Анна Данилова

Черника на снегу

1

12 декабря 20.. г.

Рита

– Мира, представляешь, она танцевала прямо на снегу… Во всем фиолетовом! Смотрю – и глазам своим не верю! На улице мороз, а на ней тоненькое прозрачное платье, а на ногах – совсем ничего! Она была босиком!

– Уверена, что ты не сразу обратила внимание на то, что она босая. Ты наслаждалась прекрасным зрелищем – девушка в фиолетовом танцует на снегу. Я права?

– Отчасти. Да, это действительно было очень красиво. Кроме того, что на улице был мороз, дул небольшой ветерок, и одежда ее развевалась… И волосы… А потом пошел снег…

– Вот так все сразу: и мороз, и ветерок, и снег?

– Да, представь себе! Можешь, конечно, не поверить, но это чистая правда. У нее длинные волосы каштанового оттенка, и когда снег ложился на кудри, это было действительно очень красиво… Я даже подумала сначала, что это сон. Знаешь ведь, какие странные мне снятся сны… Кстати, о снах. Не могу не рассказать. Вот вчера, к примеру, приснился и вовсе удивительный сон. Представь себе небольшую комнату в старом доме…

– А откуда тебе известно, что это старый дом?

– Не знаю. Вернее, знаю, что он был старым. С высокими потолками. И комната какая-то серая, гулкая, с круглым столом посередине. И по стенам – дьяволы, черти… Призраки какие-то, что ли. Словом, во сне, я знаю, что это нечистая сила. В разных видах. Они окружают и меня, и стол… И вот под этот стол идет девочка в шляпке. Спокойно так, с достоинством идет, прямо-таки несет себя, уверенно ступает ножками… Раз – зашла под стол, она же маленькая… И снова идет, снова из угла комнаты выходит и идет под стол… Она – полупрозрачная. И я в какой-то момент понимаю, что мне надо от нее избавиться, что она может принести мне неприятности, я боюсь ее, наконец!

– И что же – ты убиваешь ее?

– Мира… Подожди. Не опережай события. Все гораздо интереснее и страшнее. Я вдруг подбегаю к ней, хватаю ее за ногу, дергаю изо всех сил, и ее нога остается в моих руках… Я смотрю и глазам своим не верю – вместо ступни или хотя бы туфельки ее нога заканчивается копытцем… И я словно лишний раз уверяюсь в том, что она – сатанинское отродье, если не сам сатана…

– И что потом?

– Я проснулась, конечно.

– С копытом в руке?

– Тебе смешно? А мне, если честно, было страшно.

– Успокойся. Хороший сон. Значит, ты поймала самого дьявола за ногу, остановила его.

– Думаешь?

– Уверена. Так что с твоей танцовщицей? Куда она делась? Исчезла? Или ее ступни тоже превратились в копытца?

– Нет, у нее очень красивые ступни. И вся она – само изящество.

– Ты вышла из дома и подошла к ней?

– А ты бы как сделала? Мира? Разве тебя не заинтриговало бы, если бы за твоим окном в загородном доме, между сугробами, в окружении елей, в дивной красоте появилась чудесная девушка в…

– …фиолетовом… Я слышала. И дался тебе этот фиолетовый цвет!

– У нее не простое платье, оно сшито словно из лепестков ирисов… Ты же знаешь, как я люблю ирисы.

– Что дальше? Ты подошла к ней?

– Да. Закуталась в шарф и вышла из дома. Мне надо было проверить, что это реальность.

– А дома еще кто-нибудь был?

– Нет. Мама с Фабиолой отправились в гости к соседям, я была совершенно одна.

– А если бы ты не подошла к окну?

– Думаю, она бы замерзла…

– Постой! Я ничего не понимаю. Итак. Ты подошла к ней. И что? Она оказалась самая настоящая?

– Да. У нее уже зубы стучали от холода, когда я подошла к ней. Спрашиваю: вы кто? Что здесь делаете?

– А она продолжает делать какие-то танцевальные движения… И глаза у нее ну совершенно безумные… И зрачки расширены… Хотя начало уже смеркаться, и про зрачки я, вероятно, нафантазировала. Словом, она явно была не в себе. Я взяла ее за руку и потащила за собой. С такими, как она, надо поступать решительно, не давая им опомниться. И она покорно пошла за мной.

Рита закрыла глаза и снова словно увидела эту танцующую девушку. Разговор с Мирой, которая иронизировала почему-то по каждому поводу, уже стал ее напрягать.

– Ладно, Мира, мне пора… Потом созвонимся, хорошо? Все. Целую.

Она положила трубку и еще какое-то время смотрела в окно, на падающий снег. Все вокруг было такого же удивительного, ирисового цвета, даже снег… И где взять эту фантастическую краску, отливающую всеми оттенками лилового, чтобы написать этот зимний вечер, эти поголубевшие ели, этот ирисовый снег…

Девушка действительно оказалась реальной. Продрогшей, с забившимся в волосы снегом, с обледеневшими ногами, в тонком прозрачном платье… Оказалось, что ее бросил парень. Ушел к какой-то балерине. Вот она на какое-то время и сошла с ума. Решила доказать всему миру, что она тоже умеет танцевать… Словом, ей требовалась помощь, и Рита предоставила ей свой кров, еду и горячее вино.

– Но как ты оказалась здесь? В Пристанном? Ведь это же далеко за городом… Как ты сюда забралась? – спросила Рита у девушки.

– Не знаю… Я ничего не знаю и не помню. Кажется, я вышла из дому и шла по дороге… Потом как-то оказалась в машине… – Ее зубы стучали о край бокала с вином. Она сидела, укутанная в теплую кофту, во фланелевых Ритиных домашних широких штанах, шерстяных толстых носках. – И потом – вот здесь…

– Что, прямо вот так, в легком платье, тебя сюда и привезли? Это что же за бессердечный осел такой смог бросить тебя на снег? Ты хотя бы запомнила его?

– Не знаю… – Девушка поежилась. – Ничего не знаю. Вернее, знаю только, что мне очень холодно.

– Это твое платье?

– Да, мое.

– Тебе его сшили?

Рита задавала самые разные, иногда, казалось бы, даже бессмысленные вопросы, лишь бы понять, в каком состоянии находится ее неожиданная гостья и следует ли ей вызвать знакомого доктора, чтобы тот хотя бы посоветовал, что с ней делать.

– Нет, подарили.

– Ты – профессиональная танцовщица?

– Нет. А что? Мужчины любят только балерин? – Она бросила на Риту испуганный взгляд. – Но я умею танцевать. Вы же видели…

Рита вдруг поймала себя на том, что испытывает чувство, какое может испытывать человек, нашедший клад (или просто кошелек, какую-то ценную вещь) и не собирающийся возвращать это хозяину (государству). Очень приятное, будоражащее чувство. Она смотрела на эту девушку и, признаваясь себе в том, что ее мало интересует ее судьба (!), мечтала написать ее портрет. Он так и будет называться: «Фиолетовая танцовщица». Она уже видела этот портрет. Но не традиционный, а фантазийный, со снегом, ветром, холодом и этим чудесным фиолетовым платьем. Но главным в этом портрете, конечно же, будет выражение лица девушки – отрешенное, полусумасшедшее, страдальческое. Это будет драма, кусок жизни девушки, ее боль, страдание, отчаяние! Конечно, портреты – не самая сильная сторона ее творчества, и большинство почитателей и коллекционеров, покупающих ее работы, знают ее как автора натюрмортов. Но должна же она развиваться, совершенствоваться. Пейзаж – это холодный, бездушный натурщик. А здесь – живая, красивая и очень интересная натурщица.

Решение пришло само.

– Вас как зовут? – спросила Рита.

– Наташа.

– А меня – Рита. Судя по тому, в каком состоянии вы находитесь, у вас сейчас не все благополучно в жизни. Вот я и подумала, что могла бы приютить вас у себя, постараться сделать все возможное, чтобы вы пережили самые трудные часы и дни своей жизни здесь, у меня дома, в тепле, комфорте, в моей компании. Не скрою, у меня имеется вполне определенный интерес… Я – художница и хотела бы написать ваш портрет.

Щеки у Наташи порозовели, она начала приходить в себя. Посмотрела внимательно на Риту.

– Да вы не подумайте ничего такого, просто я не знаю, как мне дальше жить. Что же касается вашего предложения, то я уверена, что через пару часов моего пребывания здесь вы и сами пожалеете о том, что взяли меня под свое крыло. Я же постоянно плачу, понимаете?

– Но, танцуя, вы не плакали, – возразила Рита.

– Просто я находилась в таком странном состоянии… Как бы между небом и землей.

– Есть такой роман Марка Леви. Не читали?

– Нет, не читала. Я, знаете ли, вообще мало читаю.

– А чем вы занимаетесь?

– Когда-то, в моей прежней жизни, еще когда я была с Федором, работала у него менеджером, мы занимались продажей сувениров… У него целая сеть магазинов. Сейчас же, после того как он меня бросил, я и не знаю, чем буду заниматься.

– Вы жили с ним или у вас есть свое жилье?

Рита улыбнулась про себя, подумав, что Марк Садовников, ее муж, следователь прокуратуры, оценил бы ее искусство вести допрос. Спокойно, ненавязчиво, ловко выпытывая всю информацию.

– У меня есть квартира, я там жила одна. Встречались мы в основном у Федора. Он выкупил чердак в одном элитном доме, оборудовал его, выложил итальянской мозаикой террасу, а я помогла ему выбрать растения, цветы… Мы посадили даже маленькую иву. Еще там были качели. И вот теперь на этих качелях качается совсем другая девушка. Смотрит на мои олеандры, гортензии и думает, что все это уже принадлежит ей…

– Может, мы хотя бы на время забудем Федора? Вы, Наташа, такая красивая девушка, что легко найдете себе другого, более надежного и порядочного молодого человека. Ну так как? Согласны?

– Позировать вам? Но, говорю же, вы сами скоро пожалеете об этом.

– Почему? – Неприятный холодок пробежал по спине Риты. В сущности, она привела в дом полусумасшедшую девушку, не зная о ней совершенно ничего. А вдруг она какая-нибудь аферистка?

Раздался звонок. Это была Мира.

– Послушай, подруга, а вдруг эта твоя девушка – аферистка и собирается ограбить тебя? У тебя в мастерской сейчас два готовых натюрморта, стоимостью по пятьдесят тысяч евро. Ты вообще что-нибудь соображаешь?!

– Я поняла тебя… Спасибо.

Рита вышла из комнаты, чтобы ее комментарии не смогла услышать Наташа.

– Не можешь говорить? – Тон Миры смягчился. Она словно жалела Риту. – Но ты подумай сама, насколько все это опасно! К тому же с минуты на минуту вернется твоя мама. Как, ты полагаешь, она отнесется к тому, что ты притащила в дом незнакомую девушку?

– Думаю, что она сразу же примется что-нибудь готовить, чтобы накормить ее, – Рита заговорила приглушенным голосом. – Я же ее дочь, мы с ней в этом плане похожи.

– Хорошо. А вот вернется Марк… он как к этому отнесется?

– Мира, но нельзя же постоянно думать о грабителях и преступниках! Достаточно того, что этим болен Марк, ему повсюду мерещатся убийцы, воры, насильники… Если бы ты только знала, как он переживает из-за Фабиолы! Она еще совсем маленькая, а он уже заранее беспокоится о ее будущем, о том, за кого она выйдет замуж.

– Рита, прошу тебя, будь осторожна и не дай себя обмануть и ограбить. Да, забыла спросить: она красивая?

– Да. Очень!

– Тогда тем более будь осторожна.

– Спасибо тебе, подружка. Целую тебя…

Рита вернулась в комнату и нашла Наташу спящей. Рита принесла из мастерской альбом, уголь и принялась делать наброски. Нет, она не ошиблась, Наташа – идеальная натурщица. Пусть она подольше поспит…

2

1 декабря 20.. г.

Алекс

«Он только начал вставлять ключи в замок, а меня уже всю трясет… И так – каждый день. Он приходит с работы, отпирает двери своими ключами, пыхтит в прихожей, разуваясь и надевая домашние тапочки. Сейчас он войдет в комнату и скажет: «Добрый вечер, Саша, как дела?»

В дверях гостиной появляется невысокий плотный человечек, Юрий Львович Гарашин. Под пиджаком толстый малиновый пуловер. На лысине блестят капли пота. Воротник белой рубашки расстегнут. Крупный нос с горбинкой, тонкие губы растянуты в улыбке, взгляд маленьких карих глаз не выражает ровным счетом ничего.

– Добрый вечер, Саша, как дела?

Вот если бы тебя не было, старый ты сыч, тогда и были бы какие-то дела! Тогда бы началась совсем другая жизнь. Если бы ты только знал, как же я ненавижу тебя, как мне противно смотреть на твою лысину, на твои тонкие губы, на этот твой малиновый пуловер….

– Вообще-то все знакомые называют меня Алекс, – напоминаю я ему.

Я моложе его на десять лет. Я – натуральная блондинка с зелеными глазами, но иногда ношу бирюзовые линзы. Меня это забавляет, к тому же они прекрасно сочетаются с моей бирюзовой кожаной курткой. Мне кажется, что так я выгляжу даже моложе и интереснее. Мой муж невысок, его макушка находится на уровне моего подбородка. Когда я принимала решение выйти за него замуж, его рост интересовал меня меньше всего. Меня привлекали в нем его квартиры, деньги и мебельные цеха. За время нашего брака он построил еще две мебельные фабрики, открыл пять магазинов, выкупил землю в живописном месте на берегу Волги и начал строительство гостиницы. Я часто смотрю на него и задаю себе вопрос: как мог такой вот тихий и неприметный человечек с ворохом отрицательных привычек, душевных качеств и дрянного характера так разбогатеть, так развиться? Ведь ему постоянно приходится работать с людьми. Неужели они не замечают всего того, что давно уже отравляет жизнь мне? Хотя откуда им знать, что в раздетом виде он похож на волосатую сутулую обезьяну, что он по нескольку раз в день меняет носки из-за дурно пахнущего грибка, что тумбочка в его изголовье набита разного рода кремами, мазями, таблетками… Что он храпит так, что рядом с ним невозможно заснуть, и что мне приходится постоянно трясти его и говорить ему в самое ухо: перестань храпеть! Удивительное дело, но он сразу же перестает. Вероятно, мой звуковой сигнал тотчас же поступает в головной мозг, который, в свою очередь, дает приказ носоглотке прекратить храп.

Меня зовут Александра, но мне нравится, когда меня зовут Алекс. Красиво. Но странное дело, когда меня называют Алекс, я и ощущать себя начинаю, как Алекс, и мне кажется, что моя жизнь наполняется иным смыслом. Когда я Саша – я делаю вид, что меня все устраивает. Я безропотно ухаживаю за своим мужем, кормлю его, глажу его рубашки и стараюсь не думать о том, что я несчастна. Когда же я Алекс – мне начинает казаться, будто моя жизнь проходит мимо меня, что я достойна лучшей доли. Лучшего мужа и лучших декораций моей единственной и такой драгоценной для меня жизни. Мне хочется жизни типа люкс, понимаете? Понимаю, сама все понимаю, что это – наиглупейшая игра, но жить-то как-то нужно, невозможно стоять на месте и не развиваться. Алекс хочется новых ощущений, впечатлений, она хочет много и всего, в отличие от спокойной и уравновешенной, всегда и всем довольной Саши, Шуры…

Шура иногда даже благодарна Юрию за то, что из-за его уровня жизни она нигде не работает, что весь смысл ее жизни заключается в том, чтобы в семье был порядок, все на своих местах. Саша с самого утра ходит по квартире и все складывает аккуратными стопочками, поливает цветы, варит борщ, крутит котлеты, чистит унитаз, доводит до блеска зеркала. Алекс же обедает в ресторанах и мечтает о домработнице. А еще она лютой ненавистью ненавидит Гарашина и мечтает его убить.

Конечно, этих моих строк не увидит никто, поэтому я могу написать здесь все, что думаю. А думаю я в основном о том, каким образом мне убить мужа.

Я прочитала великое множество романов об убийствах мужей. В основном при этом, конечно, используются различные яды. Но где мне взять яд? Где? Словно можно вот так запросто прийти в аптеку и попросить яду для мужа! Пожаловаться аптекарше на него, вызвать в ней, разбирающейся в химии и, соответственно, в ядах, жалость, рассказать о том, до какой степени можно ненавидеть мужчину, и получить из ее рук пузырек со смертью. Поблагодарить ее за этот подарок, расцеловать, как сообщницу, прийти домой, плеснуть яду в чай или кофе мужа, и – дело в шляпе!

– Что у нас сегодня на ужин? – Гарашин идет в ванную комнату, моет руки, затем осушает их полотенцем, тщательно протирая каждый палец. Покидает ванную, идет в кухню, подходит к окну и смотрит в него, даже не замечая моего присутствия – ждет ужина.

– Куриный суп и жареная картошка с селедкой, – говорю я, чувствуя, как во мне поднимается во весь свой рост Алекс, как протестует она против своего унизительного положения служанки, рабыни. Про себя я продолжаю: «Чтобы ты подавился, сучий потрох, чтобы ты исчез с лица земли, чтобы тебя не было, не было!!!»

– Отлично.

Он садится за стол, я наливаю ему суп, представляя себе, что он отравлен. Гарашин в предвкушении наслаждения едой потирает ладони, устраивается поудобнее на стуле, берет ложку и принимается есть отравленный суп. Представляю, как он вдруг хватается за горло, стискивает его побелевшими пальцами, как закатываются его глаза, как изо рта показывается кровавая пена, как он падает на пол и бьется в конвульсиях…

– Это суп из домашней курицы?

– Да, – покорно отвечает Саша-Шура.

– На базаре купила?

– Да, – огрызается Алекс.

– Какой прозрачный, желтый бульон. Вот что значит настоящая курица. Очень вкусно!

Я смотрю, как он ест, и не чувствую ничего, кроме прилива тошноты. Хочется взять его за уши и ударить головой о стол, чтобы мордой – в тарелку! Хочется увидеть его мокрое от бульона и красное от удара и удивления лицо. Он бы не понял, кто мог так с ним поступить, поскольку и мысль о том, что это я, не могла бы у него возникнуть. Может, в квартиру ворвались посторонние, бандиты? Но, подняв голову, он увидел бы только меня. Интересно, что бы он сделал? Тоже макнул бы меня физиономией в суп? Или ударил бы наотмашь по лицу? На что он способен в такой момент? И способен ли он вообще на что-то решительное, отчаянное?

Интересно, у него есть любовница? И как он с ней обращается? Много ли дает ей денег? Извиняется ли перед ней, когда у него ничего, как у мужчины, не получается? Меняет ли он в ее присутствии носки? Целует ли ее в губы или ограничивается бледным поцелуем в щеку или лоб? Сколько ей лет? Хочет ли она, чтобы Гарашин развелся со мной и женился на ней? Хочет ли сам Гарашин что-либо изменить в своей жизни? Кажется, он хотел детей. Вернее, захотел, когда мы оба поняли, что у нас их не будет. Опомнился! Сколько книг я прочитала и фильмов просмотрела, где женщина мстит мужчине за аборт? Но нет, я благодарна Гарашину за то, что он настоял на моем первом (и, как выяснилось позже, последнем) аборте. Дети нужны лишь там, где есть любовь. Там же, где ее нет, детей быть не должно, это преступление, и я точно это знаю. Я сама из такой семьи, где не было любви. Мои родители не любили друг друга, моя мать тоже вышла замуж за моего отца по расчету. Я вся пошла в нее. У моей матери всегда были любовники. Думаю, они есть у нее и сейчас. Хотя у нее же молодой муж… А вот у меня есть любовник! Вернее, у Алекс. У красивой, роскошной и распущенной Алекс. Алекс не может без любовников. Она требует любви, поклонения, подарков, внимания. А еще она хочет, чтобы ее любовник, пылкий и восторженный Ванечка, пошел ради их любви на убийство.

Пылкий… Восторженный… Все бы так, если бы не одно обстоятельство. Он слишком слабый и бесхарактерный для такого. Он никогда не сможет никого убить. К тому же, что немаловажно, у него нет особой причины для этого. Он не так глуп и отлично понимает, что я и без того всегда буду с ним, что я появлюсь по первому зову, звонку, эсэмэске, что в его жизни после совершенного им убийства ничего-то не изменится, если не считать риска быть вычисленным, пойманным, арестованным, осужденным, заключенным.

Придется мне действовать самостоятельно. Добывать яд. Растворять его в чашке с чаем. И смотреть, как ненавистный Гарашин будет корчиться в предсмертных судорогах.

Хотя если разобраться хорошенько, то Гарашин не заслуживает смерти. В сущности, он неплохой человек, а потому следственным органам, которые займутся его убийством, будет непросто найти мотив и убийцу. Тем более что наша семья внешне выглядит вполне дружной, почти идеальной. Когда мы появляемся на людях, нас воспринимают как влюбленную пару. Это так. Поэтому причину его смерти, точнее убийства, станут, скорее всего, искать в его профессиональных занятиях. Начнут копаться в его отношениях с подчиненными. Но раз так, то мне следует в этом органам помочь; и убийство мужа совершить, уж конечно, не в нашей квартире, а где-нибудь в нейтральном месте. Да еще обставить все таким образом, чтобы направить следствие – сразу же! – по ложному пути. Вот, собственно, и все.

– Ты сегодня какая-то грустная, – говорит он, промокая губы салфеткой. – На тебе просто лица нет. Может, тебе нездоровится?

Его взгляд становится более теплым, человечным. Словно он на самом деле жалеет меня. Он же понятия не имеет о том, что я только что мысленно убила его. Отравила.

Вот, кстати, важная тема. Я возвращаюсь к ней снова и снова. Яд! Где бы раздобыть яду? Понятное дело, что не в аптеке. Но где же тогда? Или, быть может, все-таки нанять кого-нибудь, чтобы сделали за меня эту грязную и опасную работу? Но кого можно нанять? Все это слишком опасно. И я не знаю ни одного человека, которому я могла бы довериться. Разве что Алла…

Алла – это моя самая близкая подруга. Близкая, но не настолько, однако, чтобы она могла знать о моих планах относительно Гарашина. Она осведомлена о Ванечке, причем я рассказала ей о его появлении в моей жизни довольно-таки извращенным способом: как если бы рассказывала о некой другой моей подруге, посвящая Аллу в хронологию ее поступков, радостей и ошибок. Так мне было легче, чем рассказывать о самой себе. Но, думаю, Алла все поняла… и понимает.

Любовник – это святое. Подруги, как правило, знают о твоих любовниках. Подруга необходима, чтобы постоянно держать ее в курсе своих отношений с любовником, чтобы выслушивать ее советы, чтобы твоя новая, наполненная переживаниями жизнь не казалась тебе такой уж страшной. Слишком много всего нового, необъяснимого. Ты ищешь ответы на свои многочисленные вопросы у подруги, которая, как тебе хочется верить, уже прошла через все это, и она всегда подскажет тебе, как себя вести. И хотя ты в большинстве случаев все равно разбиваешь себе лоб о свой же опыт, подруга тебе бывает нужна уже хотя бы для того, чтобы позволить тебе поделиться с ней собственным опытом и помочь зализать твою рану.

Когда тебе плохо, когда твой любовник подолгу не звонит тебе, ты становишься страшной эгоисткой и начинаешь, сама того не замечая, заполнять время, да и жизнь своей подруги, собой – своими проблемами, слезами, соплями и истериками. Тебе кажется, что это единственно верный способ как-то облегчить собственные страдания. Тебе кажется, что у твоей-то подруги, в отличие от тебя, все в порядке, а потому ничего страшного не случится, если ты взвалишь на нее свои проблемы, если будешь звонить ей каждые четверть часа, оповещая ее о своих переживаниях, если и вовсе не поселишься у подруги – пережить это трудное время.

И все-таки любовник – это не признание в готовящемся убийстве. К тому же, скрывая от близкой подруги свое намерение разделаться (или избавиться, как вам будет угодно) с мужем, ты ее тем самым как бы спасаешь, избавляешь от возможности (или риска) быть привлеченной по делу об убийстве. Она в этом случае не сможет проходить по этому делу в качестве твоей сообщницы. В качестве свидетельницы, пожалуй, да. И ничего особенного в этом нет. Она всегда сможет подтвердить алиби на момент убийства и расскажет следователю о том, какие замечательные отношения были между мной и Гарашиным (уж на это у подруги хватит ума, тем более что она-то может предположить, что это ты укокошила собственного мужа, а потому ей, подруге, просто по штату положено покрывать тебя – кто знает, может, и она когда-нибудь отравит своего мужа, и в этом случае я смогу пригодиться ей так же, как и она мне сейчас).

Гарашин хочет любви. Он подходит ко мне, сытый, спокойный, смотрит на меня так, что я понимаю, чего он хочет, и покорная Саша, как овца, идущая на заклание, плетется за ним в спальню.

Алекс же, усевшись на подоконнике, смотрит ей вслед с презрением. Потом берет телефон и звонит Ванечке.

Осталось совсем недолго, недолго, недолго…»

3

13 декабря 20.. г.

Марк

Молодая женщина лежала на полу в кухне, в луже воды. Налицо были попытки вернуть ее к жизни. Кто-то, кто находился поблизости от нее незадолго до смерти, пытался заставить ее облегчить желудок, делал промывание. На столе стояла пустая банка с остатками воды, на полу – мокрые полотенца. Повсюду беспорядок, как бывает, когда человек в панике пытается что-то найти, как-то спасти умирающего. Но все оказалось бесполезным. Женщина была мертва.

Судмедэксперт, Борис Анджан, плотный красивый брюнет, осматривал труп.

– Что скажешь, Борис? – спросил Марк, так и не сумевший за долгие годы привыкнуть к смерти молодых женщин и всякий раз переживавший по этому поводу. – Отравление?

– Думаю, да. Но мне требуется сделать ряд анализов, чтобы выяснить, чем именно она была отравлена.

– Как ты думаешь, при беглом осмотре можно утверждать, что ее никто не заставлял принять этот яд? И – с чем она его приняла?

– Марк, всему свое время. Одно могу сказать – видимых следов насилия не наблюдается. Следов инъекций я тоже пока не заметил, хотя она же одета… Как видишь, все ее лицо в красных крапинках – это сосуды на коже полопались от рвоты… А она была до этого, судя по всему, физически вполне здоровая женщина, крепкая, красивая, как обычно…

– Вот это ты правильно заметил – как обычно. В последнее время погибают почему-то красивые женщины.

– Натуральная блондинка, смотри, ни следа краски на волосах. Женщина, можно сказать, холеная, ухоженная. Смерть наступила сегодня, приблизительно, между 9 и 10 часами утра, то есть совсем недавно.

Марк между тем крутил в руках ее паспорт, который он нашел в ящике письменного стола в одной из комнат квартиры, где обнаружили труп.

– Гарашина Александра Николаевна. Двадцать пять лет. Замужем за Гарашиным Юрием Львовичем, тридцати шести лет от роду. Детей, как видно из паспорта, они не нажили. Судя по обстановке, семья обеспеченная, много дорогих вещей. Интересно, и где же ее муж? И не он ли пытался ее откачать?

– Марк, может, это все-таки самоубийство? – предположил Борис Анджан. – Ну… Надоело девушке жить, вот она и…

– Да, все может быть, только тогда непонятно, кто устроил весь этот бардак в кухне и почему он скрылся?

– Может, она сама все и устроила. Выпила яду, а потом передумала умирать и принялась метаться в кухне, пытаясь спастись, напилась воды, вызвала рвоту… Носилась по кухне, опрокидывая все на своем пути, судорожно хватаясь за ускользающую жизнь…

Соседка, обнаружившая труп, женщина лет тридцати с небольшим, брюнетка с серыми грустными глазами, всем своим видом демонстрировала покорность и кротость. Она села перед Марком, смиренно сложив руки на коленях.

– Как вас зовут?

– Алла.

– Фамилия?

– Спиридонова.

– Можно посмотреть ваш паспорт?

Соседка принесла паспорт.

– Расскажите, Алла, как случилось, что вы вошли в квартиру? При каких обстоятельствах вы обнаружили труп, не слышали ли перед этим каких-нибудь криков… Что вы вообще можете сказать о семье Гарашиных?

– Знаете, мне как-то не по себе… – Женщина как-то вся подобралась, сжалась, тяжело вздохнула. – Они – хорошие люди. Добрые, приветливые, отзывчивые. Когда что надо, – а мы с мужем купили здесь квартиру недавно, – мы всегда обращались к Юре и Алекс.

– Алекс?

– Да, она сама попросила ее так называть. Сказала еще, что имя Саша – какое-то несовременное, деревенское и бесполое, что ли…

– Понятно. Какой она была?

– Вы же видели… Красивая, яркая, ей ничего не стоило быть доброй, милой… У нее все было, и она щедро со всеми делилась. Она даже в долг нам дала, полторы тысячи долларов, когда мы покупали мебель. Правда, мы расплатились, можете спросить у Юры.

– Юра – это ее муж. Где и кем он работает?

– У него свой бизнес. Он состоятельный человек. Не жмот. Алекс никогда не жаловалась на мужа. Знаете, иногда богатые мужья экономят на своих женах, держат их в черном теле, а в этой семье все было в этом плане благополучно. Да и вообще, они любили друг друга, и только одно омрачало их, казалось бы, безоблачную жизнь – это отсутствие детей. Причем оба – здоровые, никаких физических проблем, я имею в виду, не было. Господи, мне не верится, что Алекс умерла! Я видела ее труп… Хоть я и не медик, но как-то поняла, что она отравилась, и, судя по беспорядку на кухне, ее кто-то пытался спасти, ей делали промывание желудка… Но никаких криков я не слышала…

– Какие крики вы имеете в виду?

– Ну… там… Когда человек выпил яду, и у него начинают гореть все внутренности… Я недавно посмотрела фильм «Мадам Бовари», так она там так кричала! Словом, ничего подобного я не слышала. Хотя если бы даже бедная Алекс и кричала, то вряд ли я услышала бы. Здесь, в этом доме, толстые стены, хорошая звукоизоляция.

Она задумалась, словно вспоминая что-то.

– А семья была, как я уже, наверное, говорила, хорошая. Они отлично ладили друг с другом. Да, вы спрашивали, как я оказалась в квартире. Просто зашла. Я иногда заходила к Алекс – выпить кофе. У нас с ней был ритуал такой. Когда выдается свободная минутка, мы вместе пьем кофе. Мы же не работаем… – пробормотала она извиняющимся тоном, чем удивила Марка.

– За кофе женщины делятся какими-то своими женскими новостями, проблемами…

– У нее не было особых проблем. Разве что она скучала по мужу, когда его долго не было дома. Говорила, что он живет ради своей работы, что это просто невозможно, что им следует побольше бывать вместе. Иногда жаловалась на свою мать… Вот тут-то ей не позавидуешь, это так… Представляете, у Алекс был парень, когда она была совсем юной. Его звали Вениамином. Так вот, в него влюбилась ее мать, Валентина Сергеевна. И отбила его у дочери! Даже вышла за него замуж. Не то чтобы она разбила жизнь дочери, нет, я бы так не сказала…

– Постойте, вы же сказали, что знали Алекс не так уж долго, что вы недавно переехали сюда с мужем…

– Да. Это так, – порозовела от смущения свидетельница. – Но Алекс сама мне рассказывала. Но она преподносила это, надо отдать ей должное, не как трагедию, а говорила об этом с иронией, да, с убийственной иронией… Она была сильным человеком. Но мать свою она не простила, она говорила мне об этом. Хотя они поддерживали какие-то нейтральные отношения, перезванивались, но очень редко.

– А тот мужчина… Муж ее матери, бывший возлюбленный Алекс? – спросил Марк, которому вся эта история показалась довольно интересной в плане возможных версий. А что, если смерть Алекс как-то связана с этой старой семейной историей?

– Вы хотите спросить, не появлялся ли он у Алекс?

– Да.

– Я, во всяком случае, не видела.

– А муж ее, Юрий Гарашин, знает об отношениях своей тещи с Алекс, и вообще, об этом любовном треугольнике?

– Да, безусловно, знает. Но Алекс не давала ему повода для волнения или ревности. Говорю же, ее отношения с матерью в последнее время носили характер, как бы это поточнее сказать, дежурных, что ли… Словом, они практически не встречались, лишь перезванивались, чтобы узнать о здоровье друг друга. Они даже с Новым годом друг друга не поздравляли. Это я точно знаю. Алекс это комментировала…

– У нее были любовники?

– У Алекс? – Соседка закатила глаза и замотала головой. – Вы что?! Нет, никого у нее не было. Она любила своего мужа!

Марк позвонил Локоткову, попросил его выяснить все о муже погибшей, и, хотя интуиция подсказывала ему, что это все же убийство, а не самоубийство, он спросил на всякий случай у свидетельницы:

– Как вы думаете, ваша соседка могла покончить собой? У нее могли иметься для этого причины?

– Думаю, что, если покопаться в душе каждого человека, то, возможно, найдутся причины для самоубийства. Различные ситуации в жизни бывают… – загадочно произнесла Алла.

– Вы что-то знаете? – Марк задавал ей вопросы уже без всякого энтузиазма, как человек, убедившийся в том, что ничего существенного он уже не выяснит.

– Вам будет странно, наверное, такое услышать, но я скажу вам то, что думаю… Повторяю, не принимайте мои слова всерьез… – Щеки молодой женщины снова налились розовым цветом, а в глазах блеснула искра безумия. – Понимаете, Алекс была непростой женщиной. И мне не хотелось бы, чтобы ее воспринимали как самоубийцу. Это слишком просто для нее! Она была, повторяю, яркой, оригинальной личностью. И если ее муж воспринимал ее как обыкновенную женщину, как простую домохозяйку и называл ее при всех Сашей, то для всех остальных она была другой…

Марк ничего не понял.

– Простите, но почему вам так хочется думать, что ее убили, что это не было самоубийством? – Он пожал плечами, с грустью решив, что видит перед собой женщину, находящуюся явно не в себе. – Вам так будет легче?

– А вы не находите, что когда женщину убивают, то это всегда наполнено тайной? Одно дело, когда женщина выпила, скажем, уксусной эссенции и померла, другое – когда ее убил кто-то неизвестный и неизвестно за что… Это означало бы, что у нее была какая-то тайная часть жизни, о которой никто не знал.

– Но вы же сами сказали, что у нее не было любовника.

– Тайна, господин следователь, это не всегда любовник! – возмутилась Алла. – Мало ли какой образ жизни она вела, называясь Алекс? Пока муж думал, что его жена Саша варит щи и гладит его рубашки, Алекс в это время могла заниматься каким-нибудь интересным делом, бизнесом… я не знаю… Она могла, сказав мужу, что переночует у подруги на даче, отправиться на самолете в Грецию или Париж… Понимаете, о чем я?

– Очень интересно. И часто женщины позволяют себе подобное? – Марк вдруг улыбнулся, представив себе, что его жена Рита, отправляясь в Пристанное, в их загородный дом, где живут его теща с дочкой Фабиолой, на самом деле летит куда-нибудь в Вену или Берлин, на какую-нибудь выставку, и на следующий день она уже дома как ни в чем не бывало. Может, это заставляет каким-то волшебным образом закипать ее кровь? Помогает ей испытывать острые ощущения, которые так любят экстравагантные, оригинальные женщины? А Рита более чем оригинальна, и она постоянно твердит о свободе перемещения.

– Вы рассказываете очень интересные вещи, Алла.

– Да нет… Это весьма обычные вещи. И они происходит, как правило, в обеспеченных семьях.

– А как у вас у самой с этим обстоит дело?

– Да я сама постоянно так делаю! И мой муж ни о чем не догадывается.

– А если узнает?

– Он поймет меня.

Марк понял, что он отвлекся. Закруглил разговор со свидетельницей и перезвонил Локоткову.

4

13 декабря 20.. г.

Рита

Марк сказал, что не приедет в Пристанное – у него дела. С одной стороны, Рита расстроилась, потому что скучала по мужу, даже когда не видела его всего лишь сутки, но, с другой стороны, ей теперь никто не помешает поработать над портретом Наташи. Ксения Илларионовна, мать Риты, к гостям всегда относилась душевно, ее мало интересовало, каким образом человек попал в дом, а потому она восприняла присутствие Наташи с присущими ей гостеприимством и радушием. Раз дочери понадобилось привести в дом эту девушку, которая к тому же еще и согласилась позировать, значит, так и надо. Она приготовила для Наташи комнату, постелила постель, сказала Рите, что еда в холодильнике, и они с Фабиолой удалились в свою комнату – смотреть телевизор.

Первые минуты работы над портретом прошли в полном молчании. Наташа с задумчивым видом сидела, опершись на подлокотник мягкого удобного кресла, а Рита, устроившись за мольбертом, быстро набрасывала углем ее основные черты. Слышно было, как мягко и густо шуршит по плотной бумаге уголь, как тикают часы на стене.

Прежде ей тоже приходилось писать портреты, но, как правило, это были заказы, и их она выполняла по просьбе мужа. И каждый раз после этой работы она испытывала чувство неудовлетворенности, поскольку ей приходилось писать совершенно неинтересных – с эстетической точки зрения – людей. Писала она и портреты тех, кто являлся для нее прежде всего источником важной информации. Таким образом она помогала мужу выпытать у человека нечто важное, существенное, касающееся расследования очередного преступления. Реже встречались такие интересные экземпляры, вроде Наташи, работа над портретами которых доставляла Рите удовольствие.

При других обстоятельствах, если бы девушка не была так угнетена происшедшим с ней, Рита разговаривала бы с ней, они непременно нашли бы интересующую обеих тему для беседы. Сейчас же она боялась проронить слово, понимая, что невольно может задеть чувства своей новой знакомой.

Хотя вопросов было много. И первый – каким образом все же она оказалась в Пристанном? Какой-то человек подвез ее и бросил здесь, в летнем платье, среди сугробов… Вот бы найти этого негодяя! Хотя, возможно, в сознании девушки что-то спуталось, и все произошло совершенно иначе. Она могла сама приехать сюда на своей машине, или же ее могли привезти в Пристанное – в какой-нибудь дом. Предположим, она была в гостях, там с ней что-то произошло, после чего она слегка повредилась рассудком, вышла на улицу, забрела в проулок, расположенный рядом с их домом, и принялась танцевать…

– Все, можешь немного отдохнуть, – сказала Рита, подойдя к своей натурщице и заботливо поправляя на ней теплый плед. – Может, хочешь пить или есть? Так ты скажи.

– Нет, Рита, спасибо. Я согрелась, мне хорошо. И я сыта. Может, вздремну, правда…

Она улыбнулась, и от сердца у Риты отлегло – Наташа разговаривала с ней, как вполне здоровый человек. Может, она постепенно придет в себя?

– Мне надо проведать Фабиолу.

– Какое интересное имя! Фабиола… Кажется, так звали одну знатную римлянку, занимавшуюся благотворительностью в древнее время. Она построила госпиталь, где лечила калек, больных и кормила голодных. Даже еду готовила собственноручно.

– Надо же, как ты хорошо знаешь историю. Молодец! Я-то назвала свою дочь так исключительно из-за красоты и таинственности этого имени…

– Да я так и поняла. Вы все, художники, – большие оригиналы. Все-то у вас не как у людей! Но мне это даже нравится. И дом твой, Рита, мне тоже нравится. Какой-то он невероятно уютный. Много пространства, высоты, что ли… И цветы… Когда у меня будет свой дом, я тоже займусь цветами. У балерины той тоже есть свой дом. Его купил для нее любовник, какой-то чиновник. Я была там, видела и дом, и цветы, и даже садовника. Я понимаю, она богатая, известная… Вот Федор и ушел к ней.

– Ты знаешь ее имя?

– Да, знаю. Нина Головко. Только она сейчас не танцует, а качается на качелях… На тех самых качелях, которые мы устроили в его студии, на чердаке, я же рассказывала.

– Да, кстати, ты сказала, что посадила там иву. Но это же большое дерево…

– Просто я нашла маленькую иву и посадила ее в большущий горшок с землей. И все. Пусть растет.

– Ладно, мы что-то заболтались. Мне надо сходить к дочери.

Рита вошла в комнату матери и увидела, что Ксения Илларионовна, обнявшись с внучкой, дремлет на диване перед телевизором.

– Мама… – позвала ее Рита. – Ты спишь?

– Нет, зайка, не сплю. Тебе что-то надо? – Мама открыла глаза, машинально поцеловала спящую Фабиолу и приподнялась. Тряхнула головой. – Ритуля, может, ты тоже отдохнешь? Все работаешь, работаешь…

– Мама! – прошептала Рита. – Не хотела тебе говорить, но, вероятно, придется. Мне нужна твоя помощь! Понимаешь, я ничего не знаю об этой девушке. Совершенно! Судя по всему, она пережила какой-то мощный стресс и оказалась на улице, в мороз, у нас в Пристанном, в летнем платье… Представляешь, я увидела ее танцующей на снегу!

Она в двух словах рассказала матери об утреннем происшествии.

– Рита! И ты молчала?! Да может, ее разыскивают близкие! Родные! А ты ее как бы украла…

– Мы договорились с ней, что она поживет у нас, попозирует мне, придет в себя. Ведь все, что произошло с ней, связано с тем местом, где она жила, понимаешь? Воспоминания, ассоциации. Вот я и подумала…

– Рита, да нельзя же так нахально пользоваться беспомощным положением человека! Вот уж не думала, что ты у меня такая эгоистка! Девочка, выходит, больна, а ты усаживаешь ее в нужную позу и начинаешь писать ее портрет… Да ей, может, требуется помощь врача, психиатра или психотерапевта!

– Мама… Ты поговори с ней – и поймешь, что ей уже значительно лучше. Но вообще-то я пришла к тебе с другим. Ты же понимаешь, что она не могла сюда прийти пешком из города. Так?

– А почему ты решила, что она вообще откуда-то пришла? Может, она живет здесь же, в Пристанном!

– Вот я и хочу, чтобы ты сходила к своим местным подружкам и спросила, не видели ли они Наташу здесь, в Пристанном. Может, она здешняя сумасшедшая, а мы не знаем! Я сделаю тебе снимок телефоном, ты поспрашиваешь?

– Конечно, Рита! Тем более что эта девушка живет сейчас в нашем доме… И все равно, хочу тебя предупредить: нельзя так поступать, как поступаешь ты. Представь себе (не дай бог, конечно), что это тебе стало так плохо, и ты закружилась в пространстве, потерялась, сбилась с ориентира жизни – совсем… временное сумасшествие. И тебя подбирает какая-то художница, селит у себя в доме и принимается писать твой портрет. А что делаю в это время я? Схожу с ума от неизвестности, вот что! У этой девушки наверняка есть родители, может, даже муж… К тому же, ты уж извини меня, она может оказаться обыкновенной мошенницей, которая знает, кому принадлежит этот дом. Она может элементарно украсть твои картины!

– Ну, вот, я так и знала. Ты стала как Марк!

– Твой Марк правильно тебе все говорит. У него перед глазами знаешь сколько проходит преступников! Он вечно переживает за тебя и Фабиолу, а ты ведешь в дом кого ни попадя…

– Мама, да что с тобой?! Ты никогда не говорила мне подобных вещей. И я была уверена, что уж тебе-то можно довериться, и ты все поймешь!

– Я понимаю. Но ты тоже подумай хорошенько… Говоришь, девушка танцевала на снегу… В красивом платье. Вот если бы я, к примеру, захотела проникнуть в твой дом с целью ограбления, я бы действовала именно так. Не лично сама заявилась бы сюда, а сделала бы все возможное, чтобы ты первая обратила на меня внимание. А для этого я сначала бы выяснила – что ты за человек, чем живешь-дышишь… Все, кто тебя знает, могут сказать о тебе, что ты любишь все красивое, что ты коллекционируешь красивых людей, у тебя на этом деле пунктик. Значит, надо сделать так, чтобы ты сама столкнулась нос к носу с этой самой красотой. Возможно, эта Наташа действует не одна, а в паре с каким-то очень умным человеком, который все это и придумал. Его расчет прост – ты должна увидеть красивую девушку в необычной обстановке, в интригующей одежде… Чтобы ты, любительница прекрасного, была заворожена этой картиной и не смогла не обратить внимания на девушку и, следовательно, пригласить ее к себе. Так все и вышло. Фиолетовая танцовщица на снегу. Прелестно!

– Ма!

– Что – «ма»? Ты, как жена следователя, должна быть бдительной!

– А если Наташа действительно больна оттого, что ее бросил молодой человек, и ей нужна именно моя помощь? Вот кто такая Нина Головко, к примеру?

– Балерина, – не задумываясь, ответила Ксения Илларионовна. Она уже встала и теперь сидела рядом с Ритой и разговаривала с ней напряженным «громким» шепотом. – Она раньше работала в нашем театре. Потом ее пригласили в Москву, но через некоторое время она вернулась. Вышла замуж за господина Жирнова, миллионера, между прочим, потом разошлась с ним и теперь живет одна, кстати говоря, тоже где-то на Волге, в собственном доме. Вроде бы она открыла хореографические классы в городе. А почему она тебя интересует?

– Да это к ней, если верить этой Наташе, ушел ее парень, Федор! Она сказала, что дом, в котором живет эта Головко, купил ей любовник.

– Может, это другой дом. Да какая разница, кто ей его подарил? Может, у нее два или три дома.

– Ма! Прошу тебя, сходи к соседке (я сейчас сделаю ее снимок телефоном и принесу тебе), покажи ей фотографию Наташи, спроси, не знает ли она ее, не видела ли… Ну, не верится мне, что она мошенница.

– Ты знаешь, в каком состоянии она должна была находиться после танцев на снегу?

– Я поняла твою мысль. Да, она действительно страшно замерзла. Реально замерзла. Такое невозможно инсценировать.

– Может, ты и права. Но я бы на твоем месте была более осторожной. Да, еще… В голову почему-то пришло. А что, если ее присутствие здесь как-то связано с тем, чем занимается Марк?

5

13 декабря 20.. г

Марк

Марк со своим помощником, Левой Локотковым, обедали в кафе, ели грибную лапшу. Лева, по своему обыкновению, балагурил, шутил, а Марк с досадой думал о том, что он собирался сегодняшний вечер и ночь провести с семьей за городом, в Пристанном, но теперь, когда на него повесили это убийство Гарашиной, ему придется допоздна допрашивать ее мужа, друзей-знакомых, словом, работать. Домой, в свою городскую квартиру, он наверняка вернется за полночь и в который уже раз будет спрашивать себя – правильно ли он делает, что, вместо того чтобы жить нормальной семейной жизнью, он посвящает все свое время и отдает все силы расследованию убийств, которым все равно нет конца… Так и жизнь пройдет, думал он со скукой. Хотя, с другой стороны, он, как и все азартные люди, лукавил даже сам с собой, время от времени собираясь сменить работу, – но где еще он сможет испытать такие сильные эмоции и чувство глубочайшего удовлетворения после удачно завершенного дела? Да нигде! Он на своем месте, и об этом знают все его близкие и, конечно же, Рита. Она такая же, как и он, увлекающаяся натура, и если бы она не была художницей, то наверняка занималась бы расследованием убийств. Ей нравится все, что касается убийств. Она, с одной стороны, погружена в свое искусство, с другой – увлечена криминалистикой и находит особое удовольствие в том, чтобы понять мотивы различных видов убийств. И хотя в своем стремлении помочь ему, Марку, в расследованиях она нередко заходит слишком далеко и подчас рискует собственной жизнью, все равно, он понимает ее, переживает, страдает от невозможности как-то повлиять на ситуацию и любит ее такую, какая она есть – страстную, увлеченную, с оригинальным гибким женским умом, эмоциональную, стремящуюся к внутренней свободе, бунтарку…

– Все-таки согласись, что грибная лапша без сметаны – это не то, – вздохнул Лева, подкладывая себе еще сметаны. – Я бы ее ведро съел, честное слово!

– Так и ешь. Впереди еще целый день и прорва работы. Тебе понадобятся силы. Вот только непонятно, куда делся этот Гарашин? У него жену убили, а он шляется где-то, – раздраженно проговорил Марк. – Но это мы с тобой так считаем, что ее убили, хотя на самом деле пока что так ничего и не ясно. Странная история! Может, действительно, покончила дамочка жизнь самоубийством, а мы с тобой тут развели такую бурную деятельность. Сколько человек ты пригласил на беседу?

– Девять. Общие их знакомые, со слов секретарши Гарашина… У нее есть список, Гарашин дал его ей в свое время для того, чтобы в случае какого-то семейного мероприятия секретарша обзвонила всех его друзей и сообщила о дате, времени и так далее. Хотя мне этого не понять. Неужели эти занятые люди так экономят на собственном времени, что не успевают даже позвонить своим друзьям и пригласить их на день рождения, поручают это своим секретаршам?

– Это их проблемы. Рита, например, сама всех приглашает и получает от этого удовольствие. Это нормально. Друзья для того и существуют, чтобы доставлять им радость. Иногда, когда есть время, Рита посылает приглашения почтой, с совершенно оригинальными текстами – каждому свой.

– Подожди… Кстати, о почте. Марк, тебе же передали письмо, еще утром, а я совершенно забыл!

– Письмо? От кого?

– Понятия не имею.

– Надеюсь, там не взрывчатка?

– Думаю, что нет, раз я столько времени ношу его с собой и пока еще не взорвался. К тому же, Марк, как ты сам понимаешь, невозможно постоянно думать о взрывчатках и бомбах, так можно и шизануться.

– Да, понимаю. Ладно, давай сюда письмо.

Локотков достал из кармана успевший помяться голубой конверт. Явно не почтовый. Без марки.

– Дежурному передали, написано, как видишь, «Марку Садовникову». Все. Больше – ни строчки.

Марк пощупал тонкий конверт, пожал плечами и разорвал его. Из него выпала фотография.

Марк внимательно рассматривал изображенную на ней худенькую молоденькую брюнетку в черном гимнастическом трико.

– Ну и что? – спросил он сам себя. – Что дальше?

– Кто это? – Локотков заглянул ему через плечо. – Симпатичная, между прочим. Ты знаешь ее?

– Первый раз вижу, – пробормотал Марк.

– Может, на обратной стороне что-то написано? – Локотков подтолкнул его в спину. – Ну же, Марк, не томи, покажи.

– Слушай, Локотков, это письмо кому адресовано: мне или тебе?

– Мне такие письма не приходят, – вздохнул Лева. – Но согласись, что девушка интересная. Вероятно, какая-нибудь твоя подследственная или родственница преступника. А может, свидетель?

– Вот именно… – неуверенно проговорил Марк, перевернул фотографию и увидел потускневшую надпись: «Марку от Татьяны».

– Знаешь, у меня такое чувство, что это письмо никакого отношения к твоей профессиональной деятельности не имеет, – хохотнул Локотков.

– Ешь свою лапшу и не суй свой нос в чужие дела, – рассердился Марк, встал из-за стола и подошел к окну. На улице валил снег. И хотя в кафе было хорошо натоплено, Марк почувствовал себя как-то неуютно – ему было холодно. Он подумал о Рите. Если она узнает об этой фотографии и особенно о надписи, то ему придется рассказать ей всю эту историю. А история нехорошая, очень нехорошая… «И в том, что случилось с этой девушкой, есть и моя вина».

Оказалось, что последнюю фразу он проговорил уже за столом, в присутствии Левы.

– Марк, разве такое вообще возможно?! Чтобы ты был в чем-то виноват, особенно когда дело касается женщины?

– Тебе смешно, а мне не очень-то, – нахмурился Марк, вспоминая Таню и все, что было с ней связано. – Но поверь мне, что история эта действительно дурно пахнет, и мне даже вспоминать о ней не хочется, не говоря уже о том, чтобы каким-то образом ворошить прошлое. Ладно, Лева, проехали.

– Но тебе пришло письмо, а это означает, что история еще не закончена. Что ты будешь делать с Ритой?

– В смысле?

– Ну… Если она узнает о существовании этой девушки?

– Лева, тебе не кажется, что ты лезешь явно не в свое дело?

– Я переживаю за тебя, – вполне серьезно ответил Локотков. – Знаю, что Рита – ревнивая, так же, как и ты. Может, мне встретиться с этой Таней, поговорить с ней?

– Ты что, спятил?! – заорал вдруг Марк, чем привлек к себе внимание посетителей, сидящих за соседними столиками. – У тебя явно не все в порядке с головой! И с чего ты взял, что мне требуется помощь?

– Ты бы увидел себя со стороны! После того как ты увидел эту фотографию, ты просто сам не свой. И бледный такой… Как ты думаешь, что ей от тебя нужно?

– Понятия не имею. Она ничего не пишет.

– А может, это вовсе и не она прислала фото?

– Лева, я ничего не знаю!

– Все равно, будь осторожен. Может, это даже и хорошо, что Рита сейчас живет за городом.

– Что ты имеешь в виду, Лева?!

– Да эти… бабы… Они такие. Особенно из прошлой твоей жизни. Могут заявиться к тебе домой, несмотря на то что ты женат, и начать трепать тебе нервы, портить жизнь… Наговорят кучу гадостей твоей жене о тебе…

– Лева, по-моему, ты сегодня нездоров. Несешь всякую чушь! Ни разу не слышал, чтобы такое было. Может, бывшие жены и ведут себя подобным образом, но только не… Словом, эта ситуация никак не подходит к Тане. И уж конечно, она никогда не была моей женой!

– Я говорю тебе только о том, через что я прошел сам, – покачал головой обиженный Локотков. – У меня разные истории случались. И все мои бывшие почему-то превратились в самых настоящих стерв!

– Это происходит знаешь почему? Потому что ты, вероятно, очень грубо обошелся с девушкой, по-хамски себя повел, так, что она никак не может тебе этого простить и забыть. И в определенный момент, когда происходит какое-то событие, связанное с тобой (возможно, она просто встречает тебя, счастливого, с другой девушкой или женой), это провоцирует ее на такое агрессивное поведение.

– Я уж не знаю, кем приходилась тебе эта девушка и как ты с ней расстался, но ведь она спустя… Кстати, сколько лет тому назад это было?

– Незадолго до того, как я встретился с Ритой.

– Так вот, вероятно, и ты насолил ей будь здоров, раз она снова дала о себе знать.

– Но я ее с тех пор не видел и ничего о ней не слышал.

– А ты наведи справки, выясни, где она, что с ней, с кем она живет… Ты должен подготовиться к встрече.

– Думаешь, она захочет меня увидеть?

– Я не знаю, что ей от тебя нужно, но это письмо что-то значит. Иначе она бы его тебе не прислала. Не хочешь рассказать, что у вас с ней произошло?

– Нет, – огрызнулся Марк. Он и так сгорал от стыда за этот эпизод из своей прошлой жизни и уж тем более не хотел, чтобы об этом узнал Локотков. Не тот он человек, чтобы делиться с ним такими подробностями. Хотя он понимал, что Лева желает ему только добра.

– Слушай, у нас тут убийство, и мне некогда заниматься подобными глупостями… И где, черт возьми, этот Гарашин?! – почти крикнул он, причем совершенно не то, чем были заняты его мысли.

Марк машинально достал записную книжку, полистав ее, нашел нужный номер и позвонил. Локотков смотрел на него с любопытством.

Марк довольно долго ждал, когда ему ответят, после чего, пожав плечами, набрал другой номер. Там откликнулись незамедлительно.

– Маша? Привет, это Марк Садовников. Звоню твоему мужу, Мишке, но он не слышит. Сто лет вас не видел. У вас все в порядке?

– Здравствуй, Марк, – ответил тихий женский голос. – Да уж, на самом деле – сто лет не виделись. У нас все в порядке, если не считать, что Миши больше нет.

– Как это?

– Тебе ли объяснять, как убивают людей?

– Ничего не понял…

– Мишу убили. Вчера. Я думала, что ты знаешь, я, честно говоря, ждала твоего звонка…

– Машка! Ты что, разыгрываешь меня, что ли?! – Марк вдруг испугался. Испугался так, как если бы точно знал, какая беда грозит его семье. – Я сейчас приеду! Ты дома?

– Да.

– Не знаешь фамилию следователя, который ведет ваше дело?

– Ильин Иван Сергеевич.

– Ваня? Я его хорошо знаю, он мой друг. Ладно, жди меня… Да, скажи хотя бы, как его убили? Где?

– Ему сделали инъекцию… Кто-то позвонил, Миша открыл дверь и, судя по всему, ему вручили букет роз. Вероятно, это был отвлекающий момент, потому что только таким образом можно было беспрепятственно всадить ему огромную иглу в руку…

– Где букет?

– Взяли на экспертизу. Марк, помоги… – Маша уже не могла сдерживать рыдания. – За что его убили?! Он же никому не хотел зла, он был добрейшим человеком…

– Я сейчас приеду, Маша. Держись!

Марк отключил телефон и посмотрел на Локоткова.

– Плохи дела, – сказал он. – Убили моего друга детства, Мишку Семенова. Мне надо поехать к вдове. Но я скоро вернусь, чтобы допросить свидетелей… А вы продолжайте искать Гарашина. Он – самый важный свидетель.

– Марк, ты не хочешь мне ничего рассказать? – нахмурился Лева. – Ведь ты не случайно позвонил ему, не случайно, я же все понял… Сначала эта фотография, а потом ты звонишь своему другу. Он тоже был замешан в этой вашей истории?

Марк ничего не ответил и быстро покинул кафе. Локотков еще долго смотрел ему вслед. После чего вздохнул, позвонил секретарше Гарашина и сказал, что сейчас он приедет, чтобы опросить всех работников офиса. Кто-то же должен был видеть своего шефа незадолго до того, как тот исчез.

6

10 декабря 20.. г.

Юрий Гарашин

– Ты никак не поймешь, что дело не столько в деньгах, сколько в твоем отношении ко мне. Вот ты все говоришь: люблю тебя, люблю… Но это же только слова! Ты докажи, что на самом деле любишь меня! Когда мужчина покупает своей любимой букет роз, он этим самым как бы оказывает ей знак внимания – вот, мол, я отношусь к тебе с нежностью. Но если задуматься, то не такой уж с его стороны это и подвиг… Подумаешь, заехал в цветочный магазин, купил цветы, а то и вовсе попросил свою секретаршу сделать это за него. Ну и что? Да, конечно, букет дорогой, но для тебя эта сумма ничтожна, согласись. Вот когда человек отрывает действительно что-то от себя, от своего сердца, вот тогда действительно можно поверить в искренность его чувств. Разве я не права?

Она сидела в кресле, юная, красивая, и сама была похожа на нежный благоухающий цветок. Природа щедро одарила ее прелестным белокожим лицом, огромными янтарными глазами, золотистыми густыми волосами и чудесной фигуркой. И вся эта красота могла бы принадлежать Гарашину, если бы он, как правильно она заметила, был с ней щедр по-настоящему. Да, она умна, она все понимает, и про секретаршу тоже сказала все верно, словно сама присутствовала при том, как он просил ее – свою собственную секретаршу купить самый большой и дорогой букет роз. Но другие мужчины и этого не делают. Он сделал это от души, но в материальном плане это, конечно, сущий пустяк по сравнению с тем, что он может для нее совершить на самом деле.

Женечке было всего шестнадцать лет, и внешне она и выглядела как девочка, но природа, помимо красоты, наделила ее еще и умом, и она, такая юная, пользовалась этим, нисколько не стесняясь. Она играла на его чувствах, отлично понимая, что он сделает для нее все, лишь бы добиться ее, лишь бы она принадлежала ему. Они встречались уже почти полгода, и за это время он лишь украдкой поцеловал ее – и все. Находясь рядом с ней, Гарашин испытывал постоянный сексуальный зуд, который невозможно было назвать красивым словом «желание». Она, эта маленькая красивая девочка, в которой ему нравилось все, изводила его, как опытная, искушенная женщина. Она умело вела разговоры о любви, о физической любви, открыто дразнила Гарашина, провоцировала его на несвойственные для него поступки (так, однажды он сгоряча купил ей кольцо с бриллиантом), требовала от него постоянных доказательств его серьезных чувств к ней, а то и просто издевалась над ним. Но даже в эти минуты, когда он прекрасно осознавал всю наивность и неприкрытое желание своей потенциальной любовницы тянуть из него деньги, даже тогда она нравилась ему своей дерзостью, даже хамоватостью. Он прощал ей абсолютно все и, в сущности, уже давно пересмотрел все свои финансовые дела, чтобы понять, насколько он может ради нее раскошелиться. И получалось, что ее самое большое желание – иметь облюбованную ею квартирку в самом центре города, рядом с парком и тихим прудом.

Такое он мог позволить себе без всякого для себя ущерба. Дела его шли отлично, мебель, которую он делал по итальянским образцам, продавалась хорошо. Его псевдоитальянские мебельные магазины, на оформление и устройство которых он не поскупился (пришлось ремонтировать старые гнилые помещения, облицовывать их мраморными плитками и даже украшать декоративными колоннами, покупать драгоценные кружевные занавеси на высокие роскошные окна, дорогие растения, не говоря уже о том, что в магазинах покупателям всегда предлагалось кофе с печеньем), приносили хорошую прибыль. Поэтому исполнить просьбу Жени – купить ей квартиру, в сущности, для их же свиданий – ему было несложно. Хотя и страшновато. А что, если и после этого она будет продолжать водить его за нос, намекая на то, что девственность нынче в цене?.. Что тогда? Не насиловать же ее! Но и отказаться от нее, запретить ей мучить себя он тоже не мог, это вносило в его однообразную и унылую личную жизнь свежую кровь, свежий воздух, любовь! Да, он любил эту девочку и начал понимать это только тогда, когда перестал откровенно жадничать, когда, тратя на нее деньги, причем немалые, сам начал получать от этого удовольствие. С женой, Сашкой, у него такого никогда не было. Конечно, он не особенно-то прижимал жену, покупал ей все необходимое, но чтобы потратить на нее несколько тысяч долларов за один вечер – такого с ним не случалось никогда. Да уже и не случится.

…Пригласив Женечку на снятую им квартиру в свой обеденный перерыв, Гарашин снова на что-то надеялся, и вот теперь, выслушивая ее бредни о высокой любви и серьезных отношениях, он даже забавлялся, понимая, насколько же корыстна его возлюбленная, насколько самоуверенна и, конечно же, наивна. Однако она ведет себя так, как не должна вести себя девушка, надеющаяся заполучить его себе в мужья. И вот этот факт несколько настораживал его. Почему она ни разу не заговорила с ним о браке, как это делали все его бывшие любовницы? У него до Женечки не было еще ни одной женщины, которая не мечтала бы развести его с Сашей и занять ее место. Как бы ни вела себя женщина, как бы ни пыталась скрыть свои истинные желания (смысл которых сводился к одному – обеспечить себе спокойную и сытую жизнь), все уловки и ухищрения, к которым она прибегала, все равно рано или поздно заканчивались разговором начистоту, то есть о возможности брака. С Женей же беседы велись исключительно о любви, преданности, высоких материях и больших деньгах. Создавалось впечатление, что ей брак был ни к чему, что она поставила перед собой вполне определенную цель – квартиру, и больше ей словно ничего и не было нужно. В сущности, получив желаемое, она может бросить его, Гарашина, мужчину много старше ее, годящегося ей в отцы, и зажить в этой самой квартире с каким-нибудь молодым человеком. Но это ей так кажется. На самом деле если он даже и подарит ей эту квартиру, причем оформит все на нее, поскольку другой вариант даже не обсуждается, то все равно у нее не получится избавиться от него. Просто она еще этого не знает, как не знает, по сути, и самого Гарашина, его твердый и настойчивый характер, его упертость, степень его привязанности к ней. Он никогда не отступится от нее. Да и как он может выпустить из рук эту красоту?

Он продолжал смотреть на нее, любоваться ее нежным лицом, стройными ногами, густыми волосами, струящимися по худеньким плечам, и понимал, что в своем вынужденном воздержании также можно найти особое, может, и не совсем здоровое удовольствие. Какое-то щемящее удовольствие, попахивающее мазохизмом. Если бы она, к примеру, подошла к нему и дала ему пощечину, обозвала его как-то грубо и непристойно, он возбудился бы еще больше… У него от представленного даже закружилась голова.

Потом с ним случилось то, что бывает с каждым человеком, который, подумав о чем-то неприятном, начинает испытывать внутренний душевный дискомфорт. Как перед визитом к стоматологу. Причем, подумав об этом, он словно забывает об истинной причине такого неприятного ощущения. Эта мысль становится ускользающей, как шарик ртути, и, наконец, поймав его, понимаешь, что да, это нечто существует, и от него никуда не денешься… Саша. Вот причина его плохого настроения. И как ему выбраться из этой ситуации, из этого брака – он пока не знал, хотя и понимал, что их отношения давно уже изжили себя, что он не любит эту женщину, что он раздражается всякий раз, когда видит ее. Ему неприятен ее запах, какими бы дорогими духами она ни душилась, сколько бы раз на день ни мылась. Это неистребимый запах нелюбви, и никуда-то от него не денешься, если ты вынужден спать с этой женщиной под одним одеялом. Вот как сладко, ярко, ягодно пахнет Женечка, так же кисло и уныло пахнет его жена. Даже само ее имя – Саша – наводит на него уныние. И хотя она просит всех своих близких знакомых и друзей называть ее Алекс, сути это не меняет.

Сейчас закончится обеденный перерыв, и ему потребуется вернуться в офис, где у него назначены две важные встречи. А потом – пойти домой. Он любил свой дом, свою квартиру, свой огромный удобный диван, где можно устроиться после ужина перед телевизором. Свою спальню, с не менее удобной кроватью и стопкой любимых книг на ночном столике. Все это составляло часть его жизни, и иногда ему казалось, что он тратит столько сил только лишь для того, чтобы после тяжелого дня вернуться домой и расслабиться, получить максимум простых, доступных удовольствий, таких, как вкусная еда и мягкая постель, телевизор, опять же, и тело жены. Не жену, а именно ее тело, как инструмент, при помощи которого он сумеет разрядиться и получить то, чего не может добиться от Женечки. Чисто гигиенические сношения занимали не последнее место в его мужской жизни, но он был бы предельно счастлив, если бы вместо Сашки под ним постанывала все же так желаемая им Женечка.

Развод.

Развод лишил бы его ощущения дома. Он понимал это, так же, как понимал и всю сложность и необратимость последствий. С разводом он потеряет квартиру, которую так любит, со всеми этими привычными удобствами и удовольствиями. Потеряет мирные ужины и ту особую домашнюю тишину, которую он так ценит и без которой не представляет себе иного способа восстановления сил. Потеряет покой, который с появлением в его жизни Женечки, с ее непонятными, смутными еще желаниями и представлениями о совместном проживании, сменится нервным – и тоже непонятным – существованием, зависшим между полной неопределенностью и ощущением обманутости своих надежд. Да и кто сказал, что она захочет жить вместе с ним под одной крышей, что она будет варить ему какао по утрам и взбивать подушки по вечерам? Что изменит в ее-то жизни его развод? Да ничего хорошего из этого не получится. Разве что принесет ему лишнюю головную боль. Она наверняка захочет жить отдельно, и это будет счастье, если она вообще согласится продолжать с ним хотя бы какие-то отношения. А скорее всего, Женя расстанется с ним сразу после того, как влюбится в кого-нибудь по-настоящему. Причем она постарается обставить все очень красиво: не обойдется без высокопарных слов и убийственных упреков в его адрес: мол, если ты любишь меня, то не будешь мешать моему счастью…

Готов ли он к таким переменам? Или же им все-таки остаться любовниками (?) и жить раздельно? Но любовниками свободными. Но Женя-то свободна, она вольна делать все, что пожелает, и никто ей не указ. Она давно уже живет отдельно от родителей и навещает их исключительно для того, чтобы получить от них очередную порцию денег. Родители настолько сильно любят дочь, что позволяют ей все. Разве что кроме наркотиков.

А что Гарашин? Где его свобода? Ведь все его окружение (вернее, окружение их семьи) знает, что он хороший муж, что у них с Сашкой прекрасные отношения, что они – идеальная пара. Он и сам не знал, зачем они на людях играли в эту любовную игру, зачем вводили в заблуждение даже самых близких людей. Но так уж случилось, им было приятно демонстрировать свою «любовь», и в этой игре с самими собой они зашли слишком далеко, чтобы вот так сразу взять – и развестись. «Хотя, – рассуждал Гарашин, продолжая разглядывать Женечку, которая, казалось, задремала в кресле, пригрелась возле электрического камина, – какое мне, предположим, дело до того, что подумают обо мне мои знакомые?»

Ему вдруг захотелось подойти к притихшей и утомленной собственными глубокомысленными высказываниями Женечке, схватить ее, поднять, прижать к себе и унести в спальню, бросить на кровать и разорвать на ней одежду… В клочья – юбку, свитер!..

Свободы! Он так захотел свободы – до скрежета зубовного! Чтобы все оставалось на своих местах, чтобы он по-прежнему возвращался после работы домой, в свою квартиру, да только чтобы его никто там не встречал. Он и сам сможет приготовить себе ужин. Или, что гораздо удобнее, он наймет домработницу, которая будет поддерживать чистоту в доме и готовить еду. И которая к его приходу будет исчезать. Вот если бы Сашка исчезала перед его приходом! Он открывает дверь, входит в дом – а ее нет! Это было бы настоящим счастьем! Но как это сделать? Поговорить с ней начистоту? Предложить ей денег, откупиться от нее? Сколько раз он мысленно представлял себе этот разговор… Вот он приходит домой, они садятся за стол, и он говорит ей о своем решении развестись. Говорит о том, что не любит ее… Вот! Вот этого-то женщины и не прощают! Это самое больное – сказать, что не любишь ее. Но что тогда? Сказать, что ему просто хочется пожить одному. И ничего не говорить о любви… Словно к ним это вообще не относится. Сказать: «Саша, ты хорошая, ты замечательная, но у меня сейчас такой возраст…» Вот-вот! Сказать что-нибудь про свой возраст, прикинуться старым, придурковатым мужиком, у которого крышу сносит… Поверит? А что, если она станет его жалеть? Скажет, что ему надо бы показаться психиатру? Что он еще молод и полон сил! Как, как лучше построить этот разговор, чтобы и ее не обидеть, и сделать так, чтобы она исчезла? Чтобы взяла деньги, купила другую квартиру – и ушла из его жизни?

Гарашин перебирал в голове сотни вариантов разговора, но всегда получалось, что его жена так просто от него не отстанет. Что она будет бороться за него, как и положено бороться близкому человеку, жене. Что если он примется наговаривать на себя и представлять ей себя в невыгодном свете, то Сашка начнет его в этом разубеждать. Если же он скажет что-то обидное про нее, то она тем более никогда ему не уступит.

Может, устроить все так, чтобы она сама захотела уйти? Но что для этого нужно сделать? Застать ее с любовником, вот что! Нанять человека, который станет за ней ухаживать, который затащит ее в постель… И вот в эту самую минуту Гарашин и увидит ее неверность, и тогда у него появится козырь! И он просто потребует, чтобы она ушла. Он сделает вид, будто бы (так и быть!) он прощает ее, но они расстаются. Навсегда. Идеальный вариант! Да вот только не сможет он найти такого мужика, чтобы тот сыграл свою роль. У него нет таких, авантюрного плана, знакомых. Это только в кино и книжках все можно, а в реальной жизни пойди поищи такого артиста. Потом же все равно все всплывет, как всплывают утопленники…

К тому же все это довольно хлопотно. Кого-то нанимать, организовывать ее «неверность» – в этом кроется столько унижения и пошлости! Гарашина даже передернуло, когда он представил себе, как все это грубо инсценируется, как он застает свою жену в объятиях подставного любовника. Сашка далеко не дура, она все поймет. Она будет драться, она так просто не сдастся.

Вот если бы у нее на самом деле был любовник… Но разве у такой дуры может быть кто-то на стороне? Она же верная до тошноты… Алекс… Придумала себе новый образ, играет какую-то роль, развлекается, как может… Идиотка.

И почему она до сих пор не поняла, что он не любит ее, что она надоела ему, что у него есть другая? Она что, ослепла? Другие женщины чувствуют неверность мужа.

А может, то, что он в последнее время, пытаясь утолить свой сексуальный зуд, вызванный другой женщиной, обращается с ней, как со шлюхой, причиняя ей боль, унижая ее, она принимает за страсть, любовь? Вероятно, Сашка вообразила, что это она своим видом так распаляет его? Тогда, может, это он сам виноват в том, что она думает, будто бы он по-прежнему в нее влюблен? Тогда дурак – он сам.

И что же делать? Оставить все, как есть, он не способен. Он слишком дорожит своими, пусть и нелепыми и пока еще неопределенными отношениями с Женечкой. К тому же он дорожит и своим хорошо налаженным бытом. Он привык к нему, как к старой, затертой до дыр, но мягкой и удобной рубашке. У него найдутся силы для того, чтобы начать новый роман и даже продолжить его. Но вот на новое обустройство, с риском потерять все, что было им нажито, сил не было – душевных. Он не готов был расстаться со своими привычками.

Выход напрашивался радикальный. Как удар топором. Раз – и нет головы. Она покатилась в корзину…

…Гарашин перебрался с кресла на пол, уселся на толстом ковре, обнял ноги своей возлюбленной, положил голову ей на колени. Он был счастлив в эту минуту. Невероятно счастлив, как если бы по-настоящему обладал этой девочкой. Правда, он не понимал, почему она так холодна с ним, почему она не хочет, чтобы он касался ее, целовал, обнимал. Он видел разных женщин, но все любили его, им нравилось все, что он делал с ними. Вероятно, она еще чиста, подумал Гарашин с особым, каким-то тайным удовольствием. Она просто не может пока еще перешагнуть эту грань, что отделяет ее, целомудренную девушку, от настоящей женщины, со всеми ее желаниями и чувствами. Но он сумеет ей помочь понять эти чувства, он будет с ней необычайно нежен…

И вот ради этого обладания он готов, по сути, на все. Даже на убийство жены.

Убийство жены. Как страшно это звучит! Но он и с Сашей будет нежен. Он нежно протянет ей стакан с ядом. Она выпьет, и он нежно положит ее на кровать. Потом он будет с нежностью смотреть на ее последние конвульсии…

Он вдруг очнулся и замотал головой. Ему стало дурно. «Господи, прости!» – прошептал он и перекрестился.

7

13 декабря 20.. г.

Рита

Рита вернулась к Наташе, стараясь не показывать вида, что она нервничает. Действительно, все как-то очень уж странно. Девушка, на снегу, танцует…

Наташу она застала снова спящей. Что ж, и это естественно. Девушка после перенесенного стресса, да еще и продрогшая, именно таким образом должна набираться сил – спать, спать и спать. Главное, чтобы у нее не поднялась температура.

– Может, ты ляжешь и хорошенько выспишься? – спросила Рита, когда Наташа открыла глаза и уставилась на нее в полном недоумении, словно не понимая, где и у кого она находится.

– Нет. Глупо, конечно, но мне лучше сидеть здесь, с вами, чем оставаться одной в комнате. Мне кажется, что если я лягу в постель, то снова вернутся мои кошмары.

– Хорошо, поступай, как хочешь. Мне-то лучше, если я поработаю над портретом. Знаешь, у тебя такое интересное лицо… Ты не будешь возражать, если я сделаю несколько снимков? Ведь может такое случиться, что ты вернешься домой, а портрет еще не будет закончен. И вот тогда мне пригодятся эти снимки. – Она лгала неумело, грубо и старалась при этом не смотреть Наташе в глаза.

– Можно сфотографировать хорошим фотоаппаратом, – вдруг ледяным тоном проговорила Наташа и взглянула на Риту совершенно другим, новым, обжигающим взглядом. – Вы хотите сделать мои снимки, чтобы показать их своим близким или соседям и навести обо мне справки? Не местная ли я сумасшедшая? Но лучше этого не делать, а просто дать мне возможность покинуть ваш дом. Я и так слишком задержалась здесь.

Рита смотрела на нее и видела теперь в ней не слабую, измученную страданиями женщину, а затравленного и агрессивного зверька, способного больно укусить в запальчивости – даже того, кто пытается оказать ему помощь. Удивительно! Несмотря на перенесенный стресс, она проявила самообладание и проницательность. Как ни странно, но на Риту это произвело неожиданно хорошее впечатление – ее опасения хотя бы насчет того, что ее невольная натурщица психически нездорова, не подтвердились. В остальном они разберутся между собой.

– У тебя есть дети? – спросила Рита холодноватым тоном, стараясь не допустить в разговоре извиняющейся ноты.

– Нет… А при чем здесь дети? – пожала плечами Наташа.

– Вот если бы были, то и инстинкт самосохранения, поверь мне, у тебя был бы более развит. У меня дочь, понимаешь, и я должна быть уверена, что у меня в доме – нормальный человек, что моей дочери ничто не грозит! Ты же хотела правду, вот и получай! Ты танцуешь под моими окнами в мороз, в каком-то невероятном цветочном платье, под снегом, обдуваемая ветром, в твои волосы забивается снег, а я должна воспринимать это как норму?

– Ну, нашло на человека… Со всеми бывает… Вот если бы вас бросил муж, что бы вы стали делать? Как бы вы себя вели?

– Не знаю, как-то не задумывалась над этим.

– Это больно, поверьте мне. Вероятно, это был мой болевой порог, пик… И я не выдержала, сорвалась. Но благодаря вам пришла в себя, согрелась не только телом, но и душой. Да, наверное, вы правы и должны хотя бы немного узнать обо мне… Но я не солгала вам, ни капли. Все, что я рассказала, – чистая правда. Я могу дать вам адрес, где живет мой парень с этой балериной. К тому же, Рита, это вы сами предложили мне побыть у вас, не так ли? А теперь вдруг разговариваете со мной так грубо. Я могу уйти прямо сейчас.

Рите стало стыдно за свое поведение. Она почувствовала себя ужасно, ей захотелось извиниться перед Наташей, даже обнять ее, прижать к себе, давая тем самым понять, как она раскаивается в случившемся. Но, с другой стороны, после разговоров с Мирой и мамой ей показалось, что она на самом деле поступила неосмотрительно, позволив незнакомой полусумасшедшей девушке пожить у нее. Подумаешь, портрет… Можно встретиться с ней позже, когда Наташа выкарабкается из своей депрессии, и договориться о сеансах.

Но что с ней делать теперь? Как правильно поступить? Отправить ее домой, вызвав такси? Или отвезти на своей машине? Или же вообще попросить Марка, когда он вернется, отвезти ее домой… Так. Стоп. Он же не приедет сегодня в Пристанное. Как жаль! Она бы рассказала ему о Наташе, посоветовалась. Хотя… Разве она не знает, что он ей скажет? Он, так же, как и Мира, и мама, станет упрекать ее в том, что она ведет себя, как ребенок, доверяясь всем подряд, что она, взрослая женщина, впускает в свой дом, набитый ценными вещами и своими работами, посторонних людей. И самое ужасное, что это – чистая правда. Но, с другой стороны, если во всех видеть преступников, так недолго и сойти с ума… Что же это получается? Теперь ей придется просить Марка проверять всех ее натурщиков? Или же забыть про портреты и вернуться к натюрмортам?

– Пойми меня правильно, Наташа. Сейчас, когда я понимаю, что тебе стало значительно лучше и что ты вполне владеешь своими чувствами и находишься в здравом рассудке, я могу признаться в том, что меня насторожило в тебе… Слишком много совпадений. К примеру. Как могло такое случиться, что ты оказалась рядом с моим домом, да к тому же еще и в таком вызывающем виде, что я, художница до мозга костей, просто не могла бы не обратить на тебя внимания? Ты до сих пор не можешь объяснить, как здесь оказалась. Еще: откуда тебе известно о древней римлянке, занимающейся благотворительностью, – Фабиоле? Моя дочь носит это имя, причем имя чрезвычайно редкое. И я назвала ее так не в честь этой вполне достойной уважения женщины, а скорее из-за его оригинального звучания. Мне показалось, что у девушки с таким именем будет интересная жизнь, судьба… Я уверена, что мало кто во всей России знает хотя бы что-нибудь о Фабиоле. Создается впечатление, будто бы ты хорошо подготовилась к тому, чтобы появиться в моем доме, понимаешь? Или же кто-то, на кого ты работаешь, подбирается ко мне, к моему дому, к моим картинам. Что скажешь?

– Мне нечего сказать… Самое лучшее в создавшейся ситуации – это отправить меня домой. К тому же я действительно уже чувствую себя хорошо.

У Риты зазвонил телефон.

– Рита? – услышала она голос Марка и обрадовалась.

– Ты приедешь?

– Рита, мне только что позвонила Ксения Илларионовна и рассказала мне, что ты снова впустила в дом какую-то сумасшедшую… – Чувствовалось, что Марк сильно нервничает. – Она сидит и ждет, когда ты принесешь ей телефон со снимком этой девицы, а ты все не идешь и не идешь. Она не знает, как себя вести, переживает за тебя, а ты, моя дорогая, как всегда, в своем духе – всем веришь, всех собираешься облагодетельствовать. Лучше бы ты больше времени уделяла нашей дочери, вот!

Рите, чтобы голоса Марка не услышала Наташа, пришлось выйти из комнаты.

– Послушай, я отправлю ее домой. Отвезу сама…

– Нет, ни в коем случае. Вызови такси, и все. То, что мне рассказала Ксения Илларионовна, полный бред! К тому же эта девица так и не объяснила тебе, каким образом она оказалась в Пристанном. Да это же чистой воды подстава! Тебя разводят, как девочку! Смотри, чтобы она не обокрала тебя, не унесла какой-нибудь твой натюрморт. Может, ты забыла, что на прошлой неделе несколько газет писало о том, что твои работы будут выставлены на аукционе Доротеу в Зальцбурге? И что? Тебя не смутило, что буквально через несколько дней после этих публикаций в нашем доме появляется эта странная особа, имитирующая душевное заболевание…

– Хватит тебе, Марк, отчитывать меня, как девочку! Хорошо, я сделаю так, как ты говоришь, отправлю ее домой. Вот прямо сейчас и вызову такси… А ты? Когда ты приедешь? Мы же договаривались, что ты будешь возвращаться в Пристанное. Я переживаю за тебя…

Она хотела сказать: а вдруг и у тебя появилась на стороне какая-нибудь балерина? Но сдержалась. Побоялась оскорбить Марка своим недоверием.

– Вообще-то я собирался позвонить тебе по другому поводу, – сказал Марк и, как показалось Рите, вздохнул.

– Что-нибудь случилось? Очередное убийство?

– Это-то да… – как-то странно проговорил Марк. – У нас новое дело… Убили женщину. Но я хотел рассказать тебе о другом. Ты же знаешь Мишку Семенова…

По голосу мужа Рита определила, что случилось нечто непоправимое.

– Марк, что с ним? – Она знала, что это его друг, и, хоть они виделись редко, все равно Марк всегда говорил, что Мишка – его лучший друг, самый преданный. Знала Рита и его жену, милую, с чудесной улыбкой – Машу.

– Его больше нет. Ты вот говоришь, Рита, что я чрезмерно подозрителен, что я веду себя порой как идиот, которому повсюду мерещатся преступники, но ведь я и вижу их каждый день, понимаешь? И моего друга, Мишку, тоже убили! Кто-то пришел с букетом, в котором был скрыт шприц, ему сделали инъекцию – и все, Мишки больше нет… А ведь он был самым миролюбивым существом на свете! Он никогда и ни с кем не конфликтовал… Может, он порой и не знал, как себя вести в том или ином случае…

Марк вдруг замолчал. Рите показалось, что он плачет.

– Марк! Что с тобой?

– Будь осторожна, Рита. Вы с Фабиолой для меня – самые дорогие люди… Я постоянно думаю о вас, о тебе, Рита. Будь внимательна, все это серьезно!

– Но что – серьезно?!

– Все, я не могу больше говорить…

Она вернулась в мастерскую. Наташа сидела прямо, готовая в любую минуту встать. В ней чувствовалась какая-то собранность, настороженность.

– Знаете, Рита, мне тоже надо позвонить… Одной своей знакомой. Вы не одолжите мне свой телефон?

– Да, конечно, – Рита протянула ей свой телефон. – Если хотите, я выйду…

И, не дожидаясь ответа, Рита покинула мастерскую, дошла до кухни, там налила себе воды, выпила. Из головы у нее не выходил этот разговор с Марком. Мишку Семенова убили! Марк прав, он действительно был на редкость неконфликтным человеком, и непонятно – кому он помешал? Кто и за что убил Мишу? Два самых трудных вопроса.

Его могли убить только по одной-единственной причине – он оказался случайным свидетелем преступления. Кто-то побоялся, что Мишка, возможно, что-то увидел или услышал, и убил его. Как жалко парня! Совсем молодой. Что же теперь будет с Машей?

С мыслью о том, что ей надо бы позвонить Марии и выразить ей свои соболезнования, Рита вернулась и постучала в дверь своей мастерской. Еще подумалось ей тогда, что как-то это странно – она стучит перед тем, как войти к себе же в мастерскую, в свою святая святых! А вдруг эта Наташа на самом деле, пока ее там не было, украла что-нибудь? Мастерская просто забита работами. Пухлые папки с эскизами, пачки пастельных набросков, полки с коробками, в которых хранятся работы маслом, ожидающие своих рамок. Все это стоит немалых денег.

Однако, войдя в мастерскую, Рита подумала, что Наташа за это время даже с места не сдвинулась. Да и взгляд у нее был какой-то потухший, усталый.

– Я позвонила подруге, она дождется меня возле моего дома и переночует у меня, чтобы мне не было так страшно… Так что можете вызывать такси. А деньги я вам потом верну. И одежду тоже.

– Хорошо, Наташа. Я приготовлю твое платье, уложу его в пакет.

Рита чувствовала себя ужасно. Обстоятельства ее жизни складывались таким образом, что, вместо того чтобы вести себя естественно, идти по жизни с распахнутым сердцем и открытой улыбкой на лице, ей приходилось постоянно чего-то опасаться и быть грубой с людьми, которым, кстати говоря, возможно, требуется ее помощь. С одной стороны, Марк прав, конечно, но с другой…

Она вздохнула. На что Наташа моментально отреагировала:

– Не берите в голову, Рита! Я понимаю вас. Вы – увлекающаяся натура. И на самом деле – все это выглядело более чем странно. Это мое появление перед вашими окнами… И то, что я каким-то невообразимым образом, случайно, запомнила историю этой древней римлянки, носящей такое же имя, как и у вашей дочери… Цепь случайностей. Я не обижаюсь. Больше того, я вам очень благодарна за то, что вы приютили меня, когда я находилась на грани. Может, это только благодаря вам я не сошла с ума. Ладно, давайте уже, вызывайте такси. Тем более что подруга меня ждет.

Рита, вконец расстроенная, позвонила и вызвала машину. И, как ей показалось, незаметно для Наташи, которая тем временем приводила в порядок свои волосы перед зеркалом, сфотографировала ее телефоном, причем несколько раз. Звук щелчка она заглушала покашливаниями.

– Да вы не бойтесь, щелкайте… – вдруг, обернувшись, с насмешливой улыбкой проговорила Наташа. – Говорю же, возьмите хороший фотоаппарат!

– Вы серьезно?

– Вполне.

– Хорошо. Вы уж извините, что так все по-дурацки получается… Но я надеюсь, что мы еще увидимся. У вас очень необычное лицо, оно так и просится на портрет. Подождите минуточку, я сейчас принесу свою «лейку».

«Чтобы подняться в спальню за фотоаппаратом, мне понадобится еще несколько минут», – подумала, сгорая от стыда за собственные мысли, Рита. Но все равно пошла, потом побежала, взяла фотоаппарат, схватила по пути свою дубленку, сапоги, вернулась, запыхавшаяся. С какой-то мертвой улыбкой на губах она принялась щелкать фотоаппаратом, представляя себе, как позже будет делать зарисовки для портрета. Кружилась вокруг своей несостоявшейся натурщицы, испытывая нестерпимый душевный дискомфорт, с одной стороны, и тихий эстетический восторг – с другой.

В дверь мастерской постучали.

– Рита, там такси… Уже минут пять, – сказала смущенно Ксения Илларионовна, глядя на дочь с виноватым видом. В том факте, что за «гостьей» приехало такси, была и ее вина. Ведь это она позвонила Марку и рассказала обо всем, что происходит в доме.

Сказала и исчезла.

– Вот, Наташа, надевайте дубленку, сапоги. На улице мороз.

– Спасибо, Рита. Вещи я верну.

– Вот моя визитка, звони, если что, и возьми немного денег, – Рита вложила ей в руку несколько тысячных купюр. – Мало ли… И не забудь пакет со своим роскошным платьем.

– Спасибо, – поблагодарила Риту Наташа и даже прослезилась. – Я все верну… Потом.

Она уехала. Рита с Ксенией Илларионовной постояли какое-то время на пороге. Потом они вернулись в дом.

– Прости меня, Рита, за то, что я позвонила Марку. Но мне действительно было как-то не по себе… Скажи, ты ведь не сердишься на меня? Поверь, мы с тобой одинаковые, доверчивые, относимся к людям так, как хотели бы, чтобы они относились к нам. Но я замечаю, что меняюсь. Вот как я начала понемногу вникать в то, чем занимается твой муж, так во мне словно стало что-то переворачиваться. Поняла я вдруг, как много вокруг зла! Ты же знаешь меня, Ритуля, мой дом всегда был открыт для людей. Но сейчас я не могу вести себя как прежде. Я боюсь за тебя, за свою внучку, которая, между прочим, вырастет такой же доверчивой, как и мы с тобой.

– Мам, я все понимаю, но почему у меня так скверно на душе? Я же сначала так хорошо отнеслась к ней – отогрела, вошла в ее положение…

– Да я все это знаю. Но опасно это, понимаешь? Другое дело, если бы, к примеру, дело касалось человека, которого мы хорошо знаем. А так – совершенно незнакомая девушка! У меня, между прочим, тоже скверно на душе. Ну да ладно, дело сделано. Она уехала. Если богу будет угодно, ты когда-нибудь с ней встретишься. Попроси Марка выяснить, кто она такая, проверь все то, что она рассказывала о себе… Если уж тебе так хочется написать ее портрет, то прежде чем снова пригласить ее к себе в дом, проверь ее. Кстати говоря, ты одела ее в свою дубленку, дала ей свои сапоги. Красивые, новые, дорогие вещи.

– Мам, а ты хотела бы, чтобы я отпустила ее зимой в летнем платье?

Говорить дальше на эту тему ни у кого уже не было желания. Рита вернулась в мастерскую, осмотрела расставленные повсюду работы, убедилась, что все на месте, и собралась уже было выйти, как заметила лежавший на полке телефон. Свой телефон. Тот самый, по которому недавно звонила Наташа. Она сказала, что звонила подруге. Вот и хорошо! Есть возможность выяснить, что у нее за подруга. Номер телефона – это не так уж и мало…

Рита включила телефон – и ее бросило в пот, когда она увидела последний номер, звонок, по времени совпадающий с тем временем, когда Наташа звонила якобы подруге… Это был номер телефона Марка!!! И продолжался их разговор целых пять минут!

8

5 декабря 20.. г.

Алекс

«Алекс лежала на кровати в гостиничном номере и курила. Рядом с большой хрустальной пепельницей на ночном столике стоял фужер с остатками красного вина. Свободной рукой она нервно теребила край простыни».

На самом деле Саша лежала на собственной кровати у себя дома, и на ее ночном столике стояла чашка с остывшим молоком. На коленях у нее примостился толстый блокнот, куда она записывала свои мысли. Сейчас ей казалось, что она – известная писательница, которая не может ни часа прожить без строчки. Когда она представляла себя ею, то и жизнь ее казалась Саше не такой уж пресной и благопристойной. Каждая мысль ее, каждое движение тогда наполнялись особым смыслом.

Она бы могла на самом деле сейчас находиться в гостиничном номере с Ванечкой, если бы у жены Ванечки не развилась ее болезнь, если бы ее снова не пришлось укладывать в больницу, если бы ему не пришлось раскошелиться на очередную операцию для нее…

Алекс не хотела вникать в семейную жизнь своего любовника, где все было пропитано запахами больницы и лекарств, где все было уныло и беспросветно. Ей хотелось абстрагироваться и воспринимать Ивана лишь как мужчину. Не хотелось думать о том, что у него огромное количество проблем, которые отвлекают его от нее, которые отравляют жизнь не только ему, но и ей. Она злилась на его жену. Алекс, естественно, никогда ее не видела (и не хотела видеть), а та своими болячками превратила жизнь своего мужа в настоящий ад. Кроме того, она, как и всякий больной человек, тянула из Вани деньги, заставляла его работать, добывать эти деньги, занимать все те же деньги, влезать в долги, унижаться…

Саша-Алекс не хотела думать о том, что все люди время от времени болеют и что жена Ванечки не виновата в том, что она больна, что на ее месте могла бы оказаться она сама, Алекс. Она все понимала, но не хотела думать, что это имеет отношение лично к ней. Понимала так же она и то, что она, Алекс, эгоистична, но ей не было стыдно за свой эгоизм: она считала, что, как и всякий человек, заслуживает право на счастье. А счастье для нее заключалось в том, чтобы почаще встречаться с Ванечкой, чтобы его одежда не пахла лекарствами, чтобы в его квартире не было и духа больной жены! Чтобы в его голове не было ни одной мысли о жене, а в сердце не было места для чувств по отношению к ней. Чтобы его жена исчезла из его жизни так же, как исчез бы из ее жизни Гарашин. Еще ей казалось, что, раз она готова пойти на убийство мужа ради того, чтобы жить с Ванечкой, значит, она его любит, а любовь – это благородное и сильное чувство, и все, что связано с любовью, не может быть постыдным…

Она зажмурилась и замотала головой. Мысли и чувства переполняли ее. Она вдруг почувствовала в себе такую силу, ей так захотелось что-то сделать, чтобы приблизить это счастье, что она вскочила с постели, отбросила в сторону блокнот, быстро застелила постель и вымыла чашку из-под молока (сказывались привычки и воспитание Саши), после чего принялась искать в Интернете способы убийства мужа. Она искала такой способ, чтобы с наименьшим риском и минимальными усилиями отправить его на тот свет. Яд. Конечно, это будет яд! Не станет же она его резать, как поросенка. Да у нее и силы не хватит. Если она возьмет в руки острый нож и всадит его в грудь Гарашина, где гарантия, что нож не наткнется на ребро? И что тогда? Гарашин выхватит нож – и сам всадит ей его… в живот, к примеру…

К тому же от такого способа убийства бывает много крови. А в Гарашине точно много крови. Он и румяный оттого, что в нем много крови. Он здоров как бык! Нож… Нет, об этом и думать не стоит. Яд, и только яд. Крысиный, который можно купить в хозяйственном магазине и напоить Гарашина. А труп? Куда девать его труп? Вот с трупом-то все и горят! Он будет тяжелый, его надо будет заворачивать в ковер (почему-то все трупы убийцы заворачивают в ковер), укладывать в багажник машины… Но сделать это одна она не сможет, ей придется просить помощи у Ванечки. И тогда они станут соучастниками. И это будет прекрасно, потому что тогда Ванечка-то уж точно от нее никуда не денется!

Так. Предположим, яд она купила. Что дальше?

Алекс так разнервничалась, что достала сигарету и устроилась в кухне, возле окна. Закурила, открыла форточку и принялась размышлять, что же будет дальше, после того, как она достанет яд. Как говорится – пошагово. Вот она наливает Гарашину кофе утром. В квартире тихо. Гарашин воспринимает Алекс, как свою жену, Сашку, к которой он привык, как к любимой подушке или домашним тапочкам. Она спрашивает его, с чем он будет бутерброд – с сыром или колбасой? Он отвечает: с колбасой, предположим. Она делает ему как ни в чем не бывало бутерброд. Словно и не знает, что до бутерброда дело не дойдет. Что после нескольких глотков приторного кофе Гарашин свалится под стол и будет так корчиться в предсмертных судорогах, что мало не покажется! Как она, Алекс, переживет эти несколько минут? Не случится ли с ней нервного припадка или сердечного приступа? И снова вопрос: что делать с трупом? Хотя нет… Пока нет. Для начала она должна будет определить, мертв ли он. Это главное. А для этого ей понадобится все ее мужество, чтобы подойти вплотную к притихшему Гарашину, взять его руку в свою и попытаться пощупать его пульс. Потом надо будет поднести зеркальце к губам – если оно не запотеет, значит, он мертв. Значит, можно звонить Ванечке и звать его на помощь. В сущности, после того как Гарашина не станет, она окажется богатой вдовой, и можно будет с барского плеча отстегнуть Ванечке немного – за работу, так сказать. За риск. Ведь это ему придется везти труп Гарашина в багажнике. Но – вопрос: согласится ли он? И не выдаст ли он ее потом? Хотя какая глупость! Как же он может ее выдать, если он сам будет по уши в этом убийстве?.. Нет, он будет молчать. Другое дело, не разладятся ли у них отношения после того, как она убьет мужа? Захочет ли Ванечка, увидевший в ее лице убийцу, продолжать с ней отношения?

Мысли ее вдруг стали ленивыми и неторопливыми. Она представила себе, что не звонит Ванечке и не просит его о помощи, что все делает сама, собственными руками. Сначала убивает мужа, потом отвозит куда-нибудь труп и прячет. И, собственно, все! Да, конечно, ей придется поработать: один труп тащить на себе до машины – чего это будет стоить! Но потом-то она будет свободной женщиной! А раз так, то стоит еще призадуматься, нужен ли ей будет после этого Ванечка – с ворохом проблем и больной женой, с которой он, в силу своего характера, никогда не разведется? Неужели она не найдет себе другого, совершенно свободного, но не менее сексуального и ласкового мужчину?

Алекс загасила сигарету, проветрила кухню, вернулась в спальню, открыла шкаф и достала свою новую шубу. Надела ее, взбила волосы, подкрасила губы, брызнула на себя духами, взгромоздилась на шпильки и, затянув пояс, уставилась на свое отражение в зеркале. Да, вот сейчас она чувствовала себя сильной, как никогда, и уверенной в себе. Ей даже показалось, что она стала выше ростом. Высокая, красивая молодая женщина, которая способна сама распорядиться своей судьбой, а также и судьбой Гарашина.

Часы пробили восемь часов. Через полчаса должен вернуться Гарашин, он звонил, обещал не опаздывать к ужину.

Алекс быстро разделась, убрала в шкаф шубу, стерла салфеткой помаду с губ, заколола волосы, надела халатик и пошла в кухню – разогревать ужин, на ходу превращаясь в Сашу. «Ничего, Сашенька, потерпи еще немного, и все образуется… Алекс все за тебя решит, она поможет тебе, она сильная, не то что ты…»

В ванной комнате она принялась разбирать грязное белье, достала брюки мужа и принялась перед стиркой проверять карманы. Снова презерватив. Новый. Очередная любовница. Сучка!

Сама взяла в руки его рубашку и принюхалась. Духи. Сладкие, нежные. У нее хороший вкус.

Неплохо устроился Гарашин! В доме полный порядок плюс жена, с завтраками, обедами и ужинами. Хорошая и не пыльная работа, приносящая постоянный доход. Возможность иметь любую женщину. Полная свобода и вседозволенность. И при этом – репутация приличного человека, завидного семьянина.

Она услышала, как вернулся муж. Как он зазвенел ключами.

– Сашенька? Добрый вечер, дорогая. Как дела?

Он был свеж, румян, и по его виду можно было определить, что он совершенно счастлив.

– Привет, дорогой.

Она подходит к нему и подставляет щеку для поцелуя. Принюхивается к нему. Улавливает все тот же цветочный запах. Интересно, сколько лет его любовнице? Как она выглядит? Возможно, она, эта сучка, появится на похоронах. Закутанная во все черное. И от нее будет пахнуть так же, как сейчас пахнет от Гарашина. Интересно, эти духи куплены на его деньги? Вернее, на их семейные деньги?

– Что у нас сегодня на ужин?

Она старается не смотреть на него.

– Баранина.

– Запах! Ммм… Просто божественный! – Он обнимает ее за талию. Целует в щеку еще раз. – Что я буду делать без тебя?

– Что? Как это? – не сразу сообразила она.

– Я оговорился, хотел сказать… – быстро поправился он, – что бы я делал без тебя…

– А я без тебя? – Она улыбнулась одними губами.

На какой-то момент ей снова начинает казаться, что Гарашин – хороший, что она любит его, а он ее, что все-то у них замечательно, что они просто несколько устали друг от друга, что им надо бы куда-нибудь уехать, сменить обстановку. И с чего она решила, что его надо убивать? Он же ее муж, с которым она прожила столько лет! Они уже привыкли друг к другу… Пусть будет Ванечка, пусть у него будет еще кто-то, но пусть будет и Гарашин, пусть он руководит своими мебельными фабриками, пусть приносит ей деньги, пусть сидит напротив нее за столом и ест баранину, пусть шепчет ей на ухо ночью нежные слова… Почему она хочет его убить? За что?

«Дура ты, Сашка, – слышит она прозрачный голос Алекс, – и ничего не понимаешь в жизни! Гарашин – это камень, который тянет тебя вниз. Гарашин не любит тебя, а лишь использует, как домработницу. Он живет другой жизнью, где тебе нет места…»

Звучало это все равно как-то неубедительно.

«Вспомни, как тебе было хорошо с Ванечкой… Разве ты испытывала что-нибудь подобное с Гарашиным?»

Алекс выстрелила Саше прямо в сердце. Но боль пронзила почему-то низ живота. Такие же странные ощущения – боль и наслаждение – она испытывала после свидания с Ванечкой, после долгих сексуальных утех – иначе это не назовешь. Во всяком случае, это не любовь. Нет. Но это вносило в ее жизнь неслыханные по силе ощущения, которые ей хотелось испытывать все больше и больше и из-за которых ей хотелось, чтобы Ванечка присутствовал в ее жизни дольше, больше, чтобы он жил, наконец, с ней! Чтобы он построил из подушек и простыней дом на их псевдоитальянской кровати, свил гнездо, вырыл нору… Чтобы он никогда не покидал постель! Получалось, подумала она с ужасом, что из-за этих сомнительных, но таких драгоценных для нее удовольствий она хотела и уже могла (могла!!!) сыпануть в чашку с кофе Гарашину смертельный яд!

«Какая пошлость, Алекс, – робко произнесла Саша. – Я могу спокойно прожить и без любовника».

«Ты дура, Сашка», – процедила сквозь зубы Алекс и поставила на стол воображаемую банку с крысиным ядом.

9

13 декабря 20.. г.

Локотков

Разговор с друзьями-знакомыми семьи не дал никаких результатов. Локотков приехал в офис Гарашина, расположился в приемной, усадил перед собой запуганную секретаршу Лену, предварительно попросив ее приготовить кофе, и начал допрос.

– Я не видела Юрия Львовича со вчерашнего дня, – заявила она сразу, машинально промокая платочком влажные глаза с потекшей тушью.

– Как прошел его вчерашний день? – устало спросил Лева, рассматривая поставленную перед ним чашку с кофе. – Может, вы заметили что-нибудь необычное в его поведении? Может, он все-таки предупредил вас, что не появится сегодня на работе, а вы забыли?

– Вы что? Как я могу забыть?! Я ведь его секретарь, и у него сегодня назначены две важные встречи с московскими покупателями. Он так ждал этого дня, так готовился и волновался… – Секретарша была молоденькая, свежая, весьма энергичная. Серый костюм с юбкой до середины колена, туфельки мышиного цвета, белая блузка с кружевами, все прилично, сдержанно. Лицо бледное, глаза горят. Когда она ставила сахарницу на стол, Лева Локотков заметил, что руки ее дрожат. Может, она предчувствует что-то? Женщины – они такие, у них интуиция сильно развита. К тому же она сказала, что Гарашин ждал встречи с этими бизнесменами, готовился, и вот сегодня как раз его нет.

– Значит, говорите, волновался… Однако не пришел. Когда он должен был встретиться с ними?

– С Потаповым – в десять утра, а с братьями Конобеевыми – в два. Но вот… уже четыре часа. Его телефон не отвечает, длинные гудки…

– Это я и сам знаю. – Локотков отпил несколько глотков кофе. Захотелось курить. – У вас тут курят?

– Вообще-то мы боремся с курением, с курильщиками, но вам-то все можно… К тому же Юрия Львовича нет. А уж когда он появится, не думаю, что ему будет дело до таких мелочей. Но где он? Что с ним случилось?

– Вообще-то случилось. Но пока что только с его женой.

– С Александрой? – Секретарша замерла, и в эту минуту ее лицо напомнило Леве зайца, он даже представил себе, как она прижала ушки и стала такая смешная.

– Да. Она умерла. Поэтому мы и ищем вашего шефа.

– Не может быть! – запричитала она. – Александра, она же такая молодая! Что с ней случилось? Вроде бы она ничем не болела… Во всяком случае, мы ничего такого не слышали, не знаем. Но как странно… Она умерла, а Юрий Львович пропал… Может, и с ним что-нибудь случилось?

– Вот. Ищем. Только где его искать? Где он может быть? Может, у него есть еще квартира?

– Не знаю.

– Хорошо. Тогда ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос: когда вы видели Юрия Львовича в последний раз?

– Говорю же – вчера вечером. Был обычный день, обычный вечер, ничем не примечательный. И Юрий Львович был в хорошем настроении.

– А его жену когда вы видели в последний раз?

– Знаете, тоже вчера… После обеда.

– Она часто заходила к нему?

– Нет, не часто, но иногда заходила. Думаю, это происходило в основном когда они собирались куда-нибудь пойти. В гости там или в театр. Его жена – очень красивая женщина, следит за собой. Они вообще – чудесная пара. Жаль только, что у них нет детей. Господи, за разговором я как-то даже забыла, что она умерла…

– Значит, она заходила к нему после обеда. Но вряд ли они так рано отправились в гости. Был будний день…

– Да-да, верно. Она просто зашла к нему, пробыла какое-то время… Чувствовалось, что она спешит. А потом так же быстро вышла.

– Значит, она ушла, а Гарашин остался.

– Да, он остался… попросил меня приготовить чай, сказал, что ему надо поработать с бумагами. Постойте… – Она вдруг побледнела. – Знаете, а ведь я сказала вам неправду. Я перепутала! Я не видела его вчера вечером. И в хорошем настроении он был позавчера. Не знаю, как я могла такое сказать! Я приготовила ему чай, а потом отпросилась к зубному. Вот почему у меня в памяти остался не вчерашний вечер (потому что меня в офисе просто не было), а позавчерашний.

– Значит, вы приготовили ему чай и ушли. А он остался. И больше вы его не видели. Так?

– Да.

– А сегодня утром? Вы пришли, его еще не было, так? Обычно он появляется раньше вас или все приходят в одно и то же время?

– Мы приходим к восьми. Почти одновременно. Бывает, конечно, что он иногда задержится или я. Но он никогда не отчитывал меня за опоздания. Понимал, что все мы – живые люди…

Локотков отметил про себя, что девушка говорит почему-то о Гарашине в прошедшем времени.

– …Я то в пробке застряну, то еще что… Разные ситуации случаются. Он умел входить в положение.

– Лена, как обычно проходит день вашего начальника? Где он может быть, в принципе? Дома, в офисе, еще?

– Значит, так. – Лена раскраснелась, разволновалась и стала даже немного заикаться. – Правильно: дома, в офисе, в каком-нибудь из наших магазинов, на складах… Знаете, он сам все контролировал – если шла отгрузка большой партии мебели, он лично присутствовал… Не то чтобы он никому не доверял…

– Лена, почему вы говорите о Гарашине в прошедшем времени?

– Не знаю, – вдруг заплакала она. – Его же нигде нет, понимаете?! А это – неестественно! Он не мог, не мог пропустить эти переговоры! А тут еще и его жену убили!

– Постойте. А откуда вы взяли, что ее убили?

Лена вытаращила на него глаза и несколько секунд смотрела, явно ничего не соображая. Совершенно тупое выражение лица.

– Я? Я сказала, что ее убили? Но я не знаю, как она умерла. Честное слово… Просто я подумала, что вы – следователь прокуратуры, а там, где прокуратура, не может не быть смерти… ну, скажем, от перитонита… Я сказала это машинально. Я испугалась, что и с Юрием Львовичем тоже могло произойти несчастье, что его тоже могли убить.

– Но почему вы так решили? Есть основания?

– Он богат. Он выглядит довольно скромно, но он очень богат. Кто-то мог просто ограбить его или заставить, скажем, перевести деньги… Ох, – она закатила глаза, – что я такое говорю?! Нет, ничего такого не было! Это просто мои фантазии! И про Александру я тоже ничего не знала, честное слово!

– Подождите, успокойтесь немного. Итак! Вы назвали несколько мест, где мог бы находиться Гарашин. А еще где? У него есть дача?

– Да, есть загородный дом.

– Вы знаете, где он находится?

– Нет, откуда?!

– Хорошо, где еще? Может, у него есть любовница, и он был с ней?

– Любовница… – Секретарша посмотрела на Локоткова растерянно, словно соображая, говорить или нет. – Понимаете, сейчас, когда вы сказали, что его жена умерла, я могу сказать… Да, у него есть любовница. У него всегда кто-нибудь был. Но об этом знала, пожалуй, только я. Потому что у меня работа такая – знать, где находится мой шеф. И он взял с меня слово, что я буду молчать.

– Где они встречались? – заорал на нее разъяренный Локотков. – Столько времени прошло, а ты молчишь!!! Называй адрес! Может, есть телефон?!

– Не кричите на меня… – взмолилась она и закрыла лицо руками. – Когда на меня кричат, я вообще ничего не понимаю… Я схожу с ума!

– Адрес, – сухо произнес Локотков и достал еще одну сигарету. – Пытать мне тебя, что ли?!

– Московская, тридцать пять, дробь двенадцать. Он снимал там квартиру, кажется. Они… встречались там. Я даже привозила туда минеральную воду и цветы. Но потом он купил ей квартиру рядом с парком, на улице Рахова, точный адрес я не запомнила – дом там, номер квартиры, это произошло всего несколько дней тому назад… я этого не знаю…

– Что ты знаешь об этой покупке?

– Понимаете, – захныкала она. – Я просто иногда невольно подслушиваю… вернее, слышу… Правда, невольно, не хочу, но слышу! Знаю, я точно знаю, что он купил ей квартиру, что документы находятся где-то у него. Но на столе их нет. Возможно, они лежат в его сейфе в комнате отдыха.

– У тебя есть ключи от этого сейфа?

– Конечно, нет!

– Где эта комната?

– За кабинетом, пойдемте, я покажу.

Локотков, с трудом сдерживаясь, чтобы не нагрубить секретарше, пошел за ней в кабинет Гарашина. Двойная дверь, огромный кабинет, обшитый деревянными панелями, толстый ковер под ногами, бронзовые статуэтки на полках, застекленные шкафы, за одним из шкафов – еще одна дверь, ведущая в комнату отдыха.

– Ты заходила сюда сегодня?

– Нет… Я редко там бываю. Это же место отдыха Юрия Львовича. Он там иногда спит, иногда работает. А иногда, как это ни странно, прячется, когда ему нужно побыть одному.

Локотков подошел и хотел открыть дверь, но она не поддалась.

– Ключ у меня есть… да… Понимаете, эта комната не тайная, нет, и в ней ничего особенного, кроме сейфа, но в кабинете, как вы заметили, тоже есть сейф. Вы извините, я так быстро говорю, я нервничаю… Сейчас, минутку, я принесу ключ.

Она дала ему ключ, Локотков открыл дверь, и еще перед тем, как сделать несколько шагов внутрь небольшой и удивительно уютной комнаты, заставленной растениями, он уже откуда-то знал, что обнаружит здесь труп Гарашина. Поэтому, вероятно, он и не удивился, увидев скорчившееся на полу и давно застывшее тело.

Секретарша, к счастью, не закричала. Она лишь крепко закусила зубами палец и всхлипнула.

– Господи… Так я и знала! Чувствовала… – Она достала носовой платок и тихонько завыла. – Вы не поверите, но у меня с тех пор, как вы его ищете, было такое чувство, что с ним случилось что-то страшное… Я еще тогда сказала себе: Лена, только смерть могла помешать ему сегодня прийти на работу. Я знаю, что говорю.

Она вдруг схватила Локоткова за рукав и буквально повисла на нем.

– Я боюсь… – прошептала она. – Слышите? Я боюсь! Он же мертвый! Что с ним? Его убили?! Или это сердечный приступ?

Он вздохнул и, отставив ее, как куклу, в сторону, наклонился, чтобы осмотреть труп.

– Я не эксперт, конечно, но, по-моему, это отравление. Только прошу тебя, Лена, пока нет официального заключения о причине смерти, держи рот на замке. И еще: повтори-ка мне то, что ты уже сказала… При каких обстоятельствах ты видела его в последний раз и когда?

– Вчера, – она судорожно вздохнула. – Вчера, приблизительно часа в четыре. Я была записана к зубному на пять часов.

– А до того как ты покинула свое рабочее место, кто еще заходил в кабинет к Гарашину?

– День был очень спокойный. Даже звонков было мало. Юрий Львович был в хорошем расположении духа, шутил, я несколько раз видела, как он говорит по телефону… воркует… Думаю, он говорил со своей подругой. Потому что с женами так не разговаривают.

– Разговаривают, – неожиданно для себя сказал Локотков, вспомнив, как Марк говорит по телефону с Ритой. Разве что он трубку не целует. – Извини, что перебил. Что дальше? Кто у него был? Ты помнишь посетителей?

– Говорю же, была его жена, Александра.

– Как она выглядела? О чем они говорили?

– Я не слышала. Все двери были закрыты.

– Как долго она пробыла в кабинете своего мужа?

– Приблизительно полчаса.

– Как она выглядела?

– Как всегда – хорошо. На ней была длинная шуба, берет…

– Ты уверена, что это была именно она?

– Ну… да… Я и раньше видела ее в этой шубе. Длинные светлые волосы, завиты в локоны. Господи, да что же это за день сегодня такой? Ее, вы говорите, тоже нет?! Умерла? Может, ее тоже… все-таки убили? Получается, что она пришла сюда, поговорила о чем-то со своим мужем, после чего их обоих… убили?!

– Как вел себя Гарашин после ее ухода?

– Нормально. Я бы даже сказала, что настроение у него не ухудшилось…

– А почему оно должно было ухудшиться? – насторожился Локотков.

– Так жена же пришла, а не любовница! – Лена захлопала ресницами.

– Еще один вопрос. Она пришла и оставалась в кабинете Гарашина, как ты сказала, примерно полчаса. И все это время она была в шубе?

– Да!

– Как она себя вела? Может, ты заметила какие-то странности?

– Да. Уже возле двери в кабинет Юрия Львовича она попросила меня принести ей воды.

– И что в этом странного?

– Да то, что у Юрия Львовича в кабинете всегда стоит графин со свежей водой!

– И что? Ты принесла ей воду?

– Я вернулась с водой, подошла к двери, постучала, но мне не ответили, тогда я пошла на свое рабочее место – подумала, что меня просто выпроводили из приемной.

– Что было потом?

– Потом выглянул Юрий Львович и попросил меня приготовить чай и купить в соседнем магазине черничный джем, какой он любит. Вы думаете, что у них был серьезный разговор? Что они ругались в комнате отдыха?

– И вы пошли в магазин?

– Да. Это совсем близко, на соседней улице. Я купила еще сахару и чаю, у нас все как-то разом закончилось. Правда, джем купила другой, того, что он любит, не было.

– Ладно, Лена. Сиди и никуда не выходи из приемной. Я вызову милицию, а ты сиди и жди! На звонки пока не отвечай. И, главное, без истерик!

Лева позвонил в милицию и прокуратуру и сообщил о трупе. Потом он набрал номер Марка.

– Я нашел Гарашина, – сказал он и вздохнул.

10

13 декабря 20.. г.

Марк

Марк и прежде, находясь в квартире Миши, чувствовал себя не совсем комфортно. Сейчас же, когда в доме запахло трагедией и он видел перед собой заплаканную, с опухшими глазами Машу, ему было и вовсе не по себе. И в том, что произошло с Мишей, он винил не только своего друга, но и себя. Это он, он, Марк, спровоцировал ту трагедию, это он, молодой, горячий и принципиальный, все сделал для того, чтобы это произошло!

Только ему до сих пор не верилось, что такое вообще могло случиться, что фотография, которую он получил сегодня утром, окажется напрямую связанной с убийством Миши. Но факты говорили сами за себя, и Миши уже не было в живых.

Если разобраться, то так уж ли он был виновен в том, что произошло тогда, много лет назад? Так поступают многие мужчины. Хотя кто знает, если бы Марк тогда не настоял на своем, все могло обернуться иначе, и в жизни Миши никогда не возникла бы Маша, и он тянул бы этот хомут до конца своих дней. Ведь Миша был человеком мягким, уступчивым, он редко кому говорил «нет». Быть может, со временем он и научился бы этому, да только Марк об этом ничего так и не узнал – и не узнает больше никогда. Они не говорили об этом, не вспоминали, и Марк по-прежнему знал Мишу таким же, каким он был еще в студенческие времена.

Еще ему подумалось, что если Маша что-нибудь узнает (а ей могут позвонить и доложить, что к чему), то она проклянет его, Марка, – ей тогда просто необходим будет объект для проклятий, ей понадобится виновный, чтобы выплеснуть на него всю свою боль, все свое отчаяние… Она, захлебываясь в своем горе и слезах, тем не менее хочет ясности. Ей надо знать, кто и за что убил ее горячо любимого мужа. И после того как она узнает о косвенном виновнике – то есть что им был Марк, – то даже сам убийца покажется ей жертвой. Вот такие дела…

– Марк, я даже не знаю, что еще сказать… Таких, как Миша, не убивают! Даже если предположить, что он оказался случайным свидетелем какого-то преступления, то с ним можно было всегда договориться, то есть пригрозить ему, чтобы он молчал.

– Маша… Я понимаю, конечно, твое горе, но ты недооцениваешь своего мужа. Мишка был человеком принципиальным, а вовсе не тряпкой, и одними угрозами дело бы не закончилось. Я знаю его гражданскую позицию, мы с ним о многом говорили на протяжении всей нашей жизни. Он не трус, не надо так о нем.

– Значит, ты тоже считаешь, что он просто оказался замешан в чужую криминальную историю и его убили просто как свидетеля? Что он, по сути, ни в чем не виновен? Что ему никто ни за что не мстил? Никому он не перешел дорогу? Ни у кого не отбил жену? Не украл бизнес? Что за ним не водятся большие долги?

– Долги? Я как-то об этом не подумал. А что, такое могло быть?

Марку было стыдно, что он уводил убитую горем вдову от истинной причины убийства, выгораживая тем самым себя.

– Не знаю… У нас не было долгов. Во всяком случае, я ничего такого не знаю. У Миши было два магазина с запчастями, не такой уж и большой бизнес, но нам вполне хватало. Мы даже отложили несколько тысяч евро, чтобы отправиться летом в Испанию.

Марк подумал о том, что из-за него Мишка не поедет летом в Испанию. Вообще никуда не поедет. Что его земной путь оборвался. Хорошо, если его душа перенесется в другое человеческое существо, которое – с удаленной памятью – начнет свой жизненный путь с чистого листа. Так хочется в это верить!

– Марк, может, выпьешь кофе?

– Если тебе нетрудно… Когда приедет Ильин?

– С минуты на минуту. А я не знаю, что ему и сказать…

– Тебе не нужно сейчас об этом думать. Он будет задавать тебе вопросы, а ты – отвечать. Все просто.

– В том-то и дело, что все просто. И я примерно представляю, о чем он будет спрашивать. Наш с тобой разговор, Марк, был репетицией допроса…

– Допрос – это слишком грубо. Думаю, он просто поговорит с тобой…

– …и спросит, не подозреваю ли я кого-нибудь? Не было ли у Миши врагов и так далее? Но как вам всем объяснить, что убили ангела?! Он был ангелом, понимаешь, Марк? Хотя ты, конечно, понимаешь… Ты знал его, хотя вы в последнее время виделись не так часто. И что мне теперь делать? Как жить дальше? У нас, к сожалению, детей нет. Мы не проверялись, не хотели причинить друг другу боль. Но надежда всегда оставалась. Если бог на свете есть, то он подарит мне малыша, такого же ангелочка, каким был Миша!

Маша посмотрела на Марка как-то странно, покраснела. И Марк вдруг подумал, что Маша, произнося эту последнюю фразу, подумала не о том, что может уже оказаться беременной от Миши, а о том, что единственным мужчиной, кроме Миши, отцом ее ребенка может стать Марк. Если он согласится. Если они сделают это сейчас. Марк даже не понял, откуда у него вдруг появилась сама мысль об этом. Неужели сработала телепатия и мысль, отправленная ему Машей, дошла до него и прижилась, пустила корни?

Он спросил ее, молча, глядя ей прямо в глаза: неужели такое возможно? И она ответила ему: да.

– Но до прихода Ивана Ильина, следователя, может, осталось всего лишь несколько минут! – Эти слова Марк произнес уже вслух. Странное дело, но он воспринимал Машу сейчас не как вдову своего лучшего и уже погибшего друга и даже не как женщину, а как человека, остро нуждавшегося в его, Марка, помощи.

– Ты действительно этого хочешь? – спросил он уже напрямую, чтобы проверить свои предположения.

Даже если, подумал он, я ошибаюсь, она воспримет мой вопрос как риторический. Она же сказала: «Если бог на свете есть, то он подарит мне малыша, такого же ангелочка, каким был Миша». И он ей вроде как ответил: «Ты действительно этого хочешь?»

Он уже предугадывал ее ответ, только не знал, правильно ли они поняли друг друга. И тогда он, словно ныряя в ледяную реку, спросил, задыхаясь от волнения:

– Ты хочешь, чтобы мы с тобой сделали ребенка Миши?

Он так рисковал быть изгнанным из этого дома, из жизни этой обезглавленной семьи, что его пробила нервная дрожь.

– Марк, да, ты все правильно понял… Никто же не узнает! Ни Рита, ни Миша. Но у меня будет ребенок, и я назову его Мишей. Я остаюсь совсем одна. Я не готова к этому. Если ты не сделаешь этого, то я очень скоро последую за Мишей. И мы исчезнем… Все. И мой нерожденный малыш.

– А если ты беременна?

– Не думаю… Кроме Миши, у меня никого не было. Никогда. Марк, ну же! Пока не пришел Ильин…

Она подошла к нему совсем близко, и он обнял ее, почувствовал, что она вся дрожит. Маленькая хрупкая Маша, во всем черном. Прозрачная черная косынка, скрывающая волосы, завязана узлом на затылке. Он нежно провел ладонью по ее голове, стянул косынку, погладил ее по волосам. Потом взял ее лицо в свои ладони, приблизил к себе и поцеловал. Как выпил глоток сладкой воды… Потом, пользуясь тишиной, тем, что Ильин еще не пришел, он легко подхватил Машу на руки и отнес ее в угол комнаты, на диван, понимая, что в спальне они не смогут не думать о Мише. На ровном упругом диване они словно продолжили свой разговор о Мише, о продолжении жизни – да, о том, что жизнь продолжается, и невозможно допустить, чтобы семья исчезла. Марк почувствовал в себе силу, он был настолько возбужден, что даже если бы в эту минуту раздался звонок в дверь, он все равно бы не остановился. Он хотел ни о чем не думать, но не получалось, он пытался проанализировать свои ощущения в тот момент, когда он задирал подол черного тесного платья Маши, хотел понять, что он чувствует – приближающееся наслаждение, граничащее с безумием, или же он просто выполняет ее просьбу и не видит в ней источник нестерпимого удовольствия… Он окончательно запутался, он постанывал на ней, чувствуя под собой ее нежное хрупкое тело, стремящееся ему навстречу; он чувствовал, как она терзает его плечи, как царапает шею, судорожно хватается за ворот свитера… Когда все закончилось, Марк с горечью подумал, выпуская ее из своих объятий, что он только что исполнил роль своего погибшего друга, что примерно такие же ощущения испытывал и Миша, держа в своих руках жену.

– Иди, Марк, в ванную, а я не пойду… – Маша, разрумянившаяся, с растрепанными волосами, торопливо приводила себя в порядок, повязывала косынку. Затем она легла на живот и вытянулась, плотно сдвинув ноги. – Мне надо как-то так лечь, чтобы все получилось…

Марку стало, как это ни странно, даже обидно, что она не восприняла его как мужчину, что она подошла к этой неожиданной близости по-женски деловито и теперь ее больше всего заботило положение ее тела, при котором может произойти оплодотворение.

– Тебе надо встать на руки, – усмехнулся он.

И тут она словно что-то поняла, встала, подошла к нему, присела перед ним и положила голову ему на колени. Потерлась о них, затем поднялась, нашла губами его губы, поцеловала.

– Прости… – слезы полились из ее глаз. – Прости… Я не должна была так… Но и ты пойми, ведь если ничего не получится, тогда все то, что мы с тобой сделали, будет отвратительным по отношению к Мише!

– Ты – прелестная женщина. – Марк усадил ее к себе на колени. – И ни о чем плохом не думай. Я уверен, что у тебя все получится.

– Можно, я буду звонить вам с Ритой… иногда?

– Конечно… О чем ты говоришь?!

Марк, успевший почувствовать себя больным, но так и не сумевший прийти в себя, на ослабевших ногах вышел из ванной, чистый, с закружившейся головой, и как раз в эту минуту позвонили в дверь. Пришел Ильин. Маша, так и не избавившаяся от яркого румянца во всю щеку, вздохнув и как-то нервно оглядываясь на Марка, пошла открывать. Пальцы рук ее сухо перебирали шелк плотно обтягивающей голову косынки.

– Марк? Привет! Рад тебя видеть! – сказал, широко улыбаясь, Ильин.

Они пожали друг другу руки. Иван Ильин был парнем невысокого роста, с мелкими чертами лица, какой-то невзрачный, во всем сером. Скромный, неразговорчивый и очень серьезный человек, Ильин работал по двадцать четыре часа в сутки, от него по этой причине ушла жена. У него не было практически ни одного не раскрытого убийства. И Марк был рад, что расследовать убийство Миши поручили именно ему.

– Кажется, ты был знаком с Михаилом?

– Да. Он был моим другом, – проговорил Марк и закашлялся, вспоминая, как несколькими минутами раньше он неслыханно подло делал ребенка его вдове.

– Вот и хорошо, ты расскажешь мне то, что знаешь о семье погибшего… – тихо проговорил Ильин, решительно направляясь в комнату. И уже громче: – Ваш муж, Маша, был отравлен ядом…

Марк, сидевший рядом с Машей во время ее разговора с Ильиным, думал о том, что в его жизни это уже второй случай, когда он вот так, потеряв разум, изменяет Рите. Когда он не может совладать со своими чувствами. Когда его желание настолько сильно, что происходит помутнение рассудка, и все доводы женщины кажутся ему единственно верными. В такие минуты он всегда вспоминает тех мужчин, которых с его помощью находят и осуждают за изнасилование. Они тоже не сдержались, сорвались, потеряли голову. Преступники ли они? Да, отвечает суровый следователь прокуратуры Марк Александрович Садовников. Нет, я их понимаю, отвечает опьяневший от сорванного (как срывают сладкий сочный плод, как срывают цветок) наслаждения Марк.

В тот момент, когда он, уже не слыша, о чем говорят Ильин с Машей, оправдывал свой поступок тем, что спас жизнь Маше, раздался звонок. Он машинально взял телефон. На дисплее высветилось имя «Рита».

– Слушаю тебя, Рита… – произнес он, мгновенно вспотев от волнения. Словно Рита могла каким-то невероятным образом узнать о его измене. – Алло… Рита, ты слышишь меня?

Но в трубке молчали. Он не отключал телефон, вышел из комнаты и все ждал, ждал, когда же Рита проявится, когда она скажет что-то. Ему бы взять и перезвонить самому, но он почему-то не захотел прерывать этот звуковой тоннель, ему показалось даже, что он слышит ее дыхание. Ему не пришло в голову, что Рита не может говорить потому, что – просто не может. В другое время он, помешанный на своем страхе за свою семью, предположил бы все, что угодно, начиная от похищения Риты или дочери и заканчивая самыми страшными версиями. Сейчас же этот ее звонок показался ему чуть ли не волшебным, мистическим, словно его жена, прочувствовав, что ей изменили, набрала его номер и вот теперь не знает, что сказать, как поступить…

Еще он боялся, что сам скажет какую-нибудь глупость, каким-то образом выдаст себя. Или же его выдаст виноватый тон. Словом, он долго молчал в трубку, потом все же отключил телефон и вернулся в комнату.

Странные вещи происходят в этом мире.

– Может, в прошлой жизни вашего мужа было что-то такое, за что ему сейчас пришлось таким вот ужасным образом расплатиться?

Марк, услышав этот вопрос, подумал, что Ильин со временем и пришедшим опытом стал циничен и жесток, что он, задавая подобные вопросы, причиняет боль людям. Вот и Маша взглянула на Марка так, словно искала у него поддержки. Но что он мог ей ответить, когда Ильин смотрел в корень, когда он спустя каких-нибудь сорок минут нащупал основную причину убийства Миши Семенова.

По-хорошему, Марк должен был достать присланную ему сегодня утром фотографию Татьяны, показать ее Ильину и рассказать ему все, что случилось тогда, давно. Но разве такое возможно, чтобы Маша об этом узнала? К тому же все события и факты после всего того, что недавно произошло между ним и Машей, сейчас представлялись ему совершенно в другом свете. Он стал относиться к ней с большей нежностью и ответственностью, чем прежде. И, в отличие от Ильина, Марк не мог причинить ей боль, всколыхнув прошлое ее погибшего мужа. Пусть она продолжает жить с чувством, что она была у него единственной.

Какой сегодня ужасный день, подумал Марк, представляя себе свое возвращение домой. А что, если у него на лице будет написано, что он изменил Рите? Или от него будет пахнуть как-то по-особенному? Конечно, можно переночевать в городской квартире, тем более что он так и сказал Рите, предупредил ее, что не приедет в Пристанное. Но почему-то ему хотелось к ней, туда, где она, поближе, прижаться к ней и рассказать обо всем, что произошло… Понятное дело, что ничего такого он ей не скажет, но как хочется поделиться! И про фотографию тоже рассказать, и про Киру.

Даже смерть Миши отодвинулась на второй план из-за его невыносимых переживаний по поводу того, что произошло между ним и Машей. Может, нужно просто сделать вид, что ничего не было? Притвориться перед самим собой? Почему бы и нет?

Зазвонил телефон. Рита! Он судорожно схватил трубку. Напрягся.

– Марк, между нами все кончено. Можешь оставаться в городской квартире, я куплю себе другую, а может, и вовсе уеду жить в Испанию. Или в Италию. На развод я подам сама. Да, картины из мастерской заберут мои друзья – Мира и Дима Караваевы. Все, больше мне не звони.

Марк похолодел.

11

6 декабря 20.. г.

Саша

На свидания Саша собиралась обычно по вечерам, точнее, когда Гарашин уже спал. Раскладывала на стуле одежду, доставала из шкафа чистую простыню, туго сворачивала ее, укладывала в пакет и прятала на дне своей объемной сумки. В сумке ее крылся от глаз мужа целый мир: маленькое мыльце, украденное из французского отеля, с глубоким штемпелем – маленькой однокрылой птичкой, флакончик розовой воды, большой носовой платок, презервативы, пудра и даже маленький тюбик крема, не говоря уже о косметике…

Друг Ванечки, Вадим, часто бывал в командировках и оставлял ему ключи от своей холостяцкой квартиры, где они в основном и встречались.

– Вот почему мужчины – такие свиньи? – возмущалась Алекс всякий раз, переступая порог квартиры и зажимая нос. – Воняет старым табачным дымом, пылью и еще какой-то гадостью. Повсюду грязь, немытая посуда, нечищеные ковры, – причитала Саша, – паутина на потолке, продавленный диван, старые сваленные одеяла, серая непростиранная постель…

Саша деловито шла в кухню – варить кофе. Время от времени пробуждавшаяся же в ней Алекс требовала красного вина.

Ванечка был молчалив, он лишь смотрел на нее и ждал, когда же она утихомирится, когда ее можно будет уложить в постель. Больше ему от нее ничего не было нужно. Ни разговоров, ни особых чувств, ни тем более планов на будущее. Она это отлично понимала, но все равно, разыгрывала перед этим какую-нибудь прелюдию. Не могла же она, войдя в спальню, сразу же раздеться и лечь! Женщины так не поступают, считала она. Это мужчины, это пылкий и страстный Ванечка готов, переступив порог чужого дома и даже не осмотревшись (и уж тем более не обратив внимания на грязь и вонь), взять ее уже в передней.

«Он – животное. Но это животное я люблю. И я готова отказаться ради него от всего. Вернее, от того покоя, который сейчас я не ценю и стану ценить лишь после того, как меня, быть может, вычислят, осудят и посадят в тюрьму. Убив Гарашина, я стану богатой вдовой, но не смогу воспользоваться всеми благами богатства в тюрьме. Значит, я больше жизни люблю Ванечку».

С этими мыслями она доставала из сумки сложенную туго, отглаженную простынку и стелила ее на постель. Это был знак, и Ванечка, понимая, что и она тоже не расположена сейчас пить кофе или вино, принимался ее раздевать, целовать.

– Я не хочу встречаться с тобой в этой грязной квартире! У меня чудесная квартира, ты знаешь, и широкая удобная кровать. А еще – чистая постель. Для меня это важно. Я не могу спать на этом прокуренном диване. Здесь, в этой квартире, все прокурено, все изгажено одиноким и запутавшимся в себе мужиком, который не знает, что ему нужно от жизни… Постой, я сама расстегну замок, ты же его сейчас вырвешь с корнем…

– Но я не могу оплачивать гостиницу и не могу заставить Вадима убираться в своей квартире. Терпи, если хочешь со мной встречаться. Ну же, быстрее…

– Ты правда так хочешь меня?

– Что за вопрос? Стал бы я встречаться с тобой, если бы не хотел?

– Да, может, тебе просто нужна женщина, любая, а со мной – удобно? Раз – позвонил, два – я уже пришла по первому зову.

– Так и нужно. А как же иначе? Саша, хватит уже разговоров… – Он опрокидывает ее на постель, подминает под себя. – Не люблю, когда ты разговариваешь в это время…

– Я хочу избавиться от Гарашина, – шепчет она, закрывая глаза. – Понимаешь? И тогда наша жизнь будет просто сказочной! Ты бросишь свою жену и переедешь ко мне. Если уж ты такой сердобольный, то наймешь ей сиделку. Ты пойми, у меня будет много денег. Очень много! И с каждым днем их будет все больше и больше. Ты знаешь хотя бы, сколько магазинов у моего мужа?

– !!!

– Ладно-ладно, потом поговорим, извини…

Все качалось вместе с ними – и люстра над головой, и сама квартира, и весь город двигался в такт биению ее сердца, переместившегося в низ живота, куда, рыча и постанывая, рвался Ванечка.

Мысли об убийстве мужа мешали и ей самой сосредоточиться на любви, и она, в который уже раз, разыгрывала перед Ванечкой высшее блаженство, на самом деле испытывая при этом досаду и неудовлетворенность.

Он рухнул рядом с ней, потный, тяжело дышавший, продолжавший свое ритмичное постанывание, как если бы пробежал, не останавливаясь, несколько километров. Саша в который раз назвала его про себя животным.

– Ты что, всерьез намерена убить Гарашина? – спросил он, не поворачивая головы, словно обращался к люстре. Алекс же склонилась над ним и рассматривала выступившие на его лбу капли пота.

– Да, а ты что, думал, что я шучу? – возмутилась она, задетая тем, что он не воспринимал ее слова всерьез. – Каждый человек должен сам устраивать свою жизнь.

– Но это же убийство! Убийство, понимаешь?

– Ну и что? Он и так уже довольно много пожил. К тому же прекрасно пожил! Всего достиг. Он был счастлив так, как тебе и не снилось. Он никогда и ни в чем себе не отказывал. К тому же ему потрясающе везет! За что бы он ни принимался, у него все получается. Он просто купается в положительных эмоциях. Он живет ими! Вот ты, к примеру, как встаешь, так с самого утра думаешь об одном: как себя чувствует жена и где раздобыть денег? У тебя серьезные проблемы, понимаешь? А у него все прекрасно. Он с самого утра уже счастлив. Стоит ли он под душем, намыливаясь душистым гелем, вытирается ли мягким полотенцем, пьет ли самый дорогой кофе, ест ли свежайшие, экологически чистые яйца, которые нам специально присылает его тетка из деревни, – все словно создано для его удовольствия. Весь мир служит ему! На работу он едет в роскошной машине, а там, в кабинете… О, ты бы видел, как он отремонтировал свой кабинет, какая там мебель, ковры… Поработает немного, затем едет в ресторан – обедать. Ладно бы в одиночестве обедал, так нет – с любовницей! Потом они едут куда-нибудь, чтобы провести время вдвоем… А когда он возвращается в офис, то спит себе в комнате отдыха. Вот. Спрашивается, где это он так устал? Что такого сделал, что ему требуется отдых?

– Устал не устал, но вот я же сейчас лежу… И мне тоже поспать хочется. Ты закругляйся со своими бреднями об убийстве и давай, солнышко, поспим. А то мне от твоих разговоров не по себе становится. Страшновато как-то…

Саша покорно положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Нет, все это несправедливо, думала она. Мы лежим тут, в этой чужой берлоге, а Гарашин привозит свою любовницу в какую-нибудь чистенькую, уютную квартиру… И мурлычет с ней, нежничает, позволяет ей жить беззаботно, бездельничать. Она ему не готовит наверняка и не стирает (зачем, когда у него есть я, жена?). У них совершенно другой образ жизни. Они – белые люди, а все остальные на них работают. Кто-то делает мебель, продает ее, а денежки, причем немалые, получает Гарашин. Дома его ждут тишина и покой, относительно верная (он ведь ничего не знает!) жена, еда, глаженые сорочки, мягкая постель. Хорошо устроился, ничего не скажешь!

– Я же говорю тебе, что его надо убить, – шепчет Алекс. – Вот только руки не хочется марать, – развивает она свою мысль уже вслух. – Вот если бы нашелся такой человек… Я бы ему хорошо заплатила… Очень хорошо…

Она вдруг вздрогнула, словно придя в себя. Ванечка широко, раскатисто храпел на всю комнату.

12

12 декабря 20.. г.

Юрий Гарашин

Ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он купил квартиру. Он сделал это с легким сердцем: подписал нужные бумаги, перевел на счет продавца кругленькую сумму, причем действовал по доверенности. Таким образом, Женя, сидя у себя дома за чашкой чая, не прилагая ровно никаких усилий, стала обладательницей этой пусть не очень-то респектабельной с виду, но расположенной в отличном месте, с видом на парковый пруд, квартиры. Понятное дело, что ее требовалось отремонтировать. Гарашин нанял бригаду, сам лично ездил с мастером выбирать плитку, ванну, обои… Он радовался, как ребенок, которому купили новую игрушку. Он был счастлив, как не был никогда счастлив с Сашей. Хотя они ведь тоже в свое время обставляли новую квартиру, и они тоже ездили выбирать паркет и прочее, но все это происходило как-то иначе, более пресно и неинтересно. Ему тогда почему-то было все равно, какого цвета окажется плитка в кухне или ванной, какие они купят светильники, ковры… Сейчас же все то, чем он занимался, наполнилось особым смыслом. Он делал это для любимой женщины, вернее, девушки, которая, получив в подарок всю эту красоту, поверит наконец в искренность его чувств и никогда уже не упрекнет его в том, что он добивался от нее только физической любви.

Он жил в последнее время как в угаре. Он словно проснулся, оглянулся и понял, как же прекрасно все вокруг, как хочется жить! Больше того, он почувствовал себя молодым, сильным, интересным для любой, самой взыскательной и роскошной женщины. И – что его успокаивало где-то глубоко внутри – после покупки квартиры и прочих связанных с этим расходов он оставался так же богат, как и прежде, – деньги плыли к нему в руки каждый день… Продажи шли полным ходом. Они делали копии изделий таких известных итальянских фирм, как «Mussi», «Vibieffe», «Formerin», его мебельные салоны уже ничем не уступали миланским! Особенно хороша получалась мягкая гламурная мебель в стиле «Creazioni»!

Вся мебель, которой он обставил квартиру, была, можно сказать, произведена им лично, чем он, несомненно, гордился. Шторы, покрывала на кровать и прочий текстиль ему прислали из Италии. В квартире не хватало разве что византийских колонн.

Наконец настал тот день, когда он собирался показать уже готовую, отремонтированную и обставленную квартиру будущей хозяйке. Гарашин так нервничал, что у него поднялось давление. Кроме того, ему приснился дурной сон. Словно его жена, Сашка, входит в эту квартиру и с хозяйским видом начинает заполнять шкафы своими вещами, варит какую-то дурацкую фасоль (почему именно фасоль?) в кухне, в новой кастрюле, на новой плите… Это было так отвратительно, что Гарашин схватил ступку и ударил Сашку по голове. Причем он отлично знал, что это сон. Не всегда знаешь во сне, что ты спишь, а потому некоторые сны особенно тяжелы, и все в них переживаешь, как в реальности. Вот и первая часть сна была как реальная – словно на самом деле Сашка знает о существовании этой квартиры и воспринимает ее как свою. Вторая же, более короткая и ужасная часть сна оказалась все же не такой страшной. Он убил ее. Убил свою жену. Ступкой – по голове. И расхохотался! Возможно, что он рассмеялся и ночью, когда ему этот сон снился. Однако наутро, когда Сашка подавала ему кофе, он по ее кроткому и забитому виду понял, что ничего-то она, дура, не знает, живет своими сериалами и радуется тем мелким его подачкам, которые так скрашивают ее убогую жизнь. Хоть бы любовника себе завела, дурища! И ему спокойнее станет, вроде как она чем-то занята, увлечена, и самой приятно.

…Женю он привез в новую квартиру в обеденный перерыв. Они молча поднимались по лестнице на третий этаж. Дом – старинная купеческая постройка – был без лифта. На следующей неделе должны были отремонтировать фасад, выкрасить в бледно-желтый, с белой отделкой, цвет.

– Ты хочешь, чтобы я увидела эту квартиру еще раз? – Женя казалась чем-то испуганной. Она была бледна, под глазами проступила чернота. Она выглядела просто больной!

– Подожди… Не торопи события. Скоро ты все поймешь! – Гарашин и сам так разволновался, как если бы ему сию секунду предстояло доказать Жене свою любовь. Вот если, к примеру, Женя сейчас, узнав, какой подарок она получила, бросится к нему на шею, станет его целовать, то есть окажется готова в знак своей благодарности или даже любви (а почему нет?) отдаться ему, он сам не будет способен взять ее. У него словно все онемело.

С другой стороны, когда она подписывала у нотариуса доверенность, то есть она доверяла ему покупку квартиры, разве она не допускала того, что это все правда, а не пустые обещания и что он всерьез собирается это сделать? Нет, она надеялась и ждала этого подарка, а потому наверняка понимает, что квартира уже куплена. Но тогда почему же она выглядит так, словно ее ведут на казнь?

– Что-то мне нехорошо… – проговорила она слабым голосом уже возле самого порога – и лишилась чувств. Гарашин едва успел ее подхватить.

– Господи, девочка моя, да что с тобой?!

Он понимал, что она перенервничала и что теперь, когда она догадалась, что он все же купил ей квартиру, ей придется расплатиться с ним, грубо говоря, переспать с ним! В прошлом, когда она крутила перед его носом хвостом и ставила свои требования, она не верила, конечно, что он способен сделать ей такой царский подарок. Теперь же, когда это свершилось, она уже не сможет ему отказать. Вероятно, это и есть причина ее обморока. Она просто испугалась его!

– Женя, Женечка, возьми себя в руки, очнись… Ты же не хочешь, чтобы я вызвал «Скорую помощь»?!

Поддерживая ее одной рукой, второй он открывал многочисленные замки. Но одной рукой сделать это было очень сложно, поэтому он ужасно обрадовался, когда Женя все же пришла в себя.

– Вот, – он осторожно прислонил ее к стене, – стой спокойно, а я открою двери. Их две, и здесь куча замков… Ты не бойся меня, не бойся… Я же не вампир! Но это действительно теперь твоя квартира. Проходи, я помогу тебе…

Он, открыв двери, помог ей войти. В квартире пахло свежей краской, безрадостное декабрьское солнце окрасило светлые стены в сумеречные тона.

– Господи, как же красиво… – прошептала Женя побелевшими губами. Она выглядела совсем больной.

Белая ее шубка, поголубев от сумерек, делала ее вообще похожей на покойницу.

– Нехорошая шуба… Цвет – отвратительный. Мы купим тебе другую, более теплого тона. Все купим тебе другое, новое, жизнерадостных цветов! И сапожки, и колечко с брильянтом, мне для тебя ничего не жалко…

– Неужели эта квартира теперь моя? – Гарашин увидел, как на землистом ее лице выступила испарина.

– Так, все, хватит разговоров, быстро в постель…

– Нет! – вдруг вскрикнула она. – Не подходите ко мне!

– Да ты не так поняла меня! Не стану я тебя трогать, глупая! Я же не насильник! Да я еще хоть пять лет готов тебя ждать… пойдем, приляжешь… Я же люблю тебя и никогда в жизни не причиню тебе боль!

Он взял ее на руки, отнес в спальню и, испытывая стыд от мысли, что не столько хочет ее уложить в постель, как желает показать ей саму спальню, положил Женю на новую, со вкусом убранную широкую кровать. Он ждал от своей возлюбленной проявлений восторга, радостного блеска в глазах, благодарной улыбки, ведь он так старался, ему так хотелось, чтобы она была счастлива в своей новой квартире, что, когда она вся сжалась на кровати, подобрав колени к подбородку, и затихла, он понял, что с ней происходит что-то нехорошее. Что она больна! Он мысленно уже уложил ее в самую лучшую клинику, оплатил все лечение… Мысли его неслись вихрем, опережая реальные события. Он понял вдруг, как же дорога ему эта девочка и какой же он был дурак, что женился на Саше, не испытывая ничего подобного! Что он, по сути, столько лет был лишен счастья любить.

– Женечка, родная моя, что с тобой? – Он гладил ее по волосам, бледным щечкам, наклонялся, чтобы поцеловать в холодные бледные губы. – Ты больна? Ты только скажи, что с тобой, и мы быстро поднимем тебя на ноги!

– Я не больна… Я сама не знаю, что со мной, – вдруг произнесла она как-то особенно нежно – и даже взяла его руку в свою маленькую прохладную ладошку и легко сжала. – Видимо, я на самом деле не верила, что ты меня действительно любишь. Я вообще не верила в любовь. Сколько я знаю женщин, в том числе и свою маму… мужчины обращались с ними, как с существами низшего сорта. Мужчины постоянно унижают женщин, оскорбляют их, бьют! Поэтому, когда я встретила тебя и ты сразу начал говорить мне о своей любви, конечно, я не поверила. Больше того, я захотела тебя помучить, потому что желала таким образом отомстить… кому-то… тебе… им… за все те страдания, что испытала на себе моя мама, к примеру… Я понимаю, что после моих слов, когда я просила тебя доказать свою любовь, ты начал воспринимать меня как девушку корыстную, нахальную и циничную. Но мне тогда было все равно. Я же знала, что ты все равно никогда не купишь мне эту квартиру. Тем более что я выбрала самую дорогую и престижную в этом районе… Когда же мы пошли с тобой к нотариусу и там я подписала доверенность на покупку квартиры, я и тогда еще сомневалась, думала, что это просто еще один обманный шаг, чтобы получить мою любовь… Но где-то внутри я ждала, что скоро что-то произойдет… То время, что мы проводили с тобой вместе… я со страхом и ужасом ждала, что ты возьмешь меня силой. Что ты, все время не получая своего, однажды не выдержишь, разозлишься на меня, обзовешь… как-нибудь гадко, а то и ударишь… Однако твоему терпению, казалось, не было границ. И я в душе была благодарна тебе за это. Но сегодня утром я почувствовала, что в моей жизни произошло что-то важное. И когда ты позвонил мне и сказал, что заедешь за мной, у тебя даже голос был какой-то странный, не такой, как всегда… Я почувствовала твое волнение и подумала: сейчас он либо сделает мне предложение, либо мы поедем с ним снова посмотреть эту квартиру. Когда же ты сказал, что это теперь моя квартира… Господи, у меня так кружится голова…

– Успокойся уже. Все хорошо! Все просто прекрасно! К сожалению, я забыл документы на квартиру, они у меня на работе, я забыл их на столе в комнате отдыха… Но поверь мне, эта квартиру я оформил на твое имя!

Она посмотрела на него, как ему показалось, с недоверием.

– Ты не веришь мне?

– Верю, конечно… Послушай, Юра, какая же тут красота! Все сделано с таким вкусом, с такой любовью…

– Но теперь ты хотя бы веришь, что я люблю тебя по-настоящему? Что все, что я говорил о своих чувствах к тебе, – чистая правда!

– Конечно, верю.

– Сразу скажу, чтобы ты не волновалась. Я ничего от тебя не требую. Абсолютно! Можешь жить здесь одна, приводить подруг… Словом, жить так, как ты хочешь. Но я был бы, конечно, очень счастлив, если бы ты и меня иногда приглашала сюда… своего верного пса…

Он положил голову на кровать рядом с ее плечом и почувствовал, как она гладит его по волосам. Конечно, последняя фраза прозвучала слишком уж мелодраматично, но он действительно сказал то, что думал. Да, он хотел быть ее верным псом, рабом…

Мерзкая темная мыслишка о том, что он так трепетно и терпеливо относится к ней, возможно, именно потому, что еще не попробовал ее, не узнал ее вкуса, что ему не дали возможность попользоваться ее телом, блеснула и, оставив в душе неприятный осадок, исчезла, словно впиталась в землю…

– Ну что ты такое говоришь, Юра! Разве ты не хочешь, чтобы мы жили здесь с тобой? Или, если ты не можешь пока развестись, хотя бы тут встречаться?

Он подумал, что сошел с ума. Неужели она сказала это на самом деле, или же он на несколько секунд уснул и ему все это приснилось?

– Я не ослышался?

– Нет-нет, все так и есть! И мне кажется, что теперь, когда все сложилось таким потрясающим образом, я должна признаться тебе в том, что я… что я… Словом, Юра, я влюбилась в тебя в самую нашу первую встречу! Неужели ты еще не понял этого? Иначе с какой стати я стала бы встречаться с тобой? Во-первых, ты не красавец, во-вторых, старше меня, и значительно, в-третьих, ты женат!

– Ты… ты любишь меня?! – Он схватил ее руку и принялся покрывать ее мелкими жадными поцелуями. – Господи, Женечка, как же я счастлив!!!

Он схватил ее за плечи, приподнял и зарылся головой в ее рассыпанные по плечам волосы. Он вдыхал их аромат и понимал, что вот только теперь у них начинается новая жизнь! И что буквально на днях они выберут маршрут для своего свадебного путешествия! Если Сашка не даст так быстро развода, если она заведет канитель, выторговывая что-то, то они с Женечкой все равно куда-нибудь укатят.

И хотя все его будущее ему представлялось теперь в сверкающем морским блеском свете, в области сердца покалывало и саднило, словно там наметилась рана. Надолго ли хватит Жени? Взвалит ли она на свои красивые плечи быт? Станет ли вести хозяйство, стирать, готовить? Или, может, нанять прислугу? Но ему так не хотелось впускать в свой дом постороннего человека! Так не хотелось, чтобы ему мешали наслаждаться счастьем с молодой женой. Он же постоянно будет желать ее обнять, поцеловать, а при посторонней женщине это будет невозможно…

Когда он мечтал о ней прежде, то представлял себя с ней исключительно в постели или, на худой конец, в ресторане, где-нибудь на курорте, в отеле, в аэропорту, к примеру (где на них все будут глазеть, поскольку его возлюбленная обладает просто потрясающей внешностью), но вот вообразить ее на кухне, с половником в руке или гладящей его сорочки… Как построить свою жизнь с ней, чтобы не разрушить любви, чтобы Женечка никогда не чувствовала себя униженной домашними обязанностями, но в то же самое время чтобы не прибегать к услугам домработницы?

Или все-таки не разводиться с Сашей и, держа ее исключительно для хозяйственных целей, все свое свободное время проводить с Женей? Пусть они не будут жить с Женей и погрязать в бытовых мелочах. Да, может, это и не нужно? Он придет к своей любовнице, весь такой начищенный и наглаженный, и она встретит его со свежим маникюром, улыбчивая, отдохнувшая. Ужинать они будут в ресторанах, а на завтрак можно ограничиться одним кофе…

От такой перспективы у Гарашина голова пошла кругом, так он был счастлив.

– Скажи, ты хочешь, чтобы я развелся? Но тогда тебе придется стать моей женой, а это так хлопотно… – Он состроил уморительную гримасу, решив превратить этот намек в шутку.

– Я не хочу, чтобы твои рубашки гладила твоя мымра, – капризным тоном отозвалась она. – Я сама все сумею сделать! Научусь, думаю. И готовить тоже. Но первое время мы будем брать еду из ресторана, хорошо? Иначе умрем с голоду!

Она улыбнулась – слабо, как улыбаются больные люди. Нет, с ней все-таки что-то не так…

– Поговори с твоей женой, объясни ей, что любишь другую… Ну, ты и сам знаешь, как должен вести себя мужчина в подобной ситуации.

– А ты не передумаешь?

– Я люблю тебя, Юра. И хочу стать твоей женой.

Гарашин представил себе, как через несколько часов он вернется домой и объявит Саше о своем уходе. Что она скажет? Как себя поведет?

«Я не дам тебе развода. – Он словно услышал ее, ставший внезапно ненавистным, голос. – И постараюсь превратить твою жизнь в ад!»

«Но почему?»

«За все надо платить, Гарашин…» – произнесла она туманно и исчезла, растворилась в неопределенности…

Ее надо убить, вот и все. Подсыпать ей в суп, чай или кофе яду и представить дело таким образом, будто она сама отравилась.

– Завтра, – услышал он сквозь толщу мыслей и переполнявших его планов и чувств.

– Что? – не понял он.

– Завтра… – прошептала она, сама целуя его в губы. – Потерпи еще немного, мне сегодня что-то нездоровится… Только обещай мне, что будешь со мной нежен…

Вот, наконец-то она чуть порозовела. Ей стало стыдно за собственное дерзкое предложение…

– Ведь ты у меня будешь первым…

Гарашин готов был ущипнуть себя, чтобы только поверить в услышанное.

– !!!

13

13–14 декабря 20.. г.

Рита

– Мира, ты еще не спишь?

– Рита, как же я могу спать, если говорю с тобой?

– В смысле, я тебя не разбудила?

– Еще рано… Что с тобой? У тебя голос какой-то странный.

– Мира, ты не могла бы сейчас приехать ко мне? В Пристанное.

– Рита… На улице метель… Темно. Ты предлагаешь мне приехать к тебе, за город? Что-нибудь с мамой?

– Нет.

– С Фабиолой?

– Нет, слава богу.

– С Марком, не приведи господь?..

– Да нет же, Мира!!! Со мной! Я… умираю. У меня жизнь закончилась, понимаешь?! Марк мне изменяет! И эта девица, что разыгрывала тут передо мной сумасшедшую, на самом деле – его любовница! Я сама слышала, как они говорили с Марком по телефону… А потом я, переваривая ее слова о болевом пике, решила поиграть с судьбой.

– О чем, о чем?

– Мира, у тебя что-то со слухом?

– Рита, возьми себя в руки и спокойно, обстоятельно объясни мне, что произошло.

– Она пыталась мне объяснить, что заставило ее танцевать в мороз под моими окнами, и задала мне вопрос: что бы я стала делать, если бы меня бросил муж? Как бы я себя повела? Знаешь, мне этот вопрос показался риторическим, естественно. Хотя, признаюсь, уже тогда, разговаривая с нею, я на самом деле пыталась представить себе, что же со мной произошло бы. Как бы я на самом деле себя повела? Уж то, что я не стала бы танцевать под твоими, например, окнами, Мира, – это точно… Как видишь, я пока еще контролирую себя, раз сижу дома, в теплой комнате, и меня не несет куда-нибудь к черту на рога.

– Рита, я ничего не понимаю… Тебе, как я чувствую, очень плохо. Хорошо, сиди дома и никуда не выходи. Я еду. Да, кстати, а где Марк, мама, Фабиола? Ты что, дома совсем одна?

– Мама с Фабиолой в спальне. Мама читает ей мою любимую сказку «Тахир и Зухра». Где Марк – я понятия не имею. Но то, что я говорю тебе сейчас, мама знать не должна! Приезжай, умоляю тебя. Вызови такси…

– Я сама к тебе приеду. Я не доверяю таксистам. У меня хорошая шипованная резина, мне никакой гололед не страшен.

– Спасибо, Мира. – И Рита горько добавила: – У него повсюду презервативы… Много!

– Тсс… Тихо! Чтобы Ксения Илларионовна тебя не услышала. Ты сейчас где?

– В комнате. Сижу в кресле. Пока сижу… Если ты через полчаса не приедешь, я начну действовать.

– Как? Обещай мне, что будешь сидеть тихо, как мышка! Из того, что ты мне рассказала, я поняла, что ты подозреваешь Марка? Так вот, сразу тебе говорю: все это – чушь собачья. Марк не такой мужчина…

– Мира!!!

– Все, еду!

Рита подошла к зеркалу и всмотрелась в свое отражение. Ей показалось, что она за какие-то пару часов постарела на целую жизнь. Что она выяснила за это время? То, что у Марка есть любовница. Что он занимается с ней сексом – ящики его письменного стола забиты презервативами. В карманах брюк – тоже презервативы. «Вот если бы вас бросил муж, что бы вы стали делать? Как бы вы себя повели?»

А в обнаруженной все в том же письменном столе старой записной книжке – несколько старых, выцветших фотографий, где Марк изображен рядом с этой самой Наташей. Это значит, они были с ней знакомы раньше. Возможно, он встречался с ней все то время, что находился в браке с Ритой. По инерции, так сказать. И скрыть ему это было очень легко. Достаточно было сказать, что он едет на дело, что задерживается по работе, что у него ночная поездка на место преступления…

Светлые, с рыжеватым отливом, волосы Риты потускнели и приобрели смуглый, медный оттенок. Все как-то сразу поблекло, а уголки губ опустились. Любовь кончилась, жизнь потеряла смысл.

Умом Рита понимала, что жизнь ее не оборвалась, что, помимо любви к Марку, в ее судьбе большое место занимают дочь, мама и, конечно, творчество. Но как-то сразу все стало бессмысленным, бесполезным, бес… без… безвкусным, что ли… Руки отчего-то дрожали, а в горле застрял твердый ком.

«…Ты танцуешь под моими окнами в мороз, в каком-то невероятном, цветочном платье, под снегом, обдуваемая ветром, в твои волосы забивается снег, а я должна воспринимать это как норму?» – «Ну, нашло на человека… Со всеми бывает… Вот если бы вас бросил муж, что бы вы стали делать? Как бы вы себя повели?» – «Не знаю, как-то не задумывалась над этим…» – «Это больно, поверьте мне. Вероятно, это был мой болевой порог, пик… И я не выдержала, сорвалась…»

Рита вдруг отчетливо поняла, что же ее удерживает от того, чтобы пуститься в волны безумств. В спальне – мама и Фабиола. Это они, сами того не подозревая, держат ее крепко и не дают – пока – впасть в черную меланхолию. Она как бы зависла между возможностью продолжать как-то жить дальше, ради них, и невозможностью существовать с мыслью, что тебя предали. Рита пыталась понять, что с ней происходит. Вроде бы она тонет, бьет руками по воде, пытаясь удержаться на плаву, хочет кричать, но не может, даже рот открыть не удается, челюсти свело судорогой, и не знает, что ее ждет через минуту – утонет ли она все-таки или выплывет. Или, что самое важное: а стоит ли так барахтаться, если над водой все так плохо, беспросветно и подло? И внутренним взором видит спину удаляющегося Марка. Она «видит» этот образ время от времени, когда чувствует, как он отдаляется от нее, или, вернее, когда ей кажется, что он отдаляется от нее, а на самом деле это всего лишь ее здоровая женская мнительность. Мнительность влюбленной женщины.

…Она пришла в себя, увидев склонившуюся над ней Миру. От нее пахло снегом и надеждой.

– Рита, что случилось? Дверь была открыта, и я вошла, не стала беспокоить Ксению Илларионовну… Почему ты лежишь на полу?

Рита поднялась с ковра и огляделась по сторонам. Сильно болела голова. Должно быть, она все-таки потеряла сознание, упала и, возможно, ударилась обо что-то… И локоть тоже болел.

– Ты по телефону сказала мне об этой девице, которая танцевала под твоими окнами… Это она тебя ударила? Она что-нибудь украла?

– Да, украла. Она Марка украла. – И Рита разрыдалась. Сбивчиво, захлебываясь слезами, она рассказала, как после отъезда Наташи решила – так просто – проверить ящики письменного стола Марка и его карманы, после Наташиных слов и обнаруженного в своем телефоне звонка Наташи Марку.

– Ты пойми, – давилась она слезами, – это же противоречит всем моим принципам. Я никогда бы не сделала этого, если бы не Наташа… Я никогда прежде не проверяла карманы Марка, это неприлично, наконец! Да у него может быть миллион разных телефонов, служебных или просто по делу… свидетелей каких-нибудь, агентов… Я знаю, что на него работает целая группа людей, поставляющих ему за деньги определенного рода информацию, касающуюся уголовного мира. И если бы я задалась целью проследить, кому и когда он звонит, то сошла бы с ума от подозрений, ревности. И ничего бы не было, если бы я не обратила внимания, что Наташа, вместо того чтобы звонить какой-то своей подруге (как она меня заверила, и я из деликатности даже вышла из мастерской!)…

– Вот дура-то, – не удержалась Мира, покачивая головой.

– …вместо того чтобы звонить подруге, оказывается, общалась с Марком! Разговор длился пять минут! Значит, им было о чем поговорить.

– Подожди, не заставляй меня бить тебя по щекам, чтобы привести в чувство! – вскричала вдруг Мира и больно схватила Риту за руку. – Приди в себя, наконец, и вспомни, где и кем работает твой муж. Неужели тебе ни разу не пришло в голову, что все это, особенно твоя Наташа – простая подстава! И что она сделала все это нарочно, чтобы позлить тебя! Чтобы вывести тебя из равновесия, а заодно – отвлечь Марка от его дел…

– Не поняла…

– Слушай сюда. – Мира села рядом с Ритой, продолжая сжимать ее руку в своей ладони, словно пытаясь тем самым как-то успокоить ее, передать ей немного своих сил. – Значит, так. Начнем все по порядку. Ее появление здесь более чем странно. Я тебе это сразу сказала. Так?

– Так, – кивнула Рита.

– Дальше!

– Она откуда-то все знает об имени Фабиола. Она рассказала мне о древней римской целительнице по имени Фабиола. У меня создалось такое впечатление, что она готовилась к нашей встрече…

– Тем более. Что еще? Разговор с Марком. Теперь слушай внимательно! Представь себе, что Марк ведет дело ее приятеля, любовника, мужа, брата, свата, матери, отца – кого угодно… И ей от него что-то надо. Его надо поставить в такое положение, чтобы он, твой Марк, потерял почву под ногами, понимаешь? Чтобы ослабить его силы. Или подставить его каким-нибудь оригинальным способом…

– Мира, ну что ты такое нафантазировала!!!

– Слушай дальше! Наша жизнь, вместе со всеми происходящими с нами событиями, – это как поле с бильярдными шарами. Ты толкаешь шар вперед, и он точно катится вперед, понимаешь, а не назад… И он непременно коснется шара, который находится с ним рядом по этой линии. Это простой расчет. А тот, второй шар, в свою очередь, скорее всего, толкнет еще один или даже два шара.

– Мира, а нельзя ли как-нибудь попроще?

– Давай представим себе, что у этой Наташи был некий план, связанный с профессиональной деятельностью Марка. То есть она через тебя хочет каким-то образом подействовать на него. Она появляется в твоем доме, в твое отсутствие раскладывает повсюду презервативы… Где ты их нашла?

– В ящике письменного стола, в его карманах…

– Теперь быстро соображай. Ты отлучалась из мастерской?

– Ну конечно! Я ходила к маме, просила ее навести справки об этой Наташе, хотела отправить маму к соседям, чтобы она показала им снимок Наташи. Но его же надо было еще сделать! Я попыталась, но Наташа меня сразу раскусила. Она как-то сразу все поняла и даже пристыдила меня…

– Господи, Рита, где твое знание человеческой психологии? То ты говоришь, что она находится в кризисном состоянии, что не отдает себе отчета в содеянном…

– Да… ты права, она сказала, что не помнит, кто привез ее в Пристанное.

– Вот! И тут вдруг она мигом соображает, что ее хотят сфотографировать! Ты ее хотела незаметно щелкнуть телефоном?

– Ну да!

– Понятно. Знаешь, о чем это свидетельствует?

– О чем?

– Что она была начеку! Она постоянно находилась в напряжении, понимала – ее могут раскусить в любую минуту. И что потом?

– Потом мы как бы открыли друг другу карты, и я сказала, что на самом деле переживаю, ведь в моем доме появился незнакомый человек. А может, она психически нездорова, а у меня дома маленькая дочка!

– Хорошо, молодец. И что она?

– Сказала, что не станет задерживаться у меня. Мол, она все понимает, она чувствует себя намного лучше, а потому ей на самом деле лучше всего уехать домой. Я предложила вызвать ей такси. И вот перед своим отъездом она сказала, что ей нужно позвонить подруге, чтобы не ночевать дома одной… Кажется, так. Знаешь, у меня в голове сейчас такая каша…

– Неужели ты вышла из мастерской, чтобы дать ей возможность поговорить?

– Ну да! Я не поверила, что она собирается звонить подруге. Я подумала, что она позвонит своему молодому человеку, который ее бросил. И поэтому я вышла.

– Понятное дело: телефона при ней не было?

– Ну да!

– Вот это тоже странно. У нее должен был оказаться в руках телефон.

– Да я все понимаю… Вот если бы у нее была с собой дамская сумка, тогда были бы и деньги, и телефон, и все прочее, что должно находиться в сумке. Но она была без ничего! Она же была вроде как с сорванной крышей, ничего не соображала…

– Хорошо. И ты сама вручила ей свой телефон?

– Конечно!

– Дала ей телефон, вышла из комнаты. Потом вернулась, она вернула аппарат, ты вызвала такси, проводила ее. Дала ей денег на дорогу…

– Еще – одежду: сапоги и дубленку.

– Говорю же – дура!

– Я тогда почему-то испугалась и подумала, что это не самая высокая цена за то, чтобы она покинула мой дом. Мне стало как-то не по себе. Я еще после ее отъезда мастерскую проверила – но все работы оказались на месте.

– И что потом?

– Потом я задумалась над ее словами… Она спросила меня: «Вот если бы вас бросил муж, что бы вы стали делать? Как бы вы себя повели?»

– Вот! Вот зачем она здесь появилась! Чтобы сказать эту фразу. Понимаешь?!

– Не совсем… И что?

– А то, что это и был ее первый шар. Ее первый удар! Она очень надеялась на то, что после ее отъезда ты непременно проверишь, по какому номеру она звонила. То есть чтобы проверить телефон ее подруги – кто эта такая? Чтобы Марк потом пробил этот номер, эту ее подругу.

– Да, это логично.

– И тут выясняется, что она звонила Марку! Что с тобой должно было произойти после того, как ты это обнаружила?

– Удивиться я должна была, по меньшей мере.

– Вот именно! И ты удивилась настолько, что напряглась и подумала – все это очень странно… Да к тому же еще и разговор длился целых пять минут! Спрашивается, о чем эта сумасшедшая могла разговаривать так долго с Марком? В голову тебе полезли самые разные предположения. А тут еще и зависший в воздухе вопрос о том, что бы ты сделала, если бы тебя бросил муж! Один шар ударился о другой, произошла цепь заранее спланированных столкновений… Заметь, все было очень тонко рассчитано!

– Мира, ты серьезно думаешь, что это был… план?

– Далее! – Мира разрумянилась от волнения и принялась вышагивать по комнате, сплетая и расплетая кисти рук. – Именно эта фраза привела в движение весь механизм, и ты отправилась искать доказательства – не измены, нет! – как раз верности своего мужа. «У собачки заболи, у кошечки заболи, но у Риточки-то все слава богу…» И словно бы для того, чтобы лишний раз в этом убедиться, ты начинаешь копаться в вещах Марка, ворошить бумаги в письменном столе, рыться (о ужас!) в его карманах! Ты сама призналась, что никогда прежде этим не грешила. И что же – ты находишь то, чего там не должно было быть. Презервативы! Какая вещь более наглядно может доказывать существование у Марка другой женщины? Или – женщин? Разве что обнаруженные в кармане брюк кружевные трусики?

– Мира, прекрати! Мне больно!

– Чушь! Это спектакль, неужели ты еще не поняла? Даже если предположить худшее – что Марк изменяет тебе и при этом пользуется презервативами, – разве позволил бы себе он, профессиональный сыщик, следователь, помешанный на уликах и добывании важных деталей, так глупо попасться? Думаешь, он сам бы рассыпал повсюду эти цветные пакетики? Вроде леденцов… Дудки! Однако в тот момент, когда ты их обнаружила, ты подумала об одном – это измена! Марк – негодяй!

– Фотография… Я нашла фотографию, вернее, их было две. И на обеих – Марк с этой Наташей. Правда, она там значительно моложе, почти девочка. И он – тоже…

– Покажи!

Рита с готовностью выложила на стол два снимка.

Мира принялась внимательно их рассматривать.

– А она ничего, смазливая… И стерва, конечно.

– Мира, это эмоции.

– А то, что последовало после того, как ты обнаружила все это – все то, что тебе умело подбросили, – это разве не эмоции? Ты звонишь мне и говоришь, что тебе плохо, просишь меня приехать… И я понимаю тебя. Тебе показалось, что жизнь твоя закончилась. Тебе не хватало воздуха. Тебе не хватало того здравого смысла, который теперь исходит от меня.

– Но зачем ей все это понадобилось?

– Для того, чтобы ты позвонила Марку и сгоряча сказала ему, что между вами все кончено. Что ты бросаешь его. Что не вернешься в городскую квартиру и что, скорее всего, вообще уедешь из страны, подальше от него, например, куда-нибудь в Испанию или в Италию! А?..

Рита смотрела на Миру широко раскрытыми глазами. Она просто онемела от удивления.

– Мира… Откуда… откуда ты знаешь, что я сказала ему именно это? Он что, звонил тебе?!

– Кто, Марк? Ты что, с ума сошла?! Никто мне, кроме тебя, не звонил.

– Но как ты узнала о моем звонке и тем более о том, что я сказала ему об Испании и Италии?!

– Неужели я попала в точку? – Мира расхохоталась. – Вот видишь, как все легко было просчитать! Жаль только, что ты не справилась со своими эмоциями и позвонила Марку. И теперь представь, что он испытал, когда услышал от тебя такое! Представь себе, что он сейчас ведет очень важное дело. Ну, просто очень важное! Убийство, к примеру. Или даже – двойное убийство. У него вообще ведь очень много дел, связанных с различными расследованиями. Начальство напирает, он нервничает, время идет… Он скучает по семье, хочет к вам, в Пристанное, но у него – совершеннейший цейтнот. Он голодный, питается всухомятку, у него болит желудок, обостряется гастрит…

– Мира, ты экстрасенс, что ли? – Рита почувствовала, что и ей хочется улыбнуться. Слишком уж гротескно выглядел бурный рассказ подруги.

– И тут, в самую ответственную минуту, звонишь ты и говоришь ему, что уходишь от него. Вот так – как снег на голову! И бросаешь трубку. Вот скажи мне: он тебе после этого перезванивал?

– Нет…

– Так я и думала! И не перезвонит. Потому что ты его обидела. Он каждую минуту думает о тебе, он любит тебя, а ты вдруг говоришь ему такое… Что он должен был почувствовать? Но, главное, может ли он сейчас заниматься своими убийствами? Может ли он думать о чем-то еще, кроме того, что его личная жизнь рушится?..

– Но я-то звонила, уверенная в его измене, а потому меньше всего думала о том, какое впечатление произведет на него мой звонок! Больше того, мне хотелось, чтобы он понял, что я все знаю, что мне больно и что я даже объяснять ничего не собираюсь…

– А теперь слушай, что я думаю по этому поводу. Эта девица имеет косвенное, а может, и самое прямое отношение к расследуемым им в данное время убийствам, и ее цель – отвлечь его внимание! Сейчас, возможно, она уже сидит у него в кабинете. Она могла позвонить ему и сказать: она знает, что ты, к примеру, изменяешь ему. Она могла напроситься – встретиться с ним в таком месте… Словом, она могла пригласить его к себе домой, а там разыграть сцену, будто бы ее изнасиловали. Чувствуется, что дама она талантливая, раз таким оригинальным способом познакомилась с тобой! Больше того: в кабинете Марка тот следователь, который будет вести дело об изнасиловании, может вскоре найти и другие улики, свидетельствующие о том, что у Марка с этой мерзавкой был бурный роман.

– Мира, да тебе бы романы писать!

– Я подумаю над твоим предложением, – серьезным тоном откликнулась Мира. – Ну, как тебе мой сценарий?

– Значит, все это может быть подставой? Но даже если предположить, что Марка отстранят от следствия, само следствие-то не прекратится, его просто передадут другому человеку, вот и все. И в чем тогда смысл?

– Вероятно, Марк знает что-то важное, чего не будет знать тот, другой следователь… Или же Марка вообще будут шантажировать… Господи, Рита, скажи спасибо, что не похитили Фабиолу!!!

Неожиданно раздались громкие шаги, дверь с треском распахнулась, и в мастерскую влетел Марк.

– ?!

14

14 декабря 20.. г.

Локотков

После полуночи Локотков заехал к дежурившему в лаборатории эксперту, Борису Анджану. Тот пил кофе и просматривал иллюстрированный журнал.

– Хоть на живых баб посмотрю, – пробурчал Борис, вздыхая и поднимаясь со стула. – А то большей частью мне попадаются мертвые. Проходи, Лева. Я понимаю, у меня дежурство, а тебе-то отчего не спится?

– Во-первых, работы по горло. Все-таки – двойное убийство. Вернее, два убийства. Во-вторых, надо помочь другу.

– Понимаю. Ну, что ж, располагайся. Кофейку?

– Не откажусь.

– Может, ты голодный? Мне жена печеночный пашет с собой дала.

– И от паштета тоже не откажусь.

– Что случилось? И кто твой друг?

– Борис, от Марка ушла жена, – произнес Левка осторожно, словно и сам не веря в то, что сказал.

– Информация проверенная? – У Бориса брови взлетели вверх от удивления.

– Он сам мне сказал. Тут такое дело… Я расскажу с самого начала. Утром ему принесли письмо, а в нем – фотография девушки, с которой у него, по всей вероятности, когда-то давно был роман. Марк ужасно занервничал, увидев этот снимок. Но мне он, к сожалению, ничего не рассказал, не объяснил. Как будто он не доверяет мне.

– А что в письме-то было?

– Фотография. Девушка, красивая, в черном гимнастическом или балетном трико. И надпись на обороте: «Марку от Татьяны». Все. Понимаешь, словно напоминание… Но главное – это реакция Марка на снимок. Он словно привидение увидел! Так побледнел, словно здорово испугался. Да и как тут не испугаться, когда от прошлых наших баб – одни неприятности? Вот и я подумал тогда: как бы подобный снимок не попался на глаза Рите. Уж больно она ревнивая!

– Письма просто так не присылают, согласись. – Борис положил аккуратно нарезанный хлеб на тарелку, поставил рядом пластиковый контейнер с паштетом, протянул Локоткову нож. – Мажь. Это очень вкусно. И что же было дальше?

– Ничего… Вернее, он задумался, а потом позвонил своему другу, Михаилу Семенову. Представляешь, звонит он, а сам в таком мрачном расположении духа… Трубку берет жена Михаила, Маша. И вот тут-то начинается самое интересное! Оказывается, что Михаила убили. Чуть ли не вчера! Марк снова мне ничего не рассказывает, еще больше нервничает… Я пытаюсь расспросить его, не случаен ли этот звонок, ведь он вспомнил про этого Семенова в связи с полученной фотографией! Но Марка было просто не узнать. Он разозлился, нагрубил мне и убежал. Я по своим каналам выяснил, что Михаила Семенова убили, сделав ему инъекцию яда. Принесли букет цветов и, вручая его Михаилу, вероятно, незаметно сделали ему укол. Дело ведет Ванька Ильин. У Семенова осталась вдова. Вот к ней-то Марк и помчался сломя голову. Я подумал, что, вероятно, в жизни у Марка было что-то такое, что он пытается ото всех скрыть, особенно – от Риты. Потому он и злился на меня, когда я пытался что-то озвучить, понимаешь? Ну и ладно, думаю. Не хочешь говорить – не надо. Он ушел, а я погрузился по уши в свою работу. Ты же знаешь, отравлены двое – муж и жена Гарашины. Кстати говоря, тебе уже есть что сказать?

– Есть-есть…

– Ладно, об этом чуть позже. Я же пришел рассказать тебе главное…

– Главное – это то, что от Марка ушла жена, так? Но это же бомба, понимаешь? Этого не может быть! Ты что-то перепутал, не так понял… Рита не может уйти от Марка! Просто не может. Я знаю ее. Знаю его…

– Мне Марк позвонил спустя несколько часов после сцены с фотографией, да вот – буквально час тому назад. У него голос был какой-то… странный. И он сказал мне, что от него уходит Рита. Что он не может больше находиться в городе, должен срочно мчаться в Пристанное. Рита сейчас с матерью и дочкой там.

– И он поехал туда? Но Рита не могла вот так просто взять – и бросить его. Не может она!

– Я подумал, что эта дамочка, Татьяна, в черном трико, могла отправить письмо и в Пристанное.

– Стоп! Давай рассуждать. Во-первых, чтобы отправить письмо, надо знать адрес – куда его отослать…

– Эта баба могла просто знать, где находится их дом в Пристанном, и подкинуть Рите конверт – со снимками ли, кассетами, какими-то записками, письмами… Понимаешь, пока Марк был в доме своего погибшего друга, Семенова, в Пристанном что-то произошло. Что-то такое, что вывело Риту из себя и заставило ее заявить Марку, что она от него уходит.

– Значит, эта гимнастка сообщила ей что-то такое, чего она не может простить Марку, – пожал плечами Анджан. – Больше того, Рита не может, после того что она узнала, оставаться с Марком. Как если бы, к примеру, она узнала (причем с серьезными доказательствами), что он – серийный убийца или некрофил… Педофил, я не знаю! Что-то страшное, невероятное! Что он – оборотень!

– Вот именно! Или же все-таки речь идет не столько о прошлом Марка – поскольку прошлое есть у всех, и у Риты, между прочим, тоже, – сколько о настоящем… А что, если Марк закрутил с этой Татьяной недавно, потом одумался, бросил ее, вот она и решила ему отомстить, заявить о себе? Словом, захотела испортить ему жизнь. Развалить семью. Вот и Рите она тоже отправила какой-нибудь компромат, причем не простой компромат, а какие-то очень веские, серьезные, повторяю, доказательства его измены. Рита – умная женщина, из-за мелочей она не стала бы бросать Марка, да еще так резко, по телефону… Это что же такое надо было придумать, чтобы вывести ее из равновесия и заставить принять такое убийственное для Марка решение?!

– Фотографии, видеоматериалы, что еще? Но ты меня хоть убей, я никогда не поверю, что Марк способен на измену. Ну не такой он человек. Он очень любит Риту, это все знают… – Борис налил себе еще кофе. – Как тебе паштет?

– Вкуснота! – ответил Левка с набитым ртом. – Я тоже хочу нормальной семейной жизни, паштетов, бутербродов, приготовленных заботливой женой, в своем кармане, а дома – щей и котлет. Я – нормальный мужик! Да только бабы все пошли вокруг какие-то странные. Им все денег подавай. Никому не нужна моя нежная душа и преданное, полное любви сердце.

– Знаешь, а вот я бы на месте моей жены давно бы меня бросил. Представляешь, каждый день по локоть в мертвецах копаюсь. Но мне повезло – моя жена считает, что у меня ужасно интересная работа. Я часто рассказываю ей о том, чем занимаюсь…

– Она у тебя случайно не некрофилка?

– Вроде того. Так что с Марком-то? Что будем делать? Как его спасать?

– Не знаю… Так хочется ему позвонить, расспросить, помочь!

– Да чем ты можешь помочь? Хотя бы найди убийцу Гарашиных. Для начала.

– Ладно, Борис. Давай теперь о них, о покойниках. Что с ними?

– Женщина, Александра Гарашина, молодая, здоровая. Незадолго до смерти имела половой контакт. Но не с мужем, а с кем-то другим. Отравили ее атропином. Или же она отравилась сама. Этого я сказать не могу.

– Знаешь, в таком случае, как этот, то есть сомнительном, всегда находятся такие детали, которые указывают на то, отправился ли человек на тот свет по своей воле или же ему помогли.

– Что ты имеешь в виду?

– Александра Гарашина была домохозяйкой, и в круг ее обязанностей входило много разных домашних дел… Так вот, в день убийства, скорее всего, утром, поставив мариноваться курицу и сварив бульон, она сбрызнула и приготовила, то есть свернула рулонами для глажки явно пересушенное постельное белье, поставила тесто, наконец!

– Интересно, когда же она успела все это сделать, если незадолго до смерти, я повторяю, она была с любовником?

– Думаю, она все приготовила, затем отлучилась из дома, отправилась на свидание, но очень быстро вернулась. В карманах ее мы обнаружили банковский квиток, чек из супермаркета – она за час до смерти купила продукты, кое-какие женские мелочи, что указывает на то, что она явно не собиралась умирать, что она жила будущим! Да, кстати, отделение банка расположено, как и супермаркет, неподалеку от дома, где жили Гарашины, но в банке она была примерно в восемь, а вот в магазин зашла только в половине десятого, думаю, на обратном пути.

– А что она делала в банке?

– Мы выяснили – сняла со своего счета сорок пять тысяч рублей.

– И где они, известно? – оживился Анджан.

– Да, мы нашли их в платяном шкафу, в ящике для белья.

– Значит, не ограбление. Что еще?

– Кроме того, в ее сумочке мы нашли сложенную в несколько раз простынку(!), презервативы и одну-единственную визитку Вениамина Абрамовича Зимина с пометками, сделанными, как выяснилось, ручкой погибшей.

– И кто такой этот Зимин?

– Вот этим-то вопросом я и занимался весь вечер. Выяснилось, что Вениамин Зимин – муж матери Александры Гарашиной, Валентины Суровцевой, который в прошлом был как бы женихом этой самой Александры, но потом влюбился в ее мать и даже женился на ней, хотя и моложе ее, значительно… Пометка на визитке – это подчеркнутый номер как бы нужного, правильного телефона, одного из трех… Собственно, по нему я на него и вышел. Сначала я позвонил этому Вениамину, сказал, что мне надо с ним встретиться, он назвал мне свой адрес, и я приехал – и застал совершеннейшую семейную идиллию. Но речь не об этом. Сообщение о смерти дочери вызвало страшную реакцию у матери. У нее началась самая настоящая истерика. Она буквально волосы на голове рвала. Нестарая еще женщина, очень привлекательная, и до моего прихода выглядевшая вполне счастливой. Пока мы с Вениамином отпаивали ее успокоительными каплями, он успел сообщить мне, что у них в семье в свое время произошла драма. Что прежде он встречался с Сашей, словом, он рассказал мне все то, что я тебе уже сообщил. И мать все эти годы чувствовала свою вину перед дочерью за то, что увела у нее жениха. Лет пять они с ней практически не встречались, не поддерживали отношений, несмотря на то что Саша вышла замуж за Гарашина и с ним тоже была вроде бы счастлива.

Я показал Вениамину его визитку, спросил, когда он в последний раз видел Сашу. На что он ответил мне, что даже не помнит, когда. Но все это, как ты понимаешь, предстоит еще проверить. Потому что, услышав мой вопрос, Валентина, ее мать, как-то вдруг встрепенулась, странно посмотрела на Вениамина и спросила, мол, ты что, снова с ней?

– А муж ее не мог отравить? Из ревности, к примеру?

– Мог, конечно. К тому же у него, в свою очередь, тоже была любовница, так что мотив, сам понимаешь, налицо. Но спросить его об этом нельзя – он тоже, как ты знаешь, кем-то отравлен. Секретарша сказала, что в день убийства Гарашина к нему в кабинет заходила его жена – убитая ныне Саша. Поэтому я хотел бы задать тебе несколько важных вопросов: когда наступила смерть Гарашина и его жены?

– Значит, так. Смерть Юрия Гарашина наступила вчера, между шестнадцатью и семнадцатью часами.

– То есть как раз тогда, когда секретарша уже отсутствовала. Другими словами, он попросил секретаршу приготовить ему чай, и после того, как он его выпил, он умер. Кстати говоря, чем был отравлен Гарашин? Тоже атропином?

– Крысиным ядом, который можно купить в обычном хозяйственном магазине.

Локотков сделал себе пометку в блокноте: спросить у секретарши, в чем она подавала Гарашину чай, в чашке ли, в маленьком чайнике?

– Постой… Кажется, я вспомнил еще кое-что… Лена сказала, что когда к Гарашину пришла его жена, то она сразу попросила воды. И секретарша пошла за водой. То есть Лена вышла из приемной. Жена Гарашина, Саша, могла отправить ее за водой по двум причинам: первая – она действительно захотела пить, вторая – ей понадобилось зачем-то, чтобы в приемной никого не было. Если верно второе, она собиралась что-то сделать, то есть вполне вероятно, что как раз в то время, пока секретарши не было, Саша и подсыпала яд… Только вот куда?

– Может, в заварочный чайник?

– Но тогда секретарша бы увидела. Во всяком случае, чтобы сыпануть яд в заварочный чайник, требуется, чтобы он оказался пустым, без старой заварки, и чистым. Но тогда тем более невозможно воспрепятствовать тому, что секретарша, перед тем как насыпать туда чаю, непременно увидела бы донышко чайника.

– Значит, куда-то в другое место…

– Но и не в чай, это точно, потому что секретарша бросила такую фразу: «Я купила еще сахару и чаю, у нас все как-то разом закончилось». То есть чая на момент прихода Александры Гарашиной в приемной не было. И не в черничный джем яд положили, потому что секретарша купила его уже после ухода Саши.

– Черничный джем… – пробормотал Борис и пожал плечами. – Как странно!

– Словом, надо еще кое-что проверить, подумать… Когда наступила смерть Гарашиной?

– Тринадцатого декабря, между девятью и десятью часами утра, как я и предполагал в самом начале. То есть на следующий день после смерти мужа.

– Получается такая картина. Двенадцатого декабря в приемную приходит Александра, подсыпает яд в питье мужа и спокойно уходит. После ее ухода, около пяти часов вечера, ее благоверный погибает от яда и остается лежать за диваном в своей комнате отдыха… Ночевать он, естественно, домой не возвращается. Но это не огорчает Гарашину. Утром она спокойно, заметь, проделывает все свои домашние дела, выходит из дома, отправляется на свидание, по дороге заходит в банк, берет деньги, сорок пять тысяч рублей, встречается со своим любовником, проводит с ним время, потом возвращается домой, на обратном пути посещает магазин, покупает продукты. На следующий день, утром она, возможно, завтракала, и вместе с едой или питьем приняла смертельную дозу атропина…

– …лошадиную дозу, – согласился Борис Анджан. – Причем атропин можно купить в любой аптеке. Достаточно показать рецепт от офтальмолога. А может, и получить бесплатно… Несколько флаконов, в разных аптеках.

– Это понятно. Но как раз в то самое время, когда ей было совсем худо, в квартире находился кто-то еще, кто пытался ее спасти… Завтра, когда будут готовы результаты экспертизы, мы, может, узнаем, кто это был. Предполагаю, что отпечатков осталось много – там вся кухня перевернута… такой беспорядок… Это мог быть кто угодно, кроме мужа, поскольку к тому времени он был уже мертв. Однако я не исключаю, что именно он, перед тем как покинуть дом, еще двенадцатого декабря, мог подлить этот атропин…

– …предполагаю, в чай с шиповником, – подхватил Борис.

– Знаешь, а я видел термос с этим чаем, его тоже взяли на экспертизу, – заметил Локотков.

– Значит, все-таки, не исключено, что супруги, так сказать, не сговариваясь, отравили друг друга… с разницей в один день?!

– Ты сам-то в это веришь? – воскликнул эксперт.

– Если они жили, как две змеи в банке, и отношения у них изрядно накалились, то могло произойти и такое… Хотя, конечно, вряд ли. Невероятное совпадение! Но в жизни бывает все. Возможно, эти смерти связаны с каким-то одним событием… И мне даже кажется, что я знаю, что это за событие.

– ???

– Незадолго до смерти Гарашин купил своей любовнице квартиру. Об этом мне рассказала его секретарша. Вот и смотри, какую волну могла погнать эта покупка… С одной стороны, об этом могла узнать жена, закатить скандал и принять решение убить мужа, пока он не женился на любовнице и не оставил ее, жену, с носом. С другой стороны – эту покупку Гарашина можно воспринимать как его решение начать новую жизнь. И вот он, предположим, зная тяжелый характер жены, также принял решение убить ее, чтобы она не мешала ему в его новом браке. Вот и получается, что они почти одновременно принимают решение убить друг друга! Один отправляется в аптеку за атропином, другая – в хозяйственный магазин за крысиным ядом. Гарашин подсыпает яд в термос с чаем для жены и уезжает на работу, предполагая, что видит супругу в последний раз. Однако – по каким-то причинам – жена его не выпивает этот чай, вместо этого она с самого утра занимается хозяйственными делами, потом идет в банк, снимает большую сумму, с пачкой денег едет на свидание к любовнику, на обратном пути заглядывает в магазин, покупает продукты, приходит домой. Но снова не пьет этот чай и, нарядившись, едет в офис к мужу с твердым намерением – отравить его крысиным ядом…

– Постой! Зачем она едет к любовнику с такими большими деньгами?

– Мы найдем ее любовника и сами спросим его об этом. Знает ли он что-нибудь о деньгах или нет? Так вот, Гарашина приходит к мужу, выпроваживает секретаршу из приемной, подсыпает куда-то яд…

– Думаю, экспертиза покажет, где именно был яд. Но, скорее всего, в каком-нибудь питье, потому что Гарашин перед смертью практически ничего не ел, кроме черничного джема… Ты вот говоришь, Лева, что черничный джем секретарша купила уже после его смерти? Но я сделал анализы и вполне могу предположить, что яд был в джеме… Как и в чае. Как и в кофе… Но в джеме его проще растворить.

– Хорошо, с этим мы еще разберемся. Гарашина покидает офис и едет домой – все, дело сделано, мужа она больше не увидит. Весь вечер она ждет звонка с работы, сообщения о смерти Гарашина. Но никто не звонит. Либо он остался жив – то есть не съел (не выпил) отраву, – либо его труп еще не обнаружили.

– Послушай, Лева! Ты вот решил, что Гарашина почти за сутки до смерти была на свидании. С чего ты это взял?

– Так ты же сам сказал, что незадолго до смерти она имела половой контакт, причем не с мужем…

– Если она умерла в десять утра, то контакт у нее мог быть ночью или утром.

– Значит, она была у любовника ночью или утром, а скорее всего, это любовник был у нее утром. И пригласила она его к себе после того, как поняла, что Гарашин мертв…

– Но она не могла этого знать, не могла! Ты же сам только сегодня обнаружил его труп. До этого никто не знал о его смерти. Отравить же его в комнате отдыха и убедиться в том, что он умер, у нее тоже не было возможности. Он наверняка выпил отраву после ее ухода и корчился в судорогах в тот момент, когда и секретарши-то уже в приемной не было, он сам ее отпустил…

– Думаешь, Гарашина была в сговоре с секретаршей? – задумался Локотков.

– Ты спирт разбавленный будешь?

15

14 декабря 20.. г.

Марк, Рита

Марк, всегда такой сильный и решительный, сейчас выглядел растерянным, и Мира, понимая, что ей уже незачем оставаться в мастерской, что Рите и Марку необходимо поговорить без свидетелей, что ей нельзя видеть Марка в таком унизительном для него положении, сделала незаметный знак подруге и вышла. Быстрыми, но тихими шагами она направилась в сторону кухни. Она надеялась там переждать самое трудное время их разговора, а уж потом станет ясно – оставаться ли ей здесь либо возвратиться домой. Она так нервничала, словно это ее личная жизнь была поставлена под угрозу. Выпив воды, Мира хотела было закурить, но потом, вспомнив, что она бросила курить два месяца назад, да и сигарет у нее с собой нет, подошла к окну и распахнула его. В кухню тотчас ворвался ледяной декабрьский ветер… Вот так же, наверное, в жизнь человека врывается измена, подумала она.

…Марк стоял посреди мастерской и смотрел на Риту. Он не знал, что говорить, о чем спрашивать. Он только смотрел ей в глаза, видел, что она сильно напугана, что она не воспринимает его сейчас, как прежнего Марка… он это чувствовал – что он для нее сейчас как чужой!

– Марк, нам надо поговорить… – наконец произнесла она, с трудом разлепив губы. – Возможно, я погорячилась, но когда я объясню тебе, что произошло, может, ты и поймешь меня.

– Рита, пожалуйста, никогда больше не говори мне таких слов! Я перед тобой совершенно чист, кто бы тебе что ни говорил…

– Вот. Что это? Откуда ты знаешь эту девушку? – Рита протянула ему снимок, который нашла в ящике его письменного стола.

– Это Татьяна, – сказал он, готовый разом все рассказать, освободиться от мучившего его груза. – Ее зовут Татьяна. И ты ее уже видела раньше.

– Я? Видела? Когда?

– Однажды ты встретилась с ней, когда она уходила от меня… Она убиралась у меня, помнишь? Балерина…

– Балерина?

Рита мягко опустилась на стоявший поблизости стул. Да, она вспомнила, о ком идет речь. Это было в самом начале их романа: она в тот период сильно нервничала, поскольку до встречи с ним вела довольно-таки свободный образ жизни, и для нее было важным, чтобы Марк знал об этом периоде как можно меньше. Однако, когда она однажды увидела, как из его квартиры выходит стройная девушка с мусорным ведром, ей стало не по себе. Рита еще подумала тогда, что только девушка, знавшая Марка достаточно близко, может убираться в его квартире, да еще и с таким уверенным и спокойным видом, словно она делала это каждый день. Рита в ту минуту, когда девушка, похожая на балерину, выносила ведро, сама мыла лестницу и поджидала возвращения Марка. Она так разозлилась на эту девушку, так ее приревновала, что даже вылила на лестницу побольше воды, чтобы эта красотка растянулась в луже… Такое трудно забыть! Марк ответил тогда, что это Таня – домработница его товарища, что он попросил, чтобы тот уступил ее на день: не мог пригласить Риту в такую запущенную «берлогу»… Он еще спросил ее, не приревновала ли она.

– Да, я вспомнила, и что? Но почему – Таня, если она назвалась Наташей? И зачем она появилась здесь? Что ей надо от меня? Если она была твоей любовницей, то при чем здесь я – твоя законная жена, и наш дом? Какое право она имеет появляться здесь? А это что-о-о-о-о?!!

И Рита швырнула Марку в лицо целую россыпь презервативов.

– Я не знаю… Это не имеет ко мне никакого отношения! Где ты это взяла? Откуда это у тебя?! – Марк почему-то явно начал успокаиваться. – Ладно, Рита, садись, приди в себя, и я постараюсь тебе все объяснить… Скажу сразу – это хорошо, что с вами все в порядке, что вы живы-здоровы… Постой, я же не могу вот так сидеть и бездействовать… давай я сначала сделаю несколько звонков, мне надо распорядиться, чтобы эту Татьяну как можно быстрее нашли, пока она не натворила еще что-нибудь.

– Марк, может, ты мне что-нибудь объяснишь?

– Я думаю, что это она убила Мишу. Ну не может быть таких совпадений! Это утреннее письмо, потом ее появление в нашем доме…

– Какое еще письмо?

– Она прислала мне письмо, вернее, конверт, в котором была ее фотография… Вот! – Марк достал снимок и показал Рите.

– Да, это точно она… – растерянно пробормотала Рита. – Как же все это странно…

– Рита!!! – вдруг заорал он так громко, что с верхней полки упал рулон бумаги. – Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не открывала двери посторонним людям?! Это опасно, понимаешь? Это очень опасно. Смертельно опасно!

В мастерскую вбежала Мира:

– Марк, что случилось?!

– Мира, хватит бегать по дому, сиди и слушай, тебе это тоже полезно! Послушайте, вы живете в каком-то своем мире и не представляете себе, что происходит вокруг… Да, я иногда перегибаю палку в своих подозрениях, и, возможно, мое поведение выглядит странным. Но вокруг случается столько убийств! И сегодня могли убить даже меня! А тебя, Рита, эта женщина запросто могла покалечить, облить тебя, к примеру, серной кислотой!

– Марк! – Мира даже схватила Марка за руку. – Что ты такое говоришь Рите? Она и так себе места не находит… Вбила себе в голову, что ты изменяешь ей, она чуть с ума не сошла, чуть глупостей не натворила…

– Глупость она совершила, когда впустила эту женщину в дом, – мрачно отозвался Марк. – Знаете, вам сколько ни говори, вы ничего и слышать не хотите! И видите во всем только призраки измены. Я не изменял тебе, ясно?! И все эти презервативы мне подбросили! Ты не глупая женщина, подумай сама – стал бы я распихивать эту гадость в собственном доме? Стал бы я так рисковать? Да и зачем мне все это нужно, когда я люблю только тебя, и у меня нет времени даже приехать сюда, домой, и поцеловать дочь?!

– Марк, почему… кислотой? Она кто тебе? И эти фотографии… Фотомонтаж? – спросила Рита с надеждой в голосе.

– Нет, это не фотомонтаж. Мы действительно были с ней знакомы, я же тебе только что сказал!

– Не кричи на меня!

– Не кричи на нее! – выпалила Мира.

– Послушайте, мне срочно надо позвонить… потом я вам все объясню. – Марк схватил телефон. – Алло! Ваня?! Извини, что я так поздно. Значит, так. Записывай! Татьяна Захарова, возможная убийца Миши Семенова, слышишь? Ее надо срочно найти! Пиши адрес… Так, дальше… Кира Захарова – ее родная сестра. Постарайся выяснить о ней как можно больше. Я же сейчас позвоню Локоткову, попрошу его заняться поисками обеих сестер. Это давняя история, но Татьяна Захарова была сегодня в Пристанном, в моем доме, общалась с моей женой… нашей семье грозит опасность, понимаешь?! Эта Татьяна – не в себе! У нее и прежде бывали заскоки, она несколько раз пыталась покончить с собой. Все, Ваня… – Марк перевел дух и позвонил Локоткову: – Лева?! Это я, Марк. Надо срочно найти сестер Захаровых – Татьяну и Киру. Записывай адрес! Возможно, одна из них, скорее всего Татьяна, убила Мишу Семенова, ты знаешь, о ком я. Что? Не понял… Рита? Она здесь, со мной, с ней все в порядке. А ты где? У Анджана? Так поздно? Ладно, потом поговорим! – Марк бросил трубку. – Рита, я страшно голоден, я устал, пожалуйста, не смотри на меня, как на врага! У меня сердце разрывается, когда ты так на меня смотришь, тем более что я ни в чем не виноват…

– Ты только что сказал ей, что ее могли изуродовать, – вмешалась Мира, – а это означает, что опасность грозила не только ей, но и Фабиоле, и ее маме. Как она после этого должна на тебя смотреть?!

– А пусть она вообще распахнет настежь все двери и пускает в дом всех подряд… Она же не понимает русского языка!

Рита замотала головой, пытаясь взять себя в руки. Конечно, Марк был прав, а она потеряла всякую бдительность. Но кто такая Кира? И кто вообще эти две сестры?

– Хорошо. Марк, пойдем в кухню. Мира, извини, что мне пришлось втянуть тебя в эти семейные разбирательства… Но я правда была не в себе. Когда я увидела эти снимки, презервативы, у меня все перед глазами поплыло, я подумала, что умру или сделаю что-то страшное…

– Таня была домработницей у одного моего товарища, я попросил, чтобы он уступил мне ее на день… Не мог я пригласить тебя в свою захламленную «берлогу», понимаешь? Я тебе говорил! Тогда! А ты что подумала? Приревновала меня?

– Марк, ты должен нам все рассказать, – потребовала Мира и тут же, не меняя трагичного выражения лица, спросила: – Рита, что у тебя на ужин?

– Не знаю… Не помню.

В кухне их ждала разбуженная, встревоженная Ксения Илларионовна. В домашнем халате, розовая после сна, она смотрела с виноватым видом то на Марка, то на Риту.

– Это я во всем виновата… Это я позвонила тебе, Марк, и рассказала про эту женщину. Но я так испугалась! Прошу вас, не ругайтесь, пожалуйста! Ты, Марк, и так довольно редко стал бывать дома. А Рита – я знаю свою дочь – в каждом человеке видит всегда только хорошее. И, если бы эта женщина не смахивала на сумасшедшую, я бы и сама не забеспокоилась, я так думаю… Возможно, сработала моя интуиция.

Марк, которому меньше всего хотелось, чтобы при его разговоре с Ритой и Мирой (Миру, как это ни странно, он переносил легко, больше того, ему почему-то казалось, что в ее присутствии ему будет легче объясняться) присутствовала теща, поспешил заверить ее, что ругаться никто не собирается.

– Ксения Илларионовна, мы, напротив, оба очень благодарны вам за то, что вы позвонили мне и что я, испуганный, пусть и поздно, но все-таки примчался домой. Так что не переживайте, мы не собираемся ругаться. Наоборот, нам есть о чем поговорить друг с другом.

– Я поняла, – вздохнув, улыбнулась Ксения Илларионовна, – у вас, как всегда, дела! И ты примчался сюда не из-за этой танцовщицы, а чтобы рассказать этим двум любительницам криминальных приключений какую-нибудь невероятную историю про убийства… так? Ты всерьез надеешься на их помощь?

– Конечно… Тем более что это – двойное убийство.

– Постой, это не то ли – про двух супругов, отравленных разными ядами? Он бизнесмен, а она – домохозяйка? Идеальная пара, они так любили друг друга…

Марк медленно перевел взгляд на тещу:

– Ксения Илларионовна, откуда вы, не покидая Пристанного, все это знаете?! Ведь убийства произошли совсем недавно!

– Так… Знаю, и все. Просто у одной моей знакомой сын работает в прокуратуре.

– Фамилия?

– Марк, не проси – все равно не расскажу. Я обещала!

– И что еще вам рассказала знакомая? Может, вам и имя их убийцы назвали?

– Нет. Но она сказала мне, что женщина, может, и сама отравилась. Словом, все это надо доказывать, и тебе предстоит еще много работы.

– Рита, скажи хотя бы ты, кто эта мамина знакомая? – потребовал Марк.

– Она шутит, Марк, – мягко сказала Рита. – Уверена, что она смотрела местные новости или слушала криминальную хронику.

Ксения Илларионовна расплылась в улыбке.

– Ладно, я вас оставлю. Только вы уже потише беседуйте, а то девочку разбудите. Марк, ты когда в последний раз видел свою дочь?

– Жаль, что она спит…

– Знаешь, она так на тебя похожа! С каждым днем все больше и больше.

– Рита, разогрей мне что-нибудь, посидите здесь с Мирой, а я пойду взгляну на Фабиолу. А то я так скоро забуду, как выглядит моя дочь!

После этих слов что-то произошло – словно в самóм воздухе разрядилось напряжение, мешавшее близким людям понять друг друга. Рита, занявшись ужином, как-то успокоилась, и боль в груди, мешавшая ей дышать последние несколько часов, утихла. Мира тем более, видя, как пришла в себя подруга, которая еще недавно была на волосок от трагедии, повеселела и едва сдерживала себя, чтобы не позвонить мужу, успокоить его, рассказав, как все славно получилось и что у Риты с Марком, слава богу, все нормально. Что уж говорить про Ксению Илларионовну, которая, успокоившись, что она не стала поводом для семейного скандала, счастливая, проводила Марка в спальню, где спала ее внучка, и замерла, глядя, как Марк любуется разметавшейся в безмятежном детском сне Фабиолой…

Оставалась интрига, связанная с убийством Миши Семенова и появлением новых персонажей – Татьяны и Киры Захаровых. Кто они? Марк сказал, что они сестры.

Машинально раскладывая на тарелке ломти розовой жирной селедки, Рита пыталась вспомнить каждое произнесенное Марком слово. Мысли путались, слова, словно темные цветы, распускались в памяти… Татьяна подозревается в убийстве Миши Семенова. Татьяна – та самая девушка, вроде бы балерина, которая однажды убиралась в квартире Марка, бывшая когда-то домработницей у его друга. Какого друга? Стоп. Балерина! Она почему-то назвалась Наталией и сказала, что это ее парень ушел к балерине. То есть что это не она балерина, а та, к которой ушел ее парень… «Мужчины любят только балерин?.. Но я умею танцевать. Вы же видели…» Она – балерина, но сказала, что это та, другая, – балерина… Еще она поменяла имя. Обманула Риту. Еще Марк сказал, что она могла Риту покалечить. Но за что? Обливают серной кислотой обычно в приступе болезненной ревности или зависти. Об этом знают все. Неужели эта самая Наталия-Татьяна, назовем ее «Балерина», любила когда-то Марка, была его возлюбленной, а он влюбился в Риту? Но это было давно, несколько лет назад, и страсти должны были уже давно улечься. К тому же Марк, как считала Рита, был с ней предельно откровенен. Он бы непременно рассказал ей о существовании женщины, которая могла быть для Риты опасна… Тем более что он намекнул в разговоре с Ваней – «эта Татьяна – не в себе… У нее и прежде бывали заскоки, она несколько раз пыталась покончить с собой…». Значит, Марк знал, что Татьяна-Натали способна покалечить его жену – и все это время молчал?

Нет, что-то было в этом непонятное. И она, накрывая на стол, с нетерпением ждала возвращения Марка, чтобы выслушать его объяснения. Чтобы он рассказал наконец, что происходит и за что убили Мишу Семенова?! Рита вдруг осознала, что за всеми своими переживаниями и ревностью она как-то странно неглубоко восприняла смерть Миши. Когда же Рита представила, что ее гостья могла появиться и в ее доме с букетом и убить ее саму или ее близких, ей стало и вовсе не по себе…

– Рита… – подала наконец голос молчавшая, задумавшаяся, как и Рита, Мира. – Я вот что подумала… Это как же надо было насолить этой бедной женщине, чтобы она решилась убить вашего друга, Семенова! Вероятно, произошло что-то ужасное, страшное, раз она решилась на такое! К тому же она на самом деле не в себе, поскольку действовала крайне неосмотрительно. Посуди сама. Она идет к Семенову и убивает его. Затем, словно бы специально, для того чтобы как-то проявить себя, присылает Марку свой снимок, словно напоминая ему о себе, о том, что было когда-то и что выстрелило только сейчас…

– И в самом деле… – Рита поставила тарелку с горячей картошкой и посыпала свежим укропом. – Ну где же Марк, почему он так долго? Свихнуться можно от всех этих вопросов!

– Но и это еще не все, – не унималась Мира. – После этого она приезжает в Пристанное и, рискуя подхватить воспаление легких, танцует под твоими окнами, на снегу… Провоцирует тебя на то, чтобы ты пригласила ее к себе домой. Если все так и речь идет об одной и той же женщине, то ты действительно находилась в опасности. И Марк прав!

– Но и ты тоже пойми меня! Мы с Марком живем в разных эмоциональных сферах. Он по горло погружен в убийства, и мир вокруг него, как ему кажется, кишит преступниками. Я же, напротив, во всем вижу только светлое, прекрасное. Это мое мироощущение, понимаешь? Если бы я была такой, как Марк, то и картины мои полнились бы портретами мертвых людей, их бы заливала кровью… А я пишу натюрморты, причем в них много цветов, или портреты людей с интересными лицами. Знаешь, мне и самой даже не верится, что мы с Марком еще находим какие-то точки соприкосновения. Ведь он, по сути, довольно-таки мрачный человек. И мне хочется как-то расшевелить его, заставить его по-другому взглянуть на мир. Я много раз предлагала ему отправиться в путешествие. А сколько путевок у нас пропало из-за его работы? Понимаешь, мы поклялись друг другу, что никогда не будем проводить отпуск отдельно друг от друга, что всегда будем ездить вместе. И что же? Мы ни вместе никуда не едем, ни я сама нигде не бываю… Я – художник, мне нужна определенная свобода.

– Ладно, Рита, знаю я эту вашу историю… Марк любит тебя, к тому же он очень ответственный человек. Вот потому-то все так и получается. И сейчас не время думать и говорить о свободе, когда речь идет о таких серьезных вещах, как угроза твоей семье! Давай лучше послушаем, что нам сейчас расскажет Марк. Я слышу его шаги.

16

12 декабря 20.. г.

Алекс

Она и сама не могла себе объяснить, почему в ее телефоне сохранился номер ее бывшего возлюбленного – Вениамина. Казалось бы, она должна была его забыть и стереть все, что с ним связано, не только из телефона и записной книжки, но и из памяти. Но вот почему-то не сделала этого. И в телефоне оставила, и в записной книжке, и в памяти. Если Ванечка был для нее все же просто любовником, и его больше любило ее тело, чем душа, то Вениамина она любила в свое время страстно, болезненно, всей душой и считала его самым близким человеком. Она так и не поняла, как так могло случиться, что он бросил ее ради матери. Да, они с матерью, конечно, похожи, и мать выглядит прекрасно для своих лет, но они же любили друг друга! И при чем же здесь мать? Чем она оказалась лучше ее?

Сейчас, когда она держала на ладони телефон, где на голубоватом фоне высвечивалось дорогое ее глазам имя «Вениамин», сердце ее тяжело ухало где-то в горле…

Она открыла телефон и, услышав знакомое и нежное «Саша», замерла, и слезы сами покатились из глаз. Как если бы она точно знала, что этот звонок не простой, что это – его возвращение к ней, желание вымолить прощение, покаяться.

– Да, Веня, это я. Что-нибудь случилось? – Она наполнила голос нежностью, как клубничным сиропом.

– Ты хотела меня видеть… – услышала она и удивленно посмотрела на стену, словно на ней выступила испарина в форме Вениамина.

Ну да, она хотела его видеть, но только он-то как мог об этом узнать? Телепатия?

– Я все знаю, – произнес он таинственную фразу, и мгновенно между ними восстановилась та интимная доверительность, какая существовала вплоть до того момента, когда он объявил ей о своем уходе.

Что он знает? Что он может знать? Что она по-прежнему любит его и до этого момента делала все, чтобы его забыть? Что ей не хватило Гарашина для того, чтобы отвлечься от мыслей о Вениамине, и, чтобы по горло погрузиться в новую жизнь, она завела себе еще и грубоватое животное – Ванечку? Или (господи, этого не может быть!!!) он знает, ЧТО она задумала в отношении своего мужа?

– Что ты знаешь? – прошептала она, глотая слезы.

– Знаю, что ты скучаешь…

И вдруг ее осенило. Пусть Вениамин ушел от нее, предал ее, бросил, но его голос… голос выдавал его и говорил о том, что он еще не забыл ее, что он продолжает ее любить, что, возможно, он разочаровался в своей жене и теперь хочет вернуться к ней, к Алекс, нет, к Саше! Вот уж с кем ей никогда не хотелось играть и быть Алекс, так это с Вениамином. С ним она всегда вела себя естественно, она буквально растворялась в нем, и для него она всегда была Сашей, Сашенькой… Алекс появилась, когда Саша почувствовала себя полным ничтожеством, когда комплекс неполноценности развился у нее настолько, что она потерялась совсем. Алекс буквально вытащила ее за волосы из этого крепко пахнущего серой болотца уныния и безразличия.

– Вениамин… У меня к тебе есть одно дело… Очень важное… – проговорила она и прошептала в трубку, оглядываясь: – И интимное…

Она вдруг представила себе, что это Вениамин помогает ей избавиться от Гарашина. Странное дело, но даже после того, как он с ней поступил, она все равно продолжала доверять ему – она хотела верить ему, вновь желала ему довериться. Хотела поручить ему убийство мужа. И тогда он наверняка бросит ее мать и вернется к Саше. Тем более что он, человек, ценящий роскошь и знающий, как распорядиться деньгами, чтобы получить от них максимум удовольствия, никогда не откажется вскарабкаться на новый, более высокий, но мягкий и комфортный, выложенный пачками банкнотов уровень жизни.

Его звонок – разве это не знак ей, к кому следует обратиться за помощью?

Мысли ее взбивали мозги в пену. Предложить ли ему, до смешного алчному, сразу же деньги за убийство или же терпеливо выслушать его требования? У нее почему-то было такое чувство, что он согласится. Она чувствовала это, и от предвкушения огромных перемен в жизни просто опьянела…

– Заинтриговала, – отозвался мягким голосом Вениамин. – Хорошо, я готов тебя выслушать. Где и когда?

«Боже, ему не терпится меня увидеть!»

Возбужденная, она вдруг переменила свой безумный план в отношении Вениамина и решила всю самую черную работу взять на себя. В сущности, что сложного в том, чтобы отравить человека? Она сделает это сама, немедленно, и встретится с Вениамином уже свободная, сладко овдовевшая, переполненная любовью и самыми приятными планами! А Ванечке она все объяснит… А чтобы он не проболтался, она поделится с ним, даст денег на лечение его вечно больной жены. Они расстанутся, довольные друг другом.

Гарашин умрет уже сегодня вечером. Она сделает для этого все возможное. Вениамин, его звонок – это толчок к действию, это знак! Значит, завтра утром Вениамин сможет к ней прийти, не рискуя быть пойманным ее мужем.

– Веня, завтра утром, у меня. – Она страшно нервничала и не смогла это скрыть.

– Хорошо.

Дрожащей рукой она положила телефон на стол и, стискивая пальцами лоб, задумалась – с чего начать? Ей вдруг остро захотелось доказательств неверности мужа, чтобы она завелась, чтобы разозлилась, чтобы в ней не осталось ни капли жалости к этому человеку.

Она вошла в его кабинет на цыпочках, будто бы он мог там находиться. Но нет, его не было и не могло быть, он еще рано утром выехал из дома и направился на работу. И все равно! Он каким-то невероятным образом присутствовал в кабинете: здесь пахло его одеколоном, им самим.

Она открыла ящик его письменного стола – и неожиданно, сразу же, в первую же секунду, увидела то, что хотела увидеть. Конечно, она поняла это не мгновенно, а лишь полистав документ. Это была копия договора купли-продажи квартиры на имя некой Евгении Максимовой, но от имени Гарашина, нотариально заверенная – все как положено.

Он что же, купил кому-то квартиру? Какой-то Евгении? Сука ты, Гарашин, с легкостью подумала она. Сука и есть. Кто-то сверху, видимо, позаботился о том, чтобы именно в этот момент она обнаружила в ящике стола убийственный (в прямом смысле этого слова) компромат на мужа. Руки сами зачесались, сразу захотелось распечатать упаковку крысиного яда. Розовые гранулы с ароматом малины. Кто-то, опять же там, наверху, позаботился о том, чтобы яд так душисто пах!

Но самое большое потрясение, которое она испытала несколькими минутами позже, привело ее к мысли, что все, что она задумала, – единственно верное решение в создавшейся ситуации. Машинально обыскивая карманы одежды Гарашина, она, к своему величайшему удивлению, обнаружила там новую баночку черничного джема! Это был его любимый черничный джем, французский – St.Dalfour Freres, без сахара, узкая с черной крышечкой баночка – ровно 284 грамма. Она знала, что его секретарша ленилась искать для него именно этот джем, покупала любой черничный, что попадался ей на глаза, поэтому Гарашин, очень любивший себя и свои привычки, часто покупал его себе сам. Как и чай, который он тоже любил, и кофе.

Джем, 284 грамма, так и просился стать наполненным этими нежными малиновыми гранулами (предварительно растертыми, разумеется). До 300 граммов.

Алекс взялась за дело: растерла в ступке яд, выложила джем из баночки в миску, размешала его с розовым порошком и снова положила в банку. Аккуратно разровняла ложкой, после чего салфеткой вытерла края банки и плотно закупорила ее.

В это самое время в дверь позвонили. Саша чуть не рухнула на пол – ноги от страха совсем ослабли. Кто бы это мог быть? В любом случае это не Гарашин, а потому она не впустит посетителя в кухню. Это невозможно, поскольку весь стол усыпан розовыми гранулами и комочками грязных салфеток, выпачканных черничным джемом. Но и не открывать тоже нельзя. Уже завтра, когда выяснится, что Гарашин мертв, что его отравили, милиция будет опрашивать всех подряд, и вдруг выяснится, что вдова (пока еще не вдова) не открывала, хотя все знали, что она дома…

«Боже, какая же я стала мнительная!»

Саша подошла к двери, суетливая, нервная, заглянула в глазок и сразу успокоилась. Соседка, Аллочка. Чудесная женщина! Правда, иногда она отнимает у Саши время. Нигде не работает, часто приглашает к себе Сашу на чашку кофе. Хотя что же в этом плохого? Саша и сама нередко звонит в ее дверь, когда ей хочется с кем-то просто поболтать, убить время, угостить куском пирога или кекса.

Просто сейчас не самое подходящее время для чаепития. Или для кофе. Уф…

– Алла, привет! Рада тебя видать! А я сижу и думаю – дай-ка проведаю Аллочку, спрошу, что-то она давно ко мне не заглядывала!

Саше и самой было противно оттого, как фальшиво звучал ее голос. Какая гадость!

Не пригласить маявшуюся от безделья соседку в кухню не получится. Так уж у них повелось – сразу в кухню, за стол, сигаретки, кофеек…

– Кофе? Сигарету? – Саша улыбалась так, что скулы чуть не свело судорогой.

Аллочка даже не обратила внимания на беспорядок на столе и тем более на джем. Саша быстро собрала розовые гранулы в салфетку, потом смоченным водой бумажным полотенцем, сложенным в тысячу раз, принялась судорожно вытирать стол.

– Знаешь, я посмотрела один фильм, он так и называется: «Кофе и сигареты», – говорила, усаживаясь за стол, Аллочка, аккуратная, чистенькая, еще довольно молодая женщина, в серой юбке и теплом сером свитере. Волосы ее были зачесаны назад, открывая гладкий, без единой морщинки, лоб, розоватый узкий нос, тонкие губы. Большие голубые глаза излучали умиротворение. – Так вот, я даже не столько его смотрела, сколько слушала… Готовила себе в кухне, а фильм шел как бы сам по себе. Так вот, лично я поняла этот фильм так. Люди, встречаясь, пьют кофе и курят сигареты. И, собственно, это все. Не о чем говорить. Разве что спрашивать друг друга – не собираешься ли ты бросать курить? Или: раньше в кафе заказывали кофе, скажем, с булочкой или бутербродом, пирожком, а сейчас берут «джентльменский набор» – кофе и сигареты. Возможно, я что-то не поняла, но, с другой стороны, задумалась: может, мне на самом деле бросить курить?

Мне бы твои заботы, усмехнувшись про себя, подумала Алекс. Несколько мгновений она даже завидовала этой спокойной женщине, пока еще не собиравшейся отравить своего мужа. Возможно, когда-нибудь наступит такой момент, когда и она созреет для этого… Алекс бы ей помогла. Да и вообще, женщины должны понимать и помогать друг другу.

«Представляешь, вот этим джемом с крысиным ядом я собираюсь отравить мужа…»

Алекс улыбнулась одними губами, представляя, что она произносит эти слова вслух. Хорошо, что люди не научились еще читать мысли…

– А я то курю, то не курю, в зависимости от настроения.

– Вот! – воскликнула Алла. – Вот именно! Люди, которые встречаются за чашкой кофе, если вспомнить фильм, только и делают, что говорят о сигаретах и всякой ерунде… Мы, люди, словно бы измельчали.

– Ну… не знаю… Нет-нет, я так не думаю.

Алекс уже взяла баночку с джемом в руки, чтобы убрать ее пока что подальше, как вдруг поняла, что когда Гарашин погибнет и выяснится, что его отравили с помощью джема, и когда следователь будет опрашивать свидетелей (в их число, возможно, попадет как раз Аллочка), то она непременно вспомнит и этот джем. Получается, что этот джем уже нельзя использовать в деле! Надо срочно придумывать что-то другое, благо упаковок с крысином ядом под ванной лежит еще три штуки.

– Какая красивая баночка, – улыбаясь, сказала ставшая уже ненавистной соседка. – Кажется, это французский джем? Я покупала такой, из темной вишни… А это с чем?

– Это с черникой. Любимый джем Юры, – произнесла она убитым тоном, понимая всю тщетность своих приготовлений и надежд.

Может, заодно отравить и эту дуру?

– Вкусный?

– На любителя. Мне лично не нравится. Но зато полезный. Очень. Особенно для глаз.

– Надо будет попробовать…

По-хорошему, она должна была бы предложить соседке попробовать джем, но Алекс решила с убийством пока повременить. Усмехнулась собственным мыслям.

– Я не предлагаю его тебе потому, что приготовила его для Юры, чтобы он взял его к себе на работу. Он после обеда всегда пьет чай с этим джемом. В следующий раз, хорошо?

– Да бога ради! Я и не хочу сейчас ничего сладкого. Да, жаль, что у вас нет детей… Вы – такая чудесная пара! Понимаю, что это не мое дело, но все равно… Саша… Вернее, Алекс, у меня есть хороший доктор, который лечит от бесплодия. Не знаю, кто виноват (в физиологическом плане, разумеется) в том, что у вас пока нет деток, но если дело в тебе, то я могу порекомендовать…

– Не стоит. Тем более что я совершенно здорова. Просто у нас, вероятно, какая-то несовместимость. Или же просто не пришло время, и такое бывает.

– Я поняла. Извини. Больше не буду совать нос не в свои дела. Еще раз прости… Просто каждый раз, когда я вхожу сюда, меня охватывает чувство какого-то особенного комфорта и уюта: у вас дома очень красиво и чисто. Кажется, что в этой семье есть все, что только необходимо для счастливой жизни… кроме детей.

А ведь она – клиническая дура, подумала Алекс, мысленно отправляя Аллу на эшафот, под ручку с Гарашиным. Нет, не на эшафот. Поднося им обоим на подносе пару чашек чаю с ядом.

А если бы я действительно переживала по поводу отсутствия детей, что бы я испытывала, слушая весь этот бред? Какая же она нетактичная, циничная и жестокая! А что, если она говорит все это из зависти? Ведь она уже не так молода, как я, и у нее, возможно, не все в порядке с мужем… Хотя у меня ведь тоже – не все в порядке. Вот убью Гарашина, тогда и будет все в полном порядке…

Надо было ее как-то выпроводить, но очень вежливо. Однако быстро это не получится, ведь еще и кофе не готов, да и выкурена лишь половина сигареты…

– Ой, а что это за гранулы такие… розовые, рассыпаны на полу? – спросила Аллочка, попыхивая сигареткой.

17

14 декабря 20.. г.

Марк

С телефоном в руке Марк вышел из спальни Фабиолы. Звонил Локотков.

– Марк, я сделал так, как ты просил: поехал по адресу, где зарегистрированы сестры Захаровы, но в квартире никого не оказалось. Понимаешь, сейчас ночь, мы не стали взламывать дверь, но шуму наделали порядочно… разбудили соседей, – взволнованным голосом тараторил Локотков.

– Лева, у меня такое ощущение, что ты пьян… – Марк старался говорить тихо, но удавалось ему это с трудом. – И вообще, с кем ты?

– Да с Борей Анджаном, я же тебе говорил…

– Я так понимаю, что ты пришел к Борису в лабораторию, вы с ним набрались по самые уши и после этого отправились выполнять мое поручение – искать сестер Захаровых? Он ушел с работы?

– Марк… Да ладно тебе! Я так переживаю за тебя… Сам же сказал, что Татьяна, та самая, что прислала тебе утром письмо с фотографией, убила твоего друга, Семенова! Вот мы и подумали, что надо действовать, пока эта ненормальная не убила кого-нибудь еще…

– Ладно, и ч-что вы узнали? – Марк даже заикаться стал от волнения. – Или вы просто соседей перепугали, и все?

– Одна соседка мучилась бессонницей, она пригласила нас к себе, напоила кофе… Между прочим, она не стала нас отчитывать за то, что мы были в таком виде. Она – женщина с пониманием…

– Лева!!!

– Кира умерла. Три дня тому назад, в больнице. Молодая женщина… Она была сильно больна. По словам соседки, у нее болело все, от зубов до пяток. Когда-то в молодости она выбросилась из окна… Пережила какую-то душевную драму, не выдержала и решила покончить с собой. Но осталась жива, да только вся переломалась, отбила себе все внутренности. У нее оторвалась селезенка… словом, удивительно, как она после столь тяжелой травмы вообще прожила еще несколько лет! После удара у нее в мозгу развилась опухоль… Соседка не знает результатов вскрытия, она же не родственница Захаровым, а просто знакомая.

– Понятно. А соседка ничего не рассказывала про Татьяну?

– Рассказывала. Говорила, что она в свое время была подающей надежды балериной, но потом тоже травмировалась… Вот только она не ногу сломала, как можно было предположить, а что-то с головой у нее случилось. То ли на психической почве, то ли она реальную травму получила. Словом, она больше не танцевала, вела кружок танца во Дворце молодежи, одновременно подрабатывала, убирая квартиры. Красивая, соседка говорит, но какая-то странная. Пока сестра в больнице лежала, она мужиков к себе водила. Несколько раз пыталась покончить с собой. Вроде бы любила она одного мужчину, который не обращал на нее внимания…

Локотков замолчал, а Марк густо покраснел.

– Ладно, я все понял. Надо ее искать. Срочно! И взламывать дверь. Она может быть там… Тем более, ты сам говоришь – она несколько раз пыталась… Понял?

– Но у нее бронированная дверь! Здесь требуется специалист!

– Тебя надо учить, что делать?

– Ладно, Марк. Не кипятись. Все сделаем!

Марк вернулся в кухню мрачный. Больше всего ему не хотелось бы объясняться в присутствии Миры. Но она, судя по всему, уходить никуда не собиралась.

– Марк, знаешь, у меня глаза слипаются, – неожиданно, словно прочтя его мысли, произнесла Мира. – Уложите меня куда-нибудь спать. Да и вообще, вам лучше поговорить вдвоем, я же понимаю…

Мира, ты – золото, мысленно поблагодарил ее Марк.

– Пойдем, Мирочка, я уложу тебя… – Рита, напряженная, бледная, покачиваясь, вышла из кухни с Мирой. Очень быстро вернулась. – Знаешь, Марк, что-то я так устала… Почему мы с тобой так неспокойно живем? Вечно у нас какие-то недоразумения, упреки, подозрения…

– Селедочка… Господи, забыл, когда нормально ел! – Марк жадно набросился на еду. – Ладно, Рита, слушай, как все было. В сущности, история очень простая. Мишка Семенов, будучи студентом, жил, как ты знаешь, один, в собственной квартире. Мы постоянно устраивали в его доме вечеринки, собирались, пили… И вот однажды он пригласил нас к себе, и мы были потрясены тем, как чисто стало в его квартире. И он тогда нам сказал, что поселил у себя одну девушку. Что она влипла в какую-то грязную историю, что за ней охотится чуть ли не мафия… Сейчас объясню. Понимаешь, эта девушка – глухонемая, она работала в группе «щипачей» во Франции…

– Где?! Кем?! – Рита даже выронила из рук вилку.

– Понимаешь, несколько лет тому назад в полицию одного из французских городов, кажется, это был город Лилль, поступило одно анонимное сообщение о том, что довольно длительное время во Франции высаживаются «десанты» глухонемых нелегалов, которые участвуют в незаконном бизнесе мафии из России. Этот аноним, как решили французские правоохранительные органы, скорее всего, был выходцем одной из криминальных группировок стран Северной Африки, с которыми русские не поделили сферу распространения наркотиков… Я, собственно, рассказываю тебе это для того, чтобы ты поняла, насколько серьезна была история, в которую попала молоденькая глухонемая русская девушка, которая по поддельным документам должна была снова отправиться во Францию. Знаешь, она уже там была еще ребенком, занималась тем, что в паре со своей сверстницей ходила по кафе, раскладывала на столах дешевые брелоки и записки, в которых они слезно просили о помощи. Они были своего рода наводчиками для «щипачей», любителей толстых кошельков. Понимаешь? Потом одна супружеская пара, сжалившись над русской девочкой, помогла ей вернуться обратно, в Россию. Но поскольку Кира и ее сестра были сиротами, она, вернувшись домой, снова попала в лапы все тех же людей, которые отправляли ее во Францию, ей снова подготовили документы, но только уже для того, чтобы она работала там, в Лилле, в качестве девушки… проститутки…

Так. Дальше… И тогда она, понимая, что ей как бы уже нечего терять – а на своем веку она насмотрелась на такое, что не приведи господь… Словом, она, проведя ночь с одним из своих хозяев в гостинице, застрелила его, из его же собственного оружия, и сбежала. Пряталась в подвале дома, в котором жил Мишка Семенов. И он, добрая душа, подобрал ее и поселил у себя. Спрятал. К счастью, как потом выяснилось (и я сам, лично, занимался этим вопросом), ее никто не искал, и в убийстве того человека подозревали совершенно других людей. Вот так Кира, эта глухонемая девушка, за плечами у которой осталось сломанное детство и отравленная юность, впервые, быть может, встретилась с нормальным парнем. Понятное дело, она влюбилась в него. Она стала буквально его рабыней. То, что она вела Мишкино хозяйство и содержала его квартиру в идеальной чистоте, это как бы понятно… Но ей хотелось большего. Любви! Мишка же воспринимал ее как инвалида, понимаешь? И ничего не мог с этим поделать. Но, поскольку они прожили в одной квартире около двух лет, а за это время между ними могло произойти все, что угодно…

– Ты хочешь сказать, что они стали любовниками? Но это же так естественно… – Рита внимательно слушала эту интереснейшую и невероятную историю.

– В том-то и дело… Конечно, он сам во всем виноват, но так уж все сложилось. Вот и получилось, что, с одной стороны, она любила его больше жизни и была счастлива, живя с ним под одной крышей, а с другой стороны – он-то ее не любил. У нее была сестра, Татьяна. Чуть старше Киры, балерина. Она, к счастью, не пострадала в этой истории с мафией. Возможно, потому, что жила в интернате при хореографическом училище и мало виделась со своей глухонемой сестрой. Словом, она собиралась стать профессиональной танцовщицей, но потом случилось то, что случилось… Однажды она пришла проведать свою сестру к Мише и увидела там… меня.

– Марк, кажется, я догадалась, что произошло. Она влюбилась в тебя, да? – Рита устало улыбнулась. – Я ее так понимаю…

– Да, все было именно так. Она очень страдала, оттого что я не отвечал на ее чувства. Она буквально преследовала меня, поджидала меня на лестнице, писала письма, записки, присылала свои снимки, даже посылки – со своими пуантами и балетной «пачкой». Когда мы собирались у Миши, она приходила и танцевала для нас. И получилось так, что эти две сестры стали нас с Мишкой… напрягать. Он понимал уже, что ему пора расстаться с Кирой, что их отношения зашли в тупик. Что она играет на его мужских чувствах… У Киры все чаще и чаще случались истерики. Она хотела стать его женой, Мишка же в ту пору был влюблен в другую девушку… Конечно, он в какой-то мере использовал ее. Она же убиралась у него, готовила ему, она делала все то, что делала бы на ее месте его жена. Она даже спала с ним, зная о том, что у него время от времени появляются другие девушки! Она страдала, это было ясно всем. Но и расстаться с ней было тоже делом трудным. Получалось, что он как бы прогонял ее, выбрасывал, словно использованную вещь. На улицу. У сестер была квартира в центре города, оставшаяся им от родителей, но они ее сдавали жильцам (Татьяна к тому времени снимала комнату возле хореографического училища, Кира жила у Мишки), и на эти деньги, по сути, они и жили. Татьяна продолжала преследовать меня…

– Марк, неужели она тебе не нравилась? – перебила его Рита.

– Она была девушкой красивой, но я не хотел быть с ней. Она была балериной, это во-первых, а во-вторых, она была сестрой Киры…

– Она была недостаточно чиста для тебя? – Рита проколола его своим тяжелым взглядом, вспоминая свои собственные похождения. – Так, что ли? Ну же, не молчи!

– Можно сказать и так… Но не только это. Стыдно признаться, но я боялся ее. Она была слишком яркой, экспрессивной, доступной, обнаженной, что ли…

– Она была сильнее тебя, вот в чем дело, – сказала Рита. – Даже я это почувствовала. А еще – в ней, в ее душе, присутствует какая-то бесовщина, она… немного сумасшедшая. Она словно постоянно находится на грани срыва.

– Да, она и в те годы была такой же.

– И что было дальше? Вы так и не стали любовниками?

– Нет. Просто мы с Мишей решили освободиться от этих сестер. Как-то вежливо расстаться – сначала с Кирой и, автоматически, с Татьяной. Он спросил у меня, как ему лучше поступить. И я посоветовал ему поговорить с ней открыто и прямо.

– Постой. Как это – поговорить?! Она же была глухонемой!

– В том-то и дело! Миша не силен был в языке жестов. Мы решили, что лучше всего будет позвать Татьяну и попросить ее все объяснить сестре.

– Вы вдвоем собирались это проделать?

– Нет, конечно. С Кирой должен был объясниться Миша, с помощью Татьяны. Я здесь вроде был совсем ни при чем. Но, поскольку он не представлял себе, как ему с ней себя вести, чтобы не нанести ей травму, чтобы не причинить Кире лишнюю боль, я, как мог, постарался помочь ему в этом. Мы словно бы репетировали, разговаривали вслух. Мы знали, что Кира в кухне, она что-то готовила. Но мы не учли, что она могла быть в доме не одна!

– Как это?

– Пока мы разговаривали с Мишей, в передней и в кухне замигала лампочка – это для Киры было вместо звонка. Значит, кто-то пришел. Это была… Татьяна. Кира ей открыла. И Татьяна, я полагаю, все это услышала… нашу репетицию. Я был многословен, резок, говорил что-то о нелюбви, о бесперспективности отношений Миши и Киры. И зачем-то я вспомнил ее прошлое. Татьяна стояла и слушала, а потом к ней подошла Кира, они приоткрыли дверь, и Кира по моим губам поняла, что я говорю. Она не видела и не слышала Мишу, в отличие от своей сестры (он стоял спиной к ней), которая все-таки слышала и его, и его комментарии к моим резким – повторяю – высказываниям. А я разошелся, вспомнил и Татьяну, сказал, что меня утомила ее навязчивость. Словом, этот разговор был предназначен явно не для их ушей.

– Ну и что? Такое случается. В сущности, вы – каждый – высказали свою позицию. Он же не обещал на ней жениться, да и ты не обязан был становиться любовником Татьяны!

– Правильно. Да только в тот же вечер Кира выбросилась из окна. И разбилась. Но – не насмерть. Она покалечилась… сильно.

– Господи, ужас какой! – покачала головой потрясенная Рита. – И что было потом?

– Миша сильно переживал… Жалел ее. Помогал, чем мог. Татьяна же, к счастью, оставила меня в покое. Но она произнесла однажды такую фразу: «Это все ты, ты, Марк, виноват во всем, это ты научил Мишу. Это из-за тебя Кира теперь инвалид!» Вот такая неприятная история…

– Да, это настоящая трагедия! Для Киры. И что? Почему ты думаешь, что в смерти Миши виновата Татьяна?

– Да потому что мне Лева только что сказал, что Кира умерла. Вот тебе и провоцирующий фактор!

– Бедная девушка. Какая судьба! И ты думаешь, что Татьяна… решила отомстить? Таким образом?

– Уверен, что она именно мстит. Но самое ужасное то, что она не понимает, что творит. И то, что она была в нашем доме, – яркое тому доказательство.

– Постой, Марк… Но она же, ты говоришь, после вашего разрыва, расставания, ссоры, называй, как хочешь, убиралась у тебя в доме!

– Да. Она время от времени убиралась в разных домах.

– Да, да, я понимаю, но и у тебя – тоже? Вы помирились?

– Рита! Пойми: изрядное время прошло, многое забылось… К тому же я знал, что она постоянно нуждается в деньгах.

– Значит, ты на протяжении всего этого времени продолжал как-то помогать ей, думать о ней?

– Рита, у нее на руках была больная сестра, и мы с Мишкой чувствовали себя косвенно виновными в ее болезни.

– Ладно, бог с вами… И чем же она занималась все это время?

– Танцевать она больше не могла. У нее что-то случилось с нервами, да и физически она была не в состоянии… Словом, она была нездорова. Вела танцевальный кружок, подрабатывала, где и кем придется. Правда, я слышал, что у нее был роман с одним очень состоятельным человеком и что он ей вроде бы даже купил дом. Но все это слухи. Я особенно не интересовался ее жизнью. Но когда мы с тобой познакомились, на меня столько навалилось работы, меня практически не было дома, и мне было ужасно стыдно перед тобой за беспорядок в моей квартире. Я позвонил Татьяне и попросил ее прийти и убраться у меня. Она приехала ко мне, взяла ключи… Обычное дело.

– Обычное дело… – пробормотала, нахмурившись, Рита, представляя, как нервная, с яркой внешностью, полуголая балерина моет полы в квартире Марка, а сам он, сидя за письменным столом, старается не смотреть в ее сторону. От этой картинки настроение ее вконец испортилось. Она была уверена, что между ними существовала связь, да только Марк, чтобы не вызвать ее ревности, пытается это скрыть.

У Марка зазвонил телефон. Оба они вздрогнули. Стояла глубокая ночь. В доме было очень тихо, если не считать доносившихся с улицы воющих завываний ветра.

Марк очень уж быстро, словно только и ждал этого звонка, схватил телефон:

– Да, Лева… Вскрыли?

При слове «вскрыли» Рита побледнела. Почему-то ей подумалось о вскрытии трупа…

– …И что? Никого? – Марк облегченно вздохнул. – Уф, ну и напугал же ты меня, Левка! Это даже хорошо, что вы никого не обнаружили. Значит, она не успела совершить очередную глупость. Я имею в виду, не отравилась, не повесилась… Даже сам факт, что ее нет дома, говорит о том, что она не совсем еще лишилась рассудка и, понимая, что ее ищут, скрылась. Хорошо, Лева, иди домой, проспись. Завтра очень много работы. Не забудь, что мы занимаемся убийством Гарашиных!

Марк сказал это и подумал, что Левка-то об этом не забыл, а вот он сам, Марк, так увлекся распутыванием обстоятельств убийства Миши Семенова, что совершенно отошел от дела Гарашиных.

– Марк, – подала голос Рита. – Но если ее нет дома, то она может быть где угодно… даже рядом с нами! Даже в Пристанном! Как ты думаешь, зачем она приходила сюда, в наш дом?

– Посмотреть на тебя, Рита. Уверен, что она следила за моей жизнью, знала, что я женат на известной женщине, художнице, что у нас есть дочь. Конечно, она подготовилась к вашей встрече! Она хотела, как мне думается, подогреть свою злобу, подпитать свою ненависть ко мне, чтобы поднабраться сил для дальнейшей мести. Возможно, она явилась сюда для того, чтобы расправиться со мной, как сделала это с Мишей. Но, познакомившись с тобой, она либо передумала, либо отправилась на поиски… меня.

– Ее надо найти. Срочно! Мне страшно, Марк…

Он обнял ее, поцеловал.

– И мне страшно. За вас… Ладно, Рита, пойдем спать. Скоро утро. У меня завтра, вернее, уже сегодня очень много дел.

– Подожди… А звонок? Она же звонила тебе! – вдруг вспомнила Рита. – Я сама видела! Она звонила с моего телефона! И вы разговаривали с ней целых пять минут!

Марк задумался, не отрывая взгляда от Риты. Потом он спокойно ответил:

– А я подумал, что это ты… Что это ты звонишь – и молчишь.

Говоря это, Марк краснел на глазах.

18

12 декабря

Алекс

– Ой, а что это за гранулы такие… розовые, рассыпаны на полу?

Зазвонил телефон, Алекс, придерживая его возле уха, свободной рукой принялась собирать валявшиеся на полу гранулы крысиного яда.

– Да, слушаю… – Звонил Ванечка, но в присутствии соседки она старалась разговаривать с ним холодно, почти официально.

– Это я, ты что, не узнала меня? – Голос Ивана звучал приглушенно, словно он находился на другой планете или же разговаривал, уткнувшись в шарф. – А… Понятно. Не можешь говорить?

Аллочка вдруг засобиралась.

– Извини, мне пора… Забыла, что у меня есть одно важное дело. – И она, наконец-то освободив Алекс от своего присутствия, побежала к двери. Саша с тщательно скрытым облегчением закрыла за ней дверь. Вернулась – к Ваниному голосу.

– Привет, у меня соседка была. Только что ушла. Дура! Так на нервы действует…

– Послушай, у меня проблемы. Большие… срочно надо где-то брать деньги на курс лечения. Понимаешь, у нее появился шанс…

Он снова про свою благоверную! Вот ведь, несчастная, всех замучила.

– Я поняла… – Алекс медлила с ответом. В какой-нибудь задушевной мелодраме богатая любовница предложила бы своему любовнику деньги на лечение больной жены. Но это – в кино. В жизни же ему придется их отработать… В самом деле, зачем тревожить Венечку, если можно воспользоваться Иваном?

– Я готов помочь тебе. Прямо сейчас…

– Ваня! – воскликнула она, имея в виду, что он произносит такие слова по телефону. Мало ли что?..

– Я уже вышел из дома и направляюсь… к нему. Я все придумал! У меня нет иного выхода. А ты приготовь деньги. Конечно, я тебе полностью доверяю, но мне они понадобятся завтра утром. Встретимся у Вадима.

– Хорошо, я схожу в банк… – И она, мысленно представив себе, что вся черная работа будет проделана в самое ближайшее время и она, Алекс, уже очень скоро станет вдовой, забыла об осторожности. Она вообще обо всем забыла, кроме того, о чем шла речь. – Тебе сколько нужно?

Он назвал сумму.

– Вань, может, тебе помочь? – Она имела в виду готовый к употреблению джем, до предела набитый растертыми в порошок розовыми гранулами.

– Нет, я все придумал сам.

– Ты справишься? Но как ты войдешь к нему?

– Как посетитель.

– Ты мне позвонишь потом, когда все будет сделано?

– Конечно.

Он отключил телефон, а она замерла, уставившись в одну точку. Все хорошо, да только мысли о его жене отравляли ее жизнь куда больше, чем крысиный яд. Неужели он продолжает ее любить? Ее, такую больную, пахнущую лекарствами и немытым телом… Она почему-то была уверена, что тяжелобольные люди не могут пахнуть чистотой.

Минут десять она сидела в нерешительности, не представляя себе, чем занять себя до тех пор, пока ей не позвонит Ванечка и не сообщит, что дело сделано. Не хотелось ничего. Абсолютно. Разве что своими глазами убедиться в том, что Гарашин мертв. И одного звонка Ванечки будет недостаточно – во-первых, для того, чтобы отдать ему деньги, во-вторых, чтобы встретиться завтра утром с Венечкой…

И вдруг она поняла, что увидеться с ним она не сможет. Ведь если обнаружат труп Гарашина, то непременно сообщат ей, возможно даже, приедут к ней домой. С другой стороны, она же может и не открывать, пока у нее в гостях Вениамин. И телефон стоит отключить. Откуда она знает, что ее мужа убили, она живет так, как живет…

Она вся измаялась, представляя себе, что ее ждет завтра. Или уже сегодня?

Надо было срочно расслабиться. Алекс плеснула себе виски. А Саша выпила пятьдесят граммов водки. «Мамадорогаястрашнотокак!»

Посмотрела на часы – рабочий день в разгаре. И как это ему, Ванечке, удастся в такое время зайти в кабинет к Гарашину и убить его? Он его застрелит? Зарежет? Что, что он придумал? Яд? Но это трудно для исполнения, если не знаешь, что Гарашин ест или пьет… Может, он его удушит?

Она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как позвонил Ваня. Целая вечность, как говорится в таких случаях.

Алекс быстро, машинально оделась и вышла из дома. Курила всю дорогу, не сводя взгляда с дороги. Машину вела тихо, понимая, что рискует, ведь она выпила и села за руль. Жевала зерна кофе, грызла лимонную корочку. Может, пронесет, и ее не остановят? А если остановят, то лишат прав, и надолго. Но это ничего… Она, с ее-то деньгами, не останется без водителя.

Подъехала к зданию офиса, хлопнула дверцей машины и, чувствуя, как подкашиваются ноги, вошла. В горле пересохло, хотелось воды. А еще лучше – водки. Поднимаясь по лестнице в приемную, она мысленно уже выпроводила секретаршу вон. Она просто попросит воды, и, конечно, Лена сразу выйдет из приемной, а Алекс войдет. Подойдет к Гарашину и поставит перед ним баночку с черничным джемом. Это – если он еще жив. Скажет: вот, мол, дорогой, проезжала мимо, решила завезти тебе джем… Он ничего не заподозрит. У него ума не хватит. Вот же мерзавец, купил любовнице квартиру… Гад!!! У дверей приемной она остановилась, достала из кармана шубы баночку с черничным джемом и тщательно протерла ее носовым платком; надела перчатки и осторожно, ослабевшей рукой открыла дверь…

…Она пришла в себя уже дома, спустя почти два часа. Ее всю колотило. Все кончено. Теперь она свободна. Значит, так. Надо все распланировать и ничего не забыть. Итак! Завтра она встанет рано, зайдет в банк, снимет сорок пять тысяч рублей, вернется домой и подождет Вениамина.

Или нет… Она не сразу пойдет в банк. Ведь она должна будет вести себя, как всегда. То есть утром она приберется в квартире, застелет постель, приготовит завтрак или обед (все должно выглядеть естественно – на тот случай, если к ней все же нагрянет милиция или кто-то из прокуратуры, бррр…), приведет себя в порядок – и только потом пойдет в банк.

Господи, как она проведет эту ночь одна, зная, что Гарашин мертв? Может, стоит позвать Ванечку или Венечку? Господи, ну и имена у ее любовников! Хотя Вениамин пока еще не ее любовник. Он – муж ее матери. Черт, почти отчим. Ужас!

Нет, Ванечке она звонить не будет. Не надо его тревожить… Стоп! Ванечка! Надо же передать ему деньги, расплатиться за убийство Гарашина! Значит, сразу после посещения банка ей надо встретиться с ним. По-хорошему, следует позвонить ему, чтобы договориться о встрече. Но она не могла. Чего-то боялась. Да и зачем звонить, когда и так все ясно: он же сам сказал, что встретиться они должны завтра, в квартире у Вадима. Больше ведь негде! Мало ли что может случиться, вдруг Вениамин придет раньше времени и застанет здесь Ванечку… Нет-нет, никакого риска! У Вадима так у Вадима.

Значит, она – с деньгами – приедет туда, на квартиру Вадима, утром и уже оттуда, если Ванечка задержится, позвонит ему. Раньше она ему звонить не станет. Все-таки он убил человека, у него стресс… (Я боюсь ему звонить, это факт.)

Они встретятся, она передаст ему деньги, после чего скажет, что ей срочно нужно ехать домой. Он поймет. А дома ее будет ждать Вениамин.

Стоп! Может, отменить свидание? Разве ей будет до любви, когда у нее убили мужа? Но она-то вроде бы об этом ничего не знает…

Она закурила, вспоминая Гарашина. Потом еще выпила. Она уже и не знала, кто она теперь – Алекс или Саша. Скорее всего – наверное – все же Алекс. Саша никогда не решилась бы на такое. Саша бы сейчас варила щи и старалась гнать прочь от себя мысль, что жизнь ее проходит мимо, словно красивая, благоухающая дорогими духами ухоженная дама с веером…

От мыслей о смерти Гарашина ее бросало то в жар, то в холод. В жар, когда она радовалась своей свободе, в холод же – когда ей становилось страшно, что ее причастность к смерти мужа выплывет наружу.

Ночь прошла в тревоге и страхах. То ей казалось, что Гарашин посапывает и похрапывает рядом с ней, на соседней подушке. То ей казалось, будто звонят в дверь. Она просыпалась, садилась на постели и смотрела на дверь, ожидая повторения звонка. Но больше не звонили. Должно быть, ей это снилось. Темнота пугала, делала ее уязвимой, и, что самое неприятное, ей временами становилось жаль Гарашина. Она представляла, как он лежит на холодном полу, мертвый, незаслуженно убитый. Ведь за измену не всегда убивают. Может, можно было с ним договориться? Но разве отпустила бы она его жить с любовницей? Развязала бы ему руки? Да никогда! Вот в чем вопрос. Значит, она должна была развязать руки себе. А поскольку она – единственная наследница, то и все имущество и деньги Гарашина достанутся ей.

Стоп. Единственная наследница!

Саша встала с постели, накинула поверх пижамы халат, пошла в кухню, выпила воды, открыла пачку сигарет, закурила. Нет, она была уже не Саша, а Алекс. И Алекс вдруг поняла, что поскольку она – единственная наследница Гарашина, и он убит, и это непременно покажет экспертиза, то и подозревать в первую очередь будут ее.

Спрашивается, зачем она потащилась в офис? Почему ей не сиделось дома? Хотя… Может, это даже хорошо, что она повела себя как настоящая идиотка. Разве умный убийца стал бы себя так неосмотрительно вести?

Голова шла кругом… Сна не было. А утром ей предстояло много дел. Два свидания. Визит в банк. Встречи с представителями закона. Ей необходимо хорошо выглядеть, у нее должны быть силы, чтобы пережить завтрашний день. Саша механически достала из морозилки курицу – размораживаться. Ведь завтра ей предстоял как бы обычный день… Как бы.

Утром она чувствовала себя совершенно опустошенной, неуверенной, к тому же ее подташнивало. Трясущимися руками она надела новое белье, помня о том, что ей предстоит свидание с Вениамином, узкую шерстяную юбку, тонкий красный свитер. Хотелось надеть все черное, в соответствии с ее настроением, но она побоялась тем самым себя выдать. Надо было позавтракать, и она с трудом заставила себя съесть бутерброд с сыром и выпить чашку черного кофе.

Банк открывался в восемь утра. Но спешить она тоже не имела права. Надо вести себя так, как она вела себя до смерти Гарашина. То есть прибраться в квартире, приготовить какую-нибудь еду. Она вспомнила про курицу.

Надела фартук, вымыла куриную тушку, уложила ее в контейнер, пересыпала солью, красным перцем, разрезала на две части лимон и выдавила сок, положила поверх курицы холодные лимонные корки и неестественно зеленую в этот сумрачный декабрьский день веточку дикой мяты. Вымыла руки. Затем достала миску, насыпала муку, замесила тесто, прикрыла его полотенцем.

Открыла шкаф, достала и выложила на кровать пухлую пачку пересушенных на радиаторе кухонных полотенец и принялась сбрызгивать их водой, как если бы на самом деле собиралась в самом скором времени их гладить. То есть вела себя крайне неестественно для убийцы.

Посмотрела на часы. Прошло всего-то полчаса! Все равно оставаться дома она не могла. Собралась и пошла в банк. И вспомнила вдруг, что предварительно не заказала деньги. А что, если такой суммы там не окажется? Что тогда? В сущности, ничего страшного, она попытается эти деньги у кого-нибудь занять… Но у кого? Ведь те, к кому она могла бы обратиться, очень удивятся, что она не может элементарно попросить денег у Гарашина! И то правда.

Ей повезло. За несколько минут до ее появления в банке какой-то клиент пришел с целой пачкой наличных денег. И знакомая девушка-кассир спокойно выдала Алекс сорок пять тысяч рублей. Все прошло как по нотам.

Алекс вышла из банка. Лицо ее горело. Снежный ветер приятно холодил щеки. Над городом нависли тяжелые лиловые тучи.

Какой ужасный сегодня день! Вот бы его пережить и проснуться назавтра новым человеком. Свободным и веселым.

Веселым… Ха-ха-ха!.. У нее начиналась истерика.

В машине она выкурила сигарету и поехала в сторону городского музея – там находилась квартира Вадима, где она предполагала встретиться с Ванечкой. Она так ему и не позвонила. Правильно ли она поступила? Конечно, правильно, если это вообще предусмотрительно – позаботиться о себе, в том случае, если вскроется, что убийца Гарашина – именно он, Ванечка. Мало ли что он начнет говорить! И тогда она скажет, что ничего не знала, что он сам, по своей инициативе, убил ее мужа. Из ревности. Из желания впоследствии, когда Саша овдовеет, попользоваться ее деньгами. Тем более что у него был мотив – ему срочно требовались деньги на лечение жены. Мотив ли? Нет, конечно, это не мотив. Мотив был только у нее, у Саши, поскольку она наследует все нажитое ее мужем. Как поведет себя Ванечка? Скажет, что это она, Саша, убила мужа? Или заказала его?

Мысли путались. Ее сильно тошнило. Еще немного, и ее вывернет наизнанку. Господи, только бы пережить весь этот кошмар, весь этот ад!

19

16 декабря 20.. г.

Рита

Рита проводила маму с Фабиолой на вокзал.

– Поезжайте: погуляете по Питеру, покушаете знаменитых питерских пирожных и печений, накупите ломоносовского фарфора, побродите по музеям, не забудьте про музей шоколада, навестите знакомых и отоспитесь в гостинице. Марк забронировал вам двухместный номер в «Достоевском», это хорошая гостиница, я сама там останавливалась много раз. Прямо в самом центре, в старой части Петербурга. Мама, мы же были там с тобой два года тому назад!

Это Марк решил отправить Ритину маму с их дочкой подальше от дома, в Питер, чтобы не рисковать, не выставлять их мишенью для сумасшедшей Татьяны Захаровой.

– Пока не найдем ее, надо быть предельно осторожными, – твердил Марк, буквально не находя себе места из-за дела об убийстве Миши Семенова. К тому же он работал и в другом направлении – искал убийц супругов Гарашиных.

– Расскажи, расскажи мне все, что ты знаешь об этих убийствах, и я тоже займусь этим делом, – сказала Рита Марку. – Как ты понимаешь, мне сейчас не до моих картин. Я вся на нервах, к тому же я ощущаю в душе прилив сил, пусть и не совсем здоровых. Марк, пожалуйста, не пренебрегай моей помощью и советами! Ты же знаешь, как мне иногда везет со свидетелями, как я умею их разговорить.

– Рита, у меня голова идет кругом: убийства сложные, они были совершены разными людьми, и очень странные улики… Словом, здесь надо работать, работать и работать!

– А я что говорю? Я и предлагаю тебе помощь в твоей работе! И вообще, Марк, сколько раз мы с тобой уже говорили на эту тему. Почему ты не доверяешь мне? Почему ты считаешь, что я способна только мешать тебе?

Этот разговор происходил за завтраком, Марк ушел в прокуратуру один, но уже в одиннадцать Рита вошла в его кабинет с твердой решимостью – принять участие в расследовании убийств супругов Гарашиных.

– Рита, немедленно выйди! – зашипел на нее взвинченный до предела Марк. Он сидел за столом, заваленным исписанными листами бумаги и растрепанными блокнотами, осознавая, что за несколько дней работы они с Левой не продвинулись ни на один шаг к раскрытию убийств.

– Во-первых, я не выйду, а во-вторых, прекрати на меня шипеть! Лучше успокойся, возьми себя в руки и давай выкладывай все по порядку. И, конечно, твои версии…

– Рита, да это гиблое дело! Два висяка. Очень сложные, запутанные случаи. Тебе-то все это зачем?

– Чтобы заняться чем-нибудь и постараться не думать о том, что меня в любую минуту могут убить, причем просто так, только лишь за то, чтобы причинить боль тебе. За то, что ты посоветовал своему другу расстаться с глухонемой девушкой.

– Тогда сиди дома и никому не открывай дверь, а не расхаживай по городу с умным видом, словно ты на самом деле способна распутать эти два убийства!

– Марк, да что с тобой? Ты никогда прежде не позволял себе так разговаривать со мной! – На глазах у Риты выступили слезы.

– Рита, дорогая, извини… Я и сам не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, за что мне браться – искать ли Захарову или же заниматься убийством Гарашина.

– Гарашиных, – поправила его Рита. – Давай выкладывай все, что тебе известно. И покажи мне результаты экспертиз. Я же вижу – вон, у тебя на столе целая пачка бумаг.

– Хорошо. Слушай. Итак! Начну с самого начала. Сначала в милицию позвонила соседка Гарашиных и сообщила о том, что она обнаружила в квартире Гарашиных труп Александры Гарашиной, молодой еще женщины, двадцати пяти лет, замужней, домохозяйки. Экспертиза показала, что она была отравлена чаем с шиповником, куда добавили атропин. Отпечатки пальцев на термосе с чаем принадлежат ее мужу, Юрию Гарашину, и самой Александре. Что же касается других отпечатков в квартире – на посуде, мебели, дверных ручках и прочих предметах в квартире, – то их довольно много, и принадлежат они соседке, Алле Спиридоновой, Юрию Гарашину, а также мужу ее матери, Вениамину Зимину, в свое время возлюбленному Саши!

– Вот это история! Можно себе только представить, что испытала эта девушка, когда ее парень женился на ее матери. Марк, чего только не случается в жизни!

– Мне Локотков рассказывал, что случилось с этой женщиной, ее матерью, Валентиной Суровцевой, когда она узнала о смерти Александры. Он говорит, что она так кричала, так кричала… Говорила, что это она во всем виновата, что она сломала дочери жизнь…

– А этот… Вениамин? Когда он в последний раз видел Александру?

– Он с самого начала начал лгать. Сказал, что не помнит, когда ее видел, что вообще как бы не встречался с ней, поскольку его жена, Суровцева, продолжала все эти годы ревновать его к своей дочери…

– И что?

– Да то, что лгал он с самого начала. Мы проверили. Они встречались и перезванивались. В ее сумочке нашли его визитку, а в ее сумке – простыню, правда, очень странную.

– Марк, какую еще простыню?! Ничего не понимаю!

– Ты не понимаешь потому, что не изменяешь мне и не таскаешься со своей постелью по чужим квартирам, по любовникам…

– А… Поняла. И что же в этой простыне странного?

– Смотри сама.

Марк подошел к сейфу, открыл его, достал прозрачный пакет и извлек из него простынку, не очень-то чистую на вид.

– Марк, ты был дома у Гарашиных? – Рита внимательно рассматривала простыню.

– Был. Я уже понял твой вопрос. В доме у них все очень аккуратно и чисто, Гарашина была отменной хозяйкой. Я и шкафы открывал – там все простынки белейшие, чистейшие, стопкой сложены на полке… Но почему у нее в сумке оказалась эта простыня – ума не приложу. Как можно вообще носить на свидания такую простыню?!

С этими словами Марк развернул далеко не белую, а какую-то серовато-кремовую простыню (в бурых застиранных пятнах), в центре которой оказалась огромная аккуратная заплата.

– Марк, я ничего не понимаю. Эта заплата, жуткие пятна… Похоже за застиранную кровь! Я не понимаю, как можно такую простыню брать с собой на свидания? – повторила она слова мужа, почти слово в слово.

– Вот об этом-то я и хотел тебя расспросить. Рита, постарайся абстрагироваться и представить себе, что это ты – замужняя женщина, домохозяйка, и у тебя есть любовник, с которым ты встречаешься, скорее всего, на чужой квартире…

– Откуда ты знаешь, где она встречалась со своим любовником и кто ее любовник?

– И любовника мы нашли!

– И кто же он?

– Совершенно обыкновенный парень, ничего особенного из себя не представляющий. Но о нем – позже. Ты абстрагировалась? Представила себе, что идешь на свидание в не очень-то чистую квартиру, где брезгуешь лежать на чужих простынях…

– Поняла-поняла. Ну, что я могу сказать? Конечно, я взяла бы свою самую лучшую итальянскую простыню с вышивкой… И, конечно же, чистую и отутюженную.

– Вот! И я о том же! Вот и напрашиваются два вывода. Первый – что она сунула в сумку первую попавшуюся простыню: может, торопилась или взяла сослепу. Второе – эта простыня нужна была ей вовсе не для любовных целей!

– Марк, а для каких?

– Вот об этом-то я и думаю сегодня целое утро. И ничего не могу придумать.

– Хорошо, я тоже подумаю, а ты мне расскажи о ее любовнике.

– Говорю же: простой парень, Иван Муравьев, двадцати восьми лет, перебивается случайными заработками, но в основном работает в жилконторе – и электриком, и слесарем. У него жена тяжело больна, и он в вечном поиске денег.

– Гарашина ведь тоже убили, и убийца не найден, так?

– Рита!

– Это я к тому, что, анализируя факты, надо стремиться работать одновременно в двух направлениях – искать мотивы сразу для двух этих убийств! Так вот, если этому Муравьеву постоянно нужны были деньги и если Гарашина испытывала к нему страстную любовь, то она могла с ним договориться, и они убили Гарашина с целью получения наследства! Ведь в случае, если бы Саша осталась жива, она унаследовала бы все имущество мужа… Ты говорил, что он был небедный человек?

– Да, у него были мебельные фабрики, магазины, он делал копии итальянской мебели, причем недурные копии, и выдавал свою продукцию за настоящую фирменную мебель. Он был состоятельным человеком, преуспевающим бизнесменом, так что вдове досталось бы немало.

– Если бы она договорилась со своим любовником, чтобы он помог ей убить Гарашина, то после его смерти наверняка поделилась бы с ним.

– Да, я тоже об этом думал. Тем более что она в день смерти сняла со счета сорок пять тысяч рублей.

– Это не очень-то большая сумма, чтобы расплатиться с любовником за убийство мужа, – заметила Рита.

– Может, для тебя, для человека, привыкшего к другим деньгам, это и небольшая сумма, а для простого работяги Муравьева это целое состояние.

– Вообще-то это мог быть просто аванс. Словом, необходимость срочно раздобыть деньги на лечение жены могла стать мотивом для Муравьева и Гарашиной. Могла бы, если бы не смерть самой Александры Гарашиной.

– Но у Гарашина тоже была любовница. Совсем юная девушка – Евгения Максимова, которой он незадолго до смерти купил квартиру в элитном доме рядом с парком… Квартира стоит безумных денег!

– Он оформил квартиру на нее?

– Да, в том-то и дело.

– Значит, он любил эту девушку и, вполне вероятно, собирался разводиться с Александрой и жениться на Евгении. И жена ему явно мешала. Не думаю, что Саша так легко рассталась бы с ним, если, конечно, не поторговалась бы хорошенько и не получила бы хорошие отступные.

– Вот и разбежались бы, договорились бы, устроили все миром…

– А что говорят их друзья, знакомые, сослуживцы?

– Все в один голос утверждают, что они были хорошей парой. За исключением, пожалуй, секретарши Гарашина. Знаешь же, что от жены скрыть можно многое, а вот от секретарши, на глазах у которой ты проводишь все свое рабочее время, это не так-то просто. Так что Локоткову удалось разговорить эту девушку, и это она рассказала о существовании на белом свете любовницы своего начальника. Понятное дело, что язык у секретарши развязался, только когда она узнала, что погибли оба Гарашина – муж и жена. А так, думаю, Лена держала бы язык за зубами. О самом Гарашине она отзывалась очень тепло, жалела его, но считала почему-то, что его отравила жена.

– Вот мы и подошли к самому главному! Как были отравлены супруги Гарашины? Чем, каким образом? Когда?

– Тринадцатого декабря, приблизительно в 10.30, Саша выпила чай с шиповником из термоса. В чае был растворен атропин. Экспертиза показала, что чай заварили сутки тому назад. А ее муж был отравлен двенадцатого декабря, между 16 и 17 часами. Крысиный яд был в черничном джеме, который, по словам секретарши, так любил ее шеф. Он всегда, когда пил чай, либо намазывал джем на печенье, либо просто ел его ложкой.

– Вы выяснили, кто купил этот джем?

– Секретарша сказала, что она покупала джем, и чай, и сахар, ее попросил об этом сам Гарашин, как раз тогда, когда в его кабинете находилась его жена, Александра. Девушка подумала еще, что он отправил ее в магазин нарочно, чтобы она, возможно, не присутствовала при семейной сцене… Так ей, во всяком случае, показалось. Про джем здесь вообще все интересно. Дело в том, что Гарашин вообще не притрагивался к тому джему, который купила секретарша! Он любил какой-то особенный, французский черничный джем, в узких высоких баночках…

– Я знаю такой. Мама любит такой джем, только из черной черешни. И что?

– Да то, что во время осмотра комнаты отдыха Гарашина, где Локотков и обнаружил его труп, нашлась и баночка с французским джемом. Вероятно, когда Гарашину стало плохо, он смахнул ее со стола, и она закатилась под диван.

– А где же была в это время секретарша?

– Она была записана к зубному врачу. Мы это проверили. Это был не первый ее визит, у нее действительно открылась пломба, и в предыдущий визит ей положили лекарство. Словом, похоже, что она не лжет.

– Что же получается? Двенадцатого декабря утром Саша заваривает чай с шиповником и провожает мужа на работу. Какие между ними отношения – никому неизвестно. Неизвестно также и то, что случилось после того, как он ушел. Возможно, она нашла документ, подтверждающий покупку квартиры для любовницы, или что-то еще, что вывело ее из себя. Причем я не думаю, что это были презервативы… – Тут Рита покраснела, вспомнив свою недавнюю истерику по поводу подброшенных Марку презервативов. – Это мелочь по сравнению с такой серьезной покупкой. Словом, она заявляется к нему после обеда, скорее всего, устраивает скандал, Гарашин чувствует себя неловко перед секретаршей и просит ее пойти в магазин. В это время Саша незаметно ставит баночку с джемом…

– Куда она ее ставит? Она не может поставить ее на стол знаешь почему? Вот представь себе. Она кричит на него, ругается, упрекает мужа в измене, говорит, что никогда не даст ему развода, и вдруг после всего этого достает его любимый джем и ставит перед ним – вот, дорогой, пожалуйста… Этого быть не может, – заявил Марк.

– А кто решил, что они ругались? Это же только наши предположения, – возразила Рита.

– Но зачем-то Гарашину понадобилось удалить из офиса секретаршу… Не любовью же они там занимались?

Рита пожала плечами.

Марк посмотрел на нее и задумался.

– Локотков сказал, что, как только она пришла, так сразу же попросила секретаршу принести воды…

– То есть удалила ее из приемной, так?

– Да.

– Получается, что, когда она туда входила, ей требовалось, чтобы секретарши не было в приемной, и когда выходила – тоже.

– Мы с Локотковым думали, что Саша выпроводила таким образом секретаршу для того, чтобы подложить куда-нибудь яд – в чай или куда-нибудь еще…

– Ну-ну?

– Но джема в приемной не было, это точно. Секретарша пошла за ним уже позже. Кстати говоря, тот джем, что купила она (мы проверили чек, сверили дату, время), так и остался нетронутым, я тебе сказал об этом.

– Значит, Саша, как я уже и говорила, пришла в приемную со своим, уже отравленным джемом. Чтобы не травить мужа дома, чтобы не связываться с трупом, она решила отравить его на работе. Скажи, Марк, неужели она дура, чтобы на глазах у секретарши заявиться к мужу и отравить его? Она не понимала, что последует за этим? Марк, у меня есть одна идея! Пожалуйста, дай мне ключи от квартиры Гарашиных! Я должна кое-что сделать, непременно.

– Поехали, – Марк решительно встал. – Я догадываюсь, что ты задумала.

20

13 декабря 20.. г.

Алекс

Дрожащими руками она пыталась открыть дверь квартиры, пока не почувствовала, как та поддается сама. Перед ней стоял Ванечка. Бледный, с запавшими глазами.

– Привет, – произнес он и закашлялся. Видно, от нервов у него пересохло в горле.

– Привет, милый, – Алекс храбро шагнула ему навстречу.

Но запах грязной, прокуренной квартиры вызвал у нее новый приступ тошноты, и Алекс едва успела добежать до туалета, как ее вырвало. Она опиралась о грязный унитаз, и ее рвало до тех пор, пока из женщины не пошла желчная горечь.

Долго мылась под душем, полоскала рот и не представляла себе, как выйдет после этого к Ванечке.

Отражение в зеркале испугало ее. Припухшие веки, покрытые сетью красных точек – следы лопнувших сосудов.

– Ты в порядке? – услышала она испуганный голос за дверью.

– Сейчас выйду… Это нервы.

– Я понимаю… – услышала она слабый голос Ванечки и вышла.

Он смотрел на нее как-то странно.

– Ты как? – спросила она по-матерински нежно, забыв почему-то о том, как она сейчас выйдет в таком виде. – А? Я привезла деньги.

– Деньги? Но я ничего не делал…

– Как это не делал?

– Так.

– Но ты же был там?

– Был. Но в приемной уже никого не было, и секретарша не могла видеть меня. Больше в приемную никто не входил. Я прошел прямо к нему, я был полон решимости, у меня в руках была проволока, я собирался удушить его… Вообще-то я тогда словно сошел с ума… В кабинете его не было. Тогда я прошел в его комнату отдыха, знаешь… Открыл дверь (я был в перчатках) и увидел… его.

– Ну… и?

– Он уже не дышал. Я выбежал оттуда… Представляешь, кто-то сделал это вместо меня! Ты пойми, я мог бы обмануть тебя, сказать, что это я убил Гарашина, и взять причитающийся мне, так сказать, гонорар. Но это не моя работа. И я не могу взять деньги. Просто не имею права!

– Но кто же тогда?!

– Я подумал, что это ты… сначала, но теперь я вижу, что ошибся… Это же не ты? Ты была там?

– Была… – пробормотала она растерянно. – Но и я застала там такую же картину… Подумала, что это ты… что ты все сделал так, как мы с тобой договорились…

Она вдруг испытала чувство гадливости ко всему, что происходило прежде в этих стенах, и удивилась собственной неразборчивости и дурному вкусу. Ей показалось, что Ванечка – настоящий урод, с грязными сальными волосами, бегающими глазками и мокрыми губами. Господи, подумалось ей, что же страх делает с людьми! И с отчаянием поняла, что и она сейчас выглядит не самым лучшим образом и что, вероятно, Ванечка, глядя на нее, на созревшую преступницу, на ее красное от рвоты лицо и мокрые волосы, испытывает далеко не самые светлые чувства. Кроме того, он в душе винит ее в том, что это из-за нее ему пришлось побывать в офисе и увидеть мертвого Гарашина.

– Послушай… Саша… – В глазах его она прочла испуг, даже ужас. – А это случаем не было подставой с твоей стороны? Ты его убила, а потом сделала так, чтобы я появился там?

– Я прощаю тебя, – одними губами улыбнулась Саша, – прощаю за эти слова, потому что понимаю, что с тобой сейчас происходит. Но вспомни хорошенько, как все начиналось? Ты же сам позвонил мне и сказал, что ты готов, что можешь сделать то, о чем мы с тобой говорили, мечтали… Ну? Вспомнил?

Она разговаривала с ним уже как с маленьким или только что сошедшим с ума.

– Да, я вспомнил… – проговорил он неуверенно.

И с этим трусом мне было так хорошо в постели?!

– Прости меня, Саша, очень тебя прошу, прости! У меня сейчас так скверно на душе… Как же это хорошо, что это сделал не я! И не ты. Ведь это не ты?

– Нет. Успокойся. Мы с тобой ни при чем. Понимаешь? Ни ты, ни я этого не совершили!

– Ты еще кому-нибудь… предлагала?

– Нет. Никому! Ванечка, иди домой и успокойся. Гарашина больше нет. Я постараюсь как-нибудь пережить эти страшные дни, меня же будут таскать в прокуратуру… Думаю, что никто и никогда не видел нас вместе, поэтому на тебя уж точно никто не подумает. Что же касается меня, то мне придется постоять за себя. Ведь я для них – главная подозреваемая, понимаешь? У меня есть мотив… Господи, Ванечка, как же холодно…

Их словно бросило друг к другу, они нервно, судорожно обнялись, Ванечка поцеловал ее и крепко обнял. Как перед долгим расставанием, подумалось ей.

– Пойдем, – он увлек ее за собой в спальню.

– Может, не надо?

Но он ведь был здесь, в этой ужасной квартире, и, вероятно, сработал инстинкт: ему захотелось повторить все то, что он испытывал, находясь здесь прежде. Никогда своего не упустит…

– Все, Ваня, нам пора, – говорила она позже, поглаживая его по плечу. – И постарайся ни о чем не думать. Да, кстати, возьми деньги. Теперь у меня их будет много.

– Нет, не могу. Может, потом, но только не сейчас. – Он в который уже раз поцеловал ее.

– Понимаю. Ты боишься. Ладно, потом. Потом все будет хорошо. Ты даже не представляешь себе, как хорошо! И жена твоя поправится. Ты разведешься с ней, и мы с тобой поженимся.

Она сказала то, во что совершенно не верила.

В этот раз она почему-то стыдилась своего любовника; быть может, причиной послужило сознание того, что она отвратительно выглядит после рвоты, потому она одевалась в другой комнате.

В прихожей Ванечка подал ей шубу, она запахнула ее и уже возле самой двери выронила сумку. Из нее выпал сверток. Она уставилась на него с удивлением.

– Господи, что это?

Еще недавно бледный Ванечка густо покраснел, и она увидела на его подбородке словно только что выросший на ее глазах блестящий прыщ. Вероятно, он был и раньше, да только она его не заметила. Что с ней? Откуда это брезгливое отношение к мужчине, которого она еще недавно, как ей казалось, любила?

– Что это? – Она почувствовала, что и к ее лицу прилила кровь. Она знала этот пакет, черный, с красными буквами, в который всегда складывала это. Но сегодня она не стала бы прятать этот сверток-рулон в сумку. Однако он оказался там. Может, она сделала это машинально, как поступала всегда, собираясь на свидание к Ванечке?

– Ладно, Ваня, мне пора. Чувствую, что уже скоро придут по мою душу… Станут задавать разные вопросы… Мне страшно!

– Ты все выдержишь, потому что ты ни в чем не виновата.

Он постарался произнести бодро, уверенно, но у него ничего не получилось, и она поняла, что он не верит до конца в то, что это не она – убийца.

Они расстались в квартире. Она вышла первой и с невероятной легкостью спустилась по ступеням вниз, села в машину. Лучше бы ей с ним, конечно, больше никогда не встречаться. Слишком много проблем у нее с ним! И у него с ней. Надо бы разбежаться насовсем. Навсегда. Странно, подумалось ей снова, и я его любила? Или же мне просто хотелось любить и знать, что меня любят? Скорее всего, так оно и было. К тому же, когда она встречалась с ним, она знала, что у нее есть муж, и она ощущала себя как-то иначе. Теперь же, когда она стала свободной, она и сама изменилась. И ее представление о будущей жизни – тоже. Может, ей просто стоит послать всех мужчин к черту и жить спокойно одной?!

Однако мысли о Вениамине будоражили ее воображение. Она вспоминала их прошлое, их любовь, его прикосновения к ней, поцелуи… И это было странно, если учитывать все обстоятельства. Ведь она знает, что умер ее муж.

Стоп. Он умер! Нет, его, судя по всему, убили. Или… а почему это она решила, что его убили? Это она знает, что его убили. Или не знает? Мысли ее словно свивались в тугой узел, голова раскалывалась. Может, он умер от сердечного приступа?

Она поставила машину возле дома, в укромном месте, и внимательно осмотрела двор. Никакого движения вокруг – ни милицейских машин, ни какой-то неприятной суеты, свидетельствующей о том, что с кем-либо из жильцов дома случилось нечто непоправимое. Во всяком случае, ни одного из тех признаков заинтересованности ее персоной, которых она так боялась и ждала, пока что ею замечено не было. Все было по-утреннему тихо, хотя и мрачновато. Еще этот ветер завывал, словно только он один и тосковал по ушедшему в мир иной Гарашину.

В создавшейся ситуации она не должна была встречаться с Вениамином. Не должна, и все. Не до этого ей! Да и удовольствия от свидания она никакого не получит, так, только издергается вся, перенервничает, а он это заметит… К тому же в самый ответственный момент, когда они окажутся в постели (в том, что это непременно случится, она была уверена, она слишком хорошо знала Вениамина), в дверь могут позвонить. И тогда ее застанут с любовником. С одной стороны, это будет выглядеть пошло. Хотя она всегда сможет объяснить, что Вениамин зашел к ней исключительно как муж ее матери, что у них просто какие-то общие дела… С другой, если даже ей не поверят и решат, что они с Вениамином – любовники, тем лучше: им не придет в голову, что она, Саша, – убийца: разве убийцы могут вести себя так хладнокровно, чтобы, только недавно убив мужа, она была в состоянии спокойно развлекаться в собственной квартире с любовником! Значит, пусть все идет как идет.

И тут она вспомнила про джем. Куда она его девала? Последнее, что она помнила в связи с джемом, это то, что она достала баночку из кармана шубы перед дверью приемной, тщательно протерла ее носовым платком, надела перчатки и вошла… И все. Что она сделала с баночкой потом – ничего не помнит. Память ее была заблокирована. Но не могла же она оставить ее на столе, в комнате отдыха, где она нашла Гарашина? Нет, не могла. В этом не было смысла. Значит, она привезла ее обратно домой.

Она быстро поднялась к себе, разделась и принялась искать баночку с джемом. Нашла ее в ванной комнате – под ванной. Очень странное место! Хотя почему странное? Там такая удобная ниша, куда можно спрятать использованную после свидания простыню (сложенную, правда, в тысячу раз), или сверток с ярким, предназначенным исключительно для свиданий с Ванечкой бельем, или, как теперь, баночку с отравленным джемом.

Выбрасывать баночку в окно она не стала – знала из прочитанных ею криминальных романов, что сыщики именно под окнами преступников и находят самые важные улики. Тогда куда? В мусоропровод ее тоже выбрасывать нельзя, по той же причине. Поставить на самое видное место? Опасно. Мало ли кто появится в ее квартире и захочет попробовать джем? Тот же Вениамин. Господи, да все же так просто!

Она откупорила крышку, вывалила ее отравленное содержимое в унитаз, спустила воду, вычистила унитаз, хорошенько помыла банку и только после этого поставила ее в кладовку на полку, рядом с такими же баночками. Проделывая все это, она думала об Аллочке. Когда-нибудь она непременно сюда явится и может вспомнить про джем. Спросит – а где тот самый джем? Особенно после того, как она узнает о смерти Гарашина, непременно заявится… Спросит: неужели ты могла сама съесть целую банку джема? Возможно, конечно, это все мнительность, и соседка не вспомнит про джем, но лучше подстраховаться…

Саша выбежала из квартиры и направилась в расположенный рядом с домом магазин. Купила продукты, в том числе и баночку с черничным джемом. Продавщица, улыбаясь, сказала, что в последнее время этот джем пользуется большим спросом.

– Знаете, ведь черника улучшает зрение, еще английским летчикам в войну давали в полеты такой же джем…

Алекс смерила ее насмешливым взглядом и подумала о том, что когда-нибудь, когда эта девчонка-продавщица будет постарше и ее начнет мучить проблема, куда бы подсыпать яду для горячо любимого мужа…

Она посмотрела на часы. Всего 9.45, а она так много успела сделать. А ей казалось, что только разговор с Ванечкой занял целое утро, не говоря уже о времени, проведенном ею в банке!

Вот поэтому-то по ее душу еще никто и не пришел и не приехал. Да и труп Гарашина еще не обнаружили. Хотя это все может выясниться с минуты на минуту. Она пожалела, что не назначила Вениамину точное время. Так обрадовалась его звонку, что совсем растерялась. Интересно, кто придет раньше – он или прокурор? Какое безумное утро!

Она сняла шубу, сменила красный свитер на темно-синий, побрызгала на себя духами, села за стол и уставилась в окно. Потом решила выпить кофе, но в последний момент передумала, посчитав, что ей сегодня понадобятся силы, и налила себе еще теплого (!), заваренного прошлым утром, чаю с шиповником. Не успела сделать несколько глотков, как в дверь позвонили. Она побежала открывать. Пришел Вениамин. Увидела его, и ей почему-то захотелось заплакать. Возможно, потому, что она слишком долго ждала, когда же он к ней вернется. Он, мужчина, который бросил ее и женился на ее собственной матери, вернулся к ней, наплевав на свое благополучие… Или же просто он все тонко рассчитал… А может, это он убил Юру?

– Ты рада мне?

– Очень рада… Я так долго тебя ждала… – прошептала Саша, давая увлечь себя в спальню. И вдруг поняла, что все то время, что она встречалась с Ванечкой, она обманывала самое себя и всегда представляла себе на месте Ивана Вениамина.

Она хотела сказать, что, может, не следует им сейчас это делать, ведь в дверь могут в любую минуту позвонить, но как сказать, если он ничего не знает?! Или сказать, что она знает?

Он голодный, поняла она. «С матерью у него ничего в этом плане не получается, вот поэтому-то он и вернулся ко мне. И почему только сейчас? Неужели не мог встречаться со мной раньше?»

– Я скучал по тебе… Не веришь?

– Верю…

Она зажмурилась, крепко обнимая его и прижимая к себе. Она даже юбку снять не успела, Вениамин ее задрал одним резким, уверенным, почти автоматическим движением, как если бы проделывал это по нескольку раз в день.

Спустя какое-то время она поднялась с постели, дрожащими руками привела в порядок свою одежду. Вениамин лежал рядом с закрытыми глазами и тоже был похож на мертвеца.

Саша, шатаясь, добрела до кухни. Вот-вот, сейчас ей позвонят… или по телефону сообщат о смерти мужа, или раздастся трель дверного звонка.

Она выпила уже остывший чай и налила себе еще. Вздохнула. Что она наделала? Хотя… Что такого она сделала? Она же никого не убивала! Или все же – убила? Кто это сделал, она или Ванечка? И кто лжет? И кому лжет?

Она вдруг почувствовала острую боль, чуть не задохнулась, закричала, пока еще ощущая в себе силы…

– Саша, что с тобой?!

Она увидела надвигающееся прямо на нее и увеличивающееся в размерах и почему-то дрожащее, как в жару, изображение Вениамина. Хотела сказать что-то, но все поплыло перед ее глазами, а глотку словно набили сухими и горячими салфетками.

Через мгновение ей стало ясно, что происходит. Она умирает.

«Это план? Это вы с моей гнусной матерью придумали такой план?» – хотела крикнуть Алекс, но лишь едва шевельнула пересохшими губами.

21

16 декабря 20.. г.

Лена

– Мама, я не знаю, что теперь будет, понимаешь? Возможно, объявится какой-нибудь родственник или родственница, и все придет в норму, меня не уволят, фабрику не распустят. Мам, скажи, если бы ты, к примеру, стала наследницей всех этих фабрик и магазинов, ты, простая женщина, не имеющая никакого отношения к бизнесу, разве ты не наняла бы какого-нибудь умного человека, чтобы поставить его вместо себя? Не думаю, что наследники будут продавать фабрики… Как – кто? У нее есть мать. Я точно знаю, потому что однажды Александра пришла к Гарашину и сказала, что она купила открытку и отправила матери – поздравить с Восьмым марта. Она так и сказала, что, мол, «не хотела, но из вежливости, она же моя мать»… Детей у них нет. У Гарашина нет родителей, это я тоже знаю. Вроде и сестер и братьев – тоже. Вот и получается, что после смерти Гарашиных все достается этой женщине. Понятия не имею, старая она или нет! Вот если бы убили его, а она осталась в живых, то можно было бы предположить, что это она наняла киллера.

Я же тебе рассказывала – помнишь? – что у Гарашина появилась любовница. Я ее, правда, не видела, но чувствовала, что он влюбился в нее по уши. Просил меня – несколько раз – убраться в квартире, которую он для нее снимал. Платил мне за это хорошо. Правда, следователю я об этом ничего не сказала, не хотела, чтобы меня вмешивали в это дело. Мама, ты понимаешь, что, когда убираешься в комнате, то можешь что-то понять: какие там живут люди, чем они занимаются… Так вот. Эта девушка там не жила. Там были ее вещи, из чего я могла понять, что она высокая и худенькая. Но она не жила там! Она даже постель не разбирала. Я специально оставляла там такие тонкие ниточки, чтобы понять, спал кто-то в кровати или нет… Нет! Это была просто квартира для свиданий. Но и свиданий-то никаких не было! Знаешь, у Гарашина выпадали волосы, он знал об этом и всегда смахивал их с одежды. Спрашивал даже у меня, каким шампунем лучше пользоваться, чтобы остановить это выпадение. Так вот, на подушках в постели не было ни одного волоса! И простыни не были смяты! И полотенца все чистые и сухие. Вот именно! Он не спал с ней! Теперь я поняла, как нужно вести себя с влюбленными в тебя мужчинами! Держать их на расстоянии. Тогда они и квартиру тебе купят, и золотом осыпят… Очень умная эта девушка, Евгения… Ее зовут Евгения Максимова. Ой, мам, ты не представляешь, что я натерпелась за эти дни! Ты знаешь, как его отравили? Черничным джемом! Убийца насыпал крысиный яд в баночку. Но мне повезло, знаешь? Я ведь ему в этот день тоже купила джем, но он отравился другим, из другой баночки… Его любимого сорта не было в магазине, поэтому я купила тот, какой был. Так вот, откуда, спрашивается, в его комнате мог оказаться другой джем? Ведь он же сам отправил меня в магазин за чаем и джемом… Правильно! Ему принесли этот джем. Причем принес тот, кто знал, что он точно его съест. И этот человек – его жена, Александра. Я уверена, останься она в живых, ее бы арестовали по подозрению в убийстве мужа. Тем более что она, как я тебе уже сказала, стала бы единственной его наследницей. Это точно она отравила мужа! Что? Может, и дура, да только то, что она его отравила, еще доказать нужно… Окажись у нее после убийства столько денег, она наняла бы хороших адвокатов!

Открылась дверь приемной, и секретарша Лена уронила телефон. Она даже подняться не смогла со своего места и просто смотрела широко раскрытыми глазами на вошедшую в приемную Александру Гарашину.

– Как дела, Леночка? – спросил призрак.

– Александра…

– …Николаевна.

– Александра Николаевна, как же так?! Вы же… вы же умерли… – прошептала Лена, чувствуя, как дурнота наваливается на нее.

– Почему ты не сказала Локоткову, что на мне в тот день были большие темные очки?

– А что, это так важно? – Лена вконец растерялась. – Как… вы? Откуда?! Вас же отравили!

– Зачем ты рассказала следователю, что видела меня?

– Я? А что мне было делать? Это же правда…

– Я хотела оставить тебя секретарем, но теперь нам придется расстаться.

Александра Гарашина вышла из приемной, хлопнув дверью.

Лена какое-то время тупо смотрела ей вслед, а потом еле слышно пробормотала:

– Никому не расскажу… Никому! Скажут, что я спятила! Даже маме не скажу! Только я не поняла, почему она спросила меня про очки? Многие и зимой носят темные очки, чтобы глаза не болели…

Лена попыталась встать. Ноги не держали ее. Тогда она достала из ящика стола фляжку с виски и отхлебнула немного. И сразу как-то все встало на свои места. Она послушала телефон, который уронила, – он работал. Все было в порядке. Надо только набраться терпения и дождаться нового хозяина. Или хозяйки.

22

16 декабря 20.. г.

Рита

– Ну что, ты понял теперь, что она могла в любой женщине, надевшей одежду Гарашиной, признать Александру?

Марк вез Риту на квартиру, которую Гарашин снимал для своей любовницы – Евгении Максимовой.

– А я ведь только и сделала, что надела ее шубу, берет и дешевый парик, который можно купить на каждом углу. И очки. Конечно, женщина, выдававшая себя за Сашу, была в темных очках! Но, поскольку даже зимой многие женщины носят затемненные очки, секретарша и не обратила на это внимания. Понимаешь, она же не была ее подругой или хорошей знакомой! Она прежде видела Гарашину как бы издали – как жену своего начальника, которую ей просто положено знать в лицо, чтобы впускать ее к нему. Сколько раз она могла ее видеть? Не думаю, что это бывало часто. К тому же надо бы выяснить, может, эта секретарша близорукая? Приемная большая, и ей вполне простительно, что она приняла постороннюю женщину, отдаленно смахивающую на Гарашину, за жену своего начальника!

– Ну и задачку ты мне задала, – нахмурился Марк. – Получается, что это была не Александра? Я и сам думал о том, что слишком уж все складно получается. Вроде как пришла жена на работу к мужу, отравила его, а потом отравилась сама… Вернее, ее убили. Это значит, что кто-то хотел крепко подставить ее, понимаешь?

– Кто? Мать ее, вот кто! Ведь в конечном итоге наследницей-то становится она! И действовала она, между прочим, не без помощи Вениамина. Вот только кто отравил Сашин чай – вопрос!

– Приехали.

Они остановились возле дома, где Гарашин, по словам секретарши, снимал квартиру для своей любовницы. Поднялись, Марк достал ключи, найденные в кармане куртки Гарашина.

– Вот их любовное гнездышко, проходи.

– Какое-то нежилое гнездо, – сказала Рита и принялась осматривать квартиру. – Смотри, ни одной вещи. Как в гостинице… Хотя все чисто, красиво.

– Так о каких вещах может идти речь, когда эта девушка стала счастливой обладательницей квартиры на Рахова?

– Вы ее еще не допрашивали?

– Допрашивали. Обыкновенная маленькая хищница. Очень умна, огрызается, когда начинаешь задавать ей вопросы, связанные с ее отношениями с Гарашиным. Говорит, что это нас не касается.

– Она хотя бы плачет?

– Ничего подобного. Хотя выглядит довольно-таки болезненной. Думаю, переживает.

– Думаешь, она сейчас живет там? В той квартире?

– Там. Мы же с Локотковым были именно там. Гарашин не поскупился на ремонт… Шикарная квартира, тебе бы понравилась.

– А где эта девочка жила прежде?

– С родителями. Ей же всего шестнадцать лет!

– Дома у них побывал?

– Да. Но родителей не было, Женя сказала, что они уехали в Турцию.

– А соседей опрашивали?

– Да. Они подтвердили, что в этой квартире на самом деле живет семья.

– Главное, что девчонка вас не обманула и что она действительно до встречи с Гарашиным жила с матерью.

– Рита, что ты ищешь?

– Просто я подумала, что раз эта Женя живет открыто в подаренной ей Гарашиным квартире, то все то, что она хотела бы спрятать от нас, должно находиться именно здесь, в этой квартире. Откуда ей знать, что нам станет известен этот адрес?

– А что ты собиралась здесь найти?

– Шубу, похожую на Сашину, и берет.

– Думаешь, это она приходила к Гарашину с банкой джема и отравила его? Да какой в этом смысл? У нее был любовник, который тратил на нее такие огромные деньги, и она станет его убивать?

– Но кто-то же из них его убил!

– «Из них»? Кого ты имеешь в виду?

– Женю, Александру…

– Все-таки?

– Ну, конечно! Мы же не можем выяснить, имеется ли у нее на момент убийства алиби.

– Еще?

– Ее мать! Словом, убийца Гарашина – женщина, у которой был мотив.

– А если это был мужчина?

– Я не удивлюсь… Ты прав, Марк! Очень интересное и запутанное дело. Хотя все могло обстоять очень просто и тривиально: Гарашин двенадцатого декабря, рано утром, растворил в чае с шиповником атропин и ушел на работу, уверенный в том, что жена его выпьет чай и умрет. Однако она по какой-то причине не выпила этот чай вовремя. Она, скажем, обнаружила копию документа о покупке квартиры для Максимовой, совершенной Гарашиным по доверенности своей любовницы, разозлилась, отправилась к мужу на работу, но вместо того чтобы ругаться, напротив, поворковала с ним, сказала, что хоть она все и знает, так тем более нечего им больше мучить друг друга… Возможно даже, что их разговор в комнате отдыха шел как раз об условиях развода. После чего супруги обо всем договорились, и Саша, вдруг вспомнив, что она купила по дороге его любимый джем, поставила его прямо на стол, на самое видное место, зная, что муж непременно будет есть его с чаем.

– То есть ты хочешь сказать, что они просто-напросто могли отравить друг друга?!

– А почему бы и нет? И спровоцировал их на это именно факт покупки квартиры для Жени. Для Гарашина этот подарок был символическим – он принял решение начать новую жизнь, жить вместе со своей молоденькой возлюбленной. И жена ему очень уж сильно мешала. Возможно, он не верил в возможность договориться с ней полюбовно. Он боялся, что она объявит ему войну и что Женечка, не желая вмешиваться в их отношения, просто расстанется с ним, оставшись в купленной им квартире.

Для Александры же эта покупка означала, что Гарашин больше не любит ее, что он собирается ее бросать и, возможно, постарается сделать так, чтобы она осталась ни с чем… И чтобы этого не случилось, она принимает решение убрать, убить мужа и остаться при деньгах.

– Так-то оно так, да только слишком уж открыто она, получается, отравила мужа. Можно сказать, на глазах у секретарши. К тому же разве она не понимала, что ее мотив – самый сильный и что она будет в числе первых подозреваемых?!

– Тогда давай действовать методом исключения. Кому не была выгодна смерть Гарашина?

– Максимовой…

– А кому выгодна?

– Саше. Но в обоих случаях, вернее, после этого двойного убийства – только тому, кто теперь этим всем владеет. Валентине Суровцевой, матери Саши! Больше того, убийца мог быть один. И разные способы отравления, вернее, разные яды еще не указывают на то, что убийц – двое.

По дороге к Суровцевой Рита расспрашивала Марка о Вениамине.

– Мы так увлеклись этой простыней, что ты не ответил мне на вопрос: что он рассказал вам о своих отношениях с Сашей? Как объяснил наличие отпечатков своих пальцев в квартире Гарашиных?

– Сначала, как я тебе уже и сказал, он утверждал, что не видел Сашу уже давно. Но потом он начал рассказывать странные вещи… Словно бы ему позвонил Гарашин и заявил, что с Сашей творится что-то неладное, она во сне произносит его имя – Вениамин, похоже, она по-прежнему любит его, до сих пор не может его забыть. Вениамин сказал, что он тогда был в шоке от услышанного, тем более что с ним говорил муж его бывшей возлюбленной! И тогда Вениамин назначил Гарашину встречу в ресторане. Они увиделись, и Гарашин рассказал Вене о том, что он сам влюблен, хочет разводиться с Сашей, но держит это в тайне от их знакомых, которые по-прежнему продолжают считать их идеальной парой. Гарашин спросил Вениамина – счастлив ли тот с Валентиной, и тот честно ответил, что все его чувства прошли, что Валентина в последнее время стала очень нервной, ревность ее превратилась в навязчивую идею… К тому же она чувствовала себя виноватой в том, что увела жениха у дочери. Гарашин подпоил Вениамина, и тот рассказал, что совместная жизнь с женщиной намного старше его превратилась в настоящий кошмар. К тому же финансовые дела Валентины сильно пошатнулись, когда от нее ушел партнер, решивший открыть собственное дело. Вот Гарашин и предложил Вениамину вернуться к Саше. Тем самым он получал возможность безболезненно получить развод, а Вениамин должен был позаботиться о том, чтобы Саша, вместо того чтобы мстить бывшему мужу, занялась бы устройством своей личной жизни.

– И что? Вениамин согласился?

– Они договорились, что Гарашин оставит жене солидную сумму и купит ей квартиру.

– Но зачем? Разве он не мог оставить жене ту свою квартиру?

– Гарашин тоже в тот день разлимонился-рассиропился и признался Вениамину в том, что не очень-то доверяет своей девушке, к тому же он очень привык к своей квартире и для него это психологически очень важно – иметь свой дом, к которому он так привязан.

– Вениамин согласился?

– Да. И сказал, что он свяжется с Сашей. И он ей позвонил. Они договорились встретиться как раз тринадцатого декабря, утром. У нее дома. В это время Гарашин всегда на работе. Вениамин же был спокоен на этот счет еще и потому, что он теперь-то уже не боялся, что его застукает Гарашин – они на тот момент уже стали единомышленниками. Он рассказал, как вошел в квартиру и увидел Сашу – с выпученными глазами, схватившуюся за горло. Она явно хотела ему что-то сказать, но он различил только слово «план» – она два раза произнесла это слово. Возможно, она хотела признаться, что у нее был план. Может, она сказала, что у нее был план, но и у ее мужа – тоже, поскольку она умирает…

– Постой-постой! Но ведь экспертиза показала, что у нее незадолго до смерти была близость с мужчиной! А он заявил тебе, что просто пришел, Саша открыла ему дверь, и он увидел ее – уже с выпученными глазами?

– Да, конечно, он рассказал нам не все. Но было у них что-либо в то утро или нет, это уже не так важно.

– Ладно. Что дальше? О чем он еще вам поведал?

– Вениамин пытался ее спасти, но он же не медик, и единственное, что пришло ему в голову, это промыть ей желудок. Она задыхалась, а он заставлял ее пить: он открывал ей рот и вливал туда воду, потом пытался опрокинуть ее, как куклу, головой вниз, чтобы жидкость вытекла. Словом, он измучился, но результата так и не добился – она умерла у него на руках.

– Почему он не вызвал «Скорую»?!

– Я тоже спросил его об этом. Он ответил мне, что ему и в голову не могло прийти, что это смертельное отравление и она может умереть. Он подумал, что у нее… Подожди! Он так сказал: подумал, что она просто чем-то подавилась.

– Марк, когда люди чем-то давятся… я не думаю, что в этот момент им нужно что-то вливать в рот, да еще и в больших количествах! Когда-то мне рассказывали, что нужно делать, когда человек подавился. Встать за спиной у этого человека и положить свой кулак на его живот, вернее, чуть повыше, ниже грудной клетки, и вдавить кулак в живот – толчком вверх… Чтобы вылетело инородное тело. Кусок сала, к примеру.

– Почему именно кусок сала?

– Не знаю. Где-то я прочитала об этом, вот в памяти и осталось.

– Однако у тебя неплохие познания в этой области! Но меня удивляет сейчас знаешь что? Я-то знал, что Саша отравилась, а потому воспринимал рассказ Вениамина вполне естественно, мол, человек хотел сделать промывание. Но ему-то откуда было знать, что это отравление?! Тем более что он сказал мне – она, мол, чем-то подавилась. Хотя его тоже можно понять: он испугался, увидев ее. Вероятно, она задыхалась, у нее начинался отек гортани. Конечно, он мог броситься к телефону. Но на то, чтобы вызвать «Скорую», тоже требуется время! Вероятно, вид у Саши был такой, что требовалось действовать, и срочно. Нет, не думаю, что он хотел ее убить. У него же тоже был свой план! И ее смерть ему ничего бы не дала.

– Хорошо. Пусть так. А теперь представь, что все с самого начала выглядело не так. И Гарашин ему не звонил, и ничего такого, связанного с продолжением его романа с женой, он Вениамину не предлагал.

– То есть?!

– Переверни все на сто восемьдесят градусов, и ты получишь совершенно другую историю! Скажем, у Вениамина, напротив, были прекрасные отношения со своей нынешней женой, Валентиной Суровцевой. И они сговорились сначала сделать Сашу вдовой, а потом…

– Рита, ну и мысли у тебя!

– Но если мамаша могла увести жениха у собственной дочери, то чего же еще можно от нее ожидать? Как я могу относиться к подобной женщине? К тому же кто, как не она, получит все наследство?!

– Рита, тебя послушать – и выйдет, что каждый, знавший семью Гарашиных, может оказаться их убийцей!

– А что, разве не так? Смотри! Во-первых, Юрий Гарашин мог убить свою жену, равно как и она могла его укокошить. Во-вторых, убийцей мог быть Вениамин (мотив или план – его жены, это еще предстоит выяснить). В-третьих, Гарашина мог отравить любовник Саши – Иван Муравьев, по сговору с Сашей. В-четвертых, Гарашина могла отравить теща, а потом отправить на тот свет и собственную дочь. Суровцева могла надеть одежду дочери и прийти в офис! Шуба, берет – если бы мы могли найти еще один комплект похожей одежды, вместе с париком из светлых волос, – вот это было бы находкой! Но преступник (или преступница) все это хорошенько припрятал.

– Рита, господи, какое счастье, что ты не следователь прокуратуры, а художница! Иначе ты задержала бы половину города и кучу народа упекла в СИЗО!

– Лучше перестраховаться, чем прошляпить убийцу! – возмутилась Рита. – А ты-то сам кого подозреваешь?

– Локоткова, – нервно огрызнулся Марк. – Все, приехали! Здесь живет теща покойного Гарашина, она же – мать покойной Гарашиной, она же – жена Вениамина Зимина и – единственная наследница наших «мебельщиков».

– Марк, а если серьезно? Как теперь вычислить наследника? Ведь убили-то их обоих!

– Первым умер Гарашин, наследницей была его жена, поскольку он не успел оставить завещания. А поскольку погибла и сама Александра, стало быть, наследницей становится ее мать. Вот и весь расклад!

Валентину Суровцеву они нашли в ванной комнате. Тело ее было подвешено на бельевом шнуре, привязанном к трубе. Рита, пряча от Марка глаза и не желая менять свое мнение о покойнице, предавшей собственную дочь, подумала, что теперь наследником «мебельщиков» и всего имущества Суровцевой становится ее молодой муж – Вениамин.

23

17 декабря 20.. г.

Рита

Вымолив у Марка позволение побеседовать с Евгенией Максимовой, Рита на следующий день отправилась на улицу Рахова. Женя, предупрежденная звонком о ее визите, встретила ее холодным взглядом, и вообще, вела она себя с посетительницей крайне невежливо.

– Вы, собственно, кто будете?

– Помощник следователя, – покраснев, пробормотала Рита, держа наготове фальшивую, собственного изготовления, ксиву. – Вы позволите мне пройти?

– Да, проходите, – хмыкнула девица, пропуская ее в переднюю.

Рита, увидев ее, нисколько не удивилась желанию уже немолодого и не очень-то симпатичного мужчины сделать ее своей собственностью, привязать к себе – при помощи этой квартиры. Да, действительно, она была очень хороша, свежа, обладала великолепными природными данными. Одна кожа и волосы чего стоили!

Рита пыталась по выражению лица Жени понять, чтó она испытывает в данную минуту, о чем думает. Но отследила лишь одно – девушка встревожена и не расположена никому доверять.

– Я знаю, зачем вы пришли, – неожиданно заявила Женя, предлагая Рите сесть в глубокое кресло и устроившись напротив нее на диване. – Вы хотите посмотреть на нахальную девицу, отхватившую у Гарашина вот эту, – она обвела рукой в воздухе, – квартиру. Что ж, смотрите! Хотя я не понимаю, что в этом такого удивительного? Он полюбил меня и просто исполнил мое сокровенное желание. Я не скрывала от него, что не люблю его. Больше того, я постоянно говорила ему, что не доверяю ему и вообще очень плохо отношусь к мужчинам.

Рита слушала, не перебивая, понимая, что девушке хочется – и надо – выговориться, что именно сейчас она рассказывает о том, что у нее наболело, что мучает ее.

– Понимаю, что наш роман, если так можно назвать, конечно, наши отношения, постепенно разрушал брак Гарашина. Но это – его выбор. Вероятно, он уже не любил свою жену, раз решился жить со мной. Но это, я опять повторяю, он так решил! Я же не была уверена в том, что мы будем жить вместе. Вернее, все не так… Я не хотела жить с ним вместе. Я боялась этого! Боялась, что быт опошлит наши отношения.

– А какие у вас были отношения?

– Что? – Женя резко повернула голову к Рите и нахмурилась.

– Ничего особенного. Просто я спрашиваю: какие между вами были отношения? – повторила Рита.

– А как вы думаете, какие отношения могли быть между мной и влюбленным в меня мужчиной? Понятное дело, какие…

Бледные щечки Жени порозовели.

– А как на эту связь смотрела ваша мама?

Женя словно окаменела, но быстро взяла себя в руки и произнесла:

– Она не могла контролировать меня и тем более давать мне какие-либо советы. У нее у самой не все обстоит благополучно в личной жизни.

– До встречи с Гарашиным вы жили с мамой?

– Да. Можно сказать и так, но мы с мамой часто конфликтовали, и я иногда подолгу жила у своей подруги.

– Можно узнать имя вашей подруги?

– Это еще зачем?

Рита еще утром узнала номер школы, в которой училась Женя Максимова, а Локотков направился туда, чтобы встретиться с классной руководительницей Жени и задать ей вопросы, связанные с кругом общения девочки. Возможно, он уже сейчас знает фамилии ее подружек.

– Хорошо, не хотите – не говорите, мы же все равно узнаем.

– Но мне… мне нечего скрывать! Вы ведь ищете убийцу Юры, а при чем здесь я? Уж не хотите ли вы сказать, что подозреваете меня?! Но это, по меньшей мере, глупо!

Рита слушала ее, не перебивая. Ведь в этот момент Женя произносила вслух свои мысли, связанные с убийством ее любовника.

– Мне после его смерти, наоборот, стало плохо… Вернее… не знаю, как сказать! Может, вам покажется, что это ужасно, но Гарашин давал мне деньги, он все-все покупал мне, он любил меня, он мне ни в чем не отказывал! Да, конечно, спать с мужчиной, которого ты не любишь, не очень-то приятно, вернее, совсем неприятно, но все это можно было вытерпеть, понимаете?

– Нет, не понимаю, – проронила Рита, продолжая внимательно разглядывать Женю. Она никак не могла понять, что так настораживает ее в разговоре с этой девушкой. Что не так?

– Мы с мамой жили очень бедно, во всем себе отказывали. Это сейчас у нее появился нормальный мужчина, который обеспечивает нас обеих. Но до этого мы жили, повторяю, очень плохо, тяжело. Поэтому, когда в моей жизни появился Гарашин, я не могла не воспользоваться его чувствами ко мне. Вы думаете, мне его совсем не жалко? Конечно, жалко! Как бы ни относилась я к нему… фальшиво, все равно, я успела привязаться к нему.

Рите показалось, что Женя произносила заранее заученные и подсказанные ей кем-то фразы. Или она ошибается?

– Вы были знакомы с его женой, Александрой? – спросила она.

– Нет. Я даже не видела ее, ни разу.

– И даже не знаете, блондинка она или брюнетка?

– Понятия не имею. Да и зачем мне это нужно? Я понимаю, ее тоже убили, или… Возможно, она отравилась? Но я здесь ни при чем! Разве мало мужей изменяют своим женам? Вы зачем, вообще, пришли ко мне? Просто так, из любопытства?

Рита снова поймала себя на том, что Женя ведет себя как-то неестественно, и эта ее агрессия тоже абсолютно ничем не объясняется. Ведь Рита, по сути, еще не задала ей ни одного серьезного вопроса.

– Скажи, Женя, – она незаметно перешла на «ты», – как ты думаешь, кому была выгодна смерть Гарашина?

– Только его жене, – ответила она невозмутимо. – И, останься она в живых, я нисколько не сомневалась бы в том, что именно она отравила Юру! Но, поскольку и она сама умерла, я уж и не знаю – кто кого убил и зачем? Но ко мне эта история не имеет совершенно никакого отношения!

– Хорошо. Я понимаю, что своим визитом только расстроила тебя, заставила тебя понервничать… Ты уж извини, но у меня работа такая. Приходится задавать вопросы людям травмированным, можно сказать, жертвам. Просто мне хотелось понять, что вас связывало и какие… перспективы отношений между вами существовали. Он собирался на вас жениться?

– Да он спал и видел это! Он ни о чем другом и не мечтал! – Голос у Жени потеплел. – Иногда мне самой становилось не по себе, когда я понимала, что обманываю его, что я-то не собираюсь выходить за него замуж. Но, с другой стороны, если бы я вышла за него, у меня появилось бы много денег, мы бы с ним путешествовали. Я так мечтаю побывать в Париже, в Риме…

– Но, помимо путешествий, в браке есть и множество обязанностей. Ты вот, к примеру, умеешь готовить?

– Я? Да нет, конечно! Дома, когда я жила с мамой, готовила она, а когда мы встречались с Гарашиным, то он водил меня в рестораны!

Женя немного успокоилась и теперь рассказывала о своей прежней жизни увлеченно, эмоционально, как бы хвастаясь тем уровнем жизни, которого она достигла благодаря деньгам своего любовника.

– И как же ты теперь собираешься жить?

– Да как… Обыкновенно. Слава богу, квартира у меня теперь есть. Закончу школу, поступлю куда-нибудь, может, даже в медицинский!

– А как бы мне поговорить с твоей мамой?

– Только когда она приедет. Могу себе представить, какой это для нее будет шок!

– В смысле? Ты не сообщила ей о смерти Гарашина?

– Нет, конечно! Зачем я буду портить ей отдых?

– Ты серьезно?

И вновь от Жени повеяло холодом, и Рита поймала себя на мысли, что девушка повторяет чьи-то слова.

– Где сейчас твоя мама?

– В Турции. Она всегда зимой уезжает в теплые края. Хотела сначала отправиться в Египет, там потеплее, но потом они решили поехать в Турцию.

– У тебя есть ее телефон?

– Конечно! Вы можете связаться с ней, да только зачем? Неужели вы позвоните, представитесь помощником следователя прокуратуры и сообщите маме о смерти моего… друга? Что это изменит? Она только расстроится.

– И тем не менее…

– Хорошо, записывайте… – И Женя на память произнесла номер телефона. – Вы ей сейчас позвоните?

– Нет. Когда она мне понадобится. А может, и вообще не позвоню.

– Как-то это все странно… Но… делайте, что хотите!

– Когда должна вернуться твоя мама?

– Через три дня.

Как же Рите хотелось осмотреть квартиру, поискать шубу и берет!

– Женя, постарайся вспомнить последние дни жизни Гарашина, вдруг ты что-то и подскажешь мне? Может, ему кто-то звонил, угрожал или он сам рассказывал тебе что-нибудь такое, за что я смогу зацепиться?

– Я уже пытаюсь… Но так ничего и не вспомнила. Самое яркое событие в нашей с ним жизни – это покупка для меня квартиры. Если его и убили, подумалось мне, то сделать такое должна была его жена, узнав об этом. Вы хотя бы представляете, сколько денег он угрохал на эту квартиру и ремонт?! Мебель, все остальное? Кучу денег! Будь я следователем, я бы предположила, что случилось невероятное: жена убила мужа, а муж убил жену! Конечно, плохо так говорить о Юре, но он и сам упоминал о том, что жена ему мешает: просто так она не даст ему развода, непременно сделает что-нибудь такое… Словом, он боялся, что она будет ему мстить и эта месть отразится на мне. А потерять меня он не хотел, понимаете?

Рита рассталась с возлюбленной Гарашина с таким чувством, будто ее обманули, надули, провели, как если бы с ней говорила вовсе и не Женя Максимова, а некое подставное лицо.

«…И почему только я не попросила у нее паспорт?»

Из машины Рита позвонила Марку, продиктовала ему номер телефона матери Жени – Максимовой Марины Владимировны, попросила его проверить, на самом ли деле она в Турции, еще – когда она вылетела и когда вернется. Марк сказал, что это пустая трата времени, поскольку мать здесь вообще ни при чем. Она, как и ее дочь, в первую голову была заинтересована в том, чтобы Гарашин прожил подольше. Однако Марк пообещал выполнить просьбу Риты.

– И еще, Марк. Я проговорила с ней битый час, и у меня осталось такое ощущение, что мне морочат голову. Не пойму, в чем дело и что меня так напрягает в этой девчонке? Такое впечатление, что она говорит не свои слова, словно ее заставили все это выучить; равно, как и ее манера выражаться. Она то становится агрессивной, нападает на меня, словно совсем уж ничего не боится, хотя я же представилась помощником следователя прокуратуры… Нормальные люди обычно нервничают, когда к ним приходят представители органов. А тут… Словно она играла чью-то роль, понимаешь? Или же ее кто-то выдрессировал. А может, это была вообще не она?

– Ну, конечно, – весело отозвался Марк. – Это была ее сестра-близнец! Ты это хочешь сказать?

– Не смешно, – обиделась Рита. – Но ничего, я все равно скоро все пойму. Да, и еще. Ты сказал мне, что в квартире Гарашиных больше всего было отпечатков самих Гарашиных, их соседки Аллы Спиридоновой и Вениамина Зимина, так? Мне бы поподробнее – где и кто оставил отпечатки? К примеру, эта соседка… Кто она, чем занимается?

– Соседка как соседка. Это она обнаружила труп Александры. Домохозяйка.

– Ты можешь назвать номер ее квартиры?

– Конечно – это напротив квартиры Гарашиных. Поскольку площади большие, на этаже их всего две, так что не ошибешься.

Рита сидела в машине. По стеклам стекали крупные мокрые хлопья снега, воздух казался фиолетовым. Как раз такого тона, как и платье Татьяны Захаровой… Рита поймала себя на том, что после всего пережитого ей меньше всего хочется возвращаться в свой дом в Пристанном, где все ей станет напоминать о недавней смертельной опасности. И так будет продолжаться до тех пор, подумала она, пока Марк не найдет Татьяну. И еще она подумала: этот мокрый снег холодит не только стекло машины, но и ее сердце. Хорошо, что хотя бы мама с Фабиолой далеко от этого тонущего в снежной фиолетовой мгле города…

24

17 декабря 20.. г.

Рита

…Еще – ей хотелось помочь Марку, запутавшемуся в своих многочисленных делах и заботах; Марку, которого все считают таким «железным» и сильным и которого только она знает как человека ранимого, уязвимого, ответственного и очень, очень нежного. И только она, Рита, понимает, как он сейчас страдает, испытывая вину за свое прошлое, в котором он, по сути, и не виноват совсем. Ну, посоветовал он другу расстаться с нелюбимой девушкой. И что с того? Да мало ли мы даем советов своим друзьям-приятелям! И надо за это убивать? Понятное дело: просто так сложились обстоятельства, и, возможно, Кира сама была виновата в том, что ее отношения с Мишей сложились именно так, а не иначе. Судьба сводит людей – и разводит. Конечно, скорее всего, Мише не следовало вообще допускать близких отношений с Кирой, но они же решали этот вопрос оба, и Марк здесь ни при чем. Если бы Миша любил Киру, никакие советы друга не повлияли бы на его желание жить с ней вместе, связать с ней свою судьбу – как это и случилось с Мишей, когда он встретил Машу.

На Ритины размышления о Мише и его романе с глухонемой девушкой по имени Кира наслоилась картинка – Наташа (она же – Татьяна Захарова) качается на качелях… Марк ищет ее, а она ведь может и сейчас качаться на этих качелях. В любом случае в том, что она рассказывала Рите в Пристанном, мог присутствовать какой-то процент правды. Так, она упомянула имя известной балерины Нины Головко. И мама сказала, что она знает эту женщину, которая раньше работала в городском театре оперы и балета. Потом ее пригласили в Москву, но что-то у нее там, по всей вероятности, не заладилось, и она вернулась домой, вышла замуж за местного миллионера Жирнова и… Рита напряглась и вспомнила, что сказала об этом мама: «Вышла замуж за господина Жирнова, миллионера, между прочим; потом они разошлись, и теперь она живет одна, кстати говоря, тоже где-то на Волге, в собственном доме. Вроде бы она открыла хореографические классы в городе…» Вот так! Между этой Головко и Наташей (Рита не могла воспринимать свою «фиолетовую танцовщицу» как Татьяну Захарову) стоял некий мужчина по имени Федор.

«…Встречались мы в основном у Федора. Он выкупил чердак в одном элитном доме, оборудовал его, выложил итальянской мозаикой террасу, а я помогла ему выбрать растения, цветы. Мы посадили даже маленькую иву. Еще там были качели. И вот теперь на этих качелях качается совсем другая девушка. Смотрит на мои олеандры, гортензии и думает, что все это уже принадлежит ей…»

Надо бы найти этого Федора через Головко: любой человек в театре наверняка знает, что это за парень и где он живет.

Рита позвонила Марку, рассказала про Нину Головко.

– Марк, надо срочно найти этого Федора! Захарова могла пойти к нему, понимаешь? Спрятаться у него, раз ее нет дома.

– Хорошо, Рита, ты, главное, не волнуйся. Ты где сейчас, куда направляешься?

– Честно говоря, я просто сижу в машине, смотрю на снег и размышляю…

– О чем?

– О нас с тобой. О Мише. О том, как все сложилось и кто виноват в смерти Киры. Только не ты, Марк, поверь мне! А потому нам с тобой ничто не грозит. Я поняла это. Просто эта несчастная девушка, потерявшая самого близкого человека, свою сестру, хотела посмотреть, как ты живешь, и подпортить наши отношения. Она сделала это… весьма грубым образом…

– Между прочим, ты чуть не выгнала меня из дому! – напомнил ей Марк, но голос его уже стал чуть спокойнее. Рита поняла, что он – после их последнего разговора, когда ему не удалось скрыть свою иронию по поводу того, что она помогает ему в расследовании, – чувствует себя виноватым.

– Ладно, Марк. Я еду к соседке Гарашиных. Потом, возможно, зайду еще раз в их квартиру. – Ключи остались у Риты в сумочке после того, как они с Марком брали на время шубу и берет Александры Гарашиной, чтобы проверить, узнает ли секретарша Лена в переодетой Рите жену своего начальника. Эксперимент удался, да только после этого круг подозреваемых значительно расширился, поскольку близорукая Лена в каждой женщине, надевшей эту шубу с беретом и парик, признала бы Сашу.

– Рита, прошу тебя, будь осторожнее! Убийца все еще на свободе, понимаешь?

– Хорошо. А ты ищи Головко и ее любовника, Федора. Кто знает, может, Наташа и не врала мне?

– Какая еще Наташа?! Ее зовут Татьяной!

– Ладно, успокойся, я же все помню…

– Знаешь, я послал своих людей в Пристанное, сказал, чтобы они повсюду включили свет, музыку, чтобы Татьяна, если она все же приедет туда, поняла, что дом жилой, что у нас все нормально, звучит музыка, мы радуемся жизни.

– Здорово, я бы не додумалась! Но главное, что там нет мамы и Фабиолы. Значит, лóвите ее на живца, то есть на наше счастье?

– Если счастье – хорошая приманка для завистливых и злых людей, то почему бы и нет? Да, кстати, относительно простынки. Экспертиза показала, что пятна на ней – это кровь животного, в частности коровы, – сказал Марк.

– Что?! Как это? – изумилась Рита.

– Понятия не имею! Еще кое-что. В комнате отдыха Гарашина были обнаружены отпечатки пальцев самого Гарашина, его секретарши Лены, а также уборщицы. Следов Александры или кого-то другого, к сожалению, нет.

– Значит, преступница была в перчатках.

– Скорее всего, да. Если это не уборщица, которая впоследствии вдруг окажется его единственной наследницей… – вздохнул Марк, и Рита поняла, что он расстроен медленным продвижением дела. Вернее, оно и не продвигается совсем, и у него нет ни одной версии. – Ладно. Повторяю: береги себя! Целую.

Настроение у Риты после разговора с Марком немного поднялось. Она завела машину и поехала по уже знакомому ей маршруту, к дому Гарашиных. Она знала по опыту, что соседи подчас знают куда больше самых близких друзей и родственников – по той простой причине, что жизнь этих интересующих ее людей проходит у них на глазах. Вот взять хотя бы эту соседку, Аллу. Она наверняка каждый день видела их, а поскольку у Спиридоновой, как у всякой женщины, наметанный глаз, она могла заметить нечто такое, что, вероятно, поможет понять, как жили супруги Гарашины перед тем, как их отправили на тот свет. К тому же именно Алла нашла труп Саши, и это именно ее отпечатки пальцев, помимо хозяйских и отпечатков Вениамина, обнаружились в квартире после убийства Саши.

– Алла Спиридонова? Здравствуйте, меня зовут Маргарита Андреевна Орлова, я помощник следователя, Марка Александровича Садовникова, ведущего расследование по делу об убийстве ваших соседей, Гарашиных.

Соседка произвела на Риту самое приятное впечатление. Интеллигентного вида моложавая брюнетка неопределенного возраста, с очень доброжелательной улыбкой, одетая в яркое теплое домашнее платье в восточном стиле.

– Да-да, проходите, пожалуйста! Знаете, так много всего вспомнилось после ухода ваших людей… Я даже разволновалась, когда поняла, что рассказала не все. Проходите, вот сюда. Спасибо, что разулись. Знаете, не все разуваются, а ведь у меня очень дорогие иранские исфаханские ковры.

Рита, большая любительница комфорта, вдруг подумала, что она как-то упустила из виду эту сторону обустройства своего дома в Пристанном. Ведь если в ее городской квартире она намеренно не стелила ковры, поскольку бóльшую часть времени проводила в мастерской, где она работала углем, пастелью, масляными красками, и для нее важным была элементарная чистота полов, то в Пристанном ее мастерская находится довольно далеко от жилой части дома, и уж там-то она могла бы позволить себе украсить спальню и гостиную хорошими коврами.

– Боже, какая красота! – искренне восхитилась она, ступая ногами в теплых носках по толстым, роскошным, небывалой красоты коврам. – Вы уж извините меня, что я, вместо того чтобы разговаривать с вами на серьезные темы, восхищаюсь вашими коврами… Но это просто божественно! Пожалуйста, когда мы закончим нашу беседу, вы расскажете мне, где можно купить такую красоту?

– Конечно! Но в нашем городе вы их не найдете. Мой муж привез все это из Москвы. Я покажу вам каталог, там есть и телефоны магазина, и адрес. Думаю, вы можете найти хороший ковер и по Интернету. Извините, я что-то так растерялась, что забыла ваше имя…

– Можно просто – Маргарита.

– Вам чаю или кофе?

– Лучше чай. Я пройду с вами в кухню и, пока вы будете заваривать чай, начну задавать свои вопросы…

Рита отметила про себя, что она находится в квартире у очень состоятельных людей, обладающих хорошим вкусом и возможностями. Внешний же вид Спиридоновой, ее взгляд, манера поведения, движения и вообще весь облик явно свидетельствует о том, что она – женщина благополучная, с устроенной личной жизнью (в передней Рита приметила мужской плащ, куртку и домашние шлепанцы, на диване – чисто мужское чтиво: кипа журналов для автомобилистов и спортивные газеты) и – счастливая. Да и на дуру Алла не походила: посматривала на Риту умными глазами, словно, в свою очередь, оценивая ее.

– Знаете, зачем я к вам пришла? Чтобы поговорить с вами, как женщина с женщиной, – сказала Рита. – Я знаю, что вы рассказывали моим коллегам о супругах Гарашиных, из чего выходит, что Юрий с Александрой жили, что называется, душа в душу… Не знаю, зачем вам понадобилось наделять эту семью несуществующими добродетельными качествами, но, вероятно, в этом кроется какой-то смысл?

Алла Спиридонова, расставляя на подносе розовые с позолотой чашки, грустно усмехнулась, покачивая головой:

– Понимаете, я не знала, что мои подозрения кому-нибудь принесут пользу. Я очень тоскую по Саше, мне ее не хватает, и, быть может, поэтому я и не хотела, чтобы после смерти ее имя трепали в связи с ее личной жизнью. Подумала так: единственное, что я могу для нее сделать, – это хотя бы после смерти наделить ее семью, как вы выразились, добродетельными качествами, сделать – или изобразить – ее счастливой, что ли.

– Но это очень странно, если учесть, что ее убили и, возможно, ее любовник или любовники приложили к этому руку! Получается, что вы скрыли некоторые очень важные детали, имеющие отношение к личной жизни Александры.

– Ну, во-первых, я не знала, что ее убили. Поначалу, когда я ее увидела – лежавшую на полу в луже воды, с посиневшим лицом, – я подумала, что она сама приняла какие-нибудь таблетки, чтобы уйти из жизни, понимаете? Но и в этом случае мне не хотелось бы, чтобы ее считали самоубийцей, поэтому я и сказала тогда, что такая яркая и интересная женщина, как Алекс, не могла сама сделать такое. Вы и меня тоже поймите – я же была в некотором шоке!

– Но для простого свидетеля вы ведете себя довольно-таки странно. Почему? Что связывает вас и Александру и почему вы называете ее Алекс?

– Да потому, что у меня было словно бы две соседки! Не знаю, поймете ли вы… Она… раздваивалась. С Гарашиным она была простой домохозяйкой, наседкой – Сашей. Когда же он уходил, она превращалась в раскрепощенную, стремящуюся к другой жизни женщину – Алекс. Это у Алекс был любовник, Саша же жила жизнью затворницы.

– Вы… серьезно?

– Конечно, ведь все эти метаморфозы происходили на моих глазах!

– И как вы реагировали на ее поведение? В чем это выражалось?

– При мне она практически всегда была Алекс. Мы пили кофе и курили. Но когда я заставала ее дома вместе с Юрием, то видела перед собой совершенно другую женщину – заботливую, тихую, покорную, даже кроткую, знаете ли. В такие моменты она бросала на меня едва ли не извиняющиеся взгляды, мол, прости, я пока еще Саша, но вот сейчас Гарашин уйдет, и я снова превращусь в Алекс, мы с тобой выпьем кофе, покурим… Понятное дело: перемены в ее поведении выражались не только в том, что она начинала курить. Нет. У нее изменялось все – взгляд, походка, движения, даже тембр голоса! Она расправляла плечи и превращалась в очень красивую, свободную женщину, у которой есть тайна, понимаете?

– Ладно, я все поняла… – несколько раздраженно произнесла Рита, которой было довольно-таки трудно представить себе, что замужняя женщина на глазах у соседки превращается в свой собственный антипод. Она не верила Спиридоновой, хотя и продолжала ее слушать, надеясь, что та все же выболтает что-нибудь стоящее. – Что вы знаете о Сашином любовнике? Вы видели его?

– Мельком. Из окна. Знаете, ничего особенного. Но для Алекс он был, вероятно, спасением от того образа жизни, который она презирала. Ведь у нее, кроме дома, быта, плиты и утюга, ничего больше не было. Вот она и нашла себе отдушину, мужчину, с которым можно было проводить время, чувствовать себя желанной.

– А как вы относились к тому, что с ней происходит, к ее раздвоению? Презирали ее? Только честно!

Алла поставила перед Ритой большой фарфоровый чайник в розочках, сахарницу. Разлила горячий чай.

– Нет, я старалась ее понять. И еще, конечно, я жалела ее. Это правда! Знаете, что я никак не могла понять? Ведь у Саши были деньги, Гарашин ни в чем ей не отказывал. Другое дело, что она сама не сумела так построить свою жизнь, чтобы в ней было комфортно и интересно. Думаю, ей не хватило фантазии… Хотя, причина такого ее поведения могла крыться и в другом – она просто любила своего мужа, а потому долгое время принимала их совместную жизнь как единственно правильную и возможную. Думаю, если Саша и знала что-то о похождениях Юры, то закрывала на это глаза, поскольку просто не знала, как она может повлиять на ситуацию. И если бы Саша, к примеру, не встретила случайно Ивана, то никакая Алекс и не родилась бы.

Рита слушала ее и спрашивала себя: в каких отношениях были Саша и Алла, что соседка с такой легкостью говорит о любовнике Гарашиной? Сначала Алла делает вид, что она ничего не знает о тайной жизни своей приятельницы и представляет чету Гарашиных как идеальную семейную пару. Теперь же, пользуясь, возможно, тем обстоятельством, что эта самая пара мертва и она, Спиридонова, не несет за сказанное (выболтанное) никакой ответственности, соседка и выдает Рите правду-матку.

– Вы вот всё говорите – любовник, любовник… Разве Саша была настолько откровенна с вами, что рассказала о существовании своего любовника? И даже называла его имя?

– Говорю же – она раздваивалась! Когда она была Сашей, то молчала как рыба об лед. Когда же превращалась в Алекс – могла и поделиться…

Алла лгала: скорее всего, Александра ей ничего не рассказывала. Просто из любопытства Спиридонова могла сама проследить за Сашей, выяснить, куда она ездит, где живет ее любовник и что он из себя представляет. Рита и сама не могла себе объяснить, почему она не верит в возможность тесных доверительных отношений между Гарашиной и ее соседкой.

– Можно еще вопрос? Вероятно, он покажется вам странным… Предположим, Александра собиралась на свидание к своему другу. Где они встречались?

– На квартире одного его приятеля, вечно пропадавшего в командировках.

– Это Саша вам рассказала?

– Да, – не моргнув глазом ответила Алла. – И в чем же состоит странность вашего вопроса?

– Речь идет о весьма интимной стороне дела… Вы не знаете, Саша брала с собой на свидания простыню? – прямо спросила Рита.

– Да, брала. И я не вижу в этом ничего странного! Саша была чистоплотной женщиной, она не могла позволить себе спать на чужой грязной постели…

– Откуда вам известно, что постель была грязной? – насторожилась Рита.

– Я… догадалась. Ладно, я вам все объясню. Саша мне ничего о себе не рассказывала. Она представляла мне свои личные обстоятельства как историю одной своей знакомой, за жизнью которой она якобы наблюдала. Женщины закомплексованные часто так поступают.

– То есть вы хотите сказать, что Саша говорила о какой-то своей подруге, у которой любовника звали Иваном, со всеми вытекающими отсюда подробностями, так?

– Да. Поначалу меня это просто бесило, знаете, неприятно, когда тебя держат за идиотку! Но потом я поняла, что она иначе просто не может: Саша держит язык за зубами и вообще не изменяет мужу, а Алекс – та будет молчать из гордости, – сказала Алла.

– А Саше надо было просто выговориться, вот она и использовала вас в качестве благодарного слушателя, верно?

– Именно.

– Так что с простынкой?

– Она брала ее с собой. Туда.

– Вы видели, предположим, сумку с простыней? Или то, как она укладывает ее в сумку? Или брызгает на нее духами, я уж не знаю… Вы вообще видели ее когда-нибудь с простыней в руках?

– Нет. Но, рассказывая о своей «приятельнице», собирающейся на свидание, Саша упоминала о том, что та время от времени покупает красивые простыни – специально для встреч.

– Но в сумке у нее нашли туго сложенную простыню… всю в рыжих пятнах… старую, ветхую…

– …и с заплатой посередине? – неожиданно обрадовалась чему-то Алла. – Я угадала?

– Да. Вы видели эту простыню?

– Вот именно эту я видела, это точно! Но только из дома она ее никуда не выносила. Понимаете, это хозяйственная простыня. Нам иногда привозили мясо из деревни, мы покупали на две семьи. И вот это мясо рубили на куски и раскладывали их на простыне, потом взвешивали. Знаю, что Саша ее потом стирала, не удивлюсь, если и гладила и складывала в шкаф, вместе с остальным бельем. Но что она делала в ее сумке? Думаете, Саша положила ее по ошибке в сумку и отправилась на свидание?

– Знать бы… – вздохнула Рита. – Хорошо, Алла, спасибо. Вы мне очень помогли.

В передней она немного задержалась, чтобы получше рассмотреть висевшие на вешалке шубы хозяйки. Ни одна не походила на ту, в которой могла быть преступница, убившая Гарашина.

«Еще немного, и я стану подозревать саму себя», – подумала Рита, выходя из квартиры и прощаясь с соседкой. Спустилась на один лестничный пролет, чтобы Алла не заметила, как она через несколько минут войдет в квартиру Гарашиных. Если бы Рита на глазах у соседки проделала это, то Алла непременно как-нибудь это прокомментировала бы, а потом, может, и рассказала кому-нибудь. А вдруг этот «кто-нибудь» будет иметь отношение к прокуратуре, и тогда всплывет правда о том, что жена следователя прокуратуры, Марка Садовникова, расхаживает по опечатанным квартирам!

Спустя пять минут Рита поднялась, отлепила полоску бумаги с печатью прокурора с двери квартиры Гарашиных, отперла замки и вошла.

Включила свет. Осмотрелась. Вот они, эти вещи – шуба и берет! Очень красивые, нежного кремового цвета вещи. Вероятно, дорогие. Неужели преступница (преступник – вряд ли, все-таки не так-то просто мужчине выдавать себя за женщину, для этого надо быть актером) раскошелилась на такую сумму ради того, чтобы проникнуть в кабинет Гарашина и подложить ему банку с отравленным джемом? Значит, во-первых, эта женщина – особа довольно состоятельная (или она работает продавщицей в меховом салоне, где можно взять напрокат подобную шубку без ведома хозяина), во-вторых, она люто ненавидела Гарашина. Как же все это странно…

В гардеробной Рита, к своему удивлению, обнаружила еще три шубы, а к ним – подходящего цвета головные уборы. Это были серебристая норка, соболь, чернобурка. И как понять, в какой именно шубе Саша приходила в офис своего мужа? Вернее, не Саша, а та женщина, что отравила Гарашина? Почему они решили, что то была не Саша? Потому что посетительница попросила воды, а потом Гарашин отправил секретаршу за чаем и сахаром в магазин? А что, если Лена врет, и все это выдумки, и вообще никто не приходил в тот день в офис в шубе и берете Александры? «А Гарашина отравила секретарша Лена, потому что он соблазнил и бросил ее. А она от него беременна», – вяло предположила Рита. Ерунда… Но все же она позвонила Локоткову.

– Лева, у меня к тебе один вопрос. Ты не помнишь, какого цвета были шуба и берет той женщины, которую секретарша Лена приняла за Александру Гарашину?

– Цвет? – Локотков задумался. – Знаешь, я как-то не обратил на это внимания. Подумал, что у Гарашиной всего одна шуба и что секретарша ее запомнила.

– У нее их четыре! Две норки, чернобурка и соболь. Представляешь?

– И что? Думаешь, кто-то одолжил на время ее шубу и пришел в офис мужа?

– А почему бы и нет? Жаль, что у них внизу нет охраны… И никто, кроме секретарши, не видел посетительницу.

– Знаешь, ту версию тоже надо бы проработать…

– Какую именно?

– Я о секретарше говорю. Знаешь, эта Лена какая-то… трудная. Нервная. Не знаю, почему я поверил ей сразу? Мне показалось, что она вела себя вполне естественно для секретарши, узнавшей о смерти своего шефа. Страшно перепугалась и все такое… – сказал Лева.

– Между прочим, она могла быть в сговоре с кем-нибудь, и тому человеку требовалось, чтобы Гарашин умер. У Лены был доступ к ключам от его квартиры, к примеру… И она легко могла сделать слепок, чтобы потом воспользоваться им и взять на время одну из шуб Гарашиной. Но, с другой стороны, зачем она бы стала все это затевать, когда и без того она могла бы в качестве, так сказать, свидетельницы заявить, что в офис приходила именно Гарашина? И без всяких шуб, понимаешь? Охраны внизу нет, офис у них пустует, поскольку на каждой фабрике есть свои руководители и администраторы – со своими офисами, и прочее. Этот же, головной, офис служил местом работы именно для Гарашина, откуда он руководил всем своим большим хозяйством. И он не нанимал охрану, я думаю, не столько из экономии, сколько из-за того, что это было лишено всякого смысла – красть-то из офиса совершенно нечего, – рассуждала Рита.

– Значит, секретарша не лжет.

– Не думаю, что она стала бы травить своего шефа прямо на рабочем месте, подставляя себя… Нет. Вот что, Лева, позвони-ка ей и спроси, какого цвета была шуба на той женщине, – попросила Рита.

– Хорошо.

Локотков перезвонил минут через пять и доложил, что шуба и берет были светло-кофейного цвета. Рита, слушая Локоткова, как раз рассматривала эти вещи, висевшие в передней на вешалке.

– Знаешь, что я думаю? Человек, взявший шубу, имел ключи. Предположим, Александра вышла из дома. Преступница, убедившись в том, что она отъехала достаточно далеко, открыла двери своими ключами, вошла и взяла первую попавшуюся ей на глаза шубу. То есть вот эту, светло-кофейного цвет, а я как раз на нее смотрю… Значит, сама Гарашина в это время была в другой шубе, и сейчас она висит где-нибудь в гардеробной… Хорошо, я все поняла. Спасибо, Лева! Да, ты не мог бы продиктовать мне номер телефона Ивана Муравьева?

Позвонив Муравьеву и представившись помощником следователя, Рита попросила его приехать в квартиру Гарашиных. Голос у парня был испуганным. Рита удивилась, почему Марк его не задержал, ведь мотив, пусть и скрытый, у него все же был: он мог действовать по просьбе Саши, надеясь получить за это вознаграждение. Правда, ему так, видимо, никто и не заплатил, раз деньги остались в доме. Хотя эту сумму Саша, возможно, собиралась потратить на что-нибудь другое. Купить что-либо, скажем…

– Вы хотите, чтобы я приехал… туда? – В голосе Муравьева чувствовалась паника.

– Да. Мы здесь проводим оперативно-следственные мероприятия. Подъезжайте. Когда вас ждать?

– Минут через тридцать, – проблеял Иван.

25

17 декабря 20.. г.

Рита

План возник не сразу. Но когда Рита поняла, что без блефа здесь не обойтись и что пора уже сдвинуть следствие с мертвой точки любым, пусть даже и таким сомнительным способом, она даже несколько приободрилась. Быстро переоделась в домашний халат Александры – темно-синий, с белым кантом, надела тапочки, заварила чай и, приготовив себе бутерброд с сыром, продолжила осмотр квартиры.

Да, соседка оказалась права: фантазии у Саши было явно маловато. Если мебель украшала квартиру (да и как у мебельщика может дома стоять плохая мебель?), то все остальное убранство – занавески, покрывала, ковры, посуда – носило пошловато-мещанский характер и было начисто лишено вкуса. Все это были дорогие, безвкусные вещи, совершенно не сочетавшиеся друг с другом. То же касалось и личных вещей Саши, ее одежды. Может, в чем-то и права была Алла, упоминая о раздвоении личности Саши, поскольку в ее гардеробе Рита нашла как дорогие, вычурные платья и костюмы, так и вовсе уж вышедшие из моды вещи, рассчитанные на солидных, а то и вовсе пожилых женщин. Возможно, в такой одежде Саша ходила в гости к их общим с мужем знакомым, на дни рождения, например, чтобы не выделяться, а в новых современных костюмах – на свидания с Иваном.

Белье в шкафу было разложено строго по полкам: на одной – наволочки, на другой – простыни, на третьей, более просторной – пододеяльники. Все простыни были новые, три из них – дорогие, льняные, с вышивкой и кружевами. Скорее всего, они покупались Александрой специально для свиданий. Но вот каким образом и для каких целей в ее сумку попала небольшая, в бурых пятнах от коровьей крови, хозяйственная простыня, все еще оставалось загадкой.

Имелись и другие странности, не выходившие у Риты из головы. Она достала из своей сумки блокнот и принялась систематизировать все то, что не давало ей покоя и над чем требовалось хорошенько подумать.

1. Хозяйственная простынка. Ее могла положить в сумку сама Саша для хозяйственных целей (но никоим образом не для свидания). Или же ее сунул в сумку мужчина как первую попавшуюся ему под руку… ЗАЧЕМ?

2. Звонок Гарашина Вениамину с просьбой «заняться Сашей».

3. Утреннее свидание Вениамина и Александры. Если Саша убила Гарашина, то она не могла не понимать, что утром в ее квартиру нагрянут работники прокуратуры. Она должна была отклонить просьбу Вениамина встретиться именно у нее. Если же в убийстве замешан Вениамин, то он тем более не должен был «светиться» у Саши в доме. И убить он ее тоже не мог, поскольку повсюду нашлись отпечатки его пальцев. Убийцы не поступают так неосмотрительно.

4. Ивану требуются деньги на лечение жены.

5. Почему Гарашин не спал со своей возлюбленной, которой он подарил такую дорогую квартиру? Почему в снятой им для свиданий квартире нет следов самих свиданий?

Звонок застал ее врасплох. Рита так увлеклась своими размышлениями, что на время выпала из реальности. А ведь это мог быть только Иван Муравьев.

Рита встала и, не выпуская из руки бутерброда, направилась открывать. Увидела молодого человека, нескладного, высокого, с бледным лицом, которое портил созревший багрово-желтый прыщ на подбородке.

«Глаза моего гостя смотрели на меня с нескрываемым удивлением, и я не сразу поняла, в чем тут дело. Это я знала, какую сцену мне предстоит разыграть перед любовником Гарашиной, но он-то ведь примчался сюда по зову представительницы прокуратуры! И как же ему было не удивиться, увидев перед собой неизвестную особу в халате и с бутербродом в руке?»

– Входи, – Рита зацепила свободной рукой его локоть и втянула в переднюю, после чего захлопнула дверь. – Я немного обманула тебя, но иначе ты бы не приехал. Давай сразу определимся, кто есть кто. Я – Рита. Родная сестра Саши. Думаю, тебе не надо объяснять, кто такая Саша?

– Сестра? Уф… – Он, надув щеки, шумно выдохнул воздух и словно бы успокоился. – Я-то думал – и правда из прокуратуры… Зачем я вам понадобился?

– Проходи. Выпьешь?

Он неопределенно повел плечами, и Рита поставила на стол примеченную ею раньше бутылку хорошей водки.

– Итак. Начну с того, что я все знаю.

– В смысле? – Он завис над стулом, не решаясь сесть. Просто замер. Окаменел.

– Да ты садись. И ничего не бойся! Я знаю, что Сашка поручила тебе отравить Гарашина. Она сказала мне, что больше обратиться за помощью ей все равно не к кому. Я живу в Москве, далеко отсюда. Да и не смогла бы я…

– Что вы такое говорите?!

– Тсс! – Рита приложила палец к губам. – Понимаешь, теперь, когда я стала ее наследницей…

– А мать? У вас же есть мать… – «включился» Иван, и щеки его покрылись красными пятнами.

– Ее уже нет. Она повесилась с горя… Я – единственная наследница, и теперь – богачка! Так вот, она рассказывала мне обо всем, когда мы общались по Интернету. Иначе откуда бы я знала о твоем существовании? И твой телефон? Ты слушай меня! Я же хочу тебе только добра! Она сказала, что готова хорошо заплатить тебе за работу. И я думаю, что она бы расплатилась с тобой по справедливости, ведь ты сделал свое дело, и Гарашин отошел в мир иной. Но Сашу, в свою очередь, тоже кто-то отправил по тому же адресу. Словом, я хотела бы спросить: сколько мы, наша семья, тебе должны за труды? Каждый труд должен быть оплачен.

Он тупо уставился на Риту, соображая, как ему поступить. Это было написано на его лице.

– Я готова дать тебе денег! Я же знаю, что у тебя жена больна, что ей нужны деньги на лечение. К тому же не забывай, что благодаря тебе я стала такой богатой. Давай выпьем за упокой души Саши! Да и за Юру тоже. Так сколько я тебе должна? Ты почему молчишь? Не веришь, быть может, что я ее сестра? Тогда скажи, как же я здесь оказалась, откуда у меня ключи? Или, быть может, ты хочешь посмотреть нашу переписку по скайпу? Ванечка, приди в себя уже! Давай быстро договариваться, ночь ведь на дворе…

– Но зачем… – он наконец подал голос, хриплый, нервный. – Зачем вам это нужно? Отдавать мне деньги? Даже если вы все и знаете? Деньги никогда не бывают лишними.

– А я отвечу! Я знала, что ты непременно спросишь меня об этом. Отвечаю! Во-первых, ты – единственный близкий Сашин человек, и ты расскажешь мне потом все-все, что знаешь о ней, об их отношениях с Гарашиным и остальными людьми из ее окружения, чтобы я могла понять, кто убил мою сестру, понимаешь? – Рита говорила уже истеричным полупьяным голосом, стараясь произвести правильное впечатление на растерявшегося вконец Ванечку. – Я найму людей, которые перероют всю землю, но найдут мне ее убийцу! Во-вторых, когда я расплачусь с тобой, я буду знать, что на свете есть такой человек, доверенное лицо, которому можно поручить любое… гм… дело.

– Но я не убийца! Я не успел, я не смог бы… Не знаю… Я бы мог обмануть вас сейчас и сказать, что – да, это я отравил Гарашина, но я не заработал эти деньги, которые она мне обещала! Когда я пришел туда, он был уже мертв!

– А секретарша?

– В офисе никого не было!

– Где находился труп Гарашина?

– В такой маленькой комнатке за кабинетом.

– Как ты собирался его убить?

– Я хотел его… удушить. Руками. Я тогда был не в себе… И когда увидел, что он уже мертв, я даже обрадовался, потому что мой запал уже начал угасать… В тот день я узнал, что если не достану денег, моя жена может умереть.

– Ты так сильно любишь свою жену?

– Не знаю… Я привык к ней. Я не мог ее бросить.

– Что с ней сейчас?

– Все так же плохо. Врачи говорят, что самое большее, сколько она еще проживет, – это месяц.

– Что ей поможет?

– Операция. Только операция…

Рита спросила себя – не слишком ли она увлеклась этой чудовищной игрой? Одно дело – брать на пушку преступника, другое – залезать в душу невиновного человека, чья жена находится при смерти.

– Значит, это был не ты. Но как-то странно все получилось, ты не находишь? Все совпало… Ты идешь убивать его – а он уже убит. А может, это сама Саша?

– Нет-нет! – Он энергично, словно очнувшись, замахал руками. – Это не она, я знаю точно!

– Откуда такая уверенность?

– Да мы же встречались на следующий день! Она приходила, мы поговорили. Она хотела – как и вы – дать мне денег, но я отказался, объяснил, что это… не я. И тогда я спросил ее – может, мол, это все ты? Чтобы подставить меня, заставила меня прийти туда… Я испугался. Но она не обиделась на меня. Сказала, что понимает мое состояние. И призналась, что она тоже там была и тоже застала Гарашина уже мертвым. Потому Саша и подумала, что это – я.

– Когда она там была? В офисе?

– Не знаю… Думаю, что передо мной. Хотя… Мы не обсуждали это. Я вообще не хотел говорить на эту тему! Я был счастлив, что мне не пришлось брать такой груз на душу.

– Ладно… Давай поговорим просто… о Саше.

Рита налила еще одну рюмку, с хозяйским видом достала из холодильника колбасу, нарезала, разложила на тарелке.

– Выпей, закуси. Когда ты в последний раз ел?

– Не помню… Мне так плохо… – Рите показалось, что Иван готов расплакаться, как маленький мальчик, у которого умерла мама. – Мне до сих пор не верится, что Саши нет! Она была такая… такая…

– Скажи, где вы с ней встречались?

– Да… На квартире одного моего друга. Ей не нравилось там. Она мечтала, чтобы мы встречались не в свинарнике, а в нормальных условиях. Гарашин изменял ей с какой-то девицей, и Саша говорила, что они, как белые люди, лежат на чистых простынях… Она была помешана на чистоте.

– Она носила с собой простыни? – осторожно спросила Рита, понимая, что сестра Саши вряд ли стала бы задавать подобные бестактные, да и вообще, лишенные всякого смысла вопросы.

– Да… – махнул рукой задумавшийся Ванечка. – Одна простыня стоит, как моя месячная зарплата! Я этого не понимал, для меня это были большие деньги. Она все это хотела сделать ради денег и свободы. Избавиться от мужа, который давно уже жил своей жизнью, и начать все сначала… со мной. Она меня очень любила!

– Следователь сказал мне, что в ее сумке он нашел старую рваную простыню.

– Что?! – Ванечка испуганно посмотрел на Риту. – Простыню? Но в последний раз мы с ней… Мы просто разговаривали! Ничего такого! Правда, у нее выпал из сумки какой-то сверток, и по ее виду я понял, что Саша сама удивилась. Может, и правда это была вовсе не простыня? Я не знаю. И вообще, о чем мы говорим?!

– Ее убили, поэтому я, пользуясь тем, что это произошло совсем недавно, пытаюсь выведать у тебя какие-то детали, которые потом перескажу частному детективу, понимаешь? Мы разговариваем с тобой сейчас, как близкие люди, которые хотят одного – найти убийцу Саши! – выкрутилась Рита.

– Ну, хорошо, я понял. Спрашивайте.

– Что ты знаешь о любовнице Гарашина? Ведь у нее тоже был мотив! Саша так просто не отдала бы ей Гарашина – со всеми его мебельными фабриками, магазинами, деньгами…

– Вообще ничего не знаю о ней. Саша мне не рассказывала.

– А какие отношения у нее были с Вениамином?

– С мужем ее матери?

– Да.

– Да никаких! Они же расстались еще тогда, когда мать увела его у Саши…

Рита подумала, что Гарашин мог бы, вместо того чтобы обращаться к Вениамину с просьбой «заняться» Сашей, разыскать этого Ванечку. Или он не знал о его существовании?

– Как ты думаешь, Юра знал о том, что у Саши есть ты?

– Не знаю. Но мне почему-то думается, что он ни о чем не догадывался. Что он ей верил до последнего. Поэтому у них в доме всегда было так тихо и спокойно. Так Саша мне говорила. Она знала об его изменах, а он – нет. Она была осторожнее. К тому же он ее элементарно недооценивал, как женщину. Думаю, ему и в голову не могло прийти, что она ему изменяет! Но это лишь мои предположения.

Этими словами он совершенно сбил с толку Риту. Но как же тогда понимать слова Вениамина о том, что Гарашин звонил ему, чтобы предложить ему возобновить роман с Сашей – с целью отвлечь ее от предстоящего развода Гарашина? Или все же Вениамин лжет? Лжет, чтобы оправдать свое появление в квартире Гарашиных и объяснить наличие отпечатков своих пальцев практически повсюду…

К тому же Вениамин после смерти своей законной жены становится наследником всего состояния – и Гарашиных, и Валентины Суровцевой. И хотя видимых повреждений на теле Суровцевой нет и ее смерть выглядит как реакция на гибель дочери, все равно: тот факт, что Суровцева сделала это сама, по своей воле ушла из жизни, еще не доказан. Экспертиза даст ответ лишь через пару дней.

– Хорошо, Иван. Иди домой, поздно уже… Я тебе потом позвоню, и ты скажешь, сколько тебе конкретно нужно денег для операции твоей жены и куда их перевести.

Рита подумала о том, что если она в этой истории и не сыграет роль великого сыщика и не найдет убийцу Гарашиных, то хотя бы спасет жизнь ни в чем не повинного человека. Тем более что деньги у нее есть, и немалые – картины, слава богу, продаются хорошо. К тому же ей с каждой минутой становилось все более стыдно за свое поведение перед Муравьевым, за весь этот блеф, розыгрыш, обман. Ей хотелось, чтобы Иван как можно скорее ушел.

– Вы серьезно? Вы хотите дать мне денег?! И это после того, как Саши не стало? – Брови его поднялись и больше уже не опускались.

– Иди, Иван. Говорю же, созвонимся!

Он, вращая глазами и беспрестанно пожимая своими угловатыми плечами, так и не поняв, что же случилось с ним на самом деле и за что сестра покойной любовницы обещает ему деньги, двинулся к выходу.

Рита, понимая, что она запуталась окончательно и единственное, что ей удалось узнать, – что Иван не причастен к смерти Гарашина, – теперь уже и не знала, что ей делать дальше. С одной стороны, фактов было много, и все они указывали на то, что супруги ненавидели друг друга и каждый мечтал укокошить другого, с другой – кто именно и в какой последовательности все это совершил, не знал никто.

Машинально снимая чужой халат, одеваясь в собственную одежду и приводя себя в порядок, Рита неожиданно для себя пришла к выводу, что дело, по сути, раскрыто. Слова Ванечки о том, что в день убийства Гарашина в его офисе все же была Саша, и есть ключ к разгадке! Мало ли что она сказала, что не убивала мужа! А зачем ей было признаваться в этом любовнику? Какой ей-то от этого прок? Она отлично знала, какой джем предпочитает муж. Купила его и отравила Гарашина. Или… так. Ну, видела ее секретарша Лена, и что? То, что жена приходит к мужу на работу в день его убийства, как считает сама Саша, еще не доказывает тот факт, что это она его убила. Так думает следствие. Где улики? Где отпечатки пальцев? А закавычки-то и нет в этом! Вероятно, Саша действовала импульсивно, под впечатлением того, что она только что узнала о покупке Гарашиным квартиры для любовницы. Возможно, она вообще уложилась в один час! Сходила в хозяйственный магазин, купила крысиный яд, размешала его в баночке с конфитюром и принесла Гарашину. Случился ли между ними скандал или нет – этого никто не знает, поскольку Гарашин сам отправил секретаршу в магазин за чаем. Скорее всего, скандал все-таки был. Саша не сдерживала эмоции, кричала на Гарашина, грозилась не дать ему развод и так далее. А потом, швырнув в него эту баночку с джемом, она могла сказать: вот, мол, я люблю тебя, постоянно забочусь о тебе, вот, даже джем твой любимый тебе купила, а ты, свинья, гуляешь от меня на сторону, собираешься жениться на другой! Вот, собственно, и все. Она уходит, оставляя джем – якобы машинально, – прекрасно зная, что Гарашин его непременно съест. И умрет!

А Гарашин с ней и не спорит! Он лишь улыбается жене, вспоминая о том, как растворил в термосе с ее витаминным чаем с шиповником атропин. Лошадиную дозу. Улыбается и мысленно прощается с ней. Она уходит, и он, в предвкушении новой жизни, спокойно попивает себе чай, заедая его сладким черничным джемом.

И как-то так хорошо все сложилось у нее в голове, что Рита даже вздохнула с облегчением. Решила, что непременно поделится с Марком своими соображениями. Она даже предугадывала его главный вопрос: почему супруги отравили друг друга практически одновременно? Все очень просто, ответит она ему. Толчком к обоим преступлениям явилась покупка Гарашиным квартиры для любовницы! Но только если для Юрия это являлось началом новой, счастливой жизни с любимой девушкой, то для Саши – поводом для ярости и возросшего желания тоже поскорее освободиться от ненавистного мужа и, как это ни странно, тоже обрести свободу. В обнимку с большими деньгами.

Она уже собиралась выйти из квартиры, как услышала шаги за дверью. В подъезде. А потом раздался звук отпираемых замков.

Рита тотчас выключила свет в передней, поскольку в остальных комнатах он был уже погашен, отступила за шкаф и затаилась в уголке, за кадкой с пальмой.

Она услышала, как кто-то чертыхнулся, после чего вспыхнул свет, и она увидела человека, в руках которого была… шуба. Темно-коричневый, цвета темного шоколада берет упал на паркет.

26

Конец декабря 20.. г.

Рита

– И что случилось потом? – Ксения Илларионовна, не очень-то внимательно, как казалось Рите, слушая ее рассказ о том, что произошло за время их отсутствия в городе, торжественно доставала из огромной сумки привезенные из Питера чашки и блюдца знаменитого ломоносовского фарфора. – Конечно, это красиво – белое с позолотой. Но какие роскошные английские сервизы я видела в одном магазинчике на Невском!

– Мам, ты меня не слушаешь! Тебе что, совершенно не интересно, что было дальше? И кто кого убил?

– Что ты, Риточка, конечно, интересно! Ну, давай, рассказывай! Итак. Ты выключила свет, спряталась за пальмой, и в это время вошел…

– Вошел человек – с пятой по счету шубой Саши Гарашиной.

– Боже, как же много у нее было шуб! И что с того? Ну, может, кто-то взял поносить… Боже, какая красота! Это ты еще не видела новую масленку. Розы и позолота! Просто роскошь! Не думаю, что положу туда масло. Скорее всего, буду складывать туда золото.

– Знаешь, мама, почему-то развязки подобных, на первый взгляд сложных дел кажутся очень уж простыми. Чуть ли не примитивными. Мне казалось тогда, что Марк и Локотков бездействуют, занимаются какими-то мелочами – опросами знакомых, бывших соседей, добыванием информации, касающейся прошлого обоих Гарашиных. Я не знала, к примеру, что Марк лично побеседовал с официантом, дежурившим как раз в тот день, когда в ресторане встретились Вениамин и Гарашин. И что официант узнал по фотографии Гарашина. Это означало, что Вениамин не лжет. Гарашин на самом деле назначил ему встречу. Спрашивается, зачем?

– Это он убил свою жену, отравив ее чай с шиповником? Сам Гарашин?

– Да, именно. Но подставить решил Вениамина. Там был целый план! Сначала Гарашин приехал к Вене на работу, добыл каким-то образом, пока того не было, его визитку, украл с его рабочего стола зажигалку, чтобы потом сложить все это в сумку своей жены – вот, мол, они встречаются. Так… Зная по собственному опыту, что нередко женщины берут с собой на свидание простыни…

– Рита! – Ксения Илларионовна чуть не выронила чашку. – Ты сказала – «по собственному опыту»?! Неужели и ты…

– Да нет, мама, ты не поняла. Это я про Гарашина. У него же и до Жени были женщины, с которыми он встречался. Вот я и говорю: зная по собственному опыту, что нередко женщины берут с собой на свидание простыни, он решил, чтобы картина измены его жены с Вениамином была полной, положить в ее сумку простыню. Он же не знал, что у Саши есть настоящий любовник, Ванечка! Тогда бы ему, быть может, и не пришлось договариваться с Вениамином, да и вообще, можно было бы обойтись без убийства.

– Это как раз тот случай, когда осведомленность мужа о похождениях своей жены могла бы спасти ей жизнь! – Ксения Илларионовна многозначительно подняла указательный палец вверх.

– Да, ты права. И тут Гарашин совершил колоссальный промах! Он взял первую попавшуюся простыню, которую нашел в шкафу. Небольшую, чтобы, свернутая рулоном и уложенная в пакет, она не занимала много места в сумке его жены. И Саша поначалу действительно ничего не заметила, когда поехала к своему любовнику – да только не к Вениамину, а к Ивану! Юрий Гарашин торопил Вениамина, сказал, что ему надо действовать как можно быстрее, увереннее, чтобы вернуть себе Сашу. Поэтому Вениамин и настаивал на встрече с Сашей уже на следующий день. А она была в него когда-то сильно влюблена и попалась на этот крючок. Она торжествовала: Вениамин возвращается к ней, уходит от ее матери! Устрой они это романтическое свидание хотя бы на один день раньше – и она была бы жива, и Гарашин не стал бы ее травить. Они бы мирно расстались, предварительно договорившись о разделе имущества.

– С твоей Сашей-то я все поняла. Но его самого-то кто убил?

И тут Ксения Илларионовна, озвучив вопрос, вдруг отложила свои новые чашки и внимательно посмотрела на Риту.

– Ну?! Выкладывай!

– Я думала, что это я все вычислю, разгадаю… Но основную работу, оказывается, провели Марк с Локотковым. История банальна, я же говорю! Когда Гарашин был молодым, он встречался – одновременно – с двумя сестрами. Морочил им головы. Обе забеременели. Одна сделала аборт (он настоял), другая скрыла от него свою беременность, уехала в другой город и как бы исчезла. Все. И оказывается, у Гарашина родилась дочь! И эта женщина – ее звали Марина – не собиралась рассказывать Гарашину о том, что он стал отцом. Да она вообще о нем забыла! Очень удачно вышла замуж за богатого человека, который воспитывал девочку как собственную дочь. Не забывала Марина и о своей родной сестре, у которой, в отличие от нее, жизнь вообще не сложилась. Ей даже негде было жить! И тогда Марина взяла сестру к себе, сделав ее как бы помощницей по хозяйству. Поскольку супруги часто выезжали за границу и подолгу жили там, племянницу воспитывала сестра Марины. И вот тут случается невероятное – оказывается, что квартира, которую они недавно купили для дочери, находится по соседству с квартирой Гарашина – ее отца! Сама Марина не обращает на это внимания, она живет своей жизнью, и ей нет дела до человека, который, по сути, предал ее в свое время, предложив сделать аборт… Она просто вычеркнула его из своей жизни. А вот сестра ее, оставшись по его вине бездетной, рассказывает всю эту историю повзрослевшей Женечке. И предлагает ей вытянуть из родного папочки как можно больше денег, а еще лучше – квартиру.

– Постой…

– Да-да, это та самая «любовница» Гарашина, которая некогда была его любовницей в прямом смысле этого слова! И в отсутствие матери, по указке своей родной тетки, Женя морочит голову своему родному отцу, заставляя его раскошеливаться, и в конечном счете так влюбляет его в себя, что он покупает ей квартиру. Там все было продумано. В случае, если бы кто-то заинтересовался, где и с кем прежде жила Женя, она должна была называть свой старый адрес, тот, по которому жила с родителями до того, как купила новую квартиру в гарашинском доме. Поэтому и соседи честно подтверждали факт проживания в той квартире семьи Жени.

– Ничего себе авантюра! Но только я пока не понимаю, кто же убил Гарашина?

– Поскольку после покупки квартиры Женя уже не могла дальше продолжать кормить взрослого мужика обещаниями, надо было что-то срочно предпринять, и тетка предложила один, единственно верный, по ее понятиям, выход – избавиться от Гарашина.

– Боже мой, какая дурочка! Да если бы Женя просто призналась ему в том, что она – его дочь, и объяснила бы, кто ее мать, думаешь, этот мебельщик отобрал бы у нее квартиру?

– Не думаю, что он простил бы эту предприимчивую девушку. Хотя, быть может, и оставил бы ее в покое. Уж домогаться-то ее он точно не стал бы.

– И что? Кто его убил-то?

– Тетка. Взяв с племянницы обещание, что та поделится с ней, когда станет наследницей своего отца.

– Так Женя собиралась еще после смерти Гарашина стать его наследницей?!

– Разумеется! Так вот. Женя пообещала своей тете, что та получит свою долю, и дала слово – будет держать язык за зубами. В один холодный декабрьский день соседка Гарашиных, Алла Спиридонова, заглянула к Александре на огонек и увидела на столе баночку с черничным джемом и рассыпанные на полу розовые гранулы. Поскольку она сама готовилась совершить преступление и в свое время тоже купила такие гранулы – да только решила, что они плохо растворяются в воде, чае или кофе, то сразу узнала крысиный яд. И все поняла. Что Саша готовит отравление Гарашина. Да и баночка эта подсказала Алле идею насчет черничного джема. Алла, недолго думая, дождалась, когда Саша покинет дом, вошла в ее квартиру (Саша сама дала ей на хранение ключи от своей квартиры, как это делают многие соседи), взяла висевшие в передней Сашины шубу и берет и поехала в офис – убивать Гарашина.

– Она надеялась, что работники его офиса примут ее за его жену? Но почему?

– Она рисковала, это так. Но, с другой стороны, в белом парике – то есть с белыми волосами, как у Саши, – в ее запоминающейся шубе с беретом, в темных очках, она действительно смахивала на Сашу. Если же учесть, что сама Саша появлялась там не так уж часто и мало кто из служащих знал ее в лицо, то главное заключалось в том, чтобы Аллу не разглядела секретарша. Но и здесь Алла придумала – как сделать так, чтобы у Лены (так зовут секретаршу) не было возможности особенно-то ее разглядывать. Она просто попросила ее принести воды. Лена вышла из приемной, Алла вошла к Гарашину и, вероятно, попросила его, чтобы тот отправил секретаршу куда-нибудь подальше, то есть в магазин или куда-нибудь еще. Объяснила она это своим нежеланием, чтобы ее здесь видели… Да много ли надо слов, чтобы попросить мужчину, ошарашенного твоим приходом, выпроводить куда-нибудь секретаршу? Словом, Алла напомнила Гарашину об их давнем романе, вероятно, рассказала ему что-то такое, чем расположила его к себе, а потом подсунула ему этот злосчастный джем.

– Так, значит, тогда, ночью, в квартиру Гарашиных, где ты пряталась за пальмой, вошла соседка Алла?!

– Ну да! Она решила вернуть шубу, положить ее, так сказать, на место.

– Но зачем?! Она что, дура? Зачем возвращать шубу, если хозяйки нет в живых, а ты рискуешь оставить в квартире свои следы?

– Ей и в голову не могло прийти, что в квартире кто-то есть, тем более что она была опечатана. А шубу она вернула хотя бы потому, что держать ее по-прежнему у себя дома было невозможно – это же важная улика.

– И что с Аллой будет теперь?

– Это решит суд.

– А что с девочкой?

– Женя говорит, что она ничего не знала о готовящемся убийстве, согласилась лишь принять участие в розыгрыше отца. У нее железные нервы!

– Стало быть, Марк успешно раскрыл оба убийства. Но надо же – какое совпадение, и как сильны человеческие чувства?! Ну не хочешь ты жить с мужем – уйди от него, договорись как-то… А тут – муж отравил жену. Жена собиралась убить мужа… Зачем? Как же потом жить с такой тяжестью на душе? Риточка, ты почему такая бледная?

– Перенервничала, вот что…

– А ты случаем не беременная?

– Я? С чего ты взяла?!

– Понимаешь, когда ты забеременела Фабиолой, у тебя было точно такое же выражение лица, да и вообще, ты была такая вся нежная… хрупкая… Ладно, не хочешь – не говори. Главное для нас, это то, что ты сообщила мне по телефону – что эта ненормальная «фиолетовая» танцовщица сама пришла к Марку с повинной. Скажи, она на самом деле того… сумасшедшая?

– Ей надо пройти психолого-психиатрическую экспертизу. Но ты же сама ее видела, мама… Что скажешь?

– Мне показалось, что она вполне нормальная, разве что нервы у нее не в порядке. Но это же можно понять, она так настрадалась в своей жизни! Думаю, она была очень несчастлива. Видишь, и с карьерой у нее не получилось, и сестра больная, можно сказать, была на ее руках. А потом и сестры не стало. Вот она и стала искать людей, виновных в ее несчастьях… Мишу жалко.

– А мне – Машу. Детей они так и не родили, она осталась совсем одна…

– Рита, послушай свою маму!

Ксения Илларионовна отложила в сторону блюдца, встала и подошла к дочери. Обняла ее:

– Декабрь… Погода – ужасная. Ветер, снег, мороз, все такое мрачное… Марк занимается убийствами. Дочку свою вы почти не видите. Почему бы вам не поехать куда-нибудь в теплые края? Отдохнули бы, побыли вдвоем, без меня. Пожили бы другой жизнью, а там вернулись бы – а тут и весна близко.

– Да я и сама уже об этом думаю.

– Вы поезжайте, а я займусь домом. Сделаю генеральную уборку, может, поменяю обои в детской.

– Ма, может, ты ковры купишь? Я недавно была в одном доме… Там такие красивые шелковые ковры! Моя знакомая сказала, что ей привозили их из Москвы.

– Рита, дорогая! А я не знала, как заговорить