение того, что происходит между этими стенками. За это говорили многочисленные отблески. В таком случае, это с самого начала мог быть Реусс и только Реусс.

Все верно. Но вот со стороны суши не было хотя бы миллиметрового слоя воды, ни следа стенки или какой-либо другой преграды, которая отражала бы лучи. Обнажившееся дно соединялось с берегом наподобие хорошо положенного, удобного трапа.

Сен постоял еще какое-то время, потом, ни слова не говоря, вырубил аппаратуру. Под потолком загорелись лампы.

— Будем дежурить посменно, — сказал он, направляясь в сторону стола. — Надеюсь, что в случае необходимости мы успеем добраться до прицелов. Не желаешь посидеть первым? — обратился он ко мне.

Я кивнул.

— Ты меня сменишь? — Я посмотрел на Гуса.

— Хорошо.

Ужин мы съели в молчании. Пятью минутами спустя Сеннисон исчез в коридоре, ведущем к трем миниатюрным каткам. Гус проводил его взглядом, потом помотал головой и насупил брови.

— Надо с ним поговорить? — заявил он.

— О чем? — поинтересовался я.

Гус глянул на меня. В его взгляде ощущалась озабоченность.

— Знаешь, о чем, — буркнул он.

Я знал. Точнее, знал, о чем он думает. Не о том, что надо поговорить. Он пришел к выводу, что если мы начнем лить слезы над судьбой оставшихся, то рано или поздно начнем жалеть самих себя.

— Вот и скажи ему, — заявил я поощряющим тоном. — Только этого он и ждал. При первой же возможности. Интересно, кто им окажется… на этот раз.

Он обошел это молчанием. Наклонился и уперся взглядом в край стола. В такой позе он оставался довольно долго, потом вздохнул и бросил тоскливый взгляд в сторону молчаливой, отключенной аппаратуры стимуляторов.

— Жаль… — пробормотал он.

На этот раз я признал его правоту. Я и сам об этом подумывал.

— Славные это были времена, верно?

Он не шевельнулся.

То были славные времена. Но прошли. Времена, когда нервы и мозговые поля пилотов действовали под диктовку стимуляторов. Когда человек попросту подключался к аппаратуре и сразу же приобретал все: трезвость оценок, единственный и наилучший вариант реакции, многократно увеличенную скорость переработки информации и бог знает что еще.

Я говорил об этом с «Технарем». И высказал мнение, что запрет на использование стимулирующей аппаратуры наложили люди, духовных предков которых следует искать среди инквизиторов. Или неосхоластиков доминиканской школы. И тех, и других отличало одинаковое уважение к рациональным возможностям мышления. И действия.

«Технаря» это вогнало в тоску, более глубокую, чем обычно. Он долго молчал, с печалью поглядывая на меня, а потом разразился речью. Стимуляция, — изрек он, — играла свою роль до определенного момента. Точнее, до первых галактических контактов человечества. Вот тогда-то и оказалось неожиданно, что те нежелательные эмоциональные состояния — страх, радость, сомнения, — все то, что воспринималось до этого пилотами как слабость, являются еще одним, и зачастую наилучшим способом взаимоотношения[1].

«При том единственном условии, — ответил я, — что в случае необходимости человек сам себе заменит стимулирующую аппаратуру». И еще добавил, что меня поражает непоследовательность людей такого типа. Ведь до сих пор полный комплект этой аппаратуры монтируется на всех новых кораблях, несмотря на то, что с момента вступления в силу запрета на ее использование прошел не один десяток лет. Чтобы все было в порядке, подумали о блокаде, и все же… Снять-то ее можно движением ногтя. Я попросил, чтобы он поразмыслил над этим в свободное время.

Гус ничего бы не имел сейчас против того, чтобы этим ногтем воспользоваться. Я предложил, что для него пойду на это.

— Нет, — ответил он, быстрее и громче, чем следовало бы.

Я пожал плечами. И подсказал:

— Есть же еще диагностика.

Он покачал головой.

Диагностическая аппаратура по сути дела была ничем иным, как ограниченной системой стимуляторов. «На всякий случай». В доли секунды она определяла состояние организма. Накачивала химикалий. Делала инъекции и прививки. В случае необходимости — усыпляла. Не касалась только полей, окружающих мозговые центры. До тех пор, пока не пустят в дело ноготь.

— Что-то мне в этом не нравится, — неожиданно заявил Гус.

Я глянул на него. Он сцепил пальцы под подбородком и задумался.

— Хм…

— Мне не нравилось уже там, на побережье, — пояснил Гус.

Я подождал минутку. Он молчал дольше, чем обычно.

— Не тебе одному, — пробормотал я.

— Я надеялся, что этот треугольник в океане был замкнут тремя отражающими стенами, — сказал он. — Тогда у нас была бы, по крайней мере, гипотеза. А пока дела выглядят так, что я могу лишь сказать, что мне это не нравится…

Одно дело — иметь возможность сказать, и другое дело — сказать это, — мелькнуло у меня в голове. Но на самом деле я не удивился, что он распустил язык. Именно теперь. Втроем — вырабатывается точка зрения. С кем-то одним можно просто размышлять вслух. Он не мог отказать себе в этом. Что же касается точек зрения, то недостаток их был более, чем очевиден.

— Знаю, — заметил я. — Ты вовсе не о Сене думал, когда сказал, что надо поговорить. Тебе со своими мыслями не разобраться. Потому ты и стал облизываться на стимуляторы.

— Несмотря на это, — тут же ответил он, — мы ими не воспользуемся.

— Пока нас не припечет, — буркнул я.

Он начинал меня раздражать.

— Спокойной ночи, — сказал Гус негромко.

— Спокойной ночи, — ответил я. — Через два часа разбужу.

* * *

Нитеподобные синусоиды, скользящие по вытянутым эллипсам контрольных экранов. Сотни неярких огоньков над пультами. Сочащийся от них свет не достигал моего лица. Кабина тонула в сплошном мраке. Внешние микрофоны не доносили даже самого слабого дуновения ветерка. Ни одного, даже самого отдаленного звука от чернеющих на горизонте гор. Ни малейшего, самого тихого шума океана.

С какого-то мгновения я перестал следить за неторопливо пульсирующими датчиками. В случае чего я и без этого откажусь во время предупрежден. Успею сделать то самое движение в направлении прицелов и блокировки излучателя.

На экранах, в инфракрасном диапазоне, облака, серебристо-серый океан и прибрежные дюны начали приобретать новый, грозный облик. Предостерегали.

Я пытаюсь представить, как будет выглядеть наш первый рассвет здесь. И меня неожиданно переполняет уверенность, что день окажется скверным. Так что спешить некуда.

Неопределенность. Но я ухожу мыслями дальше. Я думаю о том, что люди, которых мы должны отсюда забрать, уже не принадлежат нам. Реусс должен был остаться здесь. И не один. Планета наложила на них свою руку. Или, может быть, это они занялись ее делами?

— Моя очередь, Жиль, — раздалось у меня за спиной.

Я вздрогнул и резко повернулся.

— Что случилось? — спросил Гускин, невольно делая шаг назад.

Я покачал головой и нетерпеливым движением отсоединил аппаратуру скафандра.

Ничего, — буркнул я. — Садись.

* * *

Четыре часа спустя начался день. Первыми заполыхали облака, мгновенно отразившись световыми пятнами от горных вершин. Через неполных две минуты подернулась серебром поверхность океана. Назвать это рассветом было трудновато.

На этот раз вездеход должен был оставаться на своем месте. Я решил взять летун.

— Будут хлопоты со связью, — скривился Сеннисон.

— Лучше иметь плохую связь, чем не знать, с кем ее устанавливать, — проворчал я.

— От вездехода и без того не было бы толку в горах, — произнес примирительным тоном Гускин.

Может, я бы и согласился. Я знал, что подразумевает Сен, а он прекрасно отдавал себе отчет, что я это знаю. Вездеход был контактной машиной. Летун — боевой. Разница эта говорит о многом. Что касается меня, но я вовсе не намеревался позволять поднимать себя на воздух или всасывать под землю во имя галактической солидарности.

Башенка летуна имела форму приплюснутой чаши с сильно сглаженными краями. За ними таились, глубоко упрятанные в своих амбразурах, стволы излучателей. Под ногами ощущалось присутствие энергетических и двигательных систем. Над головой раскачивались тоненькие жилки антенн, распластавшихся наподобие пальмовых листьев.

Машина, приподнятая на воздушной подушке, передвигалась длинными прыжками. Со стороны это в самом деле могло производить ощущение полета. Тем не менее его название не имело с этим ничего общего. Оно было попросту сокращением. Официально аппарат носил название летотрон. О назначении его можно было написать тома. Судя по тому, что мы слышали на курсах. Исследование аммониакальных миров, работа в условиях высоких давлений и так далее.

На самом же деле, как я сказал, он был предназначен для сражений. Если даже те, кто создавал его, не любили в этом признаваться. Но это никак меня сейчас не касалось. Ночь кончилась, а с ней — и ожидание.

Первые пятнадцать минут мы двигались прямо на север. Не имело смысла вслепую тыкаться в объятия подземной аппаратуры, прежде чем мы не выясним что-либо о существах, ее построивших.

Потом, обогнув широким полукругом полосу дюн, мы направили машину в сторону закрывающих горизонт гор. Вопреки пессимистическим предсказаниям Сеннисона связь с «Идиомой» осуществлялась без малейших помех.

Счетчик пройденного пути указывал восемнадцать километров. Горы значительно приблизились, их заостренные, суровые массивы понемногу выделялись из общего фона, становились самостоятельными. Мы еще некоторое время двигались в их направлении, потом, повернув на сорок пять градусов, нацелились на запад.

Между прибрежными дюнами, напоминающими отсюда разрытые кучи с песком, и первыми горными отрогами шла параллельно береговой линии океана полоса гладкой, словно искусственно нивелированной равнины. Теперь мы ехали посередине ее, минуя те места, где вчера чуть было не распрощались со своей карьерой пилотов Проксимы. С такого расстояния там ничего не было видно.

С какого-то момента цвет грунта начал меняться. Грязноватый песок уступил место мелким камешкам, а потом каким-то эластичным комкам неправильной формы. Поначалу они залегали лишь в немногочисленных углублениях, но постепенно их слой становился все толще, покрыл всю поверхность, которая из сероватой стала сине-зеленой. Не снижая скорости летуна, я задействовал манипулятор, который высунулся из носа аппарата как гротескная рука и подобрал горсть «шариков». Как мы и ожидали, они оказались растениями. Лишенными всего того, что разумное существо, живущее на добропорядочной планете, могло бы назвать «зеленью». Листьев, корней, какой-либо внутренней структуры или, хотя бы, отверстий. Примитивный комок из нескольких сотен клеток. Они заключались в тонкой, необычайно эластичной кожуре, которая однако разодранная ранила пальцы. От них шел неприятный, маслянистый запах, правда, очень слабый.

Гус раздавил один шарик о пульт управления. Из него вытекло немного густой, бесцветной жидкости, которая через несколько секунд загустела и затвердела. Мы поместили некоторое количество этих растений в герметический контейнер.

Шли минуты. Микрофоны не улавливали никаких подозрительных звуков, вообще никаких звуков, кроме приглушенного посвиста ветра.

Неожиданно Гускин что-то пробормотал, указал рукой перед собой и остановил машину.

— Ручеек, — буркнул он.

Именно так это выглядело. Но я приехал сюда не на пикник.

На расстоянии примерно в полтора километра дорогу преграждала невероятно прямая, нитеподобная линия, поблескивающая словно стекло. Она начиналась от гор, пересекала равнину и терялась между первыми рядами дюн.

— Что случилось? — тревожно спросил Сен.

Я потянулся к коммуникационному пульту.

— Что-нибудь видишь?

— Вижу, что стоите, — тут же ответил он.

— Дай зонд.

На высоте пятидесяти метров над нами пронеслась сплющенная стрела разведывательного аппарата. Я перебросил на экран летуна передаваемое сверху изображение. Но кроме знакомого пейзажа между горами и океаном мы ничего не обнаружили.

— В чем дело? — допытывался Сеннисон.

— Ни в чем, — проворчал я. — У нас галлюцинации.

— И то хорошо, — невесело отозвался он.

Какое-то время было тихо.

— Поехали, посмотрим на это вблизи, — сказал я наконец.

Гус кивнул и переменил положение рулей.

Не спуская глаз с нитеподобной преграды, мы проделали следующие шестьсот метров. Ручеек, или что-то там находящееся, замигал многократно отраженным от облаков светом. И неожиданно исчез.

Мы затормозили.

— Ты прав, — хмыкнул Гускин. — Это действительно галлюцинация.

Я не ответил.

Раскачивающиеся над куполом аппарата крылья антенн так ничего и не улавливали, кроме отдаленного шума ветра. Все пространство от океана, от сделавшихся из-за расстояния крохотных дюн, до первых горных отрогов дышало тишиной и спокойствием.

— Подъедем поближе, — распорядился я.

Гускин вел летун на одном двигателе, внимательно следя за указателем. Шестьдесят… семьдесят… восемьдесят… восемьдесят пять…

— Хватит.

— В летуне нам ничто не грозит… — начал Гускин неуверенно.

Я пожал плечами.

— Ничто. Кроме полета на ковре-самолете. В вертикальном направлении.

— О чем вы там, черт побери, говорите? — нетерпеливо спросил Сен.

Мы не стали отвечать.

— Дай двести метров назад, — бросил я Гускину.

Летун колыхнулся, двинувшись на самых малых оборотах. Возле носа заклубилась бесцветная дымка. Раздавливаемые растения разбрызгивали крохотные капельки. До сих пор это орошение происходило позади нас, видимое в нижней части кормового экрана.

Мы проехали какие-то сто метров, когда неожиданно, словно из ниоткуда, перед нами снова проступила на почтительном расстоянии поблескивающая, поперечная полоса. Летун остановился.

— Шуточки, — буркнул Гускин.

— Вперед, — сказал я.

Уехали мы недалеко. Через несколько секунд перед нами оказалось чистенькое, ровное пространство, без малейших следов неровностей, которые, на худой конец, могли бы объяснить загадку исчезающей преграды.

— Идем, — бросил я.

Гускин изучающе посмотрел на меня.

— Оба?

— Угу. Возьмем канат. Я пойду первым.

Он какое-то время размышлял, потом кивнул.

— Хорошо, — проворчал он. — Конец каната прицепим к носу летуна. Штуковина может оказаться прочной…

Я обо всем рассказал Сену. Проверил энергетические батареи ручного излучателя и распахнул люк. Содрогнулся, услышав хруст лопающихся под ногами «шариков». И в то же мгновение увидел поперечную полосу во всей ее протяженности.

Она выглядела именно так, как несколько минут назад. Однако, ее поверхность приобрела перспективу, напоминая гладкий лист жести, прикрывающий бесконечно длинную, узкую канаву. Боковые стенки выступали из поверхности на высоту в несколько миллиметров. Кроме этого, не было ничего достойного внимания. Никакой траншеи, никаких следов кабелей или прочих коммуникаций.

Я сделал еще несколько шагов вперед, и как раз собрался остановиться, чтобы подумать, что делать дальше, когда полоса исчезла. Передо мной был сероватый, покрытый комкообразными растениями грунт.

— Что-нибудь видишь? — спросил я, не оглядываясь.

— Ничего, кроме этого корыта, — ответил Гускин.

— Подойди ко мне.

Я услышал хруст шагов, потом наступила тишина.

— Может, это какое-нибудь поле, действующее избирательно, — дошел до меня через какое-то время его голос. Но звучал он не очень уверенно. — Например, когда по этому каналу что-либо пересылается… когда по нему течет энергия…

Он замолчал.

Я не стал отвечать. Это было вполне правдоподобно. Как и все остальное, что могло прийти нам в голову.

Я отцепил канат и начал пятиться. Но не сделал и пяти шагов, как полоса заблестела снова, словно отполированный обруч, обхватывающий — если можно так сказать — равнину. Я вернулся к Гусу. Но прежде, чем дошел до него, все исчезло.

Что-то мелькнуло у меня в голове. Я вновь закрепил конец каната в карабине и наклонился. Красный отблеск, бьющий от поверхности полосы, прошил стекло шлема и заставил меня зажмурить глаза. Гускин какое-то время непонимающе поглядывал на меня, потом присел рядом.

— Видишь, — выкрикнул он, — это в самом деле поле!

Словно тут было чему радоваться.

Поле. Образующее зонтик или, скорее, крышу. Отклоняющее лучи света, но только тогда, когда смотришь на него сверху. Поэтому мы заметили «ручеек» издалека, передвигаясь по плоскости, в то время как объективы зонда не уловили ничего.

— Подожди минутку, потом выбери канат и иди за мной, — сказал я.

И, не дожидаясь ответа, пошел вперед.

Если бы нас увидели теперь обитатели планеты, они, наверно, пришли бы к выводу, что их посетили представители расы технологически развитых улиток. Я бороздил носом по скользким, шелестящим «шарикам». Но когда пытался подняться, хотя бы на высоту метра, то немедленно терял из глаз все, кроме плоской поверхности грунта.

Канал, если это был канат, должен иметь особенное значение. Поскольку потратили столько сил, чтобы тщательно замаскировать его. Не только от наблюдателей сверху. Только теперь мне пришло в голову, что «прикрытие» должно действовать таким же образом со стороны гор и океана. Тут я впервые начал догадываться, что же на самом деле происходит на этой планете.

Покрытие полосы было совсем рядом. Я остановился.

— Она идет до самого океана, — услышал я за собой приглушенный голос Гускина. — Кто знает, может именно таким способом их не пускают вглубь континента…

— Или — наоборот, — заметил я.

— Или — наоборот, — без энтузиазма повторил он.

Я коснулся пальцем покрытия. С близкого расстояния оно сделалось более матовым и казалось полупрозрачным. Но под ним ничего не было.

Я снял перчатку и нажал немножко сильнее. Почувствовал осторожное сопротивление. И что-то еще. Вибрацию под пальцами. Дрожь.

В ту же самую минуту я увидел возле своей руку Гуса.

— Резонанс, — бросил он.

Я поднялся. Все, что я мог сделать, это записать форму, химический состав и строение лентообразной конструкции в блоке памяти компьютера. Мы сделали серию снимков и вернулись к летуну.

Восточный отвод канала терялся между ближайшими горными массивами. Туда мы предпочитали пока не соваться. Значит, оставался океан.

Мы решили ехать до самого берега, в любом случае, до тех пор, пока это окажется возможным, придерживаясь замаскированной силовым полем выемки. Привели в действие самый маленький из аппаратов, которыми располагала экспедиция, нечто вроде наземного разведывательного зонда. С высоты кабины летуна канат был, разумеется, невидимым. В то же время камеры передвигающегося понизу, словно гусеница, автомата обеспечивали постоянное наблюдение за ним.

В окошке счетчика пролетали километры, двигатели работали почти беззвучно, только порой из-под бортов словно бы вылетала стая птиц, когда дюзы ударяли по большому скоплению «шариков». Мы направлялись прямо к растущим на глазах дюнам. На пульте связи в плавном ритме подмаргивал зеленый светлячок, подтверждая свободную циркуляцию сигналов между нами и «Идиомой». Идущий понизу аппарат ни разу не отметил изменения направления у прослеживаемого «корыта».

Холмики превратились в пологие возвышенности, под конец мы оказались в памятном нам по предыдущей разведке районе прибрежных дюн. Несколькими десятками метров дальше начинались первые бугры и песчаные котловины.

Неожиданно в ближайшей из них мы заметили поблескивающий красным светом фрагмент канала. Гус резко надавил на тормоза. Летун неожиданно закачался и остановился.

— Световод, — заметил Гускин, словно самому себе.

Я подумал о том же. Казалось нерациональным монтировать световод на таком ровном пространстве, все закоулки которого можно было перекрывать равномерной информационной сеткой с помощью самого простенького лазера. Теперь я изменил свое мнение. Во-первых, земные критерии в космосе так же полезны, как, например, ларьки с петрушкой или печеньем. Во-вторых, летун, тормозя, прошел еще несколько метров. Достаточно, чтобы открыть нашим глазам котловину за ближайшими барханами. Ее северная сторона пылала под действием узкой, словно клинок, струи света. Свет бил из оборванного у подножия противоположной возвышенности провода, вдоль которого мы добирались сюда.

Я осмотрелся.

С правой стороны, примерно на высоте летуна, проходила граница видимости канала. В одном месте блестящее покрытие неожиданно вспучивалось и расползалось рваными, острыми краями. С них свисали тонкие, растопыренные иглы, словно металл был расплавлен. Все это было матовым, черным.

Почву покрывал слой свежей копоти. Глубокая, жирная чернота несколько сглаживала резкие, оплавленные взрывом слои песчаника, вывернутые на протяжении десятка метров из своего естественного ложа.

Только теперь я понял, что мы стоим перед той самой дюной, до которой добрались вчера, двигаясь вдоль берега океана. Отсюда нас согнало видение двигающегося грунта за несколько секунд перед взрывом.

В то же мгновение я заметил среди потемневших от взрыва каменных обломков и осыпей кое-что другое, что приковало мое внимание. Я указал туда Гускину, который без слова взялся за управление.

Мы не могли ехать прямо туда. Не то, чтобы эти косогоры были преградой для летуна. Но тогда бы мы пересекли нить света, бьющую из оборванного канала. А этого нельзя было делать.

Широкой дугой, обогнув два-три бархана, лежащие непосредственно за местом взрыва, мы добрались до него с противоположной стороны.

— Такие, значит, дела… — пробормотал Гускин.

Мне он не уделил даже мимолетного взгляда.

У ваших ног лежали лохмотья — это было все, что осталось от живого существа. Не человека. И даже не животного, в земном понимании этого слова. Но это перестает быть важным в районах отдаленных звезд.

Мы отправили автоматы. Молча наблюдали за осторожными, словно бы ленивыми движениями их паучьих лапок.

Пост. Соединенный световодом с базой в горах. Ничто не передает так хорошо информацию, как свет.

Пост, от которого осталась закопченная яма в древней скале, разрушенный канал и это черный предмет, который автомат как раз тащил в багажную камеру летуна.

Гус сказал «они». А не: «наши». Я понял это. Даже слишком хорошо понял. По-крайней мере, мне казалось, что я его понял.

Значит, все-таки световод. Это объясняло строение поля, маскирующего конструкцию сверху. И не только сверху. Так же и со всех направлений, в которых находились принимающие участие в игре стороны.

Я был прав. Это не мы являлись целью атаки, после которой прибрежная равнина подернулась плотной, не дающей дышать завесой. В любом случае — не одни мы.

Автоматы вернулись. Погас оранжевый огонек, говорящий, что люк открыт. На экране компьютера появились первые приблизительные данные.

Белок. Чего больше хотеть можно?

— Внимание, Гус! Внимание, Жиль! — неожиданно зазвучал напряженный голос Сеннисона. — Внимание, океан!

Может, это и к лучшему. Чтобы не оставалось времени на размышления.

Надо выбираться из этой впадины. Расширить поле зрения.

Заурчали двигатели. Внезапным рывком, который вдавил нас в кресла, летун выскочил на гребень ближайшей дюны. Едва я успел разглядеть черные в прибрежной полосе океане, как почувствовал, что кабина быстро поворачивается.

— Что там? — бросил я.

И в то же мгновение заметил бьющие из ближайшего горного хребта три косых столба дыма.

— Все по новой, — неохотно выдавил Гускин.

— Внимание, летун! — голос Сеннисона. — Океан!

Разворот башенки. Треугольник сухой почвы, глубоко вдающийся в море, между жидкими стенами, сдавленными карикатурно сокращающейся перспективой. И в самом центре — фигура человека.

— Вперед! — рявкнул я.

Уголком глаза я заметил движение почвы. Не на нашем участке. На этот раз. У соседней дюны, добрыми двадцатью метрами дальше. Развлечение в самом деле начиналось заново. Милости просим.

Меня охватила ярость. Летун рванулся. Мгновенным движением я установил прицелы. Двигатели — на полной мощности. Что-то шевельнулось неподалеку. Я скорее почувствовал, чем услышал глубокий, низкий вздох. Бродячие скалы. Хорошо. Сейчас последует взрыв. Не страшно. Никакому пылевому облаку нас не задержать. На этот раз мы успеем. Летун вам не вездеход.

Мы пролетели над приплюснутой вершиной очередной дюны. Океан был совсем рядом.

Человек остановился. В руках его что-то замерцало.

Я уже давно узнал его. Давно! Две секунды назад. Вечность назад. Впрочем, не знаю, узнал ли. Я понимал, что это он. Но не допускал мысль эту до сознания. Пока еще не допускал.

— Газ! — рявкнул я.

— Петарду? — быстро спросил Гус.

— Нет.

Прежде, чем человек из океана успел выпрямиться, причем его худая, сутулая фигура как бы выросла из поля зрения объективов, прежде, чем успел вытянуть перед собой невероятно длинные, обезьяньи руки и направить в сторону берега скошенный конец блестящего предмете, Гус нажал на спуск.

Капсула с парализующим газом ударила в грудь. Человек медленным движением опустил руки, неторопливо повернулся к нам спиной и упал.

— Иду, — сказал Гускин, выбираясь из кресла.

— Никуда ты не пойдешь, — бросил я.

И даже сам удивился, сколько злости прозвучало в моем голосе.

Я приблизился еще на несколько метров и остановился. За нами вроде бы все успокоилось.

Отдал приказ автоматам. Загорелась сигнализация люка. Из-под днища высунулись антеннки первого аппарата.

В то же мгновение пришел удар. Резкий толчок, визг по панцирю, темнота.

— Опять, — прошипел Гускин.

— Не страшно, — процедил я сквозь зубы. — Летун выдержит. А автоматы не заблудятся в пыли.

Весь район затянула, как и вчера, густая, почти черная мгла. Кроме этого ничего не произошло. Время от времени микрофоны приносили отзвуки словно бы какого-то отдаленного, усталого дыхания. Через минуту и они стихли.

Огонек загорелся сильнее и погас. Есть. Мы услышали глухой стук закрывающего люка.

Я встал и подошел к стенке, за которой находилась камера шлюза. Бросил взгляд на счетчик радиации. Ноль. Включил механизм, открывающий дверцу.

Он лежал на металлической, ничем не покрытой в этом месте поверхности, там, где его оставили автоматы. В области правого плеча скафандр его был пробит миниатюрными отверстиями. В шлюзе было тихо. Я очень четко слышал его глубокое, спокойное дыхание.

Не рассматривая, я поднял его, вернуться в кабину и уложил в мое кресло. Спокойно укрепил зажимы диагностической аппаратуры.

Не прошло и трех минут, как он пошевелился, застонал и открыл глаза. Я невольно поднял голову и посмотрел в иллюминатор. Мгла.

— Реусс, — услышал я за собой.

Голос Сена звучал тепло, чуть ли не ласково. Но было в нем что-то, что, например, «Технарю» очень бы не понравилось.

— Лежи спокойно, Реусс, — сказал он.

3

Девять приглушенных, отрывистых звуков. Девять часов утра, похожего на предыдущего и такого же, как все последующие.

Я не буду проглядывать запись. Знаю, что я там писал. Я помню лицо Реусса, таким, каким оно тогда выглядело, каждое выражение, каждое сокращение мышц этого лица, и не считаю, что имею достаточно причин, чтобы пережить это заново.

В кабине было холодно. Я встал и передвинул ручку климатизатора. Невольно скользнул глазами вглубь ниши, где располагалась аппаратура.

Мой «доктор», точная копия того, который остался на родимой базе, покоился в молчаливом бездействии. Достаточно подойти к нему, дать ток в цепи и усесться в кресло рядом. Раздастся низкий, безэмоциональный голос, опережающий мои мысли. Растолковывающий их, терпеливо и просто, как ребенку. У себя на базе я забавлялся подобными «разговорами» часами.

У себя?

Я этого не сделаю. Несмотря на то, что тот, кем я теперь стал, тоже находится у себя. Не в меньшей степени, чем те, которые там, внизу.

Я сконструировал «доктора», а точнее — воссоздал его, в первые же дни своего пребывания здесь. Не помню, на что я рассчитывал. Но, наверняка, не руководствовался мыслью об одиночестве. Если уж чем-либо, то скорее созерцанием враждебного, неприятного. Тогда я еще пытался отыскать в себе следы этого.

Убедился я в одном. Мои автоматы пригодны до тех пор, пока человек на самом деле остается самим собой. В первый раз мне это пришло в голову во время разговора с Реуссом. Потом же все это становится фарсом. Не потому, что автомат излагает, точно, упорядоченно и логично, фальшь. Фальшь эта тоже может послужить пищей для размышлений. Нет. В игру вступает самая элементарная скука. А в моем случае — и нечто большее.

Так или иначе, но мой новый «доктор» вот уже несколько месяцев молчит. И я не вижу, из-за чего бы могло прерваться его молчание.

А с климатизатором я перестарался.

Я изменил положение регулятора и ушел в центр кабины. В любом случае, аппаратурой я обеспечен. Стимуляторов у меня — полный комплект. И я могу ими пользоваться, как только пожелаю. Например, чтобы почувствовать себя в безопасности от себя же самого.

Я неоднократно повторял себе, что именно это, эта возможность, отличает меня от обитателей Четвертой. Но это неправда. И не так важно, отчего неправда.

Посмотрим, что станется с теми, внизу. Я называю так «копии», хотя это не имеет смысла. Главный экран в моей кабине, на который автоматы транслируют изображения с фермы, повешен несколько под углом. Это производит впечатление, что я наблюдаю за поверхностью с высоты космической станции.

Что с ними будет? Я знаю одно. Теперь я не стремлюсь к иллюзиям, поскольку смог обходиться без них с самого первого дня. С первой недели. С первого месяца.

Впрочем, что бы они могли сделать? И пускай перед отлетом Сеннисон и прочие и себя, и меня уговаривали, что только поэтому они позволяют мне остаться. И если они вели себя при этом так, будто сами наисерьезнейшим образом убеждены в этом.

Забавно. Я, со своей ненавистью, которой ничего не могу противопоставить, должен выискивать признаки агрессивности в копиях. Гораздо лучше, что все это — только отговорки. Даже если они и в самом деле — машины, созданные для войны.

А я кто такой? Во всяком случае, не тот субъект, которого я могу видеть в зеркале. То, что всему остальное: мозг?

Я подошел к экрану. Показалось изображение фермы, в общем виде. Я дал увеличение.

Вот они. Сидят за длинным, деревянным столом, частично прикрытым от солнца выступающей крышей веранды. Мужчины раздеты до пояса, и только Муспарт, один из трех, не знаю — который, так и не скинул с себя зеленую сорочку без рукавов, сшитую из какого-то чехла. Теперь из дома появилась Нися с большим тяжелым подносом. Один из мужчин поднялся, чтобы помочь ей.

Это он.

Я невольно отшатнулся. Но я — спокоен. Это «я спокоен», я повторяю при каждом сеансе связи. Когда я чувствую, что мне это не помешает.

Теперь ничто во мне не дрогнуло. Что-то изменилось. Я осознал это в то же мгновение, как только увидел его. Но не стал размышлять об этом. Чтобы не нарушать своего спокойствия, которое на этот раз не было надуманным.

Може. Петр. Могила первого, или — быть может — второго, находится на окруженной высокими деревьями поляне, в полутора километрах к западу от строений фермы. В той могиле должен лежать кое-кто другой.

Я.

Я?

Нися и Може справились с подносом. И присоединились к остальным. Освещенные косыми лучами заходящего солнца, за этим длинным столом, они выглядели фермерами со старинной, музейной картины.

Утром исполнился ровно месяц с моего последнего посещения Четвертой Планеты. Полечу. И не опоздаю. Я точно придерживаюсь установленного самим собой распорядка этих «визитов», словно дело в самом деле касается детально запланированного эксперимента.

Утром.

У меня есть время поразмыслить об этом. А пока меня ожидает ежедневный обход наблюдательных постов. Я проверю записи автоматов, вернусь, и как всегда, возьмусь за писанину часов до двух ночи.

* * *

— И все же, как это было… с тобой? — спросил наверно уже в пятый раз Сен.

Он мог бы и не спрашивать. И даже — не должен был.

— Не знаю, — ответил Реусс, в его голосе не было ничего, кроме смущения.

Он помнил посадку «Анимы». Мог в точности описать, как разворачивались события двадцать четвертого сентября две тысячи восемьсот тридцать второго года. Однако, все, что касалось обитателей планеты, их цивилизации, роли, которая была отведена в ней людям, оказывалось «не знаю», и Сеннисон имел уже достаточно времени, чтобы смириться с этим. Теперь он попробовал подобраться с другого бока:

— В ста метрах отсюда, — он кивнул в направлении иллюминатора, — находится могила. Знаешь, кто в ней лежит?

Реусс вздохнул и неожиданно улыбнулся. То была улыбка хулигана, которому перед операцией на нем самом хватило сил пошутить.

— Нет, — спокойно ответил он. — Но догадываюсь. Достаточно на тебя посмотреть…

— Ты сам, — выпалил Сеннисон.

Реусс кивнул.

— Этого я и ожидал, — безразличным голосом заявил он. — И все же ты ошибаешься. Вот я, сижу перед тобой.

Я воспринял это с удовольствием. Сен начинал раздражать меня. Он никак не мог расстаться с уверенностью, что вытянет из Реусса что-нибудь, что сможет сразу все прояснить. Например — описание дороги к остальным членам экипажа «Анимы». Мы уже располагали полной записью проекции его мозговых полей. Автоматы подвергали его всевозможнейшим тестам. На все это ушло битых три часа. Но Сен верит в «живое слово». И никак не хочет признать свое поражение.

— Тогда, быть может, ты соизволишь сказать нам, — резко произнес он, — кто же именно там лежит? Если ты сидишь здесь?

— Реусс, — спокойно ответил Реусс. — Но не могу сказать вам, какой из серии…

Сен прикрыл глаза. Гускина прямо передернуло.

— Это ты знаешь?! — выкрикнул он.

— В том то и дело, что не знаю…

— Гус спрашивает, — вмешался я, — знаешь ли ты, что туземцы вас, если так можно выразиться, использовали… Разумеется, — тут я повернулся к Гускину, — он об этом знает. И дал нам достаточно ясно понять это. Только вы продолжаете делать вид, что вопрос этот — табу. И играете в деликатность, которая никому не нужна, а уж Реуссу — наверняка. Скажи им, — обратился я непосредственно к нему, — как они это делают? И где? Ведь не в океане же?

Стало тихо.

— В океане, — ответил немного погодя Реусс. — Это — единственное, что я знаю наверняка. Обо всем остальном… — он пожал плечами. — Что касается той могилы, — добавил он чуть позже, глядя в глаза Сеннисону, — то в ней лежит действительно Реусс. Не какой-либо автомат, или другой объект, только внешне напоминающий Реусса, но лишенный его памяти, лишенный запечатленных в сознании и подсознании качеств, которые и характеризуют человеческую личность по мере ее развития. Самый настоящий Реусс. Это так же определенно, как то, что мы находимся в системе Фери, и что я сам — самый что ни на есть настоящий…

— Откуда ты знаешь? — В Сене проснулся провокатор.

— Я ведь это видел… К тому же, мы разговаривали…

— Реусс с Реуссом?

Он опять улыбнулся. Но тут же стал серьезным.

— Вы все еще не поняли…

С меня этого было предостаточно. Я встал, подошел к бачку и напился.

— Дай мне тоже, — попросил подлинный Реусс.

Я молча протянул ему наполненный стакан. Я, на его месте, выпил бы Красное Море, чтобы ему не пришлось расступаться по воле великого пророка. Я представил себе Сена, обращающегося к морю с молитвой, и расхохотался. Они с тревогой воззрились на меня, все трое.

Да, только вот это не Сен вышел из моря. И, что еще хуже, речь шла не о Красном Море.

Четвертый час утра. «Идиома» все так же стояла на месте своей посадки, хотя уже никто не ожидал появления уцелевших членов экипажа «Анимы». А будь даже так — это являлось бы еще одним аргументом в пользу того, чтобы немедленно стартовать на орбиту.

И все же мы не торопились. Переглядывались с Реуссом, прислушиваясь к его «беседе» с автоматами, ведь вечер и ночь. Я мечтал только об одном. Чтобы, наконец, болтовня эта кончилась, и мы отправились спать. Я просто засыпал на ходу.

После того, что Реусс только что сказал, мы знали практически все. Но нам потребовалось дьявольски много времени, чтобы понять это. Что он ничего больше не скажет, потому что говорить больше не о чем. Автоматы справились бы с этим в несколько минут.

Я посмотрел на Реусса. Он выглядел крайне усталым. Я повнимательнее пригляделся к его лицу. Вот тогда-то мне и пришло первый раз в голову, что те самые автоматы, с которыми я так сжился, которые стали для меня так же необходимы, как для другого — друзья или противники, сохраняют свой смысл лишь до тех пор, пока человек продолжает оставаться самим собой.

Любопытное открытие. Единственным его слабым местом было то, что оно могло иметь касательство только к Реуссу. И ни в какой мере не распространялось на нас.

Мы уже знали, что произошло с «Анимой». Они тоже приземлились возле океана. И не особенно тревожились насчет того, что происходит у них за спиной. Движение склона и взрыв произошли одновременно. Тотчас же рассыпались антенны.

Потеря связи не означала еще катастрофы, как мы думали раньше. Они еще смогли просуществовать нормально около двадцати минут. Подняли корабль в воздух. Убедились, что все побережье затянуто черным туманом, и решили, что единственное, что им остается, это поискать счастье в океане. Они опустились на воду в нескольких сотнях метров от берега, напротив того места, в котором произошел взрыв. Точнее, так они тогда думали.

И — ошибались. Но откуда они могли знать? Несколько минут они пытались и без каких-либо особенных происшествий оказались на дне. И даже не очень глубоко. Реусс утверждал, что до поверхности не больше тридцати метров. Зато вся аппаратура корабля, от двигателя главной тяги до зажигалки, перестала отзываться на приказы. Остановились компрессоры. Они начали задыхаться.

Так продолжалось минут десять. Не больше. А потом бортовая аппаратура, словно ничего не происходило, возобновила нормальную работу. Но не вся. Глухими ко всем попыткам и способам остались генераторы излучателей и двигатели.

Скорость, с которой обитатели океана разобрались что к чему, кое-что о них говорила. Это было для нас первым практическим упражнением, которое следовало из Реусса. Но я бы соврал, сказав, что оно было для нас утешающим.

Вслед за этим последовал ряд других указаний, не менее обнадеживающим. Реусс не знал, каким образом он сам и остальные члены экипажа покинули ракету. Он запомнил тесные, словно бы стеклянные помещения, в которых их держали. Их разъединили, но они могли общаться между собой, словно находились не дальше, чем в нескольких метрах друг от друга.

Реусс не смог определить, как долго они там находились. Им казалось, что прошли месяцы. Судя по отсчету времени, им это не только казалось. В любом случае, у них было достаточно возможностей для обмена мыслями. Но только в первые дни они говорили о том, что их поджидало. Потом же — вспоминали базу, даже Землю. Вслед за тем дошла очередь до каких-то глупых игр, позабытых с детства.

Я мог себе это вообразить. Вокруг них ничего не происходило. Настолько ничего, насколько это возможно. Они не ели, но и не ощущали голода. Физиологические функции не доставляли им никаких хлопот. Время от времени они замечали какое-то движение за стеклянными стенами своих камер, но ни разу не смогли определить его, сопоставить с ним что-либо конкретное.

Неподвижность, тишина, свет. И дружеский флирт. Надо было быть с базы на Проксиме, чтобы не свихнуться от этого.

Я упомянул о свете. Это началось позднее. Пространство возле них неожиданно прошивали невероятно яркие, невыносимые для глаз лучи. Они сами себе начинали казаться прозрачными. Чувствовали, что излучение проникает в самые крохотные клеточки их организмов, как оно расщепляет их, ощупывая каждый атом по отдельности. Их охватывал страх, что они перестают представлять из себя стабильные структуры. Реусс говорил, что это впечатление было самым сильным из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни. Ему приходилось прикасаться к голове, плечам, шевелить руками, чтобы убедиться в их наличии, в том, что они составляют единое целое с прочими органами.

Длилось это, обычно, не дольше нескольких десятков секунд. Но повторялось все чаще. И регулярнее. Дошло до того, что они безошибочно предчувствовали каждый «сеанс». Нервная система людей превратилась во что-то типа будильника. Они не думали, что их положение может еще больше ухудшиться. Я способен в это поверить.

Но они ошибались.

Это началось сравнительно недавно. Две-три недели назад. С того дня они перестали вспоминать Землю.

Первым оказался Муспарт. После очередного светового «сеанса» Реусс спросил у него о какой-то несущественной мелочи. Муспарт ответил — на два голоса. Точнее, голос был тот же самый. Но принадлежал двум людям. Потом появились следующие. Порой Реусс, как он выразился, насчитывал до одиннадцати двойников.

С этим они освоились быстрее, чем можно было предполагать. Их нервы, должно быть, были притуплены выматывающие бездельем. Однако, они сохранили трезвость мышления. Темой их разговоров, так как несмотря ни на что, они вновь начали переговариваться между собой, вновь стало их нынешнее положение. Для тех данных, которыми они располагали, они смогли разобраться в нем достаточно ясно.

Во-первых, они установили, что «размножение» происходит во время облучения. Реусс, будучи биохимиком, даже разработал гипотезу. Согласно ей, обитатели океана добились гораздо большего, чем мы, прогресса в области пороговой логики. Это дало им знание о любых нейропсихических структурах, что, в свою очередь, явилось основой для сравнительно быстрой расшифровки, так, словно бы и не было чуждых организмов землян. При определенной технологической свободе, в которой Реусс и его товарищи убедились на собственном опыте, их «хозяева» не испытывали особых трудностей с изготовлением материала или, если это вас больше устраивает, матрицы. Более точно здесь подходило бы определение «клише».

Все остальное — дело методологии и техники. Что касается последней, они даже не пытались ее вообразить. Они ничего не видели и ничего не знали. Методология же — наоборот — казалась крайне простой. Нечто вроде спектрального анализа. Излучение с неизвестной характеристикой проходит сквозь модель и распространяется дальше, в направлении клише, или же матрицы, на которой запечатлевается запись органических и неорганических компонентов, в пропорциях, в точности соответствующих модели, подвергнутой количественному анализу. По дороге но проходит сквозь аппаратуру, которую Реусс назвал «программирующей линзой», которая фокусирует луч и обогащает его новыми, заранее предусмотренными конструкторами, импульсами. Анализ там переходит в процесс синтеза.

Разумеется, никто из них понятия не имел об излучении такой информационной насыщенности, но безопасном для исследуемого организма. Но, как я уже говорил, технику обитателей океана они обходили стороной.

Приняв это объяснение, которое ничего не объясняло, люди с «Анимы», или — быть может — уже люди с Третьей Планеты Фери, призадумались о том, чего ради хозяева океана доставляют себе столько хлопот. От ответа на этот вопрос зависело многое. Прежде всего, это могло пролить свет на то, что было для них самым важным — чем все это для них кончится.

На помощь пришло время.

Они смирились с фактом, что число их постоянно растет. К этому они попытались как-то приспособиться. Выдумывали имена, в крайнем случае обходились номерами. Но однажды убедились в отсутствии нескольких человек из своей группы.

Невыясненным образом, неожиданно, люди исчезли. Они не ощущали их отсутствия, поскольку каждый, основываясь на собственном опыте, считал, что это касается только «дубликатов», очередных копий. Они просто констатировали факт. Впрочем, поточная «продукция» заполняла пустоту в их сердцах.

Первым, кто вернулся, оказался именно Реусс. Не тот, который сидел сейчас в кресле, опутанный проводами и датчиками диагностической аппаратуры. Но это не имело значения.

На основании того, что они от него услышали, они смогли уточнить свою предыдущую гипотезу. Впрочем, теперь это становилось гораздо большим, чем гипотеза.

Людей использовали для войны против суши. Неплохая идея. Их организмы были приспособлены для функционирования в атмосфере. Так же, как обитателей океана — для существования в воде. Судьба даровала этим последним модели для создания идеальных машин, способных на осуществление самостоятельных действий на поверхности. Они воспользовались шансом. И приступили, если так можно выразиться, к серийному производству.

Из того, что один Реусс рассказывал другому, получалось, что перед человеком, замкнутом в стеклянном коконе, неожиданно оказывается свободное пространство. Впереди видна только суша. Человек инстинктивно начинает идти в сторону берега. Через несколько шагов с удивлением обнаруживает, что его руки сжимают черный предмет, своей формой напоминающий излучатель.

Потом следовало нечто такое, что Реусс, ни один из Реуссов, не мог объяснить. В какое-то мгновение человек замечал движение на суше, ничего конкретного, никакого живого существа, и знал — перед ним враг. Он решал прибегнуть к помощи неизвестного ему оружия. Вскидывал его к глазам. И тогда черный предмет начинал жить своей собственной жизнью.

Тот, кто вернулся, успевал сделать это вовремя. Иным, очевидно, это удавалось хуже. «Наш» Реусс вышел вчера из океана впервые.

Вот и все, что мы услышали из уст первого спасенного члена экипажа «Анимы».

Но так ли это?

Действительно ли человек, который находился перед нами, прилетел сюда с Земли?

Все остальное было не больше, чем дружеской игрой. Философически — прокурорской болтовней, затянувшейся до четырех часов утра. Дымовой завесой.

Любым способом, через силу, от него пытались добиться, кто же он такой. Точнее, этим занимался Сеннисон. Гус вел себя более сдержанно. Он лишь наблюдал за его попытками. Но не больше.

Было ясно, что их усилия напрасны. По одной простой причине. Реусс не знает. Как же это просто. Он — не знает. Он помнит собственное, земное детство, учебу, работу, каждую мелочь из того, из чего складывается личность человека. Друзей своих и недругов. Девушек. Но он отдает себе отчет, что каждый из его двойников, до последнего нейрона скопированный по образцу и подобию оригинала, несет в своем сознании идентичный багаж. Что он мог сказать нам? Что он — именно тот, кого мы помним по базе? Но для этого он был слишком честен. Даже нет. Он был просто исследователем. Человеком науки.

Именно непонимание того, с кем он имеет дело, заставляло Сеннисона без конца задавать вопрос: «Все же, что с тобой было?» И то же самое непонимание заставляло Реусса каждый раз отвечать: «вы все еще не поняли…»

Не знаю, кто как, а я понимал уже достаточно много, чтобы наконец-то отправиться спать. О чем и заявил им.

— Подожди, — ответил Сен таким тоном, каким извещают о приближении великой минуты. Он оставался перед Реуссом в позе фехтовальщика, который только что выбил шпагу из рук противника.

— Если тебе привили чувство враждебности к обитателям суши, то почему, черт побери, ты направил оружие в ту сторону, где находятся люди? То есть — на Жиля и Гуса. Там, на этих дюнах?

Реусс поднял голову и посмотрел на Сена с выражением человека, только что оторванного ото сна.

— Я? — переспросил он с безграничным удивлением. — Что это тебе пришло в голову? Я целился на холмы, за которыми были они…

— А нас не видел? — вмешался Гускин.

Какое-то время царило молчание. Потом Реусс провел ладонью по лбу и опустил глаза.

— Видел… — пробормотал он.

— Ну, парень, — взорвался Сеннисон.

Отдых показался мне преждевременным. Я ждал, что будет дальше.

— Ну, парень! — повторил Сеннисон. — Жители этой роскошной планеты грызутся между собой. Согласен. До уровня технологических существ здесь развилась не одна раса, как на Земле, а две. Или их больше? — мимоходом поинтересовался он.

— Две, — ответил Реусс.

Он внимательно слушал.

— Об этом потом, — махнул рукой Сен. — Сам не знаю, чего ради спросил об этом. Получается, что до определенного момента каждый из этих видов развивался самостоятельно, в собственной среде, осваивая ее и перестраивая по мере развития цивилизации. Они ничем не мешали друг другу. Ведь существует большое естественное различие между образом жизни на суше и в воде. Такое положение дел длилось до тех пор, пока одна из культур, или обе одновременно, не достигли стадии развития, на которой любая цивилизация начинает сталкиваться с явлениями биологического давления. Одновременно она является той стадией, на которой технологические существа не способны на экспансию в районы, где условия существования полностью отличны от тех, в которых они развивались. Нашей естественной средой обитания не являются, к примеру, Атлантический Океан или планеты Проксимы. И все же человек чувствует себя там вполне сносно. Это дело техники, биохимии, биоматематики, наконец… Но хватит об этом. Создавалось ситуация, в которой сосуществование рас, в условиях исключительного права каждой из них на свою собственную среду обитания, сделалось невозможным. И тем, и другим стало тесно. Я понимаю. Понимаю, что при таком положении одна из рас должна исчезнуть с лица планеты. Умереть. Я не хуже понимаю, почему эти, из океана, с такой радостью воспользовались упавшей на них с неба, в буквальном смысле, возможностью, в образе существ, приспособленных к наземному образу жизни, которых только брать, да пускать в серию, но с одной маленькой «поправкой», одним крохотным усовершенствованием, не задевающим даже глубинных слоев нейропсихической структуры.

Он замолчал ненадолго, задумался, обвел глазами меня и Гускина, потом воздел руки к нему и замер на несколько секунд в такой позе, словно позируя для портрета средневекового фанатика. Он все больше раздражал меня, хотя и не могу сказать, чем именно. То, что он говорил, не было глупостью. В отличие от предшествующего.

— Впрочем, не один я, — воскликнул он. — Любой из нас знает, как обстоит дело. Но, все же, есть одна деталь, которая для меня непонятна. И никто другой, кроме тебя, — тут он уперся взглядом в лицо Реусса, — не сможет объяснить этого. Не нам, если ты на это не способен. Себе. Сам подумай немножко. Тем тесно. Все верно. Но, черт побери, какое тебе до этого дело? Ну, привили тебе враждебность к «неземным». Бог с ним. Но ведь ты — Реусс, ты прилетел с Земли, принадлежишь к исследовательскому отряду Проксимы, у тебя в прошлом сотни научных работ, у тебя — приятели на обоих полушариях, ты сохранил память обо всем, что делало из тебя человека… Погоди, — бросил он, заметив нетерпеливый жест Гускина. — Ты высаживаешься на чужой планете, — продолжал он, вновь обращаясь к Реуссу. — Идешь на дно, вместе с кораблем. Торчишь там месяцы… многие месяцы. В один прекрасный день ты выходишь на берег — и видишь людей, которые прилетели спасать тебя, людей, на встречу с которыми когда-либо в жизни ты уже потерял надежду, так же, как и с солнцем, с небом, с миром в целом, ты останавливаешься, и что дальше? Скажи, что? Что ты делаешь? Ты смеешься? Плачешь? Бежишь в их сторону? Нет. Ты помнишь только об одном. Что напротив тебя, на холмах, враг. Враг, который впрочем, не несет никакой опасности твоей расе. Или — несет?

Последнюю фразу Сен процедил сквозь стиснутые зубы. И в ней прозвучало столько злости, что ему самому сделалось неудобно. Он выпрямился, провел по губам языком и задрал голову. Теперь взор его был нацелен на стену, сразу над окаймлением главного экрана.

— Подумай, Реусс, — продолжал он смягчившимся, чуть ли не дружелюбным тоном. — Подумай, насколько сильно должно быть в тебе то, чем заразили тебя создатели… копий. И не удивляйся, что мы хотим, что мы обязаны разобраться с тем, кто же ты на самом деле такой…

В кабине сделалось тихо. Очень тихо. После последних слов Сеннисона тишина эта еще более сгустилась. От нее звенело в ушах. И она протянулась до бесконечности.

Мне расхотелось спать. Это не значит, что я был шокирован. Сен просто вслух высказал то, о чем мы размышляли со вчерашнего вечера. И я не видел причин, по которым мы не могли бы убить на те же размышления еще пару часов этой ночи.

Тем не менее, я ждал ответа.

— Только, черт бы тебя побрал, — неожиданно добавил Сеннисон, словно вспомнил о чем-то таком, что вновь добавило ему злости, — не смей больше говорить, что мы еще чего-то не понимаем. Что мы все еще никак не можем понять…

Реусс выпрямился. И начал откреплять ремни, притягивающие его к креслу диагностической аппаратуры. Движения его были спокойными. Но сам он спокоен не был. И избегал наших взглядов.

Наконец, он справился с датчиками и кабелями, встал и начал кружить по кабине. Потом вдруг задержался перед боковым иллюминатором и уставился в ночь. Он простоял так довольно долго. А потом мы услышали его тихий, словно бы приглушенный голос:

— Вы были правы. Я должен пойти туда. Я пойду туда…

Сен сделал полшага в его направлении и замер.

— Куда, — Гус был вынужден проглотить слюну, прежде чем смог спросить: — Куда ты пойдешь?

— Туда, — ответил Реусс безжизненным тоном, — на могилу Реусса…

Он неожиданно повернулся и шагнул к Сену.

— Да, — очень серьезно произнес он, — то, о чем ты говорил, я действительно не принимал до сих пор во внимание. Это моя вина. Это я не понимал, в чем же дело, а не вы. Приношу извинения…

С меня этого было достаточно. И даже больше.

— От меня вам никакой пользы, — сказал я, вставая. — А через два часа начнет светать. Не знаю, как вы, а я отправляюсь спать. Спокойной ночи.

Никто из них не ответил. Уже в дверях меня догнал голос Гуса:

— Подожди, Жиль! — сказал он, после чего обратился к Реуссу: — Как ты думаешь, нам здесь ничто не угрожает? По крайней мере, сегодня ночью?

Реусс несколько секунд разглядывал его, словно не понимая, что это именно к нему обращаются, потом очнулся и покачал головой.

— Все, кто возвращался, выходили из океана днем. Со стороны этих, с суши, я тоже не стал бы ожидать неожиданностей. В конце концов, это дело между ними и… обитателями моря.

Еще немного — и он сказал бы «между ними и нами». Именно так это прозвучало.

Кроме того, мне показалось, что когда он заговорил о «тех, с суши», глаза его заблестели. Это была мгновенная вспышка, но она мне очень не понравилась. Однако, я мог и ошибаться.

* * *

— Ничего, только потеря времени, — ужасался Гус ранним утром следующего дня, в добрых пятнадцати километрах от места посадки «Идиомы».

Это были первые слова, которые прозвучали в кабине летуна после краткого прощания с Сеном и одним из Реуссов.

Выражение моего лица должно было свидетельствовать о неизменном интересе.

— Люди в океане, а не там. — Гус указал подбородком на виднеющиеся перед нами горы. — Хотел бы я знать, чем мы тут, собственно, занимаемся…

— Ждем, — пояснил я.

Он замолчал.

Я не знаю ничего более пригодного для размышлений, чем рассуждения о том, что именно должно происходить, вместо того, что собственно делается.

Мы уже кое-что знали об одной из сторон, принимающей участие в игре, которая происходит на планете. Верно и то, что судьба членов экипажа «Анимы» непосредственно зависит от расы, заселяющей океан. Но размышления уводят дальше. Дальше… на сушу.

Впрочем, какое значение могут иметь спекуляции на тему принятых утром решений, вопреки тому факту, что именно их мы сейчас и реализуем. Двигаемся в сторону гор. Чтобы взглянуть теперь на сухопутное население.

Мы наискось пересекли равнину, отделяющую предгорья от полосы прибрежных дюн. Теперь, вот уже несколько минут, мы ехали по широкому спуску, отходящему от наиболее выдвинутого на запад горного хребта. Каменные колоссы становились более четкими, сделались прекрасно различными, мы могли разглядеть отдельные грани и пики, пропасти, в которые падали в облаках брызг водопады, даже дороги, словно мы прибыли сюда обыкновенными туристами.

Далеко позади остался район обнаруженного вчера световода и дюны со склонами, каждое мгновение готовыми стронулись с места. Многое говорило за то, что мы приземлились именно в том месте, которое обе стороны избрали районом пробы сил. Трудно сказать, что нам уже нечего было искать там. И если мы все же решили сперва счастья с представлениями наземной цивилизации, то самым разумным было держаться на солидном расстоянии от этого «фронта».

Поэтому мы направились в противоположную сторону. Двигаясь примерно параллельно линии океана, сделав десять километров по равнине, мы повернули под углом в девяносто градусов на восток. Почти сразу же район начал подниматься. Горы были рядом.

Территория оживлялась. Серый гравий, покрытый бесформенными «шариками», уступил место рыжеватой зелени, из-под которой все чаще выступали участки голой скалы, поблескивающие кварцевыми жилами. Нос летуна уже круто задирался вверх, когда появились первые деревья. Я подумал, что здесь все происходит наоборот, на этой некогда симпатичной планетке. Возьмем, к примеру, деревья. Чего бы ради они стали расти на равнине, когда им гораздо проще буравить корнями камень?

Впрочем, с нашей точки зрения, они напоминали скорее древние достопримечательности, а не растения. Их крохотные листочки, скорее даже — чешуйки, образовывали сплошные зеленые стены. За иллюминаторами кабины порой раздавались вполне ощутимые порывы ветра, деревья, однако, сохраняли неподвижность. Они росли на одинаковом, довольно изрядном расстоянии друг от друга и создавали впечатление, что что бы ни произошло, они воспримут это с достоинством. Были они чуждыми и несимпатичными.

Склон все более поднимался, его поверхность становилась круче и круче. На расстоянии в несколько сотен метров над нами была видна окруженная каменными стенами котловина, открытая к западу, и напоминающая старую, заброшенную каменоломню. Именно на нее мы и нацелились, надеясь, что наткнемся на более пологую, в отличие от других, дорогу, ведущую вглубь территории.

Мы проехали еще несколько метров, потом Гускин вздохнул и медленным, недовольным движением взялся за тормоза. Летун остановился.

— Пустой номер, — услышал я.

Заявление не принадлежало к открытиям, к тому же, возразить мне было нечего. Котловина напоминала не каменоломню, а колодец. В ее вертикальных стенах мы напрасно пытались отыскать хоть какие-нибудь выемки, не говоря уже о спуске. Единственный просвет открывался прямо напротив нас, являясь продолжением склона, по которому мы до сих пор поднимались.

— Подберись чуть поближе, — буркнул я.

Гус удивленно покосился на меня, но без слов выполнил маневр. Он не мог видеть того, что видел я, из своего кресла справа.

— Хватит, — сказал я. — Теперь смотри. «Ручеек», — и указал движением головы в сторону теперь открывшейся перед нами долины.

Только с этой высоты стала видна пересекающая ее серебряная полоса. Она извивалась плавными дугами, поблескивая на поворотах огненными, красноватыми отблесками, бьющими от облаков.

Это не было ни каким-либо световодом, ни другим каналом. Обыкновенная почтенная река. И не из маленьких, принимая во внимание расстояние.

— Как ты насчет покупателей? — поинтересовался Гус чуть погодя.

Я ничего не ответил.

От реки нас отделяла еще одна, более близкая, долинка, лысое дно которой переходило в крутой спуск, вздымающийся гладкой, наклонной плоскостью к скалам, окружающим нашу котловину. За ней темнела узкая гряда с утыканными каменными обломками потолка. О езде напрямик трудно было и подумать.

Гряда эта, однако, не шла параллельно дороге, по которой мы поднимались, но сворачивала, соединяясь с главным массивом в месте, которое было сейчас заслонено от нас стенами котловины.

Единственное, что было можно сделать, это попробовать траверс.

— Что там, Гус? — проснулся Сеннисон. — Нет, ничего, ничего, — добавил он успокаивающим тоном. Это последнее относилось уже не к нам.

Я успел позабыть о нем. В любом случае, перестал думать о том, что мы вчера разузнали. Но ненадолго. Достаточно было одного слова Сеннисона, произнесенного в кабине находящейся от нас в сорока километрах «Идиомы», и все ожило.

Сперва мне даже хотелось спросить, прогулялись ли они уже с целью навестить могилу Реусса Первого, но неожиданно во мне возобладала злость.

— Трогай, — буркнул я.

Гускин посмотрел на меня с неудовольствием, но взялся за управление.

Наши предвидения оказались верными. За первым, заваленным каменными глыбами, оказался другой спуск, покрытый растительностью, до галлюцинаций напоминающей обычную, земную траву. Пологий спуск постепенно переходил в равнину.

Двадцатью минутами позже мы остановились на берегу реки. Она юркой змеей текла посреди плоского, каменного русла. Породы здесь имели чуть-чуть более темный цвет, тем те, из которых состоят долины альпийских рек.

Я молча нацепил скафандр, вызвал один из автоматов и, не забыв про излучатель, выскочил из машины. Прошел несколько шагов по выскакивающим из-под ног камням и остановился возле самой воды. Вытянул ногу и омокнул носок ботинка.

— Теплая? — тотчас же послышался голос Сеннисона.

Даже тут. Словно он только этого и ждал.

Привычная, самая обыкновенная вода. Ничем не напоминающая ртутеподобную жидкость, разлитую в океан. Чистая. Ясно видно каменистое, словно бы увеличенное дно.

На мгновение мне показалось, что из-под моей ноги промелькнула тень. Об удочках мы не позаботились.

Эта мысль пришла не во время. Параллели сами напрашивались.

Я отдернул ногу и осмотрелся.

В каком-нибудь полукилометре отсюда, на запад, река резко поворачивала, скрываясь за каменным порогом. Там замыкал долину мощный массив, отходящий от главной цепи гор. Ее противоположная сторона выходила, наверно, прямо на приморскую равнину. Русло реки сужались, с того места, где я стоял, были ясно видны поднимающиеся над камнями облака водяной пыли.

Там нам искать было нечего. Впрочем, это направление и так ничего не обещало. Обнаруженные зондами «белые пирамиды», которые не могли быть ничем другим, кроме как центрами цивилизации «наземных», лежали приблизительно на продолжении того же направления, которого мы до сих пор придерживались.

На востоке горы расступались. Река извивалась, огибая каменные горбы, еще примерно полтора километра, а потом вытекала на обширную, плоскую равнину, замкнутую виднеющимися на горизонте хребтами.

Выбора не было. Автомат взял образцы воды и горных пород, поместил в контейнер экземпляры весьма бедной флоры. Гускин не отказался от возможности сказать несколько теплых слов касательно уроков природы, я вернулся в свое кресло по правую руку от него, и мы тронулись.

— Нам лучше держаться поближе к горам, — заметил Гускин, когда летун, постоянно раскачиваясь на неровностях пересохшего берега реки, преодолел эти полтора километра, отделяющие нас от долины.

Я кивнул. Участок перед нами был ровным как стол. Даже «Технарь» не мог бы ожидать от существ, населяющих сушу, что они не обнаружат наше присутствие до тех пор, пока нам этого самим не захочется. Не было смысла маячить у них перед глазами. На этой равнине, лишенной даже местной, монументоподобной разновидности деревьев, мы были у них как на ладони.

Горы расступались на значительное расстояние. Если мы хотим втихомолку добраться до противоположного края, нам придется изрядно потрудиться.

Потрудимся. Все равно, больше нам делать нечего.

— Перед вами дорога, — раздался голос Сена, прежде чем мы успели проехать хотя бы двести метров.

Мы остановились.

— Вижу, — проворчал Гускин.

Ближайшее возвышение с левой стороны пересекал белый серпантин. Узенькая ленточка огибала вершину возвышенности, правильными скоками уходила вниз и скрывалась за небольшой, вертикальной скалой, замыкающей сторону. Дальше она появлялась снова, но уже значительно ниже. Не подлежало сомнению, что она спускается в долину, причем прямо перед нами.

— Едем? — спросил Гускин.

А что нам еще было делать? Если мы разыскиваем центры цивилизации повелителей суши, то ничего не приведет нас к ним быстрее и гарантированнее, чем их собственная магистраль. Об этом я ему и сказал.

— Знаю, — отрезал Гус.

Знаешь, так чего спрашиваешь. «Хорошо спросить, это важнее, чем толково ответить», пришла мне на ум одна из доморощенных сентенций «Технаря». Не напрасно Гус относился к числу его любимцев.

Мы поднялись на сколько-то метров выше и, карабкаясь по склону, ехали еще какое-то время, пока прямо перед нами не забелела идущая совсем рядом и в том же направлении полоса дороги.

Летун остановился.

— Вышли автоматы, — попросил Гус.

Пока автомат делал свое дело, я внимательно разглядывал поверхность. Мы приняли на веру, что имеем дело с дорогой, но на этот раз это не была беспочвенная вера. Ни о чем другом не могло быть и речи.

Матовая поверхность белой полосы была чистой, словно по ней только что прошлись мощные уборщики. Насколько доставал глаз — ни следа трещин, выбоин или каких-либо других повреждений. Ни малейшей неровности.

Дорога казалась просто наброшенной на грунт, без каких-либо следов фундамента или каких-нибудь подготовительных работ. В определенном месте трава переходила в бетон. Это только сказано — бетон. Не было канав, стоков, насыпи, которые видны вдоль старых земных шоссе, оставшихся от эпохи колесных коммуникаций. И все же, на фоне темных склонов, увенчанных мощными пиками, и открывающейся ниже обширной равнины, дорога эта выглядела привычно и дружелюбно. У нее был свой стиль.

— Автомат сигнализирует подрагивания, — неожиданно сообщил Гускин оживившимся голосом.

Я посмотрел вперед. Знакомый черный силуэт держался в центре покрытия. Он выполнял неловкие движения, словно человек, навьюченный тяжелым рюкзаком, которому неожиданно захотелось подпрыгнуть.

— Пусть замерит частоту, — тут же сказал я.

Обитатели суши разбирались в волновой технике. И не только в ней. Достаточно прикинуть конструкцию их световода. И то, как они его замаскировали.

— Ничего особенного, — пробормотал Гус, прочитав показания датчика. — Длина волны не превышает пятисот нанометров. Частота… — он пожал плечами. — Школьная, сказал бы я, — добавил он, словно даже обидевшись.

— Что это он еще там вытворяет? — спросил я, кивнув на автомат.

Гус снова нагнулся к индикаторам компьютера.

— Понятия не имею, — проворчал он наконец. — Он выполнил программу и уже добрую минуту не передает никаких данных…

— Скажи ему, чтобы перестал развлекаться и возвращался…

— Угу…

В голосе Гуса слышалось колебание. Словно ему очень бы хотелось подождать и посмотреть, что еще «выдумает» высланный нами автомат.

Однако, сигнал ему послал сразу же. Автомат развернулся и двинулся в направлении люка. Три минуты спустя мы въехали на ровную, плотную полосу дороги.

— Чистюли, — заметил я.

— Что?

— Тутошние хозяева. Дорога настолько чистая, словно за этим непрерывно присматривают. Я бы не удивился, если бы эта вибрация одному этому и служила. Зимой она же может ликвидировать заносы. Подогревать.

— Если тут есть зимы, — заметил Гус.

— Вот именно. Простенько и удобно. Один генератор, система небольших усилителей — и никаких хлопот.

Он призадумался. Потом заметил:

— С тем же успехом они могли там расположить информационные линии. Под поверхностью дорог. Нам не встречались ни кабеля, ни передатчики. Радио молчит.

— Могли, — согласился я.

Заработался. «Технарь» был бы мной доволен. Так ему и скажу, как только увидимся.

Прежде, чем я возьмусь за дело, надо разобраться еще с парой вопросов. Например, с указателем температуры.

Я перехватил взгляд Гуса. Он уже несколько раз косился в сторону датчиков. На лице его рисовалась озабоченность.

— Тепло, — признался он под конец.

— Теплеет, — поправил я.

Я начинал понимать ту музыку, под которую наш автомат совсем недавно выплясывал на поверхности дороги свой нелепый танец. Нелепый? Он просто хотел удостовериться. Он заметил, что температура поверхности растет. Процесс, очевидно, протекал крайне медленно, или же он слишком недолго там находился, чтобы передать конкретную информацию.

Мы проделали еще несколько десятков метров. Вполне достаточно, чтобы все сомнения исчезли.

— Кажется, мы выбрали верное направление, — фыркнул Гускин.

Я думал о том же. Они подогревают дорогу. Хотят согнать нас с нее. Детские штучки. Панцирь летуна выдерживает до двух тысяч градусов. Потом мы начнем поджариваться. Даже подгорать. Но до того, как это наступит, сама дорога потечет.

— Сколько у вас там? — заинтересовался Сеннисон.

Он не спускал с нас глаз. Как обнадеживает.

— Около… — начал Гус.

— Сам не видишь? — перебил я.

Какого черта. Раз он так тревожится о нашей судьбе, пусть время от времени взглянет на указатели. А для болтовни у него есть Реусс. Пусть пользуется его присутствием. Пока ему это удастся.

Динамик умолк. Полоса, над которой двигался летун, достигла температуры в четыреста градусов.

— Хотел бы я посмотреть хоть на одну их машину, — заметил Гускин.

— Чего ради?

— Горючее, — объяснил он. — Если они применяют взрывчатые смеси, например, газовые, то должны возить с собой баллоны. Стоит подогреть такой баллон до определенной температуры, и произойдет взрыв. Достаточно гигиеничный способ избавляться от визитеров…

Неглупый парень этот Гускин. Даже когда говорит.

— Вскоре мы это выясним, — пообещал я.

Дорога удалялась от гор. Она широкой дугой спускалась в котловину и, не приближаясь к реке, шла параллельно ей, прямо к замыкающему горизонт хребту. Температура поверхности дошла до шестисот пятидесяти градусов, и вот уже несколько минут перестала подниматься. Воздух в кабине был сносным. Зато вентиляторы климатизаторов работали на полных оборотах.

— Если они ни на что большее не способны… — хмыкнул немного погодя Гускин.

В голосе его проступало разочарование.

— Вскоре выясним, — повторил я.

Прошло еще добрые двадцать минут, когда перед нами что-то заблестело. Мы тормознули.

Это была река. Не наша, вдоль которой мы двигались до сих пор. Один из ее притоков, берущий начало в горах. Дорога пересекала ее под прямым углом. Вдали был виден мост, а точнее — виадук, напоминающий гигантскую игрушку. Шоссе, не поддерживаемое ни столбами, ни быками или чем-либо, что бы указывало, что там укрепили его конструкцию, просто бежало дальше, не обращая внимания на разверзшуюся под ним пустоту. Эта вторая река текла в достаточно глубоком каньоне.

Я как раз хотел сказать Гусу, чтобы он на всякий случай увеличил скорость, когда в долю секунды мост, находящийся от нас уже не дальше, чем в пятидесяти метрах, оказался охваченным огнем. Мы едва успели затормозить.

— Кое-что они, однако, умеют… — буркнул я.

Гускин глянул на меня, покачал головой, словно хотел сказать, что ожидал от меня большего, и вызвал автоматы.

На этот раз он выслал их два. Они не воспользовались дорогой. Шли вдоль нее, на расстоянии в несколько метров. Приблизились к краю каньона, и только тогда направились в сторону моста. Через минуту остановились.

Температура «пылающего» виадука не превышала шестисот пятидесяти градусов.

— Пугают, — сказал Гускин.

— Ага. Фата-моргана. Странно, что они всю дорогу не сделали невидимой.

Огонь, ясное дело, был фальшивым. Применялись, очевидно, силовые поля, используемые примерно так же, как в случае с «защитой» световода.

Автоматы возвратились. Мы без малейших хлопот проскочили над мостом. С высоты кабины летуна там не было видно ничего, что напоминало бы пламя.

Похолодало. Вентиляторы резко сбросили обороты, но еще какое-то время продолжали гнать в трубы климатизаторов ледяной воздух, замороженный в криоэнергетических камерах силового отсека аппарата. За мостом температура дороги не отличалась от окружающей.

— Пришли к выводу, что мы — другой природы, — сказал Гускин не без оттенка задумчивости.

Получалось, что шестьсот градусов были для них непреодолимым барьером. По крайней мере, для их машин. Эта информация могла пригодиться. Мы тоже умеем подогревать участки почвы. Даже без использования дистанционно управляемых устройств. И даже в том случае, если там окажется не земля, а, к примеру, белая пирамида…

— Перехожу на телеметрию… — неожиданно прозвучал голос Сеннисона. — В случае чего — сообщайте. У нас тут кое-какие делишки… — добавил он и умолк.

— Может, нам вернуться? — спросил Гускин.

Динамик не ответил.

Я подумал, что «делишки» могут оказаться посерьезнее, чем «кое-какими», поскольку уж Сен решил отказаться от прямой связи. Когда он хочет, то может быть деловитым. Этим «у нас» он коротко и ясно дал понять, что хлопоты у него не из-за Реусса.

— Они справятся, — уверенно заявил я.

Гускин многозначительно вскинул голову, словно хотел и подчеркнуть, что в этом вопросе продолжает придерживаться собственной точки зрения, но не изменил положения рулей.

В нескольких сотнях метров дорога отклонялась от диаметра, пересекающего котловину, и резко сворачивала на запад. Район повышался. Мы двигались прямо в направлении бокового горного хребта. Перед нами понемногу открывалась глубокая, резко врезанная в каменные массивы долина. Мы могли не сомневаться, что именно в нее была проложена коммуникационная трасса.

Вход в долину, или скорее — в каньон, был обрамлен высокими скалами, образующими узкие ворота. За ними царил полумрак. Слева и справа вздымались вверх темные, крутые, местами вертикальные стены, изъеденные старыми обвалами и многочисленными, резкими трещинами. Каменный обломок, размером с дом, скатился на самое дно, перекрывая вход в каньон. Дорога огибала его крутой дугой, врезанной в скальную стену. Гус сбросил скорость. Летун преодолел поворот и резко затормозил.

Мы заметили это одновременно.

Примерно на километровом расстоянии, на каменном возвышении, напоминающем ровно срезанную сахарную голову, наичистейшей белизной сияла огромная, массивная пирамида. Дорога поднималась на широкую террасу, шла дальше и, преодолев подъем, скрывалась за краем, образованными широкой, пологой котловиной. Она появлялась на противоположной ее стороне и оттуда по прямой шла к подножию строения. Точнее, на первую из целой системы террас и ступеней, грани которых образовывали ребра пирамиды, сложенные из массивных, гладко обтесанных блоков.

— Вот и доехали, — произнес Гускин чуть ли не веселым голосом.

От вершины постройки поднималась струйка дыма. Это могло не иметь ничего общего с нашим появлением. Например, они там обед готовят.

Медленно, не спуская глаз с белой горы, мы приближались к пологой впадине. Пирамида росла на глазах. Должно быть, в ней было добрых двести метров высоты.

Строение и ее окружение казались вымершими. Террасы были очищены от следов присутствия живых существ. Никаких брошенных машин, конструкций, антенн, никакого движения.

Летун плавно закачался, преодолевая пологое углубление котловины. Мы въехали на его противоположный край. До сих пор по-прежнему ничего не происходило. Тишина. Перед нами оставалось еще около трехсот метров прямой, как стрела, дороги. Дальше она резко поворачивала, поднимаясь на самую низкую из трасс.

— Погоди, — сказал я. — Доберемся туда — и что дальше?

Гус затормозил. Он проверил показания приборов и посмотрел на меня вопрошающими глазами.

Я осмотрелся. Желая и дальше воспользоваться дорогой, мы в определенном месте теряли бы пирамиду из поля зрения. Именно там, где она уходила на террасу, огибая вертикальную, скальную гряду. Мне это как-то не особенно улыбалось.

С левой стороны начиналось небольшое возвышение, уходящее в направлении постройки пологим спуском, поросшим густой растительностью, словно бы грязной ватой или плотным мхом. Сразу за ним виднелся массивный, округлый холм, завершающийся плоский вершиной. Я указал на него Гусу.

— Там нам было бы не худшим образом, — сказал я.

Его глаза скользнули вверх, потом он кивнул.

И поинтересовался:

— Мечтаешь о контакте?

Я пожал плечами. И пробурчал:

— Не все ли равно, о чем.

Контакт. Хорошенькое дельце. Нам придется объяснить этим, с суши, что люди, которые их убивают, делают это не ради собственного удовольствия. Что они прилетели сюда совсем не для этого. Нам предстоит убедить их, что, по сути дела, мы — народ симпатичный и доброжелательный. Ну и договориться с ними о мире, если не о помощи в деле спасения оставшихся членов экипажа «Анимы».

То есть, обо всем этом мы договаривались перед тем, как покинули «Идиому».

Интересно, повторил бы Сеннисон все это здесь, у подножия этой вымершей, ребристой сахарной головы. Я охотно полюбопытствовал бы у него, актуальное ли это дело. Что ж, каждому предстояла своя «работка».

— Может, ты и прав, — буркнул Гускин и взялся за управление.

Летун сошел с дороги и, не меняя скорости, без малейшего усилия, стал взбираться на поросший мохом склон. Через неполные шесть минут мы уже стояли на каменистой полянке, на вершине выбранного нами холма.

Перед нами виднелась маленькая, пологая долинка. В нее вел едва заметный склон длиной не более тридцати метров. Дальше начиналась каменная плита, наклон которой позволял воспользоваться ей как самой обычной дорогой, выводящей к нижней террасе. Это был не самый плохой наблюдательный пункт.

— Начинай, — сказал Гус.

Он заблокировал управление и поудобнее устроился в кресле.

Не отрывая глаз от белой пирамиды, я нашарил пальцами переключатели. Из башенки летуна ударили нити света. Тишина.

Я закончил цифровой ряд и немного подождал. Потом изменил угол наклона лазерных объективов и начал сигнализировать цветами.

Минута. Пять минут. Ничего.

— Может, поехали… — начал Гускин, но не закончил.

Из-за тыльной грани пирамиды, а точнее из-под ее основания, из-за ребра террасы, выкатились три крупных шара. Двигались они достаточно активно. На мгновение они исчезли с наших глаз, скрывшись в переходе, ведущем на более низкие ступени.

Когда мы вновь увидели их, они были совсем близко. Подкатились к самому краю спуска, ведущего в крохотную долину, и остановились. По прямой нас отделяло от них не больше восьмидесяти метров. Теперь мы могли рассмотреть их как следует.

Они не были шарами в полном значении этого слова. Нижняя их часть, в том месте, где она касалась грунта, сплющивалась. Словно они были изготовлены из пружинистого, эластичного материала, специально, чтобы собственный вес давал им лучшую опору в горных районах.

Шары не имели определенного цвета. Молоко, сильно разбавленное водой. В их стенках мы не заметили ничего, что напоминало бы клапаны отверстий, никаких выступов, антенн, вообще ничего. И они сохраняли неподвижность, словно ожидали приглашения.

— Думаешь, это и есть… они? — нерешительно спросил Гускин.

Откуда мне было знать? Я о том же думал. Что они с одинаковым успехом могут оказаться как механизмами, так и организмами. А всякие измышления были сейчас столь же полезны, как, скажем, исполнение свадебного марша.

Неожиданно один из шаров, тот, что находился справа, дрогнул и, набирая скорость, покатился в нашу сторону. Я невольно потянулся к прицелу излучателя.

Шар достиг дна котловины и по инерции взлетел до середины противоположного склона. На какое-то мгновение он оказался не дальше, чем в пятнадцати метрах от носа летуна.

Потом вернулся назад, какое-то время катился плавными движениями то в одну, то в другую сторону, то, наконец, остановился. Точно так же вел бы себя большой мяч, сброшенный сверху разыгравшимся ребенком.

— Ванька-встанька, — пробормотал Гускин.

Я усмехнулся. Поскольку сам подумал о чем-то таком же.

Оставшиеся два шара неизменно оставались на своих местах, на краю склона. Тот, с которым случилось несчастье, если, это, конечно, было несчастьем, тоже не шевелился, занимая теперь позицию выдвинутого вперед часового поста.

Я нагнулся к пульту и повторил сигнализацию. Кончил со сменой цветов и собирался снова повторить цифровой ряд, когда над котловиной сделалось светло. Каждый из шаров выпустил поток голубоватых светящихся лучей. Примерно на высоте тридцати метров эти лучи пересеклись и образовали светлое пятно диаметром с вентиляционное отверстие шахты.

— Наконец-то, — выдохнул Гускин.

— Погоди, — бросил я.

У нас все еще было впереди. Если, например, они воспринимают наш аппарат как живое существо. Существо, о котором они ничего не знают…

На террасе что-то начало происходить. Лучи ломались, образуя разноцветные геометрические фигуры. Один треугольник, второй…

Сомнений не оставалось. Это был контакт.

— Отлично, — сказал я. — Я пошел.

Гус согласно кивнул.

Старательней, чем обычно, я проверил исправность скафандра. Удостоверился в состоянии энергоемкостей и креплений излучателя. Крышку люка решил оставить открытой. Сразу же за ней разместил два автомата, с полным вооружением.

И только тогда выскочил на каменистую почву. Почувствовал под ногами мягкую, эластичную растительность.

Я выпрямился и, сигнализируя лазерным фонарем, подошел к краю платформы.

Подсвеченный голубым круг, с возникающими на нем контурами фигур, исчез как сдутый. Исчезли также световые лучи, высылаемые шарами, разместившимися на верхних террасах.

Несколько секунд ничего не происходило. Я успел указать рукой на собственную грудь, потом — на летун, и, наконец, поднял руку, нацелившись в небо.

Этого им показалось более, чем достаточно. Меня сразила вспышка, а потом настала ночь. Из-под моих ног вырвалась стена черного дыма. Воцарилась невероятная жара. Я поднял перчатку к глазам и заметил, что ее наружная поверхность начинает раскаляться. Ждать теперь было нечего.

Я повернулся и со всех ног понесся в направлении люка. Когда я добрался до него, скафандр сделался тяжеленным от пота. Мне было не отделаться от впечатления, что из пор моих сочится чистейший бензин, который тут же вспыхивает. Последнее, что я увидел, это сворачивающиеся в огне поросли мха.

Когда я пришел в себя, то все еще находился в шлюзовой камере. В воздухе не оставалось ни следа дыма. Дверь в кабину была открыта. Автомат заканчивал счистку моего скафандра.

Мы двигались. Когда я вновь добрался до своего кресла, пространство перед нами было свободно от огня. Все время пятясь задом, летун выбрался на дорогу, вполз за скалу, замыкающую каньон. Здесь мы остановились.

— Бесполезное дело, — раздраженно буркнул я. — Все шло чудненько, пока перед ними был летун. Пока они не увидели, кто в нем сидит. Мы для них — всего лишь орудия в руках их смертельных врагов, или же… убийцы. С другой планеты. С чем нас и поздравляю!

Меня охватила несдерживаемая ярость. Я подумал о Реуссе, с которым Сен делил сейчас свою работу. Все это из-за него. Хотел он того, или не хотел, но факт остается фактом: устроил он людям рекламу! За неумышленное убийство к человеку тоже относятся как к преступнику. А к тому же, черт бы все побрал, такое ли оно неумышленное? Я вспомнил о блеске в его глазах, когда он говорил об обитателях белых пирамид. Чтоб он сдох!

— Чтоб он сдох! — повторил я вслух. Мне полегчало. — Но, несмотря на все, — добавил я, поглядев на экран, — я бы с удовольствием прокатился по такому шарику. Кое-чему мы, однако, могли бы их научить…

Я покосился на Гуса. И подумал, что если он начнет распинаться теперь о контакте и нашей миссии, то я посоветую ему самому посидеть немножко на костре. Может, тогда у него прояснится в противоположной части тела.

— Пока воздержимся, — проворчал он в ответ.

И то хорошо.

Мы простояли за этим каменным укрытием еще добрых четыре минуты, прикидывая, что же нам теперь предпринять.

Выбора у нас не было. Мы могли только повторить всю затею заново. Поискать другую пирамиду. Или немного погодя подъехать к этой же. Может быть, приходя, не скрываясь и не используя оружия, мы убедим их в конце концов, что те, из моря, совсем другое дело, чем мы?

Может, они поверят. Сам бы я поверил на их месте? К счастью, это не имеет значения.

— Летун, летун! — неожиданно захрипел динамик.

Гус немедленно бросился к управлению. В голосе Сена слышалось отчаяние.

— Старт через десять минут! Больше не выдержим!

Если бы мы летели над горами, то за десять минут успели бы преодолеть одну четвертую расстояния до «Идиомы».

— Что нам делать? — закричал Гус.

— Пеленг! Дайте пеленг!

— Хватит болтать! — рявкнул я. — Поехал.

Летун рванул назад, развернулся на месте и помчался с таким ускорением, что я довольно долго не мог выбраться из глубин кресла.

Мы уже не обращали внимания на дорогу. Обитатели пирамид, если они наблюдали за нами, должны были сказать себе, что у нас были причины удирать на такой скорости. Возможности установления контакта теперь можно было считать окончательно потерянными.

Но даже Гус, вроде бы, больше не думал о контакте. Важным было одно: чем завершилась эта «работенка» там, на побережье. Успеет ли Сен стартовать. Успеет ли вернуться за нами до того, как…

Хватит вопросов. Ответы придут сами, без каких-либо усилий с нашей стороны. А некоторые уже поджидают нас.

Это было не похоже на езду. Скорее, на сумасшедший, порхающий полет в пятидесяти сантиметрах над землей. Над рекой и трещинами, над каменными осыпями, над торчащими пиками скал.

Зеленая нить на экране изменила положение. Теперь она пересекала его поверхность наискосок, постепенно искривляясь смелой параболой. Сеннисон стартовал. Успел.

Должно быть, им в самом деле пришлось жарко.

Во время старта крупного корабля и непосредственно после него никогда не бывает полного порядка со связью. Не говоря уже о том, что если они намерены подобрать нас, то им придется перемещаться в атмосфере, удерживая ракету почти что в вертикальном положении. Не позавидуешь. Задача неблагодарная и трудная даже для полного экипажа, не говоря об одном человеке. Ну, скажем, полутора.

Летун взобрался на гребень горного массива, наткнувшись на сравнительно широкую трещину, и затормозил. Какое-то время мы лавировали по склону, добираясь к подножию очередного гребня. Дальше шла пропасть.

Мы затормозили.

— Ну и что? — поинтересовался Гускин.

— Делай, что хочешь, — буркнул я.

Перед нами были две возможности. И обе — из неприемлемых. Подать назад и двигаться зигзагами по склону, методом начинающего водителя нарт, или же рискнуть и переть напрямую.

Он выбрал вторую. И совершил ошибку. Мы оба ее совершили.

Наклон спуска превышал возможности летуна. Аппарат терял устойчивость. Он уже несколько раз ударился днищем о скалы. От этих рывков у нас темнело в глазах. О торможении не могло быть и речи.

Мы пролетели таким макаром еще несколько десятков метров, после чего последовал более резкий, чем предыдущие, удар, машину кинуло вверх, она скапотировала и рухнула вверх дюзами, проскользив еще какое-то расстояние по каменистому склону. Нам и без того оставалось лишь говорить о счастливой случайности. Башенка уцепилась за каменный выступ, скорее даже утес, который задержал нас в крутой, но широкой выщербине. Конец.

— Ты говорил, чтобы ехать напрямик, — прошипел Гускин, выпутываясь из проводов своего кресла. Два их конца, вырванные из гнезд, беспомощно раскачивались над его головой. Сам он уселся возле обрамления экранов, закрепившись в более-менее вертикальной позиции. Скорее, менее, чем обычно.

Я не обратил внимания на это обвинение и уселся возле него. Однако, сразу же поднялся и, используя свисающие с пола ремни и кабели, обезьяньим способом спустился до шлюза.

— Сперва выберемся отсюда, — сказал я.

Нам не без труда удалось протиснуться мимо наполовину зажатой крышки люка. Гус выбрался сразу же за мной, осторожно выпрямился и принялся ощупывать свои конечности.

— По крайней мере, дальше нам трястись не придется, — заметил он.

Весьма утешительно. Однако не в той мере, чтобы я сам себе этого пожелал.

Тридцатью метрами ниже, с правой стороны, виднелась широкая каменная полка, переходящая в нечто вроде террасы. Используя каменистую осыпь, мы могли сравнительно легко добраться до нее. В любом случае, безопасно. Я указал на нее Гусу.

И пояснил:

— Там подождем.

Он достаточно долго смотрел на дно провала, потом с сомнением помотал головой.

— Такого не делали даже на полигоне. Думаешь, это ему удастся?

— Ему придется садиться или там, или нигде, — спокойно сообщил я. — В любом случае, если это нас касается. Можешь еще что предложить?

Он не мог.

Мы даже не стали оглядываться. О том, чтобы сдвинуть с места летун, не приходилось даже мечтать. Даже с помощью бортовых автоматов «Идиомы». Любая попытка спасения аппарата могла завершиться только тем, что он обрушится в пропасть.

До каменной террасы мы добрались легко и без труда. Вблизи она оказалась более просторной, чем мы оценили ее поначалу.

Гус уселся на северной ее стороне, я — на южной. Мы до максимума увеличили мощность телеметрических сигналов, передаваемых аппаратурой скафандров. Расстояние в несколько метров, отделяющее Гуса от меня, образовывало как бы основание конуса, по которому теперь сигналы шли в эфир. Только таким образом мы могли помочь Сену отыскать нашу полку и нас самих.

Оставалось только ждать. Если Сену не удастся, мы будем ждать дальше. Может быть, не совсем того же.

Полдень давно уже прошел. День близился к концу. О посадке «Идиомы» на этом скальном пятачке после наступления сумерек не могло быть и речи. Это и днем будет достаточно весело.

Шли минуты. Из минут складывались часы. Мы ждали.

— Облака, — неожиданно заговорил Гускин.

Я посмотрел в сторону, куда он указывал. Не облака. Дым. Черный дым. Он шел от океана, от которого нас отделял последний горный хребет. Вздымался плотной стеной, растянувшейся до самого горизонта. И — приближался.

— Я все время чувствовал, что нам чего-то еще не хватает, — проворчал я.

Я предпочитал не думать, откуда там взялся этот дым. И что он для нас означает.

— Спорим? На то, кто раньше будет, Сен или дым? — предложил чуть погодя Гускин. — Я бы поставил на…

— Отцепись, — бросил я.

Он усмехнулся. Но тут же стал серьезным.

Прошла четверть часа. Стена дыма уже повисла над горами, отделяющими нас от прибрежной равнины. Она поднималась все выше. И приближалась. Наконец, фронт ее перевалил через гребень и начал стекать в долину. Верхние слои дыма надвигались на облака, почти прямо над нашими головами. Стена черноты накатывала под углом, со все возрастающей скоростью.

И именно в этот момент мы заметили Сена. Собственно, только его огонь, вертикальный столб огня, вырывающийся из дюз главной тяги.

Он шел со стороны суши, а не с запада, как мы ожидали. И он дьявольски торопился. Корабль рос глазах. Ему приходилось творить чудеса, чтобы не утратить равновесие. Огромная сигара вздрагивала, невооруженным глазом были видны белые зигзаги молний, слетающие с ее заостренного носа. Горы наполнились протяжным громом, от которого лопались барабанные перепонки.

— Скафандр! — крикнул я.

Гус не услышал. Он продолжал сидеть на краю террасы, задрав голову к небу. Еще момент — и будет слишком поздно.

Я содрал с себя скафандр и, бросив взгляд на индикатор мощности передачи, побежал в одних плавках. Потряс за плечо и помог раздеться. Сен был совсем рядом, центр каменного пятачка, на который были нацелены дюзы, уже начинал дымиться.

В последнее мгновение, оставив на импровизированной посадочной площадке скафандры с непрерывно действующей аппаратурой, мы спрятались несколькими метрами дальше, на дне более глубокой в этом месте выемки. Должно быть, нам изрядно встряхнуло мозги, сперва возле этой проклятой пирамиды, и потом, когда мы тряслись на летуне, если мы сразу об этом не подумали.

Сен сел. Несмотря на все то, что нам еще предстояло, я смотрел на это как загипнотизированный. Так идут на посадку только пилоты Проксимы. На какое-то мгновение я почувствовал, что просто завидую.

Художник способен опьянеть от необычного пейзажа. Поэт поет от радости, найдя то единственное слово, без которого нет стихотворения. Для пилота нет ничего более прекрасного, чем по-настоящему трудная и по-настоящему блестяще выполненная посадка.

Он перешел на холодное топливо. Мрачные до тех пор стены каменных колоссов заполыхали ведьмовскими желто-фиолетовыми отблесками. Стена дыма, чернеющая в каких-то нескольких десятках метров, заколыхалась, ее прошили ломаные молнии. Грохот двигателей замолк, мы его не слышали, казалось, что горы сами сдвигаются со своих мест на скорлупе планеты.

Узкая и точная, как хорошо нацеленный выстрел, струя огня ударила в самый центр скальной платформы. Расстояние быстро исчезало. Пять метров… три… два… полтора… уже видны одни лишь полыхающие клубы дыма, но это другой дым, не тот, что идет от океана, а знакомый, светлый…

Сейчас. Сквозь грохот двигателя, стократно усиленный эхом, пробился пронзительный, металлический звук. Ракета стала на амортизаторы.

Я сглотнул слюну и посмотрел на Гускина. Не удивился, заметив слезы у него на глазах. Никто во всем мире не был ему сейчас ближе, чем Сеннисон. И это не потому, что он успел. Что благодаря ему мы не останемся здесь над пропастью, в качестве предупреждения для всех последующих визитеров. В любом случае, не только потому.

Я вытянулся на дне выемки. Закинул руки под голову. Надо подождать минутку. Не так долго, как следовало бы. Это не позволит молчаливое молчание наступление дыма. Пусть только ветер унесет с площадки остатки радиоактивных газов.

Жаль, что оставшись без скафандров, мы ничего не можем сказать Сену. Только, что, собственно, мы могли бы ему сказать?

О том, что нам не удалось, он узнает в свое время. Что касается него, то поспешность, с какой он покинул побережье, говорит сама за себя.

Я услышал знакомый звук. Лифт. Я и не заметил, когда он успел выпустить направляющие.

Отлично. Не будем терять время.

Я сделал знак Гусу, сорвался с места и, ни о чем не думая, не оглядываясь, бросился в направлении опустившейся на скалу металлической плиты. Задействовал автомат еще до того, как Гус успел оказаться возле меня. Я подхватил его под руку и поддержал.

Поднимаясь вверх, я невольно присматривался к покрытию корпуса. Оно было светлым, неповрежденным. Никаких полос, борозд, следов взрыва. Если они даже там сражались, то их не удалось прихватить как следует.

В шлюзе автоматы невыносимо долго крутились вокруг нас, пока мы не получили возможность облачиться в новые скафандры. Кислород, очищающий газ, снова кислород, какие-то химикалии. Их со всей тщательностью запрограммировали на сохранение здоровья человеческого. Хорошо, что нас самих не запрограммировали так же. Например, Сена.

Наконец, они закончили. Над дверью загорелся зеленый огонек, бесшумно отскочил люк. По коридору мы уже шли спокойно, как и пристало пилотам, которые через пару секунд усядутся за своими контрольными пультами.

Правда, там уже сидел кто-то другой. Я понял, почему Сену удалось так гладко опустить корабль на каменный пятачок. Он был не один.

В кабине царила толкотня. Стоя в проходе, словно окаменев, я возил глазами по лицам по меньшей мере десятка человек. Женщина. Ее я знал. Иба. Вторая женщина. Третья… нет, это опять Иба. Ту, другую, зовут Нися. Вон еще одна. Може, один из самых молодых специалистов на базе. Муспарт. Опять Може. И еще один Муспарт. Реусс. «Наш Реусс». Или не — «наш» — это тот другой, рядом?

Я почувствовал, что замерзаю. По моей спине пробежали холодные мурашки.

— Внимание, Реусс, главная тяга, — бросил Сеннисон. Он даже не смотрел в нашу сторону. Его взгляд был прикован к показаниям приборов.

— Есть, главная тяга, — отозвался Реусс.

4

Два коротких, приглушенных звука. Два часа.

Записывающая аппаратура работает бесшумно. Только лента, наползая на барабан, издает тихий, свистящий звук, словно где-то под полом выходит газ из прорвавшегося газопровода.

Под полом этим ничего нет.

Я поднялся. Последний, перед отходом ко дну, взгляд на ферму.

Экран выглядит словно картина, ночной деревенский пейзаж. На дворе никого не видно. В глубине, за главными постройками, невысокая башня химической лаборатории. Возле нее, на забетонированном полу, машинный парк. Небольшие садовые комбайны, агрегаты, копалки. Несколько механических лопат.

Вот вам изображение животворных сил, таящихся в человеке.

Человеке?

Утром я войду в эти ворота, напоминающие въезд в американские форты времен войн с индейцами. Остановлюсь возле массивного, широкого стола и, не присаживаясь, спрошу, что слышно. Не буду избегать их взглядов. И равнодушно восприму все, что прочитаю в их глазах. То, о чем они никогда не говорят.

Нет, утро уже настало.

Они сделают вид, будто не заметили, что я явился вооруженным до зубов. Так и должно быть. Они молча согласятся, когда я намекну, что мне приходится хуже, чем им. И никто из них ни разу не сказал, что у меня не было причин оставаться здесь. И не скажет.

На принципах молчаливого взаимопонимания, они принимают участие в игре, придерживаясь отведенных им ролей. Хотя, нет. Не знаю, что это такое, но уж наверняка не взаимопонимание.

Их не будет. Для них отыщется множество работы за пределами фермы. Интересно, они установили очередность раз и навсегда, или каждый месяц путем голосования выбирают новую жертву?

Если выпадает на Ибу, она примется мне улыбаться. Нися скажет, что я должен больше следить за собой. А я буду считать секунды, оставшиеся до старта. И потом, уже в ракете, спрошу у себя, удалось ли мне сохранить лицо? Не прочитали ли они по нему то, что я чувствую?

Они, разумеется, знали, из-за чего я остался. Чтобы проследить с соседней планеты, с ближайшего спутника, как они будут себя вести. Позаботиться об их судьбе.

Они не знали, что все это — камуфляж. Иллюзия. Они не могли об этом знать. И только благодаря этому я был в силах вынести эти посещения в их селение.

Самое время идти спать. Утром я снова усядусь перед приставкой светового карандаша. Нет, уже сегодня. День пройдет быстро. А следующий?

Хорошо бы, и он быстро кончился. Как можно быстрее.

* * *

— Что это с изображением? — спросил Реусс.

Никто не ответил. Я отвел взгляд от экрана и поискал глазами другого Реусса. Сидел возле стены. При звуке голоса своего двойника поднял голову.

Возле него белело в полумраке кабины лицо Муспарта. Он принял ту же позу, что и Реусс. В противоположном углу виднелось то же самое лицо. Третий Муспарт был не виден. Сидел за пультом связи. Они разместились в кабине так, чтобы оказаться подальше друг от друга. И не удивительно.

Може. Еще один Може. Иба устроилась на пенолитовом матрасике. Закинула руки за голову и смотрела на верхний экран. Но ее не интересовало, что на нем происходит. С тем же безразличием она воспринимала наличие своей копии. Или, может быть, наоборот.

Только Нися была одинокой. То есть — в единственном числе. На нее я смотрел с удовольствием. По крайней мере, хоть на нее. У нее было личико с мелкими чертами, лицо девчушки, которая не способна усидеть на месте. Немного косоватые глаза. Коротко подстриженные волосы, черные как галактическая пустота. С виду ей казалось лет двадцать. И на базе она появилась недавно. Но, в качестве геофизика, в ее послушном списке значились серьезные работы в поясе астероидов.

Я снова повернулся в направлении экранов. Действительно, с изображением становилось все хуже. Это все из-за облаков. Но не думаю, чтобы было из-за чего жалеть. Поскольку то, что там происходило, не относилось к зрелищам, которые стоит увидеть и можно умирать. Даже если сдобрить его мстительным удовольствием, в котором никто из присутствующих здесь не признался бы. За исключением меня.

Планета пылала. В любом случае — океан. Десять минут назад «Идиома» вышла на стационарную орбиту вокруг Третьей. Все эти десять минут наружно прослушивание приносило звуки, ни на что не похожие, даже на взрывы. Нескончаемый грохот, словно пролетает ракета, в которой один за другим взрываются топливные баки. И бульканье, словно от лопающихся гигантских лавовых пузырей. Время от времени — низкий свист, напоминающий вой.

Одно сделалось несомненным. Искать там больше было нечего. Ни людей, ни кого-либо другого. По крайней мере, так я тогда думал.

То, что сейчас переживала планета, свершится и без нашего участия. Мы можем возвращаться. Сделаем пару оборотов, выверим коридор и траектория, после чего возьмем курс на базу. Горючего хватит на десяток рейсов. Автоматы за несколько часов сконструируют недостающие гибернаторы.

Прилетим, сядем на нулевом уровне, выбросим переходные лифты. Откинется люк шлюза. Сперва на поверхность спустятся они. Реусс, Реусс, Муспарт, Муспарт, Муспарт…

И что дальше?

Сеннисон и Гускин, может, и не были бы против этого. Я это чувствовал. Но и они должны были отдавать себе отчет в ситуации. И потому мы все еще торчим здесь, над этим разваливающимся шаром. Словно нас и в самом деле интересует, что же с ним произойдет.

Я покосился на Сена. Он ни на мгновение не отводил глаз от экрана. Лицо его выражало глубочайшее раскаяние. Оно было сморщившимся и суровым, как замороженный овощ.

Что он сказал такое, когда мы, поглядев на экраны, впервые с Гускиным поняли, в чем же заключалась их «работенка»?

Уже вспомнили. «Я этого не хотел…»

Ему следовало бы добавить: прошу прощения. Я на его месте извинился бы. Слетал бы на ближайшую планетенку, нарвал бы цветочков и вернулся с подготовленной речугой.

«Я этого не хотел». Всего-навсего. Он лишь хотел выцарапать их океана людей. Не снимая белых перчаток. Чтобы, ненароком, воды не замутить. Рыбешек не спугнуть. Особенно, тех, что копировали людей и высылали их, дабы они убивали не своих врагов. Не хотел.

Тут бы лошадь усмехнулась.

Может, он давил на спуск дольше, чем требовалось. Но какое это имеет значение для вот этих, в кабине? Для того, что они именно здесь находятся, а не в прозрачных коконах под водой?

Это пришло ему в голову вскоре после нашего отъезда. Что все члены экипажа «Анимы» одеты в антирадиационные скафандры. Они нацепили их, когда твердь взрывалась под дюзами их корабля. И когда решили садиться на воду, на небольшом расстоянии от берега.

Он обговорил свою мыслишку с Реуссом. Сразу же после этого они выслали автоматы. Их поглотила пыль, поднявшаяся после серии взрывов, или же их утянуло в сторону гор блуждающими склонами. Два даже успели открыть огонь. Бессмысленно и вслепую. Ни одна из целей, с которыми следовало считаться, не была предусмотрена в их программе.

Тогда Сен привел в действие излучатель антиматерии. Дал короткую очередь. Коротенькую. Без поправок. Он целился в океан, в точку, лежащую на продолжении линии, соединяющей корабль с местом, в котором появился первый Реусс.

Результат последовал немедленно. И превзошел все ожидания.

В долю секунды океан вспучился, его поверхность вздулось пузырем с невероятно эластичной оболочкой. Они еще успели разглядеть огромные, плоские конструкции, сметаемые подводными сотрясениями, а после этого пространство прошила вспышка настолько мощная, что на добрых две минуты, как они потом установили, они утратили способность видеть.

Когда размазанные линии на экране сложились хоть в какое-то логически целое изображение, они увидели людей. Те не шли. И даже не плыли. Они летели над взбаламученной поверхностью океана словно бы на воздушной подушке. Море расступалось перед ними, пустоты, однако, не имели формы треугольников, и вообще не отличались никакой регулярностью. Водяные стены ломались, море пробивалось сквозь них, уступало, отбрасываемое невидимыми преградами, которые через мгновение лопались снова. Казалось, океан в панике спешит избавиться от «гостей», побратимы которых принесли этот катаклизм. Однако, его обитатели уже не были властны над обстановкой.

И не смогли ею овладеть. Заново высланные автоматы на этот раз без помех добрались до пляжа. Видимо, эти, сухопутные, были тоже ошеломлены устроенным Сеном адом. Или же пришли к выводу, что им остается только спокойно наблюдать за происходящим и ждать.

Так или иначе, автоматы возвратились с людьми. Имеется в виду, такими же, как Реусс. Сразу же после этого вспышка в океане повторилась. Образовалась стена дыма и двинулась в направлении берега. Не могло быть и речи, чтобы летун со мной и Гускиным успеет вернуться до того, как дым затянет всю приморскую равнину. Сен принял решение стартовать.

Облако, которое заволокло горные хребты, то облако, которое чуть было не приковало нас с Гускиным навсегда к каменной платформе над пропастью, не было, как мы тогда решили, вестником еще одного, похожего на предыдущие, взрыва на склонах дюн. Нет. Она предвещало последний акт представления, разыгрываемого двумя расами, населяющими Третью планету системы звезды Фери. Акт, не имеющий ничего общего с естественным распределением сил. Ни одна из сторон не победила потому, что была лучше другой. Существа, которые развились в океанской среде, смогли подчинить ее себе, а кому с течением лет среды этой стало недоставать, пришлось погибнуть, поскольку на их планету ступила нога человека.

Это не было ничьей победой. И уж, наверняка, не нашей. Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть на лица «спасенных». Не говоря уже о Сене и Гускине.

Я поднялся из кресла и подошел к пульту управления. Остановился у Сена за спиной и начал считывать показания приборов.

Температура океана превысила сто семьдесят градусов. Всего океана. Некоторые его слои, особенно в прибрежной полосе, горели. Что же касается суши…

Она была точно так же затянута дымом, что и море. Временно у нас не было над ней зондов, которые могли бы передать более точные данные.

Позади меня что-то шевельнулось. Я вздрогнул и резко повернулся, инстинктивно уклонившись в сторону. Все спокойно. Просто кто-то поудобнее устроился в кресле.

Сумасшедший дом. Если так пойдет и дальше, мы просто перестреляем друг друга.

— А как быть с обедом? — неожиданно очнулся от своего оцепенения Гускин. Словно служил кухаркой на пригородной вилле, на которую нагрянула целая куча нежданных гостей.

— Все знают, где раздатчик… — буркнул Сен.

К счастью, нам можно не устраивать «общий стол». По той простой причине, что его здесь нет.

В беспрестанный грохот разрывов вклинился усталый женский голос.

— Что… что же будет?

Иба. Та, которая у стены.

В кабине неожиданно воцарилась тишина. Сен вырубил прослушивание. Он еще некоторое время проверял параметры орбиты, потом заблокировал управление, перевел цепи пилотажа на компьютер и развернулся в кресле. Обвел взглядом кабину, освещенную лишь приглушенными светляками индикаторов и молочной подсветкой, идущей от экранов, потом уперся глазами мне в ноги. Я отшатнулся, отступил на несколько шагов и уселся, сперва проверив, нет ли кого-нибудь у меня за спиной.

Теперь и Гускин смог отвести глаза от экрана. Орбита была высокой. Нам ничто не грозило. Мы могли смело полагаться на акустическую сигнализацию. До сих пор из-за пронзительного грохота, творящегося на планете, это было невозможно.

Нам ничто не грозит. Тут все верно. Снаружи, в любом случае. За исключением того груза, который оказался у нас на борту.

— Поздно теперь, — раздался тот же самый голос.

Но не из того же места. Его произнесли такие же губы. Но не те же самые.

«Не любят они друг друга», подумал я. Но это не вызвало у меня неудовольствия.

— Поздно, — согласился Мусперт. — Я думаю…

— Разговаривать будем? — перебил его Реусс. «Наш» Реусс. — Или спать отправимся?

Голос его прозвучал резковато. Все правильно. На «Аниме» он был шефом. Теперь у нас на борту оказалось три шефа. Слишком много счастья для одного раза.

— Как вам угодно, — произнес Гускин.

Тактичный наш Гус. Он всегда умел приспосабливаться.

— Что касается меня, — заявил я, неожиданно для себя самого, — то не думаю, чтобы у нас ушло на это слишком много времени. Если вы считаете, что что-то требуется выяснить, давайте выясним это сразу.

— А ты так не считаешь? — спросил Сеннисон.

Я пожал плечами. Буркнул:

— Не исключено. Но не в такой толкучке.

— Хочешь сказать, что мы должны вас оставить одних. Втроем. Так?

Это были первые слова, которые я услышал в своей жизни от Петра. Петра Може.

— Нет, — тут же вмешался другой Петр. — Он не это хотел. Он подразумевал…

— Минуточку, — заявила Нися. У нее был высокий, ровный голос, напоминающий звук деревянного инструмента. Очень приятный голос.

— Вы думаете о том, что с нами делать, ведь правда? — спросила она. — Вам кажется, что мы не способны быть… объективными?

— Именно тебя-то это не касается? — проворчал Сен.

Вот именно. Он уже знал.

— Почему? — тут же спросила она. — Потому что я одна?

«Славно, — подумал я, — что не мне это пришлось говорить.»

На какое-то время стало тихо. Ласково перемигивались индикаторы, их неяркий свет вырывал из темноты очертания лиц. Теперь кабина напоминала боковой зал в клубе, во время приема по случаю смены экипажа. Такого, от которого всеми способами открещиваются «Технарь» и ему подобные.

Но это не было приемом. Хотя экипажу и предстояло смениться.

— Кто прилетел с Земли? — спросил я.

Несколько голов тревожно шевельнулись.

— Не таким способом, Жиль, — произнес Сен без особой уверенности. — Так нельзя…

— Нельзя? — подхватил я. — Так каким же способом, черт побери, мы можем это сделать?

— Почему ты, — теперь я обращался к первому из Реуссов, — не отвечал Сену на его вопросsы? Или уже позабыл? Или ты, на месте кого-либо из нас, смог бы понять, почему человек, многие месяцы находившийся на дне океана в плену у чужой расы, мог не обрадоваться при виде спасательной экспедиции? Чего же вы ожидаете от нас? — я выпрямился и скользнул взглядом по маячащим в темноте лицам, после чего снова вернулся к Реуссу:

— Ну и как? Побывал ты на его могиле?

— Не успел… — буркнул он после некоторой паузы.

— И это все? Ты бы принял такой ответ?

Тишина. Из узла кабины послышался чей-то тяжелый вздох.

— Согласен, — произнес через какое-то время Може, тот, что сидел ближе ко мне. — Вы представляете здесь базу. И даже, — он развел руками, — землю. Решайте. Нам останется просто вас выслушать.

— Не о том речь, — Сеннисон поспешил сгладить впечатление. — Решать будем мы все. Впрочем, пока не стоит об этом, — тут же поправился он, словно и сам в конце концов почувствовал фальшь в том, что сказал. — Жиль прав в одном, — продолжал он, — мы обязаны знать. Знать, — повторил он с нажимом. — Все. И безразлично, что потом будет. Но цель эту мы можем достичь только совместно. Думаю, что нет необходимости еще больше затягивать это дело…

— А раз так, — подхватил я, — то повторяю вопрос. Кто прилетел с Земли?

На этот раз никто не стал возражать.

— Я, например, — отозвался Муспарт.

Второй или третий, в любом случае, один из тех, что до сих пор молчали.

— Я тоже, — сказал кто-то справа.

— И я.

— Любой из нас, — прозвучал серьезный голос Може. — Не понимаете? Вы в самом деле не понимаете? Или вам удобнее не понимать?

Жаль, что я не повстречался с этим парнем при других обстоятельствах. Кто знает, может, тогда я предпочел беседовать бы с ним, а не с автоматами?

— Это все бесполезно, Жиль, — произнес Реусс примиряющим тоном. — Ты сам сказал, что мы проторчали там несколько месяцев. О чем, как ты думаешь, мы разговаривали? Особенно, когда у каждого из нас уже имелось по нескольку… изданий?

Он поднялся и подошел ко мне. Наклонился, словно хотел набраться уверенности, что это воистину мое лицо, и именно на него он смотрит, после чего выпрямился и сделал несколько шагов, выбираясь в центр кабины.

— Каждый из нас является самим собой. Это — одна-единственная правда, до которой мы сумели додуматься. Мы перебрали в разговорах все наше прошлое, от родителей, до потерянных игрушек. Прозондировали друг друга насчет мельчайших деталей всей нашей жизни. Постоянно надеясь, что поймаем другого на неточности, ошибке, которая позволит тебе самому сохранить иллюзию неповторимости, своей человеческой индивидуальности. Что таким образом мы демаскируем своих двойников в качестве враждебных, искусственных созданий, лишь внешне похожих на нас самих, и таким подобием маскирующих намерения их создателей. Несколько месяцев, говорите вы. А можете вы себе представить, что это такое — несколько месяцев? Там? Вы думаете, что если бы можно было что-либо выяснить, выяснить что-либо такое про каждого из нас при помощи разговоров, то мы стали бы для этого дожидаться вас?

— Он прав, — сказал Гускин.

Правды бывают разные. Мы оказались перед классическим, я бы сказал, примером, подтверждающим эту правду.

— Прав, — процедил я сквозь зубы. — При условии, что мы ему поверим. Не знаю, как вас, а меня учили уважать факты. Я даже склонен думать, что это необходимое качество, особенно для тех несчастных людей, которым приходится летать к звездам…

— Почему ты нам не веришь? — спросила Иба. Бог ее знает, которая.

Я ужаснулся.

— Оставим это, — проворчал в ответ. — Почему я должен вам верить?

— Нельзя же так, Жиль… — опять замел свое Сеннисон.

Его перебил лишь самую малость напрягшийся голос Петра Може:

— Может, хватит крутиться вокруг да около. Что ты хочешь знать?

Я пригляделся к нему. Мне было симпатично его широкое, ясное лицо. Его чуть ли не белая шевелюра. Мне был симпатичен его способ подходить к делу. Я подумал, что было бы не плохо, если бы он оказался…

Оставим это. В конце концов, их тут двое. Можно выбирать.

— Меня интересует разница, — пояснил я. — Мы уже слышали, что вы — такие же. Те же самые, — поправился я с нажимом. — Согласен. А теперь подумайте о различиях. Я знаю, что их нет. Но вы подумайте…

Довольно долго все хранили молчание. Первым нарушил его Реусс.

— Он, например, — он указал на своего двойника, — уже выходил на сушу. От него мы и узнали, что происходит на самом деле. Я впервые оказался на берегу только вчера. С определенного момента мы начинаем самостоятельную жизнь. Накапливаем впечатления, каждый для себя. Но это не свидетельствует о…

— Стоп, — произнес я. — Уже достаточно. С какого-то периода вы начинаете жить самостоятельно. Но человек — это не просто набор впечатлений. Это именно впечатления формируют его. Подумаем теперь о будущем. В эту минуту вы еще те же самые. А через год? Через десять лет? Кто из вас может сказать, каким он станет? А если обстоятельства сложатся так, что один из вас, например, один из трех Муспартов, совершит преступление? Струсит? Впрочем, не станем заходить так далеко. Что бы не совершил один из вас, это всегда будет чем-то, что совершил Муспарт, несмотря на то, что вы к тому времени уже станете совершенно разными личностями. Но не разными людьми. Ими вы не сможете стать никогда. А родные? Знакомые? Ваша работа? Кто из вас отберет ее у другого? Не отвечаете? Разумеется. Что может быть проще. Забрать вас отсюда, высадить на базе и адью! Он, — указал головой на Сеннисона, — только об этом и мечтает. Но это не вас станут спрашивать на базе, как же теперь быть дальше, а именно нас. И в первую очередь тебя, Сен. И еще кое о чем спросят. Кому, собственно, мы оказали услугу, доставив их назад. Ему? — Я указал на первого Муспарта. — Или ему? — Перевел взгляд на другого. — А есть еще и третий. Может, мы таким образом принесли счастье всему человечеству? Всем и всяческим «Технарям»?.. выполнив свою миссию, как и пристало людям, которые несут к звездам идеалы своей расы. Ну так как же?

Никто не отвечал. Я подождал немного, вздохнул поглубже и продолжал:

— Жаль, что нет у нас времени сконструировать и запрограммировать этакий надежный, добротный компьютер. Чтобы он избавил нас от всей этой болтовни. И принял решение. Это единственный способ, который я знаю, чтобы не натворить глупостей. А мне кажется, что вы самым скорым маршем к тому и направляетесь.

Гускин шевельнулся в своем кресле. Поднял руку, вытянул пальцы и сфокусировал глаза на их кончиках.

— Что-то в этом есть… — согласился он.

Может, он подразумевал только этот компьютер. Кто его знает?

Молчание затягивалось. А они еще не услышали самого важного. Не люблю я этого. Может, кто-нибудь, наконец, решится?

Тишина.

Свет датчиков словно бы выцвел. На плоскостях экранов продолжается бессмысленный танец полос и пятен, которые давно уже перестали информировать о том, что происходит на поверхности планеты. Уровень связи был близок к нулю. А это значит, что и из такой связи кое-что следует.

Ждать было нечего.

— Скажи им остальное, Сен, — перешел я в наступление. — В конце концов, это ты первый разговаривал с Реуссом. Мы уже тогда догадались, хотя Реусс и не отвечал…

— Не надо. Я… — Реусс заколебался, — мы уже все поняли. Не говори, Сен. Это ты для нас можешь сделать…

На лице Сеннисона отразилось облегчение. Не подлежало сомнению, что это он сделает для них со всей радостью. Или же, что в конце концов все это и без того свалится на меня.

— Не понимаю, о чем вы там говорите? — Нися приподнялась на локтях и уперлась глазами в лицо Реуссу. Тот медленно отвернулся.

— Все ясно… — начал Може.

— Нет, — перебил я. — Еще ничего не ясно. Я бы многое дал, чтобы не говорить об этом, — я смотрел на Реусса. — Но это мой долг. Однажды придется с этим кончать.

— Ты прав, — отозвался голос Муспарта, — вот и давай кончать с этим. Кончим прямо сейчас. Чтобы мы смогли вернуться до того, как…

— Мы никогда не вернемся, — произнес Може так тихо, что я его еле услышал. — Нашей Земли уже нет…

Мне пришлось перевести дыхание.

— Вы никогда не вернетесь, — твердо заявил я, — поскольку вам некуда возвращаться. Я говорю для тех, — с нажимом уточнил я, — для кого это не было бы возвращением. И только для них. Ты меня уже понял, — обратился я к Реуссу, — но их не было, когда ты разговаривал с Сеном.

Я вышел на середину и повысил голос. Не особенно. Не больше, чем требовалось, чтобы люди поняли, что тот, кто говорит, знает, о чем он говорит. И вовсе не желает, чтобы его перебивали.

— Можете не принимать это на свой счет, — продолжал я. — Ведь я же не могу указать пальцем на того, кого это касается. Позабудем обо всем, о чем я говорил до этого. Об ответственности, которая из-за каждого вашего поступка ложится на других. О ваших семьях, работе и всем таком прочем. Допустим, это удалось бы как-нибудь урегулировать. Одно мы не сможем урегулировать никак. Отсутствие доверия. Что вы сможете сделать с человеческой недоверчивостью, подозрительностью, с которой встречаетесь на каждом шагу? Недоверием, замаскированным старательным образом, о которое вы, однако, будете чувствовать еще до того, как человек откроет рот? Но, увы, даже подозрительность эта — не самое главное. Давно пора обо всем сказать. Вы не знаете, не можете знать, чего ожидать от вас самих. Когда и где перестает главенствовать ваша человеческая натура, знание, которое вы получили на Земле, и навыки, выработанные на работе, и верх возьмет тот чужой инстинкт, та мелочь, которую добавили в ваше подсознание чужаки. Что же это за мелочь? Желание убивать. Знаю, что звучит это мерзостно. Но в некоторых случаях правда именно такова. Агрессивность. Направленная против существ, которые нам, людям, ничего плохого не сделали. В космосе отыщется довольно много рас, которые нам ничего плохого не сделали. Принимая во внимание нашу историю, мы, на Земле, тоже сделались ангельски добренькими. И нам от этого только хорошо. В любом случае, достаточно хорошо, чтобы это стоило защищать. Чтобы, если возникает такая необходимость, заплатить за это определенную цену. Для пилотов — это хлеб насущный. С тем же успехом, вместо вас могли сюда прилететь мы. Если бы мы поменялись ролями, что бы вы стали делать? Я не согласен на ваше возвращение на Землю. Реусс это уже давно понял. Точнее, тот Реусс, которого мы повстречали вчера утром на берегу океана. Который, увидев нас, остановился, а потом небрежно направил в нашу сторону оружие. Те, из океана, хорошо над ним поработали. Не только потому, что держали людей, ученых, прибывших из другой звездной системы, в подводных террариумах. Не только потому, что использовали их в качестве марионеток. Но и потому, что смогли настроить вас против расы технологических существ, более нам близких, чем они сами. Все указывает, что с обитателями суши мы могли бы добиться взаимопонимания. Если бы не вы. А вы устроили недурной подарочек всей нашей цивилизации. Правда, теперь это тоже несущественно. Планета гибнет. Биосфера ее гибнет. Процесс этот неотвратим. Возможность контакта, а каждый контакт — это новые возможности для всех рас, вне зависимости от стадии их развития, черти слизали. Но и об этом не будем. Будем о вас. Жажда, ну, пускай — вынужденная потребность убийства оказалась в вас сильнее всего остального. Сильнее настолько, что вы предпочитали убивать, а не подойти поздороваться с нами. Я бы мог даже рискнуть. Пригласил бы вас всех, сколько вас здесь есть, к себе домой. Допустим, найдется у меня свой дом. Сказал бы себе: будь что будет. Ну а вы? Вы же каждое утро будете потеть от страха, как бы не возникло чего такого, что может послужить для вас испытанием. А каждый вечер будете перебирать прошедший день, минуту за минутой, обдумывая, все ли ваши реакции были естественными. Я бы рискнул. Будь у меня этот дом. Но не на вашем месте. Я рискнул бы как Жилли, один из миллиардов людей, руководствующихся чувствами и рассудком. Но я не могу и не хочу рисковать как пилот, направленный сюда с определенной миссией. И с определенной ответственностью. Я не могу допустить беды для Земли. Это не пафос, это — факты. И — повторяю еще раз — окажись я одним из вас, я не рискнул бы никогда.

Я замолчал. У меня появилась определенная мысль.

— Погодите, — сказал я. — Я нашел способ, чтобы помочь вам. Точнее говоря, не столько вам, сколько себе. Я уже знаю, как выделить среди вас тех, кто на самом деле прибыл с Земли. Мне только придется, — тут я покосился на Сеннисона, — придется попросить вас подождать некоторое время. Скажем, часа четыре. Я возьму разведывательную ракету, набор зондов. И кое-что еще, но об этом — когда я вернусь…

Я уже шел в сторону коридора. У дверей меня задержал голос Сеннисона.

— Хочешь лететь вниз? Знаешь, чем это пахнет?

— Да, — ответил я. — Но можешь обо мне не тревожиться. Я вернусь.

— Ты в самом деле знаешь способ?

— Знаю.

— В таком случае подожди. Мне кажется, мы должны кое-что решить до того, как все выясним. Потом… может оказаться труднее. Речь не только о нас, — предупредил он.

Я вновь вернулся на середину кабины. Он был прав. А я об этом не подумал.

— Ну и? — спросил я. — Не будем терять времени. Я свое сказал. Гускин?

Какое-то время пришлось ждать ответа. Наконец, он поднялся из кресла, потер ладонью лоб и понурил голову.

— Я с тобой согласен, — тихо произнес он. — Может, кое-что ты преувеличил в своих рассуждениях… но это не суть важно. Да, я согласен. Ты прав. Пусть возвращаются те, которые на самом деле вернулись.

Разумеется, я был прав. Но я никак не думал, что ему захочется это подчеркивать. Далось ему это нелегко. Да и кому из нас было сейчас легко.

— Что вы предлагаете? — бросил Сеннисон.

Выглядело это так, словно он подчиняется воле большинства. От него я не мог ожидать ничего более удобного. Для него.

Гускин смотрел на меня. Вот уже какое-то время разговаривали только мы с ним вдвоем. Остальные молчали, словно онемели.

— Четвертая планета системы останется в экзосфере даже дольше, чем Земля. Предлагая основать там колонию. Без связи… на первых порах.

— Она не заселена? — спросил Може.

Голос его звучал холодно. Таким тоном в магазине спрашивают о свежести булочек.

— Нет, — тотчас же ответил Гускин. — Чтобы стремиться к новым территориям, обитателям Третьей было необходимо сперва справиться со своими. Интегрировать их. Разумеется, рано или поздно они освоили бы всю систему. А Атмосфера на Четвертой прекрасная, — добавил он тоном торговца, расхваливающего товар.

— Что до меня, я согласен, — сказал один из Петров.

— Да, — бросил Реусс.

Второй Реусс кивнул.

Никто не протестовал. До сих пор не знаю, да и знать не хочу, в какой степени была продиктована их покладистость надеждой.

По сути дела, каждый из них верил, что это именно перед ним открывается возможность для возвращения. Подлинного.

Я без слова покинул кабину. Какое-то время покрутился на складах. Приготовил набор зондов, необходимых для реализации моего плана, и направился к шлюзу.

* * *

Все получилось легче, чем я мог предполагать. Легко настолько, что, собственно, говорить здесь не о чем.

Я спустился на полторы тысячи метров, относительно самых высоких пиков. Послал зонд под облака. Он проделал не больше двухсот километров, когда его объективы передали на экран изображение района, свободного от дыма. Тогда я спустил с цепи все разведывательные аппараты, которые прихватил на «Идиоме». Было их девять. У меня не оставалось времени на игру в дипломатию.

Огонь, идущий от океана, вгрызался вглубь континента. На всем поле видимости горы были окутаны пламенем. Кое-где уже выжженные участки растительности стали вверх желтоватые ниточки дыма. Температура постоянно росла.

Я подумал, что обитатели планеты, всей планеты, изрядно отстаивали в ядерной физике. А точнее — в химии. Они не знали термоядерной энергии. В любом случае, не умели держать ее в руках. Вне зависимости от этого, то ли в самом океане, то ли в материале, из которого подводные жители возводили свои листообразные конструкции, должно было находиться некоторое количество нестабильных атомов, нейтрализованных только структурой среды. Порция антипротонов, которую направил туда Сеннисон, изменила эту структуру. И тотчас же ко всем чертям полетело молекулярное равновесие. Каким еще способом можно было объяснить размеры катаклизма.

Прошло едва несколько минут. Зонды летели низко, очень низко, проскальзывая между возвышенностями, ныряя в долины. Сразу же за первым горным массивом, преодолев бог знает какой по счету хребет, два из них высмотрели цепочку шароподобных созданий, передвигающихся вдоль русла начавшей испаряться реки.

На это я и рассчитывал. У них не было выбора. Только в глубине континента они могли искать спасение от наступающего со стороны моря пекла. В любом случае, хотя бы временного спасения.

Я вызвал в эту долину все зонды и подождал, пока они сделают свое дело. Шары сохраняли спокойствие. Не прерывали движения. Словно не замечали проносящихся над ними аппаратов.

Сразу же после этого я покинул атмосферу. Свечкой пошел вверх и на половине второго витка добрался до шлюза родимого корабля.

Покинув шлюз, я сразу же направился в помещения гибернаторов и какое-то время работал с установленным там компьютером. Записывал в его блоки данные, собранные зондами. Притащил со склада голографический проектор и соединил его приставку памяти с компьютером. Потом вызвал Сена и разъяснил ему, что именно задумал. Выслушал он меня терпеливо. Только и спросил:

— Что ты собираешься с ними делать?

Я ненадолго задумался.

— Пусть остаются тут, — я провел глазами по стенам низенького, вытянутого помещения. — Гибернаторы нам пока не потребуются. А людям не следует больше встречаться… с этим. Неизвестно, как они себя поведут…

— Ты так думаешь?.. — Сен изучающе посмотрел на меня.

Я ответил:

— Ничего я не думаю. Я не знаю.

Он постоял еще какое-то время, наконец кивнул, словно собирался сказать «согласен» и направился к дверям.

— Объясню Гусу, — пробурчал он.

— Объясни. И пришли ко мне первого. Но перед этим переключи диагностику на гибернаторы. Мы должны быть уверены…

Прошли три минуты. В дверях показался Реусс.

— Входи, — сказал я.

Он улыбнулся. Измерил меня взглядом, после чего, не озираясь, подошел ко мне и остановится, спиной к компьютеру.

— Садись, — сказал я.

И тут же у меня в голове мелькнуло:

«Сейчас ты перестанешь улыбаться».

— Нацепи браслеты, — я указал на переброшенные через поручень кресла зажимы датчиков диагностической аппаратуры.

Он без слова послушался.

Я проверил положение переключателей на компьютере и подошел к проектору. Встал так, чтобы у меня перед глазами оказались пульт с экраном и окошки указателей.

— Смотри прямо перед собой, — приказал я. — И не шевелись. По крайней мере, постарайся не шевелиться.

Он кивнул. Это движение повлекло за собой легкое колебание линий, характеризующих данные на экране. Кабели, соединяющие человека с аппаратурой, сместились к основанию кресла.

Я надавил клавишу.

В долю секунды стены помещению перестали существовать. Перед нами открылась горная долина, рассеченная рекой. Вдоль берега катились белые, слегка приплюснутые шары.

Я не спускал глаз с пульта. Ничего.

Изображение приблизилось. Большой живой пузырь, или, совсем как живой, вырос, казалось, можно протянуть руку и коснуться его эластичной оболочки.

Линии заколебались. Нет. Он просто шевельнул головой. Стрелка в окошке одного из индикаторов поднялась на несколько миллиметров вверх. Так, словно он обдумывал сложную математическую проблему.

Я немного подождал, после чего снова проверил переключатели на компьютере. Просто так, чтобы делать что-либо. Я и без того знал, что аппаратура в порядке.

Что же не так? Моя идея, вся эта экспедиция? Все пошло насмарку? Или я где-то ошибся в расчетах?

Ошибки не было.

— Это ведь «наземники», верно? — заговорил Реусс.

Становится разговорчивым.

— Нет, — проворчал я. — Сонные таблетки. Для впечатлительных.

Он приветствовал это улыбкой.

Я еще раз бросил взгляд на аппаратуру и выключил проектор. Мы вновь оказались в низеньком помещении гибернаторов, непосредственно за навигаторской. Я отступил на несколько шагов и посмотрел на сидящего передо мной человека. Что-то промелькнуло в голове.

— Ты ведь тот Реусс… который? Ты вышел из океана раньше, чем все прочие, так?

Он покачал головой. Спокойно ответил:

— Нет. Это не со мной вы вчера разговаривали. Меня подобрали автоматы, вместе с девчатами и остальными.

Не знаю почему, но мне казалось очевидным, что сперва они пришлют «нашего» Реусса. Видимо, этот сидел ближе. Или же Сен просто ошибся.

Но и это еще ничего не объясняло.

— В любом случае, ты уже выходил из океана, — сказал я. — Один из вас уже побывал на суше, воевал, то есть убивал, после чего вернулся и рассказал остальным про то, что их копируют. Если ты даже не тот, кого мы позавчера встретили, то, так или иначе, ты уже исполнял свою работу для обитателей моря.

Он спокойно выслушал меня, но потом снова покачал головой.

— Ошибаешься. Тот, первый… — он запнулся. — Реусс тоже ошибается. Это не я возвратился с суши и рассказал, что же там происходит. Того, о ком вы думаете, уже нет среди нас…

Я подумал о прямоугольной насыпи вблизи места посадки «Идиомы». Что ж, посмотрим.

— С тобой все, — сухо проронил я. — Возвращайся к Сеннисону. Подожди, — добавил я, когда он уже отстегнул провода и поднялся из кресла, — возьми вот это.

Я вырвал из блокнота небольшой листочек фольги и расписался.

— Сунь в карман, — сказал я, вручая ему карточку.

Он какое-то время разглядывал листок, потом пожал плечами и сунул его в карман на груди.

В дверях он задержался и повернулся:

— Сдал?

— Не знаю, — ответил я в соответствии с правдой. Я подумал, что результаты экзамена тоже бывают обязаны везению. Или ловкости.

Аппаратуру обмануть невозможно. Точнее, человек не может обмануть ее.

Вошла Нися.

Меня успокоило выражение ее лица. Ее сутуловатая фигурка в голубом комбинезоне. Она умела носить его словно праздничное платье на весеннем балу.

Я указал ей на кресло и помог подсоединить контакты. Укрепил ей на лбу обруч с датчиками. Мне пришлось убрать в сторону прядь ее волос. Они были мягкими, немного неподатливыми при прикосновении, пушистыми.

Я включил проектор.

В компьютере что-то слегка загудело. Стрелки индикаторов дернулись. Линия, скользящая по экрану, разбилась на поперечные полосы.

Нися сорвалась с места. Провода, вырванные из гнезд, упали и глухо стукнулись о пол. Руки девушки совершали резкие, хаотичные движения, словно искали что-то. Сама она шагнула вперед. В ней уже не оставалось ничего человеческого. Она напоминала подкрадывающегося зверя.

Чего еще требуется?

Мне сделалось зябко. Я выключил проектор. Я ни о чем не думал. Хотел сказать, чтобы она села, и обнаружил, что до боли стискиваю зубы.

Я посмотрел на нее. Нися стояла все в том же положении, наклонившись вперед. Дышала тяжело, неровно. Руки ее медленно опустились, словно в замедленном фильме. Она посмотрела на меня.

Мне пришлось отвернуться. Я чувствовал такое потрясение, что еще мгновение — и потерял бы контроль над собой. В этом не было ничего от разума. Чисто физическое отвращение, словно при взгляде на что-то невероятно противное.

Я заставил взять себя в руки. Выждал минуту, может, две. Поставил на место вырванные контакты проводов.

— Иди в последний гибернатор, — я указал Нисе на противоположный угол помещения, — и подожди там. Это долго не продлится. Полчаса, может, меньше.

Я старался не смотреть на нее. И был ей благодарен, что она не произнесла ни слова.

В дверях показался Реусс. Тот, что без листочка фольги в кармане.

Сел и улыбнулся. Точно так же, что и первый.

Улыбка еще не сползла с его лица, когда я подсоединил кабели, отошел от креста и стал за пультом аппаратуры. Мне пришло в голову, что я мог бы этого и не делать. Но это был мой долг.

Если бы не то, из-за чего меня наградили прилагательным «кибернетический», я сразу отправил бы его в противоположную часть кабины, к Нисе. Сеннисон на моем месте не стал бы колебаться. Гускин? Не знаю. Так, как мне это виделось, они оба все еще жили мыслями в эпохе, предшествующей информатической. Когда группы ученых, оставаясь наедине со своими проблемами, делали первые шаги по пути, ведущему к открытию перед сознанием человека надлежащего ему значения. Но человечество перестало тратить время на глупости и занялось, наконец-то, разумным осуществлением собственных перспектив, им же самим перед собой поставленных. И когда все, что делается на этой дороге неважным, можно переложить на информатическую технику, появились сомневающиеся, проявили ли они в создавшейся ситуации достаточно гуманизма. Такие, кто не уверен в себе, подвержен влиянию случайных слов или впечатлений, кто предпочитает двигаться обходными путями.

Что до меня, то я каждым нервом ощущал свою причастность настоящему. Я требовал лишь одного: знать, чего я хочу. Все остальное — это вопрос выбора методики. В таком случае информатика дает наилучшие результаты. Автоматы, если дело касается объектов. Стимуляторы, если речь идет о субъектах. О людях. Трудно придумать что-либо менее непонятное. И если в моем окружении оказываются люди, которых требуется убеждать, люди, которые существовать не могут без полемики и дискуссий, то пусть они выясняют свои отношения между собой. Я тем временем предпочту беседовать с аппаратурой. Никто лучше нее не поможет мне достичь цели. Никто лучше нее не заполнит моего одиночества.

Я знаю, что Реус, сидящий сейчас в кресле, — копия. Что двух подлинных Реуссов быть не может. Но убеждение это является плодом размышлений. А, может оказаться, я не все додумал до конца. Остались какие-то провалы. Я, однако, располагаю оборудованием, созданным, кстати, теми же людьми, которое даст мне уверенность. Непоколебимую, как я говорил недавно Гусу. Для меня единственно важное только одно: то, к чему я стремлюсь. Безо всяких перекрестков, развилок и кружных путей, ведущих к цели.

Я уперся взглядом в улыбающееся лицо биохимика и замкнул контакты. Белые шары удалялись. Я не перематывал фильма после предыдущих «сеансов». А обитатели пирамид выжимали всю мощность из своих механизмов, если, конечно, это были механизмы, чтобы отыскать в глубине материка шансы на спасение.

С лица Реусса исчезла улыбка. От нее осталась лишь тень, в виде полуприщуренных глаз. В складках возле сжавшихся губ.

Индикаторы на пульте ожили. Данные в окошках размазались из-за неуловимого для взгляда бега цифр.

Реусс поднялся. Медленно. Противоестественно медленно. Ленивым движением сбросил со лба обруч. Я не мешал ему. Аппаратура уже все сказала. Не отрывая взгляда от катящихся по равнине шаров, он отошел за спинку кресла и вцепился в него руками. Отступил на полшага. Еще. Его тело зависло в воздухе между стеной и креслом. Пальцы впились в обивку настолько, что я перестал их видеть. Он не дышал. Не сделал ни одного резкого движения. Секунда, другая — и он прыгнет.

Я остановил проектор. Не глядя в его сторону, привел датчики в порядок. Стер запись на компьютере. Я не торопился.

Он распрямился. Лицо его потемнело. От глаз остались одни горизонтальные щелочки.

— Так… — прохрипел он.

— Только не это, — промелькнуло у меня в мозгу. — Пусть только ничего не говорит. У меня достаточно хлопот со своим собственным лицом. И со своими собственными переживаниями.

Я указал ему на кресло гибернатора. С настроенной аппаратурой. На одно из тех, которые я для них приготовил.

Он смотрел мне в глаза. Долго. Бесконечно долго. Я это перенес. Я сделал свое дело.

Наконец, он понурил голову. И не произнес ни слова.

В моих рассуждениях не оказалось ошибок. «Наш» Реусс перестал быть нашим. А тот, первый, в самом деле сдал экзамен.

Реусс присоединился к Нисе. За ним последовали прочие. Иба и Може. Муспарт. Еще один Муспарт. И еще один Може.

Из-за этого последнего я пережил тяжкую минуту. Но с новой волной печали пришла и ненависть. Потому, наверно, что он был из тех людей, с которыми я могу разговаривать.

Если бы он был человеком, ясное дело.

Теперь их стало семеро, тех, кто был должен остаться. Сперва в помещении гибернаторов. А потом — на четвертой планете Фери.

Они ничего не говорили. Они все понимали, когда проходило ошеломление. Назови это ошеломлением.

Я сказал, что здесь они и останутся ночевать, в гибернаторах. Помещение климатизировано. Оборудовано вмонтированным раздатчиком пищевого синтезатора.

Все это они тоже восприняли в молчании.

Я вышел и запер за собой двери. Соответственно заблокировал их. Возле поставил автомат. Без излучателя. Но с запасом парализующего газа.

В навигаторской стало пустовато. В моем кресле сидела Иба. Возле нее, повернувшись спиной к дверям, стоял Муспарт. Гускин что-то показал ему на пульте связи. Сен разговаривал с Реуссом. Когда я вошел, они замолчали и глаза их впились в мое лицо.

Трое.

А мы-то надеялись спасти всех.

Кресло, в котором устроилась Иба, описало полуоборот.

— Где они? — спросила она.

— Покажите листки с моей подписью, — приказал я вместо ответа.

— Не думаешь же ты… — оскорбился Гускин.

— Нет, — перебил я. — Я ничего не думаю. Покажите листки.

Трудно сказать, чтобы они спешили. Но все же сделали, что я приказал.

— Никто из вас, — грозно произнес я, — с этой поры не имеет права соприкасаться с кем-либо из тех. Даже ради того, чтобы сказать «до свидания». Иначе все эти развлечения придется начать заново. А они не прошли бы так гладко… теперь, когда они все знают.

— Вы в самом деле собираетесь оставить их? — спросила немного погодя Иба.

Я подошел к нише и принес для себя кресло. Уселся. И сказал:

— С этим мы уже разобрались.

— А Нися? — Иба не собиралась уступать. — Ведь она… одна. Почему мы не могли бы отнестись к ней, как к настоящей Нисе?

Во мне что-то дрогнуло.

— Нет, — буркнул я.

— Нет, — как эхо повторил Гускин.

Наступила тишина.

— Кто хочет спать? — спросил немного погодя Сеннисон.

— Спать? — Реусс посмотрел на Сена, словно собирался наложить ему компресс.

— Я спать не собираюсь, — раздраженно произнес Гускин. Пожал плечами.

— По местам, — распорядился Сен.

Наконец-то.

— Внимание, — продолжал Сен намеренно выговаривая каждое слово по-отдельности. — Через две минуты схожу с орбиты. Реусс, проверь коридор. Жиль, на параметры.

Уткнувшись взглядом в экраны главного обзора, он уже манипулировал чем-то на клавиатуре пульта.

— Летим на… Четвертую? — спросила Иба.

— Да, — отрезал я.

* * *

Девять часов.

Я проглядел несколько ячеек записи.

Понемногу приближаясь к концу. Уже все сказано. Кроме одного. Того, что касается только меня.

Я погасил экран и подошел к иллюминатору. Проходя мимо пульта компьютера, заметил мимолетно зеленый огонек. Сообщение с Земли. Подождет до утра. Спешить некуда. Сказать они мне ничего не могут. Как и я им.

Когда я закончу свою писанину, что встанет вопрос: что с ней делать? Я могу передать запись на базу на Проксиму. Хоть сейчас, хоть через сто лет. Я даже знаю, каким образом запрограммировать автомат связи. Настроить его на непосредственную стимуляцию мозговых полей.

Когда мозг этот умрет…

Ну, ладно. Кроме того, я могу подарить запись, этим, с фермы, и посоветовать, чтобы они ее всю переписали на листочках. Для потомства. Книга Бытия, присланная с небес. В буквальном смысле. Даже, излишне буквальном.

Четвертая сияет, словно Земля. Такая, какой я ее помню. Такой она выглядела из иллюминаторов орбитальной станции, когда я отправлялся на Проксиму. Когда же это было?

Это я-то помню? Я?

Я прошел на другую сторону кабины и включил экран.

На ферме кипела жизнь. Очевидно, они работали сегодня дольше, чем обычно. Ничего страшного. Весна. Напряженная пора для… землевладельцев.

Мое внимание привлекла башенка, венчающая здание химической лаборатории. Мне показалось, что она стала выше.

Я напряг зрение. Нет. Таким способом я ничего не добьюсь.

Чепуха. Даже, если они подняли башню, как меня это может касаться? Видимо, расширили какую-то из установок, и сделалось тесно.

На всякий случай я зарегистрировал форму башни в блоках компьютера. Раз уж я здесь…

Утром я все это осмотрю на месте. Много бы я дал, чтобы это утро уже оказалось позади.

Вернусь почти вечером. Но, наверняка, не притронусь к пульту светокарандаша. У меня нет сил ни за что приниматься после возвращения оттуда.

Хватит об этом. По сути дела, потеряю один день. Да и чем я смогу заняться, когда покончу со своей писаниной?

Пора идти проверять регистрирующие автоматы. Вернусь и запишу еще несколько роликов ленты. Но до конца сегодня не доберусь. Это хорошо.

Я отвернулся и неторопливо направился в сторону шлюза.

5

— Больше кислорода! — распорядился Реусс.

Указатель перегрузок двигался до отвращения медленно. Его стрелка еле-еле дрожала.

Ракета стояла вертикально. Выбитая из своего русла река хлынула на равнину, но вода испарялась быстрее, чем приливала новая. Высокие деревья под нами раскладывались полукругом, звездообразно, словно расчищая для нас место. Взрытая огнем двигателя поляна приближалась. Я услышал скрежет амортизаторов. Толчок.

Там, на скалы, на соседней планете, Сеннисон садился несравненно чище. Но там было труднее. Здесь посадку совершил бы и ребенок.

Такие вот с нами дела.

На Четвертой были моря. И океаны. Горы, не ниже, чем на соседнем небесном теле. Прекрасные, приморские равнины, поросшие буйной зеленью.

Сеннисон опустился в глубине континента. От ближайшего озера место это отделяли десятки километров. Перед рекой он, в конце концов, капитулировал.

И то хорошо.

Мы выждали двадцать минут, после чего вновь заговорили стартовые дюзы. Тяжело, неуклюже, описывая носом неправильные круги, «Идиома» перебралась на огненном столбе на другую сторону реки, где вновь опустилась, так же скверно, как и в первый раз.

Сен выдвинул направляющие лифта и вызвал автоматы. Отдал им необходимые распоряжения, после чего повернулся к Реуссу:

— Мы задержимся здесь самое большее на несколько дней. Все это время вам запрещено покидать корабль. Даже на минуту. Жиль был прав, когда сказал, что было бы трудно начинать все заново…

— Хорошо, — ответил Реусс.

— Вы оставите им только… оставите им… — взвилась Иба.

— Не волнуйся, — резко оборвал ее Гускин. — Они получат все, что им потребуется.

— Мы могли бы угадать и похуже, — заметил я, выглядывая сквозь иллюминатор.

На противоположной стороне реки, в месте нашей первой посадки, автоматы уже приступили к работе. Оттаскивали стволы деревьев, поваленных отдачей, нивелировали территорию. Поляна росла на глазах. Через неделю-две выжженная трава отрастет, и это в самом деле окажется чудесным местечком.

Быстрый, но широкий поток, вода, поблескивающая на солнце серебряными искрами, небольшой, травянистый спуск к ней, и обращенная к реке подкова, окаймленная лесом. Не поймешь, то ли хвойные, то ли лиственные, эти деревья росли тесно одно к другому, переплетаясь в воздухе ветвями, напоминающими окаменевших во время схватки змей. На невысокий, сухой подлесок изредка падали лучи еще находящегося низко над горизонтом солнца.

Лес уходил до самого горизонта. А точнее, до того мета, где тоненькая фиолетовая линия позволяла догадываться о горах.

С нашей стороны реки деревья росли более редкими группами и больше походили на земные. Зато трава была здесь пышнее. Кое-где виднелись точки ярко-красных цветов. Их чашечки сильно вытягивались, образуя замкнутые, овальные шары. Мне сразу пришли на ум еще не распустившиеся тюльпаны.

Сам бы здесь с удовольствием остался.

Так я тогда подумал.

Дальше деревья совсем исчезли. Район начинал подниматься, переходя в волнистую возвышенность. До самого предела видимости уходили пологие, поросшие травой холмы. С этой стороны горизонт не ограничивали никакие горы. Настоящий рай для человека, который любит открытое пространство. И ездит верхом. Я не имел ничего против такого пейзажа. Почти все планеты, которые мне до той поры приходилось патрулировать, были невыносимо каменистыми.

— Посидите здесь минутку, — бросил Сеннисон и поднялся. — Пойду подберу место под склад.

Автоматы разделились на две группы. Одна все еще продолжала разравнивать участок, приступая к трамбовке опор для ограды. Вторая образовала что-то наподобие змеи, вдоль которой потекли материалы и припасы, выгружаемые из хранилищ «Идиомы».

— Гус останется, — сказал я и встал. — Думаю, что пора проверить тех… Пусть тоже побеседуют с автоматами. Все-таки, теперь это будет их территория…

У меня не было ни малейшего желания открывать дверь в помещение гибернаторов. Но, рано или поздно, избежать этого не удастся. Гус и Сен вовремя припомнят, что это именно я поместил туда копии. Лучше уж сразу с этим покончить.

Я выведу их на поляну и пойду немного пройдусь. В одиночестве. Без того, чтобы каждое мгновение земля могла провалиться у меня под ногами, без того, чтобы что-нибудь взрывалось за спиной. Без людей, подлинных и скопированных. И без спешки.

Я влез в скафандр. После недолгих размышлений оставил шлем там, где он лежал, за креслом. Шлем мне не потребуется.

Я прошел через оба распахнутых настежь люка шлюза и выглянул наружу. Постоял с минутку, ничего не делая, потом вернулся, открыл дверь и, не заглядывая внутрь, сказал, чтобы они выходили.

Отступил на шаг и остановился лицом к шлюзу, загораживая собой проход в навигаторскую. На тот случай, если кому-то придет в голову заблудиться.

Первым показался Муспарт. Какая разница, который. Молча, я указал ему направление. Он измерил меня взглядом, потом отвернулся, поджидая остальных. Пропустил Нисю и Ибу, что-то пробормотал Реуссу, который кивнул головой в ответ, и сам направился к шлюзу. Може и второй Муспарт прошли мимо меня, словно я был воздухом. Последним снова был Може.

Я запер дверь и, держась в нескольких шагах сзади, пошел следом. Остановился у входа в шлюзовую камеру. Оперся спиной о край пластиковой двери и ждал.

Платформа лифта была предназначена для троих человек. У них не было причины торопиться. У меня — тоже.

Первыми наружу вышли женщины и Реусс. Прошло несколько минут, прежде чем платформа вернулась. На нее взошли Муспарт, Може и Муспарт. На пороге настежь раскрытого люка остался один силуэт. Може.

Я ждал. В шлюзе было сумрачно. На фоне овального пятна залитой солнцем голубизны его силуэт напоминал лучника с какого-нибудь старинного герба. Я попытался заглянуть в просвет между этим лучником и стенкой шлюза, но взгляд невольно возвращался к неподвижной фигуре, слегка наклонившейся вперед, так, чтобы ничто не мешало ему разглядывать открывающийся перед кораблем пейзаж. Платформа уже добрую минуту поджидала возле внешнего люка. Он не замечал этого. Снизу доносились приглушенные голоса. Он даже не вздрогнул, когда я наконец заставил себя оторваться от двери, прошел шлюзовую камеру и остановился позади него.

Я бы и несколько часов прождал, лишь бы не говорить.

Неожиданно он выпрямился. Его голова шевельнулась во тьме, на фоне стены. Он повернулся и сделал шаг в мою сторону, словно хотел подойти поближе. Это было невыносимо. Наши лица оказались одно напротив другого. Не дальше, чем на ширину ладони. Но глаза его оставались невидимыми. Хоть это хорошо.

— Только честно, Жиль. Хорошо? — Я почувствовал на губах его дыхание. И инстинктивно отклонился.

— В чем дело?

Я старался контролировать свой голос. Старался говорить как всегда.

— Вы когда-нибудь вернетесь? Вы или другой экипаж?

— Нет.

Он просил честности. Я не видел причин, по которым должен был бы ему отказать в этом. Скорее, наоборот.

Он подождал, словно желая убедиться, что хорошо расслышал. После этого «нет» любое следующее словно было бы равнозначно удару в лицо. По крайней мере, для одного из нас. Но, скорее всего, для обоих.

Я уже не ощущал его дыхания. И не услышал ни единого вздоха, хмыкания, ничего. Словно он перестал жить.

В конце концов он отвернулся. Его взгляд упал на платформу лифта. Он перенес тяжесть тела вперед и перешагнул люк.

Я встал боком к нему. Так было удобнее.

Нас не ждали. И разбрелись. Реусс направился к реке и остановился на берегу. Низко наклонившись, глядел на воду, словно мальчишка, выискивающий разноцветные камушки. Муспарт составил компанию второму Петру. Они стояли метрах в ста дальше и беседовали, указывая то на одну, то на другую точку в районе будущих построек.

Поначалу я не заметил Нисю. И лишь когда платформа опустилась совсем низко, я обнаружил ее опустившуюся на колени фигурку, наполовину скрытую травой. Упираясь левой рукой, она пыталась сорвать правой горсть растений, дергая за их прямые, жесткие стебли.

Каждый на свой лад начинает знакомство с новой планетой.

Може, тот, с которым мы ждали в шлюзе, так и не произнес ни слова. Прежде, чем платформа коснулась грунта, он соскочил с нее и пошел прямо вперед, к реке. Я направился за ним. Прошел несколько десятков метров и остановился, провожая его глазами. Он добрался до реки и задержался. Не обращая никакого внимания на Реусса, уставившегося на воду, поднял голову и начал осматривать поляну. Словно хотел удостовериться в том, чем там наши автоматы на самом деле заняты.

Я повернулся спиной к реке. Какое-то время простоял, переводя глаза с одного знакомого лица на другое. Никто из них не смотрел в мою сторону. Все производили впечатление полностью погруженных в собственные заботы. Дело обстояло лучше, чем я предполагал.

— Тут будет ваша база, — произнес я в пространство, махнув рукой позади себя. — Можете перейти через реку. Она мелкая. Потом, если захотите, автоматы построят мост.

— Сами знаете, чего захотим, — хмыкнул один из Муспартов. — Идемте, идемте.

— Сен! — крикнул я, приложив рупором ладони ко рту. — У тебя гости!

Он стоял посреди поляны и что-то втолковывал автоматам. Услышал мой голос и посмотрел в ту сторону, откуда он раздался. При виде копий лицо его приняло такое выражение, точно в самом интересном месте фильма неожиданно испортился свет. Я не мог отсюда видеть его лица, но мне это не требовалось, чтобы представить, как оно сейчас выглядит.

Стоя без движений, я наблюдал, как они переходили реку. Ни один из них даже не повернулся, чтобы хотя бы взглядом попрощаться с кораблем. Когда они оказались совсем близко, Сен повернулся и направился к самой отдаленной части поляны. Они послушно пошли за ним. Сен добрался до леса и остановился. Сделал знак рукой, чтобы они подошли поближе, и принялся что-то им объяснять. По его движениям я понял, что он рисует в воздухе карту будущих построек.

С исторической точки зрения момент был прелюбопытнейший. На поверхности планеты стояли существа, которые дадут начало новой космической расе. Искусственные. Может, и не в том значении, какое привыкли обычно придавать этому слову. Но дело не в словах.

И не в истории. Не мои это заботы. После нашего возвращения никто, понятное дело, даже не заикнется о копиях, о том, какую роль сыграли они в гибели одной из планет системы Фери, о том, что в той же системе их и оставили. Начальство издаст скромное распоряжение, запрещающее полеты в этот район. Остальное отправится в архивы.

Все ли на этом кончится?

Я не был бы человеком, если бы поверил в это. Рано или поздно, и пусть лучше — поздно, и очень бы хорошо — даже слишком поздно, ведя счет на поколения, человек вновь ступит на эту планету. И если не найдет другой причины, то приманят его сюда волны, излучаемые средствами связи. Ведь копии создают нормальную цивилизацию. Даже, если сами не захотят этого. Поскольку для этого в них слишком много от человека.

Интересно, как приветствуют людей потомки Реусса и прочих? Ниси?

Мысль о Нисе прервала ход моих размышлений. Если только подобные рассуждения, когда стоишь по колено в мокрой траве и смотришь на спокойное зеленое пространство, залитое солнцем, можно назвать размышлениями.

Я опять повернулся к реке спиной и пошел, куда глаза глядят.

Цветы, с высоты люка похожие на тюльпаны, изблизи должны были меньше нравиться. По меньшей мере, людям. Их лепестки оказались одеревеневшими, твердыми, словно вырезанными из камня. Стебли, не менее жесткие, покрывала какая-то лишенная аромата, маслянистая слизь.

Только деревья были настоящими. Как и те, на Третьей, они не имели листьев, а только небольшие, свернутые чешуйки, нередко образующие правильные шарики. Они издавали слабый, кисловатый запах, к которому можно было привыкнуть.

В случае необходимости человек может ко всему приспособиться. Кому об этом лучше знать, как не пилотам. Только вот пилоты об этом не говорят.

Я приближался к первым холмам. Не снимая темпа, преодолел пологий склон и остановился.

Пейзаж выглядел точка в точку таким же, как из кабины «Идиомы». Уходящие в бесконечность невысокие возвышенности, покрытые травой. Вдали виднелись микроскопические на таком расстоянии рощи деревьев. Казалось, что лес, а скорее — джунгли, установили для себя границу вдоль берега реки.

Я повернулся. Очищенная реактивной струей корабля и выровненная автоматами поляна существовала в качестве узкой просеки на зеленом фоне. «Идиома» — на фоне ее. Пузатая сигара, понемногу теряющая свой некогда белый цвет. После возвращения она пойдет на свалку.

Возвращение это не будет триумфальным. Задание выполнили. Но это, если разобраться, вполне нормальное дело. Привезем троих уцелевших. И все же — два человека погибли. И потерян корабль класса «Идиомы». «Анима».

— Хватит, — вслух произнес я. — А то еще расплачешься.

Плакать я не стал. Но всякая охота к прогулкам прошла.

Я возвращался иной дорогой. Наискось пересек равнину и вышел к реке в каких-нибудь полутора километрах выше места стоянки корабля.

Перебрался через реку, прыгая и балансируя на скользких камнях, и углубился в лес. Но быстро пожалел об этом. Подлесок был невысоким, но плотным. Ветви, твердые и пружинистые, как проволока, оплетали мне ботинки, цеплялись за застежки скафандра, и все без малейшего шума или шелеста. Я мог продвигаться вперед только ценой значительных усилий. После нескольких метров я вернулся и направился к поляне по самому прямому пути. На преодоление этой пары сотен метров у меня ушло полчаса.

Наконец, между ветвями и стволами деревьев начала просвечивать река. Я сделал еще несколько шагов и остановился на краю расчищенной подковы.

Меня ошеломили царящие на ней тишина и неподвижность. От людей, то есть от Сена и копий, и от автоматов не осталось ни следа.

Я сделал полшага вперед и посмотрел вправо, туда, где должен был находиться корабль. Он покоился на своем месте. Что меня насторожило, так это кучка людей, замершая метрах в пятистах от его амортизаторов. Они стояли неподвижно. И лица у всех были повернуты в мою сторону.

Я уловил какое-то движение на панцире ракеты, сразу же под ее носом. Медленно, словно и с нарочитой торжественностью, открывалась амбразура излучателя.

В моей голове промчалось множество мыслей сразу. Я понял, что они хотят расширить участок под строительство. Очевидно, они пришли к выводу, что поляна с ее теперешними границами окажется для них тесной. Но Сен больше не станет трогать «Идиому». Он решил добиться того же другим способом.

Я подумал, что это моя ошибка. Нельзя подходить к кораблю, находящемуся на чужой планете в состоянии готовности, так, как я это сделал. Без оповещения. Они видели, что уходил я в противоположную сторону.

И еще я подумал, что ни в каком случае не могу оставаться там, где стою. Это значит — оставаться в живых.

Ни о чем другом подумать я не успел. Поднял ногу, чтобы сделать поворот, и в тот же момент меня ослепило солнце. Солнце, которое оказалось у меня под веками и внутри черепа.

* * *

Два часа. Достаточно.

Через шесть часов я войду в шлюз. Нацеплю скафандр и проверю аппаратуру ракеты. Одного из тех разведывательных корабликов, в которых для человека остается ровно столько места, чтобы дышать.

Я доберусь до компа.

И чем же займусь потом?

Может, начать экспериментировать. Выискивать новые комбинации систем автоматической связи. Или управления. Например, в живых организмах.

Нет. Какая разница, чем я займусь. За что бы я ни взялся, это ничего не изменит. Это вопрос пригодности. И потребностей. Процессов приспособления.

О каких же процессах такого типа рассуждать мне, одинокому обитателю мертвого куска материи, оставленному здесь на время одной-единственной жизни?

Даже не «оставленному». Я сам этого захотел.

Тишина.

В тишине, одиночество — вопрос только времени.

Через шесть часов я окажусь в обществе подобных себе существ. Проведу там половину дня. Сброшу скафандр, шлем, пройдусь по траве. Подставлю лицо солнцу.

Одиночество означает так же все то, что тебе не удается высказать. И не только копиям.

Да и вообще могу ли я им что-либо сказать?

Хватит. Этим мы займемся в надлежащее время.

Я встал и подошел к экрану. Надавил клавишу. Обвел глазами постройки. То ли мне кажется, то ли сегодня и в самом деле световых точек меньше, чем обычно? Раз, два… пять. Маловато. Но я не помню, сколько их было.

Башня лаборатории тонет во мраке.

Я отошел от экрана и высветил индикаторы на пульте компьютера. Мне не показалось. Башня поднялась на полметра.

Их дело. Они — у себя. Могут делать, что заблагорассудится. Кроме того, что пытаются делать таким образом, чтобы я не узнал об этом. Кроме отключения света.

Если так пойдет и дальше, то все то, что я вдалбливал себе и другим, оставаясь тут, окажется правдой.

Во мне вновь проснулась враждебность. И раздражение.

Что же такое сказал Гускин, тогда, в кабине «Идиомы»? Помню, он стоял тогда у иллюминатора и наблюдал за копиями, которые заканчивали установку ограды. Кажется, я намекнул ему на то, какие чувства они во мне вызывают.

Вот. Вспомнил.

«Интересно было бы дознаться, то ли те, из океана, всадили им этакий синтезированный инстинкт агрессивности, то ли путем стимуляции развили нечто такое, что и без того сидит в каждом из нас…»

Он произнес это вполголоса, даже не глядя в мою сторону. О копиях он думал… или обо мне?

Обо мне? Интересно, о ком это?

Бред. Порочный круг.

Теперь требуется проспать эти шесть часов. Рано утром я во всем убежусь собственными глазами.

Я отключил аппаратуру и направился в спальню.

* * *

Круги. Бесконечное количество разноцветных, вращающихся кругов. Они уменьшаются с расстоянием, образуя как бы конус, вершина которого теряется вдали.

Посередине этого конуса стройность колец ломается, они расплываются, образуя очертания лица. Женского лица. Немолодой женщины. Я должен знать ее. Я вне сомнения не один раз ее видел.

Меня охватывает спокойствие. Лицо теперь совсем близко.

— Жиль, — чей-то шепот слышится с расстояния, даже еще большего, чем до вершины вращающегося конуса.

Но этот голос — не женский.

Открываю глаза.

Я уже сталкивался с таким дымом. Со стеной дыма. Дело тогда было… не стоит. Но в чем-то дело тогда было.

Только тот вот дым был черным. Теперь я это знаю наверняка. Этот напоминает скорее туман. Этакое белое полотно, наброшенное утром на реку.

Река?

Я напряг зрение. В тумане что-то замаячило. Лицо Реусса.

На мгновение опустил веки. Только теперь почувствовал, что мою голову охватила невыносимая жара. Словно кожа осталась холодной, зато кости черепа раскалены докрасна.

Хотел дотронуться до головы, убедиться, так ли все на самом деле. Но рука упала.

— Лежи спокойно, Жиль… — сказал Реусс.

«Лежи спокойно…» Где я это слышал? Сейчас. Голос Гускина. Да, Гус. Когда ему требовалось, чтобы тот, к кому он обращался, в самом деле лежал спокойно. Это было не на базе. Не во время полета.

Знаю.

Хотя предпочел бы не знать. Он говорил как раз ему. Реуссу. И даже помню, при каких обстоятельствах.

Я решился на усиление. Поднял руку и провел пальцами по голове. Она была шершавая. И холодная.

Но не кожа. Бандажи.

И я уже знаю, что не смогу узнать это лицо, черты которого все еще виднеются в обрамлении быстро бегущих колец. И что это означает непорядок. Чувствую, я должен знать, кому оно принадлежит.

Услышал тихое гудение. Так шумят лампы под током. Откуда тут такие лампы?

Стихло. И тогда я вспомнил все остальное.

— Да, это бандажи, — произнес голос Реусса. — Несчастный случай. Тебя пришлось оперировать.

Единственное, что меня тогда по-настоящему интересовало, так этот голос. Кто ко мне обращается. Оперировал. Ясно. Реусс биохимик. Его копия тоже.

Я открыл рот, но не смог произнести ни слова. С трудом откашлялся.

— Уже летим? — задал я вопрос, как мне казалось, сатанински коварный.

— Нет, — быстро ответил он. — Ждем, пока ты придешь в себя.

Я подтянул колени и оттолкнулся ступнями. Мои плечи поднялись немного выше.

— Подожди, — сказал Реусс, — я помогу.

Я сел. Туман разошелся. Со всей отчетливостью перед моими глазами вырисовалась кабина «Идиомы». Реусс, сидящий на полу, возле раздвинутого кресла. И еще кое-что.

Мое тело оплетали жгуты проводов. Шли вдоль головы. Я чувствовал их на плечах, на грудной клетке, на желудке. Мне пришлось увидеть их, чтобы почувствовать.

Они спускались с кресла и разделялись. Часть исчезла в нише, в которой размещалась диагностическая аппаратура. Другая же часть…

— Не волнуйся, — быстро сказал Реусс, — Я тебе все объясню. Только не сразу.

— А когда? — спросил я. Я уже полностью очнулся. И чувствовал себя на редкость хорошо. Меня охватила какая-то странная приподнятость. Словно я не мог понять, о чем именно должен думать. Точнее — совершить выбор из бесчисленного количества фактов, которые были запечатлены в моем подсознании.

Какое-то время он не отвечал. Размышлял. Наконец — кивнул. И пробормотал:

— Хорошо.

Я хотел поблагодарить его, что нашелся повод для одобрения, но что-то меня удержало. Я подумал, что у него могут быть свои соображения. Странно. Ничьи соображения мне до сих пор не мешали. Вопрос стиля. Если кому-то недостает чувства юмора, это его личное дело. Какая-то правда, видать, содержится в том, что болезнь изменяет человека.

У меня горячка. Однажды, еще пацаном, я разбился вместе с похищенным мной тайком жиролетом, через несколько дней после операции на меня находило в полусне именно такое ощущение потерянности в пространстве без измерений, в глубине которого нарастало что-то непередаваемо грозное, чего ни в какой мере я не смог бы ни определить, ни описать. Если и теперь, после стольких лет, меня подкарауливает то же самое, это значит, что я устроил с собой штучку еще почище, чем тогда. А помню, что медики тогда чувствовали себя не очень-то уверенно.

Разбился? Я разбился?

Сколько я себя помню, мне ни разу не приходило в голову, чтобы похитить жиролет. И меня ни разу не оперировали. По крайней мере, до того момента, пока этот вот тут мной не занялся.

И что самое важное, я полном сознании. Речи быть не может о каком-либо полусне или прочих галлюцинациях.

Внезапно ускользающая дорога. Дерево. Проскакиваю над какими-то кустарниками, над забором, давлю на тормоза… удар. Я чувствую его до сих пор. Боль, пронзающая позвоночник, ребра, боль, вынуждающая к движениям, которые невозможно сделать. И тишина, из которой проступают лица… сколько их?

Что они со мной сотворили?

У меня горячка. Я не сошел с ума. Существует логическое объяснение. У меня горячка.

Я считаюсь счастливчиком. Прошел курс пилотажа, и даже первый стажировочный срок на базе без малейшей аварии. Ни разу даже не сломал ничего. Да, я считаюсь счастливчиком. Меня прозвали «Кибернетический Жиль…»

И называют еще как-то. Могу вспомнить, если напрягусь. Но что-то плохо у меня получается. Правда, в самом деле горячка.

Не помню. Нет ли здесь какой-либо связи между этим и тем лицом, которое я в первый раз увидел на фоне кружащегося цилиндра?

Кибернетический Жиль. Да, теперь я припомнил. И понять не могу, чего еще ищу. Что пытаюсь поймать. Ничего другого нет. Никаких позабытых слов. Никаких лиц.

— Ты вышел из корабля и направился в сторону гор, — слышу голос Реусса. Закрываю глаза. Крепко зажмуриваю веки.

И не выдерживаю.

— Когда это было?

Он нахмурил лоб. С минуту внимательно разглядывал меня, неожиданно насторожившись.

— Не перебивай, — попросил наконец. — Расскажу все по порядку…

Хотел пожать плечами, но мне это не позволили оплетающие все тело провода.

— Когда? — повторил я. Теперь мой голос прозвучал лучше.

— Две недели назад. Точнее — шестнадцать дней…

Я задержал дыхание.

— Не волнуйся. Тебе нужен покой…

Опять. Честное слово, с меня этого достаточно.

— Я помню, что было, когда я пошел к холмам, — заявил я. — Помню, как я оттуда возвращался и когда. Помню, что Сен послал мне навстречу букетик фиалок. Меня интересует, что дальше. А прежде всего, что вы делаете вот с этим? — я указал на второй жгут проводов, точнее, на то место, где они исчезали из поля зрения. Местом этим была приставка стимулятора. Они задействовали аппаратуру. Влияли на напряженность полей вокруг моей нервной системы. И не только. Также — на функционирование центров мозга. О стимуляции я знал побольше, чем любой из них. Поскольку был кибернетиком. Узнающим автоматическую корректировку. Более чем узнающим.

В ту минуту, однако, я не смог отыскать в себе прежнего уважения к аппаратуре и ее возможностям. И не потому, что был подключен к ней. Я чувствовал, что мог бы найти немало аргументов против той позиции, которую совсем недавно занимал в этом вопросе. Странно.

Может, наконец, перестану я удивляться.

— Ты помнишь больше, чем тебе кажется, — хмыкнул Реусс. — Ты никогда еще столько не помнил. Тем не менее, позволь, я договорю. И не перебивай.

Он выпрямился, глубоко вдохнул и расстегнул рубашку на груди. На нем был легкий, продуваемый комбинезон, какие мы носили на базе в часы, свободные от занятий.

— Автоматы наводки, как ты знаешь, имеют вмонтированную блокировку безопасности. На тот случай, если на линии огня окажется человек. Твоим несчастьем было, что ты стоял под деревьями. Однако, на какое-то мгновение, очевидно, выступил. На долю секунды, но автомат что-то заметил. Если бы не это… — он замолчал.

Я спокойно слушал.

— Сигнал, посланный излучателю, уже нельзя было остановить. Это же тысячные доли секунды. Автомат все же успел изменить угол прицела. Поток пошел вверх. Мы это видели. Сперва мы даже подумали, что с тобой ничего не случилось. Упал, но мог сделать это и умышленно. Или от воздушной волны. И сразу после этого рухнуло вырванное с корнями дерево.

Дерево. Прилететь в чужую планетную систему, высадиться на тихой, зеленой планете и позволить придавить себя падающему дереву. Я не мог рассчитывать ни на что более забавное.

— Комбинезон не позволил раздавить твое тело. Только… — он запнулся. Я ждал.

— Ты был без шлема… — выговорил он. — Твоя голова…

Ага. Получил по голове. Это многое объясняет.

— Оперировал? — спросил я.

Он кивнул.

— Что за операция?

Он встал. Обошел возле кресла, на котором я лежал, и наклонился. Но не смотрел мне в глаза.

— Возьми себя в руки, Жиль, — сказал он таким тоном, каким обращаются к ребенку. — Твое состояние… короче говоря, я мог только одно. Попробовать пересадку. Это удалось. Ты будешь совершенно здоров. Ты уже здоров, — быстро добавил он. — Тебе просто надо набраться сил.

Я окаменел. Моя раскаленная голова стала холодной, как лед. По спине пробежали ледяные мурашки.

— Мозг, — прохрипел я.

— Да. Но тебе не о чем тревожиться. Это делается химически, ты же знаешь. У вас здесь превосходная аппаратура…

— Не оправдывайся, — сказал я.

Тон моего голоса должен был его насторожить. Он посмотрел на меня иначе, чем до этой минуты.

— Послушай, Жиль, — произнес он. — Мы прикидывали, говорить ли тебе об этом. И когда. И решили, что ты должен знать правду. Причем, сразу. Какое-то время тебе придется иметь дело, как бы это назвать… с мысленными иллюзиями. Будут появляться образы, для тебя непонятные. Люди. А это может довести человека до чего угодно. Если он не понимает, в чем тут дело. А так ты справишься с собой без труда. Тем более, что протянется это сравнительно недолго…

— Чужая память? — спросил я. И сам удивился, как холодно это прозвучало.

— Что-то в этом духе. Ты не специалист, но, наверно, слышал, что раньше об этом думали. Некоторые суеверия, какие-то наиболее иррациональные предрассудки сохранились у людей до сих пор. Знаешь же, как это бывает…

Я знал.

В любом случае, вот уже несколько минут. Только это оказалось не знанием, а всего лишь «суеверием». Я суеверен. Так, по крайней мере, случится, если я не восприму того, что он мне намерен сказать, с безразличием человека, читающего рекламу пасты для зубов.

— Пересадка мозга, — продолжал он, — считалась равнозначной пересадке личности. Разумеется, до того, как начались эксперименты. Явная чепуха. Личность — это нечто большее, чем один-единственный орган, пусть даже такой, как мозг. Огромную роль играют, к примеру, нейроны. А они рассредоточены чуть ли не по всему организму. Но оставим это. Ты на сто процентов остался собой, Жиль. Сам в этом убедишься… через некоторое время. Но ты должен знать. Эти неясные образы… мысли, обрывки воспоминаний, чужеродные твоему прошлому, все это может серьезно задержать процесс привыкания. И даже довести до психоза. Поэтому мы не имели права молчать.

С ними все в порядке. А с Реуссом — в особенности. Я должен это понять.

— А моя память? — спросил я. — Откуда она взялась?

— Как это откуда? — переспросил он. Ему бы на сцену. Удивление в его голосе прозвучало чуть ли не подлинным.

— Отвечай, — рявкнул я.

— Это твоя и только твоя память. Каждый человек помнит свое прошлое, — убежденно заявил он. — На всякий случай, но уж воистину ради перестраховки, запрограммировали автомат… ну, рассказали то, что о тебе знаем. Главным образом Гускин и Сен. Я предложил использовать модуляцию. Тебя соединили с компьютером, в котором были записаны сведения о тебе, и еще раз — на мозговые поля. Пока ты спал…

— Хватит, — сказал я. — Хватит.

Он замолчал.

Теперь я уже никогда не узнаю, кем я был на самом деле. Пока я спал, они могли запихнуть мне в голову все, что хотели. Что было необходимо для того. Чтобы я поверил, что и в самом деле являюсь Жилли, которого они прозвали «Кибернетический Жиль»… Хотя, теперь меня вряд ли станут так называть. «Технарь» не позволит. Этот станет носиться со мной как с ребенком. Точнее, с двумя детьми…

Я приподнялся на локтях. Более подходящим было бы выражение «рванулся вперед», если бы не мое состояние и не эти идиотские кабели.

— Реусс!

Он глянул на меня и мгновенно отвернулся. И словно сжался.

— Реусс, посмотри на меня, — произнес я резко.

Послушался.

— Откуда взялся донор?

— Мозга? — спросил он чуть погодя. Лицо у него было белее полотна.

— Нет. Искусственной челюсти.

Он вздохнул. И опять опустил глаза.

— Твое состояние, — произнес вполголоса, — требовало быстрых действий. Если бы мы промедлили еще десяток минут…

— К чертям ситуацию! Откуда взялся донор?!

— Это не я… — выдохнул он. — Мы обсудили…

— Реусс!

— Это только… копия. Пойми, Жиль. Сам прикинь, — он говорил все быстрее и быстрее, — представить, что дело касается кого-то другого, а не тебя. Что ты располагаешь выбором, человек — или этот… искусственное создание, вдобавок дефектное. Что бы ты сделал? Только честно, Жиль?

— Заткнись, — прошипел я. Моя голова упала на подушку. Перед глазами вновь закружился конус из разноцветных, уменьшающих с расстоянием колец.

Прошло добрые десять минут, прежде чем я смог хоть немного соображать. И сказать:

— Кто?

Его уже не было возле меня. Он стоял у стены, повернувшись лицом к иллюминатору. Голос его доходил словно из пространства, окружающего место посадки ракеты.

— Може. У него не было прототипа… сам знаешь.

— Тогда не было, — прошептал я.

Выбрали Петра. Выбрали его, поскольку не было подлинного человека, наделенного его памятью. Реусс — специалист. Он знает, что я не приобрел качеств своего донора. Это не помешает, что он предпочитал не иметь рядом с собой двоих человек с одинаковыми мозгами. Двоих, которые, к примеру, вернуться на Землю и остановятся перед своей матерью.

— Иди сюда, — сказал я.

Я был спокоен. Невероятно спокоен.

Он стоял надо мной. Какое-то время я смотрел ему прямо в глаза. Наверняка, он сделал бы многое, чтобы мне помочь. А потом убраться отсюда.

— Отключи это, — сказал я, указывая на концы кабелей.

— Не могу, — он покачал головой. — Еще какое-то время…

— Если ты немедленно их не отключишь, — я опять приподнялся на локтях, — я покончу с собой. У меня врожденный инстинкт агрессивности…

Он отступил на полшага. Но ничего не сделал.

Я подтянул колени и резко поднялся. Кабели ударились о поручни. Какое-то время я балансировал, пытаясь опустить ноги на пол. Мне это не удалось. Я свалился как парализованный.

— Ну, ладно, ладно, — пробормотал он.

Я наблюдал за его короткими, нервными движениями, пока он отсоединял кабели. Он был зол. Он, наверняка, был уверен, что занимается своим делом. А все остальные — не его забота.

Будь я на его месте, я бы думал точно так же. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Зашумел лифт. Звук оборвался. В коридоре послышались шаги. Я не смотрел в сторону двери, но знал, что это Сеннисон. За ним вошел Гус. Иба и Муспарт, скорее всего, отдыхали в помещении гибернаторов. Я надеялся, что им не позволяли покидать корабль. Хотя, какое мне до этого дело? Теперь-то?

— Как самочувствие, Жиль? — спросил Гускин веселым тоном. — Выспался наконец-то?

Да. Дел мне предстояло немало.

— Когда ты проснулся? — спросил Сен.

Это должно было прозвучать как вопрос руководителя о здоровье одного из его людей. Дьявол знает, о чем он на самом деле хотел спросить. Не очень-то он владел своим голосом.

— Довольно давно, — ответил Реусс. — Я ему рассказал.

Воцарилось молчание.

У меня перед глазами стояло лицо Петра. Широкое, с далеко расставленными глазами, светлое лицо. Скорее — пилота, чем ученого. Его почти белые волосы.

Если бы даже лицо это стерлось у меня в памяти, то у меня под рукой другое. Совсем рядом. На соседней полянке.

Може. Значит, это его детство я буду вспоминать как собственное. Его родных, дом в котором он рос, его приятелей. Во всяком случае, вспоминал бы, если бы они не поторопились так с аппаратурой. В теперешнем моем положении останутся только «неясные фрагменты». «Иллюзии». О чем еще говорил этот… мясник?

Меня охватила холодная ярость.

— Подойдите, не бойтесь, — бросил я в сторону дверей, от которых так трудно было оторваться Гускину и Сену. — Вы можете не бояться, — повторил я. — Я еще пока слабый.

Реусс умоляюще посмотрел на них. Словно чувствовал за меня ответственность. Этого мне только не хватало.

— Возьми Реусса, к примеру, — процедил я. — Посмотрите-ка на него. Расселся тут, словно ничего и не произошло, с лицом озабоченной нянюшки, и все время растолковывает, до чего же мне хорошо живется на этом свете. А по сути дела, чем я лучше тех, из океана? Не знаете? Я тоже не знаю. Зато я могу вам сказать, чем я их хуже. Они использовали людей. А сами не убивали. Где он?

Они продолжали молчать. Наконец Гус сделал несколько шагов и встал так, чтобы я мог его видеть.

— Кто?

— Не строй из себя ребенка, Гус. Може. Что вы с ним сделали?

— То, что всегда делается в таких случаях, — ответил от дверей Сеннисон.

— Холмик на поляне? Кого ты пошлешь туда на этот раз, Сен? Меня? Или того, с фермы? Мы оба осиротели в равной степени. Он утратил сиамского близнеца, а я — тело. Ведь это мое тело лежит там, на цветущей полянке. Может, правда, вы его бросили в реку. Есть тут рыбы? Реусс, — я повернул голову, — ты же слепец, что касается гидрологии. И даже океанографии. Скажи, водятся тут рыбы?

— Перестань, Жиль, — тихо произнес Гускин. Он какое-то время постоял надо мной, потом кивнул головой и уселся в ногах кресла. — Я вовсе не утверждаю, что тебе хорошо на этом свете. И можешь сходить на его могилу. Я точки зрения медицины мне не следовало бы этого говорить, но я бы сходил. Если бы я был тобой. Я бы сходил и подумал. Ты можешь выбирать. Там мог лежать и я, и Гускин, или Може. Но не тот Може, которого ты помнишь по базе. Который прилетел с Земли. Я не хочу, чтобы ты отвечал мне. Не делай этого: прошу тебя. Иди туда и подумай. Потом поговорим. Если, разумеется, у тебя будет такое желание.

Он замолчал.

— Хорошо, Гус, — сказал я. — Не стоит истериковать. В этом ты прав. А теперь сделай для меня услугу. Представь, что ты — это я. Что то, о чем ты говоришь, тебя касается. И это ты стоишь там, над могилой. Стоишь и ничего не знаешь. Не знаешь, кто ты такой. Не знаешь даже… человек ли ты. Ну, Гус?

Тишина.

— Я просил тебя об услуге. Что же ты молчишь?

Он вздохнул. Медленно покачал головой. Но все время, не отрываясь, смотрел мне в глаза.

— Я тебе отвечу: не знаю. Я не могу представить себя в такой ситуации. Думаю, этого никто не может, пока с ним такое не приключится. Я знаю, что тебе хотелось чего-то большего. Но ни на что другое я не способен. Могу только сказать, что очень хотел бы тебе помочь. Сам знаю, что это невозможно. И не думай, что мне это было легко. Всем нам. Если ты так думаешь… то…

— Не надо, Гус, — перебил я. — Не продолжай. Это первые человеческие слова, которые я услышал после пробуждения. А не какие-нибудь байки для благовоспитанных детишек. Спасибо тебе. Но не говори больше ничего. Не станем этого портить.

— Есть еще одно дело, которое мы принимали во внимание, — заговорил Сеннисон. Он вышел на центр кабины и уперся взглядом в комбинезон Реусса. — Твое отношение к копии. Не то, чтобы это перевешивало, но в первую очередь мы думали о тебе. О том, что ты скажешь, когда узнаешь. И мы припомнили… Жиль, ты ведь сам доказал, что они — не люди. Сам голосовал за то, чтобы их здесь оставить. Они вызывали у тебя отвращение… слепой бы заметил. Короче говоря, мы не думали, что у тебя начнутся сомнения…

— Можешь сделать для меня одну вещь, Сен? — сладенько поинтересовался я.

— Слушаю.

— Уберись отсюда.

У меня не будет сомнений! Разумеется. Что может быть проще, чем все свалить на меня. Словно это я уговаривал их оставить копии за пределами Земли. В конце-то концов, копии могут проваливать ко всем чертям. Но я? Что будет со мной? «Думали только о тебе». Ничего себе. И кто это говорит!

— Убирайтесь все, — сказал я, повернувшись спиной к кабине. — Я хочу спать.

— Может, ты бы хотел, чтобы мы перенесли тебя к тем? В гибернаторе тебе было бы удобнее. И спокойнее.

— Я остаюсь здесь, — буркнул я. — Спокойной ночи.

И тогда мне впервые пришло в голову, что я в самом деле остаюсь здесь. И что это единственное, что я могу сделать.

* * *

Вечером я все же покинул навигаторскую. Сталось тесно. Вернулись Иба и Муспарт. Реусс устроился на моем обычном месте, а Сен заснул возле пульта управления, повернувшись ко всем спиной. Гус остался на дежурстве. Он нес его внизу, за рекой, вблизи строений.

Я не воспользовался помещением гибернаторов. Занял нишу, в которой помещалась диагностическая аппаратура. Там было ровно столько места, чтобы всунуть туда кресло, пришлось только немного приподнять спинку.

В навигаторской стояло тишина. Люди молчали. Может, они в самом деле спали? Меня это не касалось.

Сам я не сомкнул глаз. Думал. О такой ситуации говорят, что в ком-то «созревало решение». В моем случае это было ложью. Если даже я что-то и прикидывал, то основное было решено. Впрочем, вся эта мыслительная деятельность имела весьма смутные формы.

Я в первую очередь решил, что больше не поддамся ни на какие обещанные Реуссом «иллюзии» и «обрывки воспоминаний». Покончил с прошлым. Думать о том, что делаю, что чувствую, что буду делать и что буду чувствовать. И только об этом. Я успокоился уже настолько, что впору зауважать себя самого. Если подумать как следует, то жалеть не о чем. Из достаточно многочисленного семейства я один вырвался за пределы солнечной системы. Они не воспримут слишком болезненно отсутствие среднего брата. И среднего сына. Что же касается друзей… то что ж. Не зря же носил прозвище «Кибернетический». Трудно испытывать любовь к автоматам. Людей, с которыми я был близок, я мог бы пересчитать на пальцах одной руки. Даже если бы мне ампутировали больше, чем половину этих пальцев.

О чем я минуту назад думал… О прошлом. О том, что не буду уходить памятью в прошлое, за пределы того дня, когда на меня, стоящего на краю поляны, обрушилось солнце. Я сказал себе, что могу полагаться на собственное слово. Могу себе доверять…

Я позабыл об одном. О пустяковине. Тоже связанной с доверием, если немного подумать.

У меня в ушах прозвучали мои же собственные слова. «Вы предпочли стрелять по существам, которые не сделали вам ничего плохого, вместо того, чтобы пойти с нами поздороваться. Со спасательной экспедицией. Я против вашего возвращения на Землю».

Тогда я говорил гораздо больше. Сен и Гус признали мою правоту. Довольно об этом. Я был прав. И правота эта не изменилась. Копии остаются здесь.

Но все, что я тогда сказал, теперь распространяется и на меня. Мой мозг точно такой же, как и у них. Не такой же. Тот же. Мозг, созданный чуждой расой для своих нечеловеческих целей. Даже если это точная копия человеческого мозга, в нем произведены некоторые изменения. Благодаря этой модификации мозг этот приказывал Петру убивать.

Я поднялся из кресла. Я чувствовал, что меня обливает холодный пот. Раздражение, с которым я воспринял слова Сеннисона. А до этого — Реусса. То, что я не смог с ними разговаривать. Ни спокойно подумать.

Кто я? Что я могу от себя самого ожидать? Что я еще сделаю?

Я бессильно опустился в кресло. Посмотрел в сторону тонущей во мраке кабины.

Меня охватил страх. Невозможно, чтобы они об этом не подумали. Если они не спят, то не оттого, что размышляют о том, что натворили. Они боятся меня. Присматриваются. Следит по крайней мере один из них.

Высоко поднимая ноги, на цыпочках, я подошел к краю ниши. Оперся спиной о стену и замер.

Неожиданно у меня промелькнула мысль. Я совершил ошибку, не согласившись перебраться в помещение гибернаторов. Там есть нечто, чем мне следовало заняться. Теперь. Немедленно.

Я скользил взглядом с одной неподвижной фигуры на другую. Кто из них спит на самом деле? Кто из этих немых, черных силуэтов бодрствует? Может, они уже заметили, что я поднялся из кресла и крадучись, словно зверь, пробрался сюда? Может, за мной наблюдают из-под полузакрытых век? Сен? Реусс? Муспарт? Иба?

Меня охватила дрожь. Я прикусил губу. Вытянул перед собой руку и помахал демонстративно раскрытой ладонью.

Никто не шевельнулся. Тишина.

Я наклонился. К голове прилила волна раскаленного свинца. Так мне ничего не удастся.

Я отступил назад, потом присел на пенолитовый матрас. Маневрируя пальцами одной руки, сбросил мягкие, тренировочные туфли. Выпрямился. И почувствовал слабость. В висках у меня заломило, словно какая-то огромная птица билась о них крыльями.

Тишина.

Один шаг. Другой. Я должен проложить путь так, чтобы пройти как можно дальше от кресел. Иду. Они все еще сохраняют неподвижность. Дышать ровно, спокойно, словно и в самом деле спят. Может быть, и спят. В конце концов, кто-то же дежурит. Гускин.

Я подумал, что Гус может быть тут, за стеной. Или в помещении гибернаторов. Мне специально сказали, что он вне корабля, чтобы притупить мою бдительность. Или удостовериться, что я собираюсь сделать.

Я говорил о доверии к самому себе. Я! Это значит — кто?

Иду. Двери в коридор все ближе. Я мог бы уже коснуться их поверхности. Они открыты. Приглашают.

По сравнению с полумраком, царящим в кабине, коридор погружен в глубочайшую темноту. Но мне нет необходимости видеть, чтобы дойти туда, куда я хочу. На любом из наших кораблей я мог бы добраться куда угодно с закрытыми глазами. После стольких-то лет.

Эти двери закрыты. Осторожно. Замок обычный, магнитный. Надо коснуться клавиши. И придержать другой рукой. Они открываются быстро. Это можно услышать.

Теперь их надо закрыть. Я до последнего момента придерживаю дверь пальцами, чтобы не стукнула. Тишина.

Я в помещении гибернаторов. Делаю вслепую несколько шагов и нащупываю перед собой кресло. Мои движения становятся более плавными. Надеваю обруч. Проверяю провода, передвигая их в сжатой руке. Не сажусь. Из кресла я не смог бы задействовать аппаратуру. Теперь проектор. Он стоит, как я его и оставил, после последнего «сеанса». Никто его не трогал. Да и зачем?

Готово. Один короткий удар по клавише. Я почувствовал ее под черепом, но не обратил на это внимания.

Нет уже ни кабины. Ни темноты. День. Светит солнце. Вдоль русла реки двигаются слегка сплющенные шары. Один из них приближается, растет…

Ничего. Я ничего не ощущаю.

Стою и смотрю. Тогда, возле белой пирамиды, нас приветствовали точно такие же шары.

Именно, приветствовали. Сигнализировали.

До определенного момента. Пока не убедились, что имеют дело с людьми.

А теперь их планета пылает. Все еще пылает, несмотря на то, что ее поверхность уже утратила качества биосферы. Пространства, в котором может развиваться жизнь. Какая-либо жизнь.

Я почувствовал прилив злости. И пришел в себя.

Я злюсь…

Бредятина. Эта злость наилучшим образом свидетельствует, что я зря сюда приходил. Шары не пробуждают во мне желания убивать. Скорее — жалость. Если что и раздражает меня, так это люди. Те, которые воевали с ними. Из-за которых к нам отнеслись как к агрессорам.

Я подождал еще немного и выключил аппаратуру. Зажег свет. Теперь мне нет нужды маскироваться.

Что ж, это меня миновало. Я не получил дополнительный презент от копии, мозг которой забрал. Воспользовался только субстанцией. Сырьем. Без чуждого содержимого. С помощью стимулятора наполнил эту субстанцию собственной сутью. Человеческой. Личностной.

Минутку. А если это потому, что я сам до этого составлял программу? Что сам до этого инсценировал представление с диагностикой, компьютером и головизионным фильмом, привезенным с Третьей? Потому, что все знал до того, как подвергнуться эксперименту?

Мысль эта обрушилась на меня как глыба льда.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Приблизились. Стихли. Я хорошо помнил. Двери бесшумно не открываются.

— Увидел свет… — начал было Гускин и замолчал.

Я повернулся к нему.

— Что ты тут делаешь? — спросил он изменившимся голосом.

Я покачал головой.

— Смотрю фильмы. Или нельзя?

Он долго молчал. Его взгляд задержался на моем лбу, с которого я не успел снять обруч, скользнул ниже, на крепления кабелей и переключатели, переместился в сторону компьютера…

— Жиль… — голос застревал у него в горле.

— Без сантиментов, — печально попросил я. — Мне от этого дурно делается.

Он не слушал. Быстро подошел и сделал движение, словно намеревался меня обнять. Остановился. Руки его опустились.

— Жиль, дружище… — выдавил он.

Это было больше, чем я мог вынести. Резким движением я сорвал обруч и отшвырнул провода. Отстранил его и пошел к двери.

— Подожди, — услышал его шепот. Я остановился, не поворачиваясь.

Бросил:

— Что еще?

И повернулся. Голос его прозвучал тоном выше.

— Два слова. Я никому не скажу, что тут застал. И что ты тут делал. Ведь ты же этого хочешь, так? — быстро добавил он.

Я кивнул.

— Еще что-нибудь? — спросил я уже более ласковым голосом.

— Да. Почему ты нам не веришь? Впрочем, шесть других — пример. Запомни, что я тебе скажу. Ты — пилот. На твоем месте я ожидал бы от тебя искренности. Я искренен.

— Да, — сказал я. — Тебе верю. Но ты тоже ничего не знаешь. Ничего, — повторил я самому себе, уже в коридоре.

6

Я выровнял рули. Раз в месяц я еще чувствую себя пилотом. Этого я автоматам не оставляю.

Четвертая росла подо мной, похожая на плоскую тарелку с поднятыми краями. Приобрела окраску, порозовела. Поверхность ее раздвинулась и охватила меня горизонтом.

Я положил ракету. Резко, быстрее, чем требовалось. Минутная перегрузка.

Это уже не была планета, небесное тело, к которому я направлялся сквозь пространство по точно рассчитанной траектории. Я находился над сушей. Еще минута — и выйду на орбиту, на которой тоже позабавляюсь не дольше четверти часа.

Пора.

Нарастающее мяукание компрессоров климатизаторов. Силовое поле пронзает мое тело, панцирем охватывает каждую клеточку, каждый атом. Еще сто лет назад ни один пилот не прожил бы дольше тридцати секунд в условиях такой перегрузки.

В экране промелькнула полоса горных цепей, после чего разлилось зеленое море леса. Тормозные двигатели. Нос корабля окутывается огнем. Серия маневров.

Уже спускаюсь. Не могу оторвать взгляда от индикаторов, чтобы поглядеть вниз, но знаю, что ни в каких поправках нет необходимости. Я попадаю в ту же самую точку, что и всегда. Никто не сможет узнать, появился ли этот круг выжженной травы месяц, два или же всего несколько секунд назад.

Разведывательные ракеты не нуждаются в амортизаторах. Они садятся на специально спроектированные обтекатели дюз. Надо как следует смотреть, куда ты идешь на посадку. Любое смещение грунта, неровность могут стоить несколько дней работы. Прежде, чем девятитонная сигара вновь примет вертикальное положение.

Но я знаю местный грунт. Знаю, что на него можно положиться. Хотя это не означает, что я с ним запанибрата. Мне не грозят никакие неожиданности. Но это не значит, что я буду чувствовать себя здесь как дома.

Только два раза, с тех пор, как я здесь, я наткнулся на облака. Два раза из одиннадцати.

И сегодня небо тоже чистое. Добротное, глубокое небо, без следа перевернутых вверх ногами городов. Когда я стоял в открытом люке «Идиомы», то с этого места были видны синеющие на горизонте горы. Корабль был чуть ли не в три раза выше моей лодчонки. Теперь же передо мной только бесконечный ковер потревоженной зелени леса. Но я прилетел сюда не ради пейзажей.

Больше я не пилот. Скача по камням, я перебираюсь через реку и поднимаюсь на невысокий склон. В метре передо мной вздымается окружающий ферму вал, переходящий в острия ограды. Неподвижные тарелки антенн смотрят в противоположную сторону. Словно и они приготовились к моему прибытию.

Ферма покинута. Как и всегда. Сколько раз я не прилетал, у них всегда полны руки работы за ее пределами. Порядок. Так и должно быть. Меня это устраивает, скорее всего, ничуть не меньше, чем их. И меня не касается, кого они сегодня оставили на дежурстве. Дабы изображал из себя «хозяина дома».

Я свернул за угол и увидел его. Он вышел на несколько шагов за ворота и поджидал меня.

— День добрый, Жиль! — сказал он. — Я один. Остальные…

— Вижу, — перебил я. Прошел мимо и оказался за оградой.

Мне безразлично, кто. Скажем, почти безразлично. Но не в этом одном-единственном случае. Именуемом: Петр Може.

Это не он, — подумал я. — Это его копия.

В том, собственно, и дело. Из двух копий осталась одна. Еще — уцелел мозг. Уцелел — не самое удачное определение. Но не стоит о словах…

Не оглядываясь, я направился к столу, придвинул себе твердое, деревянное кресло и уселся. Он занял место на противоположной стороне. Вид у него был такой, будто он намеревался раскрыть папку и незамедлительно приступить к «делу».

— Летел нормально? — спросил он.

Я кивнул.

— Возвращаешься сегодня? Как обычно?

— Да.

Он сидел против солнца. Мое лицо оставалось в тени. Я был недостаточно в нем уверен, чтобы не обратить внимания на эту ситуацию.

— Мы построили новую перегонную установку, — приступил он к отчету. — Нися нашла нефть. Правда, с примесями, которые несколько затрудняют процесс синтеза. Придется переделывать оборудование. Тем не менее, — продолжал он, — Муспарт и Реусс отправились к морю. Проводят исследования. Если бы удалось наладить производство концентратов из хлореллы, то нефть мы сохранили бы исключительно как топливо. А кроме того, — он усмехнулся, — у нас весна. Тут можно позволить себе традиционную посевную…

Я слушал спокойно. Только это и оправдывает мое присутствие на спутнике этой планеты, которая может позволить себе времена года. В этом оправдании я нуждался больше, чем они. Копии. Если бы они знали об этом…

Я пригляделся к нему внимательнее. Его освещенное солнцем лицо выглядело молодым. Более молодым, чем когда-либо. И только вокруг глаз появлялись морщинки, когда он прищуривался.

Если бы знали… Мне неоднократно приходило на ум, что это знает он один. Тот, кто смотрит сейчас на меня из-под прищуренных век. И улыбается, говоря о весеннем севе. Что он с полным сознанием принял игру, которую я ему навязал. Потому что знает, что я играю сам с собой.

Человек, который дал ему мозг и тело, погиб. Копии того же самого человека было суждено погибнуть, чтобы дать мозг мне. Я не мог и не хотел думать, с которым из Петров разговаривал тогда, на борту «Идиомы», перед началом достопамятной «проверки». С тем, которого год назад похоронили неподалеку отсюда, в месте, о котором никто передо мной даже не заикнулся, или с тем, который сидит теперь тут, с лицом настолько просветленным, словно думает о Земле, и с белым от солнца волосами.

Не мог думать и не хотел. Но вот не думал ли?

Ведь он-то знал. Если это был он, то он был должен помнить каждое слово. И нечто большее, чем слова. Что несколько часов он был рядом с человеком, с которым мог бы разговаривать. В том понимании, которое я вкладываю в слово «разговор».

Меня охватило нетерпение. Должен ли я раз за разом переживать одно и то же?

Должно быть, я сделал какой-то жест, так как он неожиданно замолчал. С минуту стояло молчание. Я поднял голову и испытующе посмотрел на него.

— Это все, — сказал он. — Мы хотим перегородить реку и нашли подходящее место в полутора километрах отсюда. Сделаем там небольшую энергостанцию и водохранилище. Думаю, это второе окажется более впечатляющим, — добавил он с улыбкой. — Мы как раз собирались начать бурение в том месте, но как-то руки не доходили. Время есть…

Время у них было, вне всякого сомнения.

Я молчал. И смотрел ему прямо в глаза. Но ничего не чувствовал. Только в этот момент я осознал это. Что мы сидим за этим залитым солнцем деревянным столом, он и я, и попросту заняты своим делом.

Я невольно выпрямился. Если уж я подумал, что ничего не чувствую, значит, через минуту это начнется. Я приготавливался. Но не отводил глаз.

Если бы я был скульптором, я мог бы теперь закрыть глаза и вылепить его лицо. Не теперь. И в нескольких сотнях тысяч километров отсюда, во мраке лунной базы. В любой день и любую ночь.

Но я до сих пор ничего не чувствую. Нет во мне ни следа привычной враждебности, отвращения, даже неприязни. Не значит ли это, что я наконец-то перегорел и теперь буду жить в мире? Вчера на базе, когда я кончил писать, то размышлял об одиночестве.

Почему мне пришло это в голову? И именно сейчас?

Я устроился поудобнее. Положил руки на подлокотники и вытянул ноги. Почувствовал вкус воздуха. Был он свежим, пропитанным запахом растительности в первый день после сезона ненастья.

Прикрыл глаза. Не для того, чтобы в воображении вызвать облик Петра. Чтобы он не мешал. Я нуждался в покое. Даже солнечный свет, четко вырисовывающий контуры строений, ограды и неподвижные деревья, затруднял мне осознать подлинный смысл чего-то такого, что крылось за моим одиночеством. Что проклюнулось после месяцев, а то и лет ожидания.

Я попал на живую планету. Не будем думать о маршруте. На живую землю. Даже в это мгновение здесь, на территории единственного заселенного клочка ее поверхности, я чувствую под ногами травяной покров.

Наши предки, поднимая глаза к звездам, усмехались, воображая именно такие планеты. Зеленые, с водой и ветром, солнцем и дождем, заселенные расами, которые в мудрости своей управляли собственной эволюцией, не утратив по дороге умиротворения и тишины. Поскольку были не в силах представить себе планет, поросших зеленью, окруженных атмосферой с большим содержанием кислорода, где развитие форм жизни не завершилось появлением технологических существ. Еще наши предки с бьющимися сердцами шарили по пещерам и гротам Марса, вопреки логике и фактам выискивая следы его обитателей.

А правда выглядела так, что расу, которая в своем развитии переступила порог, отделяющий детерминированную эволюцию от управляемой, можно встретить один раз на девятьсот обследованных планетных систем. Причем, контакт наших пилотов с представителями этих рас почти во всех случаях столь же плодотворен, как беседы Дон Кихота с ветряными мельницами.

Знают об этом и Гус, и Сеннисон; все мы более нищие духом, чем наши предки. Но кое-что мы все же получили взамен.

Эпоха исследований принесла людям планеты, именно такие, как вот этот, биосфера которых приблизилась к моменту, в который должна была или, по крайней мере, могла породить собственного, наделенного разумом хозяина, но не сделала этого шага дальше. Которые развивались как подсолнухи и замерли в расцвете, поджидая, пока природа пришлет им пчел. Они могли так ждать тысячи лет. И ждали.

Их было множество, этих планет, обреченных человечеством на роль клапана безопасности, для снятия нарастающих в его лоне напряжений. Больше, чем обещали самые смелые астрономы первой половины третьего тысячелетия. Больше, чем Земля могла и хотела включить во внутреннюю структуру своего миропорядка.

Четвертая, с ее буйной и тихой биосферой, не была для меня ничем новым. Может быть только пейзажем, несколько большим, чем в иных местах, напоминающим наши азиатские заповедники. Но это несущественно.

Новым было то, что я подумал о ней как о планете жизни. И что теперь она сделалась мне близкой. Не из-за контраста с обстановкой на моей базе на первом спутнике. Наоборот. Впервые, сидя за этим столом, напротив Петра, я взглянул на эту планету вне связи с конкретной ситуацией. На его планету.

Словно перестало иметь значение все, что предшествовало нашей встрече. Словно важным были только эти деревья, кислород в атмосфере, трава и ощущение леса, с тропками, протоптанными небольшими зверюшками, похожими на ежей, которых как-то наблюдал Муспарт. Жизнь. И неожиданное, всеохватывающее ощущение сопричастности, от которого отличия становится мнимыми. Сопричастности, охватывающей все миры. Даже лежащие за порогом оживленной материи.

Я открыл глаза и опять сконцентрировался на его лице. Он сидел неподвижно, слегка наклонившись, подавшись головой в мою сторону. Не улыбался. Казалось, он ищет в моем взгляде чего-то такого, что позволило бы ему приобрести уверенность. Удостовериться, что минутное удивление, которое он испытал, в самом деле было минутным.

Я посмотрел выше. Его широкий лоб обозначали две узенькие складки. Над ними полоска более светлой кожи и уже совсем светлые волосы. Слегка запавшие виски и четко обрисованные глазницы.

Лицо человека, который привык действовать. Открытое лицо. Наказанием для меня служат мысли, а не требования момента. Кости черепа определены твердо, вызывают уважение. Живое лицо.

Такое и сейчас, когда я смотрю на Петра, и только это важно. Жизнь. Нечто большее, чем жизнь деревьев. Но точка отсчета осталась прежней. И столь же неважными становятся отличия. Даже те, которые вопреки мнимому их отсутствию, таятся глубже, куда обычно не заглядывает мыслями человек. Мой мозг. Его мозг.

Может, оттуда все это и берется. Мои мысли идут в противоположном направлении ко всему, что я делал. Что расценивал, как мотивы поступков, что устанавливал сам для себя, формируя собственную личность. А может — это параллельный путь? Не тот, что раньше?

Я ехал сюда с определенной надеждой. Побыстрее вернуться. Теперь же возвращение это перестало играть роль. В любом случае, в качестве спасения от себя самого. И что больше, неважным сделалось все то, что заставляло меня так о нем думать.

Гускин был прав. Тем, из океана на Третьей, не было нужды прививать копиям людей что-либо новое. Они просто отыскали и позволили распуститься тому, что и без того таится в каждом человеке. В нашем подсознании.

Только они не знали, что кроме инстинкта агрессивности, в нас упрятано еще целое множество других. И мы находим на них управу чаще всего тогда, когда уже поздно. Те, остальные — они интереснее. И, что более важно, сильнее.

Я встал. Теперь во мне было одно стремление. Как можно скорее оказаться в тишине моей кабины, на спутнике.

Я совершил открытие. И не хочу его утратить.

— Пора возвращаться, — сказал я. — Вам ничего не надо с базы?

Он покачал головой. Прикрыл глаза и улыбнулся. И снова я был вынужден подумать, что он обо всем знает. Даже о том, что я сейчас чувствую. Что я пережил минуту назад, за этим столом.

Я уже шел в сторону ворот, когда неожиданно вспомнил, что позабыл кое о чем. Остановился.

Сказал:

— Пить хочется. Ты не принес бы мне воды?

— Разумеется, — ответил он без удивления. Повернулся и пошел в сторону главного здания. Я направился за ним.

Когда он исчез в коридоре, я быстрыми шагами обогнул дом и, не переступая порога лаборатории, заглянул в башню. И остановился как вкопанный.

Башня и правда выросла. Но вся ее конструкция была всего лишь невысокой крышей в сравнении с глубиной шахты, которую вырыли под ее фундаментом. Они выбрали столько земли, что ее хватило бы насыпать холм. И сделали это так, что даже самая чуткая аппаратура связи не передала мне ни одного сигнала.

С первого же взгляда я понял, почему они соблюдали такие строгие меры предосторожности. Примерно до половины ее высоты поднимались пока лишь частично смонтированные щиты и ребра ракеты. Корабля, который после завершения строительства, немногим бы уступил «Идиоме». С точки зрения величины. Корабля трансгалактического.

Меня охватила дрожь. Я почувствовал холодные струйки на шее. Словно неожиданно увидел перед собой призрака.

Этот корабль мог бы быть в пять раз больше. Пользуясь материалами и оборудованием, которые были в их распоряжении, копии в состоянии выстроить корпус самой большой ракеты, которая когда-либо уходила в пространство. Могут одеть его такой броней, что никакие ускорения в атмосфере не будут им помехой. Могут монтировать помещения и кабины, центры управления, двигатели, все, что угодно. Одного лишь они не смогут: стартовать. Даже располагая детальной схемой ходовой части, строительство ускорителей пришлось бы растянуть на поколения. На два, а то даже три. Но этим схем у них не было. Да и что говорить об ускорителях. На любом корабле установлено несколько сотен независимых и автономных систем автоматики. Одни такую систему, работая день и ночь, они могли бы создать всего за три столетия. На одни расчеты ушли бы десятки лет.

Меня поразило не то, что они подумали о ракете. А то, что взялись за эту до абсурда нереальную попытку. Я почувствовал, что у меня земля уходит из-под ног, когда понял, что они не могли хотя бы на мгновение не отдавать себе в этом отчета. Представляли собой коллектив ученых. Специалистов высокого класса. Специалистов со стажем работы на космических базах.

Но это не было вторым моим открытием за тот день. Оно только дополняло картину, которая уже сложилась у меня в уме.

Я успел преодолеть половину пути, отделяющего башню от дома, когда появился Може, неся стакан с водой. Какое-то время он искал меня взглядом, потом, видимо, услышал шаги, так как повернулся в ту сторону, откуда я шел. По его лицу пробежала гримаса. Он отступил на полшага и остановился. Ждал, пока я подойду, после чего без слова протянул стакан. Я пил долго. Отсылая его, чтобы воспользоваться его отсутствием, я не предполагал, что он принесет что-то такое, в чем я так сильно нуждался.

Я отдал ему стакан и, не поблагодарив, не попрощавшись, направился к воротам. Краем глаза я заметил его жест, словно он хотел остановить меня или о чем-то спросить. Но он не произнес ни слова.

Я этого не хотел. Но, пройдя ворота, я остановился. И посмотрел на него.

Он стоял на том месте, на котором я его оставил, и улыбнулся.

Тогда я тоже улыбнулся. Несмотря на то, что не собирался задерживаться.

Я возвращался на базу. Я должен как можно скорее закончить этот отчет, или повествование, не имеет значения, как можно это назвать, о ходе спасательной экспедиции в системе Фери.

Я думал о том, чем займусь, когда кончу свою писанину.

Многое говорит за то, что я напрасно беспокоился о грядущем.

* * *

— Можете поздравить друг друга, Жиль, — сказал неестественно оживленным тоном Реусс, закончив обследование. Точнее, просмотр лент, которые выплюнула диагностическая аппаратура.

— Когда ты снимешь с него бинты? — поспешил загладить дело Гускин.

Реусс призадумался.

— Я мог бы сейчас это сделать, — произнес он неуверенно, — но все же предпочел бы, чтобы голова еще какое-то время была под защитой…

— Следовало раньше об этом думать, — буркнул я.

— Ты уже в норме, — засмеялся Сен.

Я посмотрел на него, и он перестал смеяться. Выдавил несколько отрывистых звуков, словно пытаясь избавиться от застрявшей в горле крошки, а потом сосредоточил свое внимание на пульте компьютера. Судьбе было угодно, чтобы тот со вчерашнего дня был отключен.

Вошел Муспарт. Сбросил через голову рубаху скафандра, после чего старательно пригладил волосы. Седые. Имеющие тот оттенок полированной стали, который отличает головы мужчин, ведущих гигиенический образ жизни.

— Рад за тебя, Жиль, — бросил он, быстро направляясь в сторону ванны. — Когда старт?

Я не мог иметь к ним претензий за то, что им так не терпится. Я задержал их достаточно долго. Только кто их об этом просил?

— Мы еще не говорили об отлете, — проворчал Гускин. Но Муспарт был уже внутри ниши. Оттуда доносился шум очищающего газа.

— Вы тут поговорите, — сказал я, вставая, — может, к чему-то и придете. А я пойду пройдусь. Если вам вновь вздумается очистить кусок леса, то я буду на краю поляны.

Невольно прикоснулся к бинтам и, не оглядываясь на них, вышел из кабины. Никто меня не задерживал.

* * *

Близился полдень. Они работали, раздевшись до пояса, Нися и Иба в склеенных накануне купальниках. По крайней мере, хоть в этом они оставались до мозга костей женщинами с Земли. Несмотря на жару и работу, которой были заняты, обе были безукоризненно причесаны.

— Жиль! — услышал я за собой.

Повернулся. Голос доносился свершу. В открытом люке стоял Гус и махал мне рукой. Я неохотно развернулся и подошел на несколько шагов ближе к лежащей на траве плите подъемника.

— В чем дело? — бросил я, задрав голову.

— Это был несчастный случай, — крикнул он, но недостаточно громко, чтобы его могли услышать те, с фермы. — Несчастный случай, — повторил он, словно не был уверен в том, что я его понял.

Ясное дело, несчастный случай. Что они должны были сказать им? Что играли в ведьму из детской сказочки?

Интересно, перед тем, как это сделать, разговаривали ли они с ним самим. С тем, которого больше нет. Может, они и ему втолковывали, что это будет несчастный случай?

Я предпочел бы сам попасть в такой несчастный случай, чем оказаться его виновником. Несмотря на то, что не знаю, что бы я сам делал на их месте.

К счастью, как бы я не поступил, будучи кем-то иным, это ничуть не меняет того факта, что я остался сам собой. Хотя до сих пор не знаю, что же это означает.

Я какое-то время простоял в воде, разглядывая воду, обтекающую мои ноги. Она была холодной, но не ледяной. Я подумал: не искупаться ли?

Кадрик как из фильма о пионерах. Тысячелетней давности. Иллюстрация к истории освоения, только неведомо чего. Канады? Новой Зеландии?

Я вышел на берег и неторопливо направился в сторону строений. Они были на возвышении. Обширная площадка была обнесена пологой насыпью, вдоль которой автоматы устанавливали остро затесанные на концах столбы. В двух метрах вал расширялся, образуя округлые платформы. На них была смонтирована система радиомаяков и антенн дальнего радиуса действия, однако, не настолько дальнего, чтобы они могли установить связь с солнечной системой. Разумеется, если захотят, они смогут построить более мощные. На это потребуется всего какая-то пара лет.

Я прошел вдоль восточного края насыпи и оказался напротив ворот. Их створки были сделаны наподобие врат, ведущих в древнеславянские храмы. Я об этих храмах ничего не знаю, но могу поклясться, что именно так они должны были выглядеть.

За воротами шла довольно большая площадь, сияющая вытоптанными в траве проплешинами, с обеих сторон обнесенная низкими, прямоугольными строениями. В длинных, утопленных глубоко в почву помещениях были локализованы вся энергетика и переработка сырья. Было этого немного. Один небольшой реактор, универсальный, работающий на редкоземельных элементах, батарея лазерных преобразователей, силовые туннели для переработки руды. В сравнении с оборудованием самой крохотной базы, на самом завалящем астероиде, это было убожество, приближающееся к примитивности. Не то, чтобы я пожалел их. Я подумал о Сеннисоне и Реуссе, о тех, с «Идиомы». То, что они решили оставить копиям, наилучшим образом свидетельствовало о их собственной озабоченности, чем любые возможные слова. Как люди, копии получили сотую часть от того, что должны были бы. Как прародители новой космической расы, в сто раз больше необходимого.

В глубине поднимались стены невысокого, просторного жилого дома. Со временем им наверняка захочется поменять его на строение поменьше, что-то вроде павильонов. Но это уже их дело.

Дальше виднелись только бараки химической лаборатории, склады, два небольших здания с неясным для меня назначением, станция связи.

Я вышел на центр площадки и остановился. Напротив меня, повернувшись спинами, Може, и Успарт были заняты подсоединением каких-то кабелей. Нацепив длинные, прозрачные перчатки они вели стволом индикатора от одного конца провода к другому, словно выискивая причину дефекта соединений. Чуть погодя Муспарт немного повернул голову, заметил меня и что-то сказал. Я не расслышал ответа. Мне только показалось, что Може еще больше сгорбился.

Из главного здания вышла Нися. Огляделась и направилась в сторону Ибы, которая была чем-то занята на возвышении, доходящем до половины высоты стены лаборатории. Она должна была заметить меня. Но ничем не дала по себе этого понять.

Зато Реусс, тот, первый, которого мы называли «нашим», демонстративно повернулся ко мне спиной. Словно в самом деле верил, что мне станет от этого плохо.

Мне и стало. Но не из-за того, что он от меня отвернулся. От того, что я его увидел. Что какое-то мгновение мне пришлось смотреть ему прямо в лицо.

Я почувствовал прилив физической слабости. Меня прямо зашатало. И снова меня поразило мысль, что в этой абсурдной реакции кроется отвращение к самому себе. И снова мне пришлось себя уговаривать, что все это не имеет значения.

Я шел в сторону ворот, неестественно выпрямившись. Я уже знал не только то, что останусь здесь. Но и то, что не останусь с ними. В этой котловине, рассеченной рекой и окруженной лесом с листьями-шариками. На этом полушарии. На этой планете.

Пусть себе стартуют, как им только захочется. Чем раньше, тем лучше. По крайней мере, для них. Но до этого пусть выстроят мне добротную базу. Оборудованную так, чтобы человек, подлинный человек, чувствовал себя там на своем месте.

Я торопился. Я отказался от прогулки по лесу. И уже не любовался водой. Направился прямо к месту посадки «Идиомы», вошел в тень, падающую от похожего на лист обтекателя дюз, и остановился на платформе подъемника. Поднимаясь вверх, я невольно присматривался к корпусу. Через несколько недель он окажется на свалке. Сен и Гус займутся тем временем личной жизнью. Может быть, отправятся в горы.

Я прикинул, кто вселится в мою кабину на базе Проксимы. Кто бы он ни был, несколько дней у него уйдет на демонтаж «доктора» и родственных ему автоматов. Если только это не окажется такой же человеконенавистник, как я. Не очень в это верится.

Я подумал, что теперь не стал бы забивать себе мозги своими «докторами». Кто знает, не отправил бы я сам их на слом. Нет, чтобы доставить удовольствие «Технарю». А чего ради — сам не знаю. Может, повзрослел?

Я обрушился бы на каждого, кто еще несколько дней назад посмел бы сказать недоброе слово о моей «личной» аппаратуре. И порекомендовал бы придержать язык за зубами.

Так почему же теперь…? Из-за Петра?

Я почувствовал шум в висках. И снова увидел лицо женщины, о которой не смог бы сказать ничего, кроме того, что я ее знаю. И это хорошо.

Проще всего было бы удостовериться в этой… разнице, сравнивая приобретенное знание. Но он тоже был кибернетиком. И прошел те же стадии специализации, что и я.

Надо взять себя в руки. Я вычеркнул из своей жизни прошлое. Со всеми его атрибутами и нюансами, не исключая и лиц людей.

Петр, горбящийся под моим взглядом, Реусс, поворачивающийся ко мне спиной. Совсем так, словно они знали, что надо думать об этом… несчастном случае.

Ерунда. Это все из-за того «сеанса», который им не удалось пройти. А если даже… разве и без того можно было думать о каких-либо взаимоотношениях? Не считая притворства, что одним своим видом мы не причиняем друг другу ни хлопот, ни неприятностей?

Я не подумал об одном, поднимаясь вдоль панциря и разглядывая следы, которые оставило на нем пространство. О том, что увижу его еще лишь один-единственный раз в жизни. Когда придется покидать корабль и спускаться на мою новую базу.

В кабине стояло молчание. Подходя по коридору, я не слышал их голосов. Несмотря на это, выглядели они так, словно кто-то прервал их на середине разгоревшейся дискуссии. Одной из тех дискуссий, которые, в любом случае, не предназначались для моих ушей.

— Договорились? — спросил я. — И что же?

— Мы ждали тебя, — ответил Сен.

Трудно соврать лучше. Более замаскировано. Словно кто-то влил в трубы органа бочку старого мыла.

— Сен имел в виду, что мы решили все возложить на тебя. На Реусса мы не можем рассчитывать. Он говорит, что ты, по сути дела, уже мог бы лететь, но, как любой в его положении, добавляет, что тебе еще какое-то время требуется покой.

Именно. Что мне нужно, так это покой.

— Я не лечу с вами, — заявил я. — И прошу, чтобы никто не вздумал растолковывать, что я хотел этим сказать.

Вновь настала тишина. И длилась она дольше, чем перед этим. Так долго, что могла означать только одно: они об этом говорили. Но не достигли взаимопонимания. В любом случае, не пришли к решению, которое устроило бы всех. И чтобы они могли смотреть мне в глаза.

Я понял достаточно. Мне позволят остаться. Не прибегнут ни к коварству. Ни к силе. И то хорошо.

— Ерунда, Жиль, — Гускин вздохнул и неспокойно пошевелился в кресле. — Ты сам не знаешь, что говоришь. Ни один из нас тебе этого не позволит… Подумай, что бы мы сказали на базе…

Уже оправдываются. Это последнее замечание многое мне прояснило. Милости прошу. Хотя бы это я могу для них сделать.

— Вот что у вас болит, — пробормотал я. — Ладно. Поговорим конкретно. Вы им скажете, что копии сохранили потенциальную агрессивность. Никто не может предвидеть, когда и где придется иметь дело с ее реактивизацией. Что, может быть не так? — спросил я вызывающе. — Дальше вы скажете, что, оставляя их не этой планете, вы были вынуждены снабдить их оборудованием и технологией, что, в качестве отправной точки, открывает перед ними далеко идущие перспективы. Никто из вас не будет спорить, что это правда. Вы скажете, — продолжал я, — что в сложившейся ситуации было бы чистым легкомыслием оставить их без присмотра. Причем, не на расстоянии в эти несколько десятков парсеков. Без такого, чтобы он обеспечивал оперативность действий, если к ним придется прибегнуть. Иначе говоря, кто-то должен был здесь остаться. Расскажете, — продолжал я, не меняя тона, — что здесь случилось. И что я сам попросил об этом. Поскольку, однако, копии должны дать начало автономной расе, контроль не должен носить признаков управления. Вмешательство предвидится только лишь перед лицом чего-то в самом деле серьезного. Поэтому я не остался с ними, на Четвертой. Выстроил базу на спутнике и оборудовали ее всем тем, что…

— Нет! — выкрикнул Гускин.

На этот раз прозвучало это искренне.

— Не перебивай. В данный момент я работаю вам на пользу. Значит, так, построили базу, и именно с нее «Кибернетический Жиль» ведет наблюдение за копиями, которые заняты своим делом на ферме…

— Жиль, прошу тебя… — начал Гус.

— Опять? — ласково поинтересовался я. — Один раз ты уже выслушал кое-что о чуткости. Будь паинькой. В конце концов, я тоже под подозрением.

Это на него подействовало. Он вскочил, так толкнув кресло, что его спинка задребезжала.

— Делайте, что хотите, — выдавил он из себя. — Я в этом участия не принимаю.

— Обойдемся, — заявил я. — Тут все и без тебя сделают. Ты не понимаешь, что вопрос-то уже решенный? Как хотите, выдумайте что-либо другое. Добавьте еще парочку мотивировок. Вы же специалисты в этой области. Например, о радостях первопроходца, проводящего исследования в этой системе. Кстати говоря, вы мне там оставите комплекс измерительной аппаратуры. Так что скучать мне не придется. Можете быть уверены.

— И как долго ты намереваешься там сидеть? — спросил Сен.

— Достаточно долго, чтобы тебе не пришлось заботиться о триумфальной арке в случае моего возвращения. Еще что?

Гускин, который уже несколько минут стоял возле иллюминатора, повернувшись к нам спиной, пробормотал что-то неразборчивое, махнул рукой и вышел. Я проводил его взглядом.

— Он уже понял, — обратился я чуть погодя к остальным. — Интересно, — я покосился на часы, — насколько вас еще хватит. Долго вы еще намерены позволять мне работать над собой?

Сеннисон выпрямился. Он был зол.

— Таких, как ты, — проворчал он, — следует держать подальше от нормальных людей. Ты способен довести до…

— Браво! — воскликнул я. — Наконец-то и до тебя дошло.

Он пожал плечами и замолчал.

— Сен хотел сказать, что такие, как ты…

— Как кто? — снова перебил я. — Жиль? Или Може?

Теперь замолчал он.

— Ты не будешь страдать из-за моего отсутствия, Сен, — добавил я. — Ты не из тех, кто каждую минуту старается разъяснить, что же именно собирался сказать на самом деле. Особенно тогда, если попадешь в десятку. Так что ответь, наконец-то, Муспарту, — я повернулся к молчащему биоматематику. — Когда старт?

— Но я вовсе не тороплюсь… — быстро произнес Муспарт.

— Не надо врать, Мус. — Я улыбался. — И помни, что нам еще предстоит немножко поработать на спутнике. Автоматы автоматами, но на само проектирование базы уйдет несколько дней. А время бежит…

— Летим утром, — отрезал Сен.

Все шло как надо.

Они не показали ни единым жестом, не говоря уже о словах, что решение принесло им облегчение. Может, они и в самом деле предпочитали не оставлять копий в одиночестве. В том, что я говорил, крылось большее, чем обычная жвачка, которой можно заткнуть рот товарищам на Проксиме. Даже, если это «большее» само ни о чем не говорило. Что же касается исследований, то мы находились в нетронутой человеком части галактики. В самом деле, стоит повозиться с системой, которая, как бы там ни было, породила технологические существа. То, что существа эти не пережили первого контакта с нашей цивилизацией, ограничивало, правда, зону исследований, но, вроде бы, и из истории можно кое-чему научиться. Так, по крайней мере, назойливо утверждает «Технарь».

По сути дела, все это чепуха. Я утверждал, что не принадлежу ни к одному из миров. Подсунул им аргументы, которые должны были помочь им сжиться с этой идеей. В действительности же я сознательно, с расчетом, строил дымовую завесу. Они понимали это так же хорошо, как и я. Но эти аргументы помогали им чувствовать правоту перед самими собой. Только этого они и ждали. Откуда им было знать, с кем, собственно, они имеют дело? Несмотря на все то, что утверждал Реусс. Лучше меня оставить, чем, притаившись, ждать, когда я начну рычать на людей и шарить глазами в поисках того черного, блестящего предмета, с которым копии выходили из океана. Оставалось, или признать свое поражение. Или решить, что я совел с ума. Но именно такое с пилотами не случается. Даже с такими болтливыми, как Сеннисон.

И поэтому мне не требовалось никакого жеста с их стороны, чтобы почувствовать, как при словах «летим утром» у них свалился камень с сердца.

Впрочем, я знал, что так и будет еще до того, как эти слова прозвучали. Если бы не так, кто знает, может я сидел бы, набрав в рот воды?

Нет. Достаточно было того лица, о котором я не хотел думать. Из-за которого не мог возвращаться памятью ни к одному из тысяч эпизодиков, из которых жизнь на протяжении тридцати лет строила мою личность. Не говоря, о прочих лицах.

* * *

Транспортный люк закрылся за последним из автоматов, которые возводили ферму, а потом окружали корабль защитным кольцом. Топливные баки были полны. В направлении реки поблескивал свеженасыпанный вал, который должен был защитить берег от выжигания при первом ударе стартовых дюз.

Ждали только Гускина. Разумеется, он был тем, кто пошел «попрощаться» с копиями от имени людей. Не от всех. Точнее, не от моего. Я был готов поспорить, что миссию проинформировать копии об остающемся у них по соседству ангеле-хранителе никому другому не доверят. То есть, что никто другой, кроме него, на это не отважится.

Прошло добрые полчаса с той поры, как он исчез за насыпью, охраняющей вход в главное здание. За все это время в кабине не раздалось ни одного слова. По крайней мере, лишнего слова.

Наконец он вышел. Сперва казалось, что он один. Но те попросту не спешили. Не то, что он.

Были в полном составе. Иба, Нися, Реусс, Муспарт и Муспарт. Я подумал, договорятся ли когда-нибудь между собой эти две последних и не наставят себе хотя бы значков на лбу, как средневековые индусы.

Последним шел Може. Один. Этот избавится от хлопот. Не без моего участия.

Я не пошел на могилу. Не спрашивал, выбрали ли ему место в лесу, или на полянке. Скорее, в лесу. Из раскрытого люка «Идиомы» открывался такой превосходный вид на зеленую равнину, что свежий холмик должен был бы колоть им глаза. В лесу — дело другое. Достаточно отойти за дерево — и ничего не видно. Так что, насколько я их знаю, это был лес.

Меня не интересовало, знает ли он, где это. И — был ли там. Мне только пришло в голову, что если что-то и существует, способное на меня подействовать, так это вид его там, в том месте.

Гускин шел быстро. Голова его была низко наклонена, словно он следил, как бы не наступить на змею. И он ни разу не обернулся, до самых ворот.

Ниси и Иба держались сзади на расстоянии в несколько шагов. Потом Реусс поравнялся с ними и что-то сказал. Тогда Гус остановился. Ждал. Но не поворачивал головы.

Реусс сделал несколько шагов и тоже остановился. Глядя все время в спину Гускину, он сделал рукой знак идущим за ним. Они остановились, сбившись тесной кучкой.

Тогда Гус поднял голову и оглянулся. Какое-то время простоял неподвижно, словно бы ожидая слов, которые должны прозвучать. Наконец, понял, что сказать Реуссу больше нечего. Тогда он выпрямился и снова повернулся в сторону ворот. Развел руками. Подслушивание было отключено, но по движению его губ я понял, что он сказал «не знаю».

Когда он оказался за воротами и направился в сторону реки, плечи его снова ссутулились. Он смотрел не дальше, чем в метре от носков своих собственных тяжелых ботинок. Он отправился без шлема, но в полном вакуум-скафандре.

Мы услышали шум лифта, потом глухой стук люка, который захлопнулся за его направляющими, и одновременно погас, как задутый, огонек, предупреждающий, что люк открыт. Потемнела лампочка датчика шлюза.

— К старту, — сказал Сеннисон.

Я услышал, как Гус устраивается на свое обычное место. Мы были готовы.

— Кислород! — бросил Сеннисон. Не выдержал и добавил:

— Чего они хотели?

Гускин не отвечал.

— Говорили что-нибудь о… Земле?

Молчание.

А на что он надеялся? Что с нашей помощью хотят передать кому-нибудь поклоны? Даже, если бы так и было, я, по крайней мере, предпочитал бы этого не знать. То есть, будь я на его месте.

— Сказал, кто с ними остается? И чего ради? — спросил я.

— Угу, — буркнул Гускин. И добавил:

— Стартовать пора.

Сен дал сигнал. Глухое гудение из-под пода переросло в постоянный грохот. Еще доля секунды — и мы увидели в боковых иллюминаторах растекающиеся по котловине струи пылающего газа. Датчик ускорения дрогнул, отклонившись от нулевого положения. Прошли две секунды — и он выровнялся, начал с медленно нарастающей скоростью ползти к верхней части шкалы.

— Спрашивали, — сказал Гускин, когда мы выходили из атмосферы, — через твое посредничество им тоже запрещено переговариваться с Проксимой…

От моего присутствия они ожидали большего, чем я сам.

— И что ты им сказал? — спросил я.

— Что на их месте жил бы заботами этого мира. И не ломал бы себе голову над вопросами, на которые нет ответа.

— А еще что?

— Ничего, — буркнул он.

* * *

Мы семь раз обогнули первый спутник Четвертой, прежде чем решили, что район нам соответствует. Словно бы все места на этом голом, утыканном острыми сказами и метрвом от начала веков шаре не были в точности одинаковыми. В любом случае, одинаково подходящими. Если уж так держаться за это определение.

Они выбирали так тщательно, точно подыскивали место под строительство убежища. Им это было необходимо, они хотели удостовериться, что сделали для меня все, что в человеческих силах.

Мы высадились в два пополудни, по времени базы. Часом спустя вершина пологой скальной возвышенности была уже срезана. На образовавшейся таким образом площадке автоматы разводили химический ад строительства.

Я взял вездеход и отправился размечать точки для будущих наблюдательных и измерительных маяков. Я не торопился. Забрал запас концентратов и воды, которого хватило бы на неделю всей экспедиции.

Но позабавился всего сорок восемь часов. Когда я вернулся, подземная часть строительства уже была завершена. Колодец с диаметром в три метра шел вглубь, к наиболее интересным с точки зрения синтеза геологическим пластам. Стенки его застыли за несколько минут, покрывшись гладкой, как стекло, оболочкой. Энергоемкости, генераторы усилителей и лазеров были установлены и прикрыты сверху полом жилого купола. Этот последний, выстреливаемый в формы, стабилизированные силовым полем, рос на глазах.

Я выбрал несколько автоматов и уже пешком отправился в путешествие от одной выбранной точки к другой, устанавливая регистрирующую аппаратуру, радиомаяки, зонды, монтируя связь и что там еще требовалось, с подлинным удовольствием сплетая сложную информационную сеть. У меня на это ушло четверо суток. Вернувшись, я застал базу готовой.

Вошел в шлюз, сбросил скафандр и захлопнул за собой люк. Огляделся.

Да, это было сделано не для копий. Компьютер с набором приставок. Диагностическая аппаратура и запломбированная панель стимулятора. Пульт связи. Распределители энергии. Управление реактором и программирование работы излучателей. Автоматическая централь.

В центре, повернувшись спиной к главному экрану, сидел Гускин. Устроился в низком, эластичном кресле и выглядел так, словно прождал в этой позе, не меняя положения, уже добрые сутки. Следил за мной взглядом, но даже не буркнул что-нибудь, когда я вошел.

Не глядя в его сторону, я подошел к первому экрану и высветил схему станции. Вызывал автоматические датчики, установленные во всех узловых точках конструкции и самой станции. Один за другим они отвечали на своем световом языке, что все в порядке. Я принял это к сведению, подождал минутку и отключил экран. Вошел в положение хозяина.

Прошел мимо пульта связи, скользнул взглядом по каналу, зарезервированному для Земли, точнее — по двум каналам, поскольку один работал на частоте Проксимы, а второй — Главного Информационного Центра в Тихом океане, и остановился перед главным экраном. Пригляделся к клавиатуре и дал изображение.

Какое-то время у меня перед глазами мигали разноцветные линии, какие-то нерегулярные и причудливые синусоиды. Потом аппаратура настроилась, и передо мной неожиданно появились очертания фермы. Ворота американского форта времен войны с индейцами. Не знаю, почему я тогда, внизу, подумал о каком-то храме. Обширная площадка, частично поросшая травой и ограниченная вытянутыми насыпями. Ограда с венчающими ее тарелками и паутиной антенн. Лаборатория с низкой, приземистой башней. И главное здание, возле которого виднелись силуэты, точка в точку похожие на людей.

Вот, значит, что будет моим делом. Этот экран.

Я приблизил изображение. Увидел их лица. Нися, словно позаимствованная из рекламного фильма, прославляющего блаженство отдыха в одном из заповедников. Реусс, печальный, с насупленными бровями. Он выглядел словно средневековый вождь, который через минуту готов дать сигнал к нападению. Разве что средневековые вожди не разгуливали в плавках. Хотя и существовали на самом деле.

Може. Петр.

Я невольно коснулся руками горла. Расстегнул рубашку и попытался вдохнуть поглубже.

Такими, значит, будут мои эмоции.

Я вырубил экран и повернулся. Заглянул в ванную и, вернувшись, остановился у пульта связи. Тут же, возле него, виднелся столик с приставкой светопера. На высоте головы человека — прямоугольный электронный экран. Они что, решили, что мне вздумается писать мемуары? Хотя, если подумать, почему бы мне это не попробовать? Все указывает, что времени у меня будет вдосталь.

— Не хочу тебя задерживать, — сказал я, не поворачиваясь. — Считай, что прощальная делегация произнесла все необходимые речи. Со своей стороны, — добавил я, — ты приобретаешь новую специальность. Желаю всего наилучшего. Тебе это пригодится.

Он не отвечал. Я отошел к противоположной стене, уселся и посмотрел ему прямо в глаза. Теперь мой голос звучал глухо. Внутренние помещения в совершенстве гасили звуки.

— Чего же ты ждешь? Забыл, что я — здесь хозяин. И никого не приглашал.

— Ладно, ладно, — наконец заговорил он. — Жиль?

— Что?

— Ты вернешься?

— Иди, обговори это с теми, — буркнул я. — Подискутируйте. Что до меня, то я свое высказал.

— Это не ответ, — проворчал он.

— Каков вопрос, таков ответ. Еще что?

— Жиль, мне ты можешь сказать. Вернешься?

— Да оставь ты меня в покое, — рявкнул я. — Черт побери, что ты себе воображаешь? Что я жду, пока ты меня упрашивать начнешь?

— Жиль…

— Убирайся, — отрезал я. — Неужели не понятно?

Он еще какое-то время просидел без движения, потом покачал головой и встал. Я отвернулся, когда он застегивал скафандр. Услышал его удаляющиеся шаги. Скрежет открывающегося люка в шлюз. Тишина.

— Помни одно, — донесся до меня его голос. — При первом же сигнале я прилечу за тобой. Достаточно того, чтобы ты включил канал и сказал пару слов. Если ты не хочешь слушать, ничего больше я говорить не буду. Но это ты должен знать. И запомни, что ничего другого ты на прощание не слышал. До свидания.

— Пока… — буркнул я.

Люк стукнул… Секунда — и до меня донесся шум воздуха, выходящего из камеры шлюза.

Я направился в ванну. Отвернулся все краны очищающего газа, чтобы не слышать двигателей «Идиомы». В особенности же, если им пришло в голову еще что-то мне говорить.

Через пять минут я уже мог выходить. Я остановился на углу ниши и еще раз обвел глазами кабину. Взгляд мой задержался на приставке светового пера.

* * *

Девять коротких, приглушенных звуков. Девять часов.

Я прокрутил запись назад и посмотрел последние фразы.

Да, вот и все. Мое повествование о судьбе спасательной экспедиции в район Звезды Фери подошло наконец-то к концу.

Какое-то время я разглядывал экран, словно ожидая чего-то, что должно произойти, потом пожал плечами и выключил аппаратуру. Я уже ничего не ожидал. Кроме необходимости выяснить, что же дальше.

Со вчерашнего дня я знаю, что обойдусь без болтовни. Мало того. Со вчерашнего дня мне следует торопиться. В любом случае, я мог себе это позволить. И было из-за чего.

Так или иначе, это дело у меня позади. Можно свихнуться не только от чтения старых побасенок, наподобие Дон Кихота. От писанины тоже.

Я поднялся и пошел взглянуть на ферму. Там был поздний вечер. Дома и копии отбрасывали гротескно удлиненные тени. Башня лаборатории казалась выплавленной из черного базальта. Я уже слишком хорошо знал, что ее каменные стены — маскировка. Декорация, которую в любую минуту можно переставить в другой угол. Все время, что я провел за пультом светового пера, я не переставал об этом думать. Это значит, со вчерашнего дня.

Я уже знал, что сделаю. Полечу туда. Под утро или даже утром. Они не успеют выйти «на работу». Я их накрою там, в подземельях. Поброжу, подожду, пока они разговорятся, и вернусь снова. Послушаю, что они смогут мне сказать.

Я довольно долго смотрел на экран. Иба, низко наклонившись над столом, что-то делает с чьей-то то ли рубашкой, то ли курткой. В любом случае, рубашка эта не женская. Не знаю почему, но мне казалось, что первой окажется Нися. Но откуда мне знать, может, так и было. Мы об этом думали. Будь по другому, не появлялось бы никакой колонии на Четвертой. Или в любом другом месте.

В будущем у них не должно возникнуть затруднений. Реусс — биохимик. Умеет больше, чем обычные врачи. Он даже мозги умеет пересаживать. У Може такая же квалификация кибернетика, как, скажем, у меня. В конце концов, что такое воспитание как не управление? Пример управление из школьной программы?

Реусс умеет пересаживать мозг… Я подумал об этом и тотчас же пошел дальше в своих рассуждениях. Словно убедился, что становится темно. Или что-то в этом духе.

Вот такие-то дела с нашей памятью. Прошли едва сутки, а я уже позабыл, как это было, когда мне приходилось изо всех сил держать себя в руках, чтобы справиться со слабостью. И не только, глядя на них или вспоминая Петра либо Реусса. Чувство отвращения, сдавливающего горло, враждебности, стало теперь таким же далеким, как забытое с детства решение отправить бабушку за то, что она не пустила меня гулять.

Забытое с детства? Не слишком ли этого много?

Я пожал плечами.

Петр встает. Далеко отодвигает кресло, выпрямляется и говорит что-то Муспарту. Второй Муспарт появляется под окном здания и сразу же снова исчезает в темноте. Иба поднимает голову и улыбается Петру. Тот кивает головой и уходит. Может, она попросила, чтобы он принес ей новую катушку ниток?

Да. Я туда полечу. И только потом дам знать на Проксиму. Я должен знать, что они там задумали. Может, это только забава? Игра в модели?

Ерунда. Не следует прятать голову в песок. Несмотря на это, я не воспользуюсь каналом, о котором говорил Гус при прощании. Пока не воспользуюсь. Утром. Или позже. Когда вернусь оттуда.

Я улыбнулся и загасил экран. Это ж надо, я уже могу не бояться собственной улыбки.

Собственной? Значит, чьей?

Сколько раз я повторял здесь, в этой кабине, подобные вопросы? Сколько раз я вдалбливал себе потом в голову, что они беспредметны? Особенно, в той конкретной ситуации, в которой я оказался.

Что, собственно, вызвало эту перемену? Улыбка Петра? Моя собственная улыбка? Или то, что я увидал в этой башне?

А если попросту прошло время, которое необходимо, чтобы я начал отдавать себе отчет в границах, до которых человек может двигаться безнаказанно, действуя наперекор собственной личности?

Не стоит к ним приближаться.

По крайней мере, пока.

Пойду проверю посты. Взгляну на записи, сменю барабаны с лентами. Вернусь, съем что-нибудь и отправлюсь спать. Сегодня впервые я засну так рано. И это не из-за того, что я закончил свое повествование, предназначенное для… Хватит об этом. Нет. Впервые за все это время мне просто спать хочется.

Я бросил взгляд в сторону пульта связи. Зеленый глазок, сигнализирующий о получении сообщения с Земли, мигал непрерывно. Не к спеху. Сегодня я уже не хочу ничем заниматься.

А может, чувствую, что я еще не готов дать ответ?

7

На этот раз я шел напрямик. Пилотировал сам. Отключил даже фонию на компьютере. Оставил только координационную сетку на экране. Как бы там ни было, этим коридором я шел в первый раз.

Над рекой я свечой пошел вверх и, не включая тормозных двигателей, ударил дюзами главной тяги. Корабль я удержал вертикально. Все шло как по маслу. Я опустился в метре, может, в полуторах, от центра круга, выжженного во время последнего старта.

Разумеется, они должны были поймать меня радаром. И уже несколько минут были предупреждены. Достаточно времени, чтобы спрятаться. Изобразить «обычный рабочий день». Слишком мало, чтобы замаскировать следы сегодняшней деятельности в «лаборатории».

И именно поэтому я был уверен, что застану их всех. Впрочем, впервые случалось, что я прилетаю, не предупредив, нарушая ежемесячное расписание рейсов, к тому же, через два дня после обычного визита. Такая неожиданная «инспекция» не предвещала ничего хорошего. Трудно, чтобы они думали иначе.

Я ошибался. На встречу со мной вышел один Може. Не к воротам. Он стоял посередине площадки и щурился, так как солнце светило ему прямо в лицо. Ждал.

Я приближался к нему неторопливо, поглядывая налево-направо, как человек, который заранее хочет, чтобы знали, что он прибыл, но не собирается ничего говорить. Во всяком случае, ничего приятного. Когда нас разделяло не больше пяти шагов, я остановился.

Сказал:

— Добрый день, Петр.

Впервые я обратился к нему по имени. Он принял это без содрогания.

— Опять тебя одного оставили? — спросил я. — Куда же все сегодня направились? К морю? Или до сих пор работают на поле?

Он не отвечал. На мгновение опустил веки, потом выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— При такой погоде дома усидеть трудно, — продолжал я. — Но у вас это нормальное явление. Так что?

Его левую щеку свела судорога. Лицо помрачнело.

— Значит, знаешь, — сказал он.

В этом не было ничего от раскаяния. Смущения. Ему не приходилось себя перебарывать. Он был просто зол, что я так ставлю вопрос.

— Догадался, что я там был? — спросил я. — Тогда уже?

— Какое это имеет значение.

— Для меня имеет.

— Нет, — ответил он. — Но что я еще мог подумать, увидев тебя сегодня. Хватив об этом, — добавил он и повернулся ко мне спиной. — Прошу. Они там.

И, не оборачиваясь, направился в сторону лаборатории.

Я хотел сказать ему, чтобы он подождал. Задержать. Но продолжал стоять молча, наблюдая, как он идет. Смотрел на его спину, неестественно прямую, словно она причиняла ему какие-то хлопоты.

Он был уже возле главного здания, когда сориентировался, что не слышит моих шагов. Остановился и оглянулся. Руки его опустились.

Я смотрел по сторонам. Кроме нас не было ни живой души. Обширная, залитая солнцем площадка, обнесенная оградой. За ней — стена леса. Со стороны реки — низко спускающаяся и тянущаяся в бесконечность голубизна.

Прошли добрые две минуты, прежде чем я шевельнулся. И сделал это как бы с сожалением. Атмосфера, которой я дышал на базе, была синтезирована согласно всем законам науки. Но это немного другое дело. Так же и экраны не заменяют собой пространства, а наилучшие химические осветители — солнца.

С людьми дело другое. Их не так сложно заменить автоматами. Кое-что об этом я знал.

Правда, уже не был в этом так уверен.

Я ни разу не посмотрел в сторону Петра. Шел прямо к столу, напоминающему скорее большую, широкую скамью. Взгляд мой был прикован к одному из стоящих на солнце кресел. Какое-то время между нами, казалось, не было ничего общего. И лишь когда я уселся поудобнее, вытянув ноги во всю длину, он кивнул. Движение было быстрым, почти неуловимым, но я понял, что оно означает готовность к попытке найти общий язык. Но ни к чему большему. Я не считал, что этого было недостаточно.

В конце концов, он тоже подошел и остановился напротив меня, по другую сторону стола. Я указал на кресло. Он какое-то время меня разглядывал, словно стремился выиграть время, потом сел.

— Могу я задать тебе один вопрос? — поинтересовался я.

Он покосился на меня и нахмурился. Шевельнул головой. Он не был приучен к таким вступлениям. Я — тоже.

— Почему именно ты вышел меня встречать?

Он немного подождал. Надеялся, что я скажу еще что-то. Но я не спешил. Пока не спешил.

— Это тоже имеет для тебя значение? — спросил он без улыбки.

— В той же степени, что и для тебя? — подхватил я.

— Как хочешь, — хмыкнул он. — Мы беседовали с тобой позавчера. И подумали, что что-то осталось недосказанным, потому ты и здесь…

— А не осталось?

Он вздохнул, словно ему неожиданно стало больно. Расправил плечи и положил руки на стол.

— Слушай, Жиль, — спокойно произнес он, — меня не касается, что ты там думаешь о нас. Что мы — не люди и так далее. Кем бы я, однако, ни был, я не любитель играть словами. Я всегда был слишком серьезным для своих лет… — добавил он, дрогнув губами. Словно подумал, что улыбается.

Мой стиль, честное слово. Я не считал его наихудшим. Склонялся к теории, что он помогает людям сносить то, что я собираюсь им сказать.

Но, что хуже, он был прав.

— Может, я начал не наилучшим образом, — согласился я. — Но сам видишь, что я выступаю в новой для себя роли. Честно говоря, не только здесь.

— Да? — бросил он. — Скажи мне только одно: ты будешь сообщать на Землю?

Я не позволил ему ждать. Кивнул. Какое-то время он изучающе вглядывался мне в глаза, наконец, словно только теперь поверил, что я говорю серьезно, пожал плечами и опустил голову.

— О чем же ты в таком случае хочешь говорить? — проронил он.

— Об этом. Но не о Земле.

— Поскольку она не должна нас касаться?

Я стал серьезным. Шутки остались позади.

— Именно, — сказал я. — Это не значит, что вас это должно касаться меньше, чем меня. По крайней мере, — добавил я, немного подумав, — в данном случае.

И подумал, сказав это, что речь идет о простой вежливости. Сам не знаю, с чего мне это пришло в голову.

— Ты в самом деле так считаешь? — спросил он. В его голосе я уловил новую нотку. Словно он обнаружил во мне что-то такое, что его поразило. Но не сказал бы, что этого следует стыдиться.

— Ты считаешь, что кому-то из нас двоих может пойти на пользу говорить не то, что думаешь? — ответил я вопросом на вопрос.

Теперь он улыбнулся.

— Нет, — он покачал головой. — Что нет, то нет.

Шевельнулся в кресле. Глаза его стали чуточку менее настороженными.

— Мне нужен кто-нибудь на базе, на спутнике. Полетишь со мной? — спросил я неожиданно для самого себя.

Какое-то время он разглядывал меня так, словно хотел поинтересоваться, не сошел ли я с ума. Потом его лицо задрожало. Подбородок чуть выдвинулся вперед. Он стиснул губы.

— Я? — выдохнул он.

Я кивнул.

— Мало тебе… одного?

Теперь я чуть не дернулся. Но и сейчас я ничего не чувствовал. Он не мог вызвать во мне вражду. Или оскорбить.

— Не хочешь? — спросил я, словно ничего не произошло.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как удар двери. Я согласно кивнул в знак того, что понял.

— Ты не улетишь отсюда, правда? — сказал я. — Никогда и никуда.

— О чем ты говоришь?

— А ты не догадываешься? — я сделал удивленное лицо. — Ни один из вас не покинет эту планету. Так ведь?

Он глубоко вздохнул. Помолчал какое-то время и вздохнул снова. Он явно расслабился. Так, словно скинул с себя плотно набитый рюкзак.

— О чем это ты… — пробормотал он.

— Ты ожидал чего-то другого?

Он помотал головой. И старательно разглядывал поверхность стола, словно обнаружил на ней свое собственное доисторическое изображение. Наконец, распрямился, уселся поудобнее, сложил руки на груди и посмотрел на меня.

— Может, ты хочешь туда пройтись? — предложил он.

— Попозже, — ответил я. — Верю, что отыскал бы более приятное занятие. Но ты, вроде, должен понимать, почему мне необходимо знать.

Долгое время стояло молчание. Солнце сильно припекало. В воздухе было так тихо, как никогда не бывает на Земле. В тот момент я понял, чего здесь не хватает. Насекомых. Какой-нибудь комар возле уха, надоедливая муха могли бы добиться, чтобы я расклеился окончательно.

Я не отводил глаз от его лица. Он снова опустил голову. Трудно сказать, чтобы им это не шло на пользу. Тот, например, кто сидит вот так, почти обнаженным, со сплетенными на груди руками, выглядит словно изваяние «отдыхающей силы».

Он пожал плечами. Не меняя позы, ответил вполголоса:

— Трудно об этом говорить. Особенно, с тобой…

Мне стало не по себе. Сами они об этом не говорили. Кто-то как-то брякнул, что из материалов, которые остались в их распоряжении, при соответственном программировании собственной продукции, можно построить даже корабль. Тогда они об этом промолчали. Но это не значит, что перестали думать. Пущенное в ход воображение работало. Наконец, кто-то заметил, что если сделать выемку внутри лабораторной башни, то там получилась бы идеальная монтажная шахта. Так все началось.

Он посмотрел на меня. Его лицо помрачнело. Прошло не так мало времени, прежде чем я понял, что это румянец.

— Тебе все равно не понять, — быстро заговорил он. — Тут… дело в возможности. Не для нас, — тут же предупредил он. — И не даже не для… следующего поколения. Но когда-нибудь… — он запнулся.

— Возможность? — тихо повторил я.

— Ты считаешь, что мы имеем право не давать такой возможности тем, кто придет после нас? То есть, для всех тех, для кого эта планета будет Землей? С ее историей, культурой и…последствиями? Для тебя это звучит наивно, но…

— Нет, — перебил я. — Продолжай.

— В чем в наибольшей степени проявилась динамика нашей расы? В преодолении пространства. В открытии пути к звездам. И в том, что мы научились идти по этому пути.

Он сказал «мы». «Наша раса». Не знаю, почему, но мне это доставило удовольствие.

— Мы хотим оставить им указатель. Скажем, модель. Когда-нибудь они построят настоящие корабли. Может быть, из-за этого им удастся легче? Может, мы сохраним для них несколько страничек нашей истории? Из тех, которые не для чтения детишек?

Я не спускал с него глаз.

— Нет, — сказал я. — И ты об этом знаешь не хуже меня. Они должны пережить свое. К тому же… вам не пришло в голову, что средние поколения, когда о вас уже никто не будет помнить, найдут для этого объяснения в меру собственных понятий? Что вместо основ астронавтики вы заложите просто… миф?

— Ну и что? — спросил он. — Мало у нас было мифов? О внеземном происхождении человека? О существах, прибывающих с неба на огненных облаках? О самых разных богах, бродящих среди смертных? Это-то как раз не очень людям мешало. Кто знает, может, если бы не эти мифы, мы бы только сейчас подготавливали первого человека к полету на Луну?

Он замолчал. Глубоко вздохнул и облизнул губы языком. Он был прав. О таких вещах говорить не стоит. Звучат они смешно и глупо. Но, наверно же, он не думал, что я тоже окажусь смешным и глупым, слушая, как он говорит мне одно, а думает о своем.

— Есть еще одна вещь… — заметил я негромко.

Его глаза блеснули. Он бросил на меня короткий взгляд и опустил голову. Прошло, наверно, с минуту, прежде чем до меня вновь донесся его тихий голос:

— Об этом ты тоже хочешь говорить? — спросил он.

Да. Я хотел об этом говорить. Ничто не интересовало меня сейчас в большей степени. Но я не мог. В любом случае, не должен был. Я покачал головой.

Это можно назвать по-разному. Дело не в словах. Тоска. Ностальгия. Дети строят из кресел автомобили и отправляются на них в большой мир. У взрослых есть карты Земли и Системы, любимые песенки, от которых наворачиваются слеза на глаза, головизионные сеансы, старые письма. А у взрослых вне Земли? Вне Солнечной системы? У тех, кто никогда в нее не вернется?

Им не хватало стимула, сигнала, пробуждающего воображение. Они хотели иметь ракету, глядеть на ее панцирь, на корпус, предназначенный для преодоления плотных слоев атмосферы, касаться его, бродить по кабинам. Затем, чтобы с помощью этого возвращаться на Землю. И не имеет значения, что дюзы корабля навсегда останутся холодными и немыми. Они и в самом деле будут летать на нем на Землю.

А мы боялись, что…

Хватит об этом. Что-то я должен сказать. Но ничего не приходит в голову. Я ощущаю пустоту в себе, мысли неожиданно потеряли опору. Мне не отделаться от впечатления, что все это — несущественно, что я тут делаю, что говорю, а прежде всего, что предшествовало ситуации, в которой я оказался.

Мы тут говорили, что им нельзя не давать шанса следующим поколениям. Что они не могут махнуть рукой на их историю, если это даже правда, даже если теория эта когда-либо себя оправдывает, речь, по сути дела, шла о другом.

Об этом я и хотел сейчас говорить. Об этом и только об этом. Какое мне дело до теорий. До будущих поколений копий и их забот. Всех этих преданий, мифов и тому подобной ерунды. Что мне, по сути, за дело до их тоски? Кроме того, что она пробуждает во мне самом. Сейчас только это имеет значение. И если для меня существует какая-либо возможность, помочь способен только он. Они.

Разве я не ожидал, что когда-нибудь дойду и до этого? Разве не на это надеялся, глядя на экраны, расставленные вдоль полукруглых стен базы на мертвом спутнике?

Как бы там ни было, я должен молчать.

Я встал, потянулся и движением головы указал на башню лаборатории.

— Хотел бы заглянуть туда… теперь, — произнес я с неприязнью.

Он поднялся, проворчал что-то невразумительное и пошел впереди.

Все, сколько их было, работали на дне выемки. Никто не прервал выполняемых в то время операций, когда я поднялся по лесам и начал разглядывать корпус. Може присоединился ко мне с некоторым запозданием и как бы с неохотой. Его они тоже «не заметили».

Я осмотрел все в деталях. Полистал чертежи и ознакомился с технологией. Похвалил метод монтажа и особенно отметил отделку кабин.

Не иначе вел бы себя инспектор, прибывший с базы на верфь на спутнике. Я принял к сведению, что ни один из них не был пилотом.

Он отвечал охотно. Через какое-то время зажегся и начал говорить об особенностях рассеяния дюз такого сечения. Указывал на простоту маневрирования. Должно быть, заметил мое удивление, так как неожиданно замолчал. Простоял какое-то время, словно собираясь шлепнуть себя ладонью по лбу, потом слегка качнул головой и улыбнулся. Но улыбка эта была не из веселых.

Я пробыл там еще с десяток минут, во время которых ни один из работающих внизу не уделил мне хотя бы кратковременного внимания, и направился к выходу. В первое мгновение я перестал видеть. Когда глаза освоились с белым сиянием Фери, я вошел прямо вперед. Миновал склад, главное здание, стол, словно готовый к возвращению земледельцев, и подошел к воротам. Только тогда остановился и подождал, пока он подойдет поближе.

— Возвращаюсь, — сказал я.

Он согласился движением головы.

— Это хорошо, — произнес он безразлично. — В точности перескажи им то, что видел. А когда вернешься…

Я замер. В том, что я говорил, в выражении моего лица не могло быть ничего, что дало бы ему право на такую интерпретацию. Или же..?

— Я возвращаюсь к себе, — произнес я с нажимом. — А утром буду снова здесь. Привезу несколько автоматов.

Прошло какое-то время, прежде чем он спросил:

— Зачем?

— Пригодятся, — бросил я.

— Хочешь нам помочь?

В его голосе не прозвучало той единственной нотки, звук которой мог бы принести мне удовлетворение. Никакого недоверия, удивления, смущенности.

— Посмотрим, — буркнул я.

Что я должен был посмотреть? Что это мне нужно больше, чем им?

Он долго молчал, рассматривая меня из-под прищуренных век.

— Ну ты и типчик, — пробормотал наконец без улыбки. — Жаль, что мы раньше не познакомились. Я хотел сказать…

— Я тоже, — перебил я. — Мне это еще раньше пришло в голову.

Повернулся и вышел за ворота. Он не провожал меня. Не знаю, стоял ли он еще там, наблюдая, как я перехожу через реку и приближаюсь к ракете, или же сразу вернулся к своим. Стартуя, я не видел под собой ничего, кроме полыхающего газа. Когда экраны просветлели настолько, что я мог обозревать всю территорию базы, на поляне не было никого живого.

* * *

Я захлопнул за собой люк шлюза и, не скидывая скафандра, направился к пульту связи. Подождал, пока компьютер подаст на экран изображение, и высветил послание с Земли.

«Подтверждаю прием результатов анализов. Данные интересны. Просим расширить диапазон зоны изучения и контрольных замеров. Гускин спрашивает, нет ли ничего для него. Шари.»

Я улыбнулся этой подписи. Шари. «Технарь», как говорили мы на базе.

Я мог представить, сколько часов он просидел с Гускиным и Сеннисоном, но особенно с Гусом, обговаривая «дело Жилли». «Кибернетического Жиля». С ним у них должны были возникнуть кой-какие сложности. Я прямо слышал его: «мне кажется, Реусс, что такие вопросы решаются иначе. Есть вещи, которые человек должен установить сам для себя. Необходимо ему оставить для этого время…»

Интересно, в свою очередь, если бы тогда, после пробуждения, мне немного оставили этого времени…

Зато потом у меня его было сверхдостаточно. И что больше, как я теперь это чувствовал, я не потратил зря ни одной минуты.

Я выключил аппаратуру и снова направился к шлюзу. Надевая шлем, вызвал автоматы. Они уже ждали меня, когда я вышел. Шесть черных, угловатых глыб, на середине невысокого спуска, освеженного слабыми лучами чужого солнца.

Именно, чужого. И пусть никто не говорит, что все иначе. Пусть даже оно дарило бы жизнь планетам в тысячу раз более прекрасным, чем Четвертая. И с более многообещающим будущим. Если только такое возможно.

Четвертая уже стояла над горизонтом. Огромная светлая плошка, более крупная и яркая, чем Земля, видимая с Луны. Похожая на шар из жидкого золота, небрежно брошенный на стену, выстроенную из черного мрамора. Но золота, смешанного с розовым. И даже со слабой, разведенной голубизной. До вечера мне оставалось еще несколько часов. Голубизна эта выглядела так, словно на фоне планеты было видно ее небо.

Автоматы гуськом семенили за мной, подгоняя темп под мои шаги. Эту самую шестерку я заберу с собой утром, отправляясь на эту сияющую напротив моего лица тарелку. Им не потребуется больше, чем несколько универсальных аппаратов, разве что более сообразительных, чем те, которыми их снабдила «Идиома».

Не знаю, когда я дошел до первого поста, снял крышку и сменил ленту. Потом я сел, опершись баллоном с кислородом и сумкой с аппаратурой о спину автомата, специально вызванного для этой цели, и занялся программированием. Мне придется перестроить всю аппаратуру наблюдения, один пост за другим. До рассвета я не управлюсь. Наверно, просплю потом весь день. И всю ночь. А потом возьму свой кораблик, автоматы, упакую необходимое барахло — и только вы меня тут и видали. Посижу с ними. В конце концов, — подумал я, — не могу же я оставить их с автоматами без надзора. Но это было несерьезно. И я даже не пытался себя убедить, что это не так.

Я изменил диапазон регистрации. Это я еще могу сделать. Если уж они взяли на себя такой труд, что пролистали предыдущие сообщения. Я перевел скорость перемотки ленты на минимум, установил дополнительные бобины. Так, чтобы этого хватило на месяц. Поскольку уже давно решил вывернуть наизнанку установленную самим собой гормонограмму. Это здесь я буду появляться теперь раз в месяц, чтобы выполнить то, что от меня ожидается. Остальное время я буду проводить с ними. Может, выберусь к океану?

Им я оставлю полную запись моей истории. Повести о судьбе экспедиции в систему Фери, в которой погибла земная ракета. Пусть они ее спрячут, скажем, в посадочном амортизаторе «корабля», который теперь строят. Если они действительно хотят из него сделать нечто вроде памятника человеческой мысли, запала, который должен воздействовать на грядущие поколения. Или, по меньшей мере, разъяснить им, что и как.

Пройдут века, десятки, или даже сотни веков, прежде чем дело дойдет до этого. Ближайшие поколения утратят знание о своем происхождении. У них не будут времени на историософические проблемы. Их жизнь будет наполнена работой по преображению планеты. Приспособлению ее для потребностей разумных существ. А также приспособлением собственной расы к галактической специфике системы, именно к этой планете, с ее богатой, но чуждой человеческому организму биосферой.

Неожиданно меня ослепила некая мысль. Я знаю, что сделаю. Предложу им, чтобы точно такой же корабль они выстроили здесь, возле моей базы. На лишенном атмосферы спутнике он будет в невредимости не сотни, а тысячи веков. И, вне всякого сомнения, дождется дня, когда на этом скалистом взгорье встанет нога представителя расы, заселяющей Четвертую. Но эта раса будет тогда уже достаточно зрелой, чтобы воспринять правду о своем происхождении. И сможет извлечь из нее пользу. Так же, как и изо всего, что обнаружит на моей теперешней базе, в дополнение к трансгалактическому кораблю.

Это ж хорошая мысль. И простая. Простая настолько, что, наверно, потому и пришла только сейчас в голову. В случае чего, я изменю только они фрагмент первоначального плана. История, которую написал, не стану брать с собой на Четвертую. Оставлю ее здесь. В случае чего, она даже заменит модель ракеты.

Наступила ночь. Чернота поверхности только там выступает на фоне небосвода, где видны самые крупные скопления звезд. Температура начала резко падать. И хотя аппаратура климатизации имеет сравнительно небольшой диапазон действия, я не чувствовал холода. Кончил с одним регистрирующим автоматом и не спеша направился к другому. Я был спокоен. Неверно сказать. Я обрел спокойствие. Такое, о котором и не думал, что оно может стать уделом человека. В любом случае, моим уделом.

Я останусь с ними. Буду ходить по траве, сидеть за длинным деревянным столом, смотреть на Петра и Нисю.

Я подумал о Гускине. Улыбнулся. Улыбнулся так, что мои щеки коснулись внутренней оболочки шлема. Бедный Гус. Интересно, в самом деле «Технарь» перестал его наконец-то шпынять. Сообщение говорило о чем-то противоположном. Разве что он сам…

Хватит об этом. Сейчас. Теперь я лечу на Четвертую. Там и останусь. По крайней мере, до поры, до времени.

Было бы неплохо прожить эти несколько десятков лет и прилететь сюда снова. В составе экспедиции, разыскивающей следы гостей из космоса. Выйти, как ни в чем не бывало, из корабля, с полным набором контактного оборудования, и отыскать собственную цивилизацию. Интересно, что пришелец с Земли обнаружил бы тут в свою очередь. Или при этом втором посещении обнаружатся реминисценции первого? Идущие глубже, чем внешнее сходство, которое, впрочем, в первую минуту будет для обоих немалым потрясением. А потом? Какие-то отдаленные сходства в языке, обычаях, эстетических категориях? Может быть, в искусстве? Отношению к ее роли формировании личности и общественной жизни?

Они должны справиться с одним. С таящейся в них, словно бутыль со сжатым газом, бациллой агрессивности. Поскольку, что бы я теперь не думал о копиях, это осталось. Факт, не зависящий от их воли, просто факт, на который не следует закрывать глаза ни им, ни мне. Это качество не может не породить эхо. Интересно, когда, в каком поколении, им удастся смыть этот новый первородный грех. Чем они за это заплатят. Мне пришло в голову, что на Земле на это потребовалось крайне много времени. Слишком много, если брать среднюю продолжительность жизни одного поколения. Может, у них это будет иначе?

Я опять улыбнулся. Причем тут Земля? Нас никто не изготовлял, никто даже не копировал, чтобы мы уничтожали других. Мы сами… минуточку.

Еще раз зазвучали у меня в ушах слова Гускина. Тогда, когда он говорил о происхождении. О том, что те, из океана, не привили копиям ничего нового. Попросту воспользовались готовым «материалом», развив лишь определенные скрытые в нем качества. Так что, может, в этой мысли о Земле есть крупица здравого смысла?

Я был уже у последнего поста. Закончил работу, захлопнул крышку и выпрямился. После нескольких таких часов у человека всегда возникает желание сорвать шлем, отшвырнуть к чертям баллоны и дышать полной грудью.

Скоро. Уже утро. Мне не придется об этом заботиться. Добрый десяток месяцев. За исключением того единственного из каждых тридцати дней, которые мне придется проводить здесь.

Я ускорил шаги. Я думал, что тоска их никак меня не касается. Но, если бы не она… если бы они нашли иную форму для ее выражения…

Я отослал автоматы и вошел в кабину. Разделся, умылся, после чего не спеша подошел к пульту связи. Подождал, пока все экраны наполнит молочный полусвет, и включил канал, соединяющий базу с Проксимой. Не переставая улыбаться, я продиктовал текст сообщения, словно за словом, в том виде, в каком составил его еще по дороге. Может, впрочем, гораздо раньше? Кстати, так ли это важно.

«К сведению Гускина, — говорил я, старательно акцентируя слова. — Если тебе еще не расхотелось, можешь стартовать.

Жиль».

Конец.

Примечания

1

Примером этому могут служить романы Б. Петецкого «Зоны нейтрализации» и «Рубин» прерывает молчание. — Прим. перев.

Content

Петецкий Богдан Люди со звезды Фери

Богдан Петецкий «Люди со звезды Фери»

1

2

3

4

5

6

7

Примечания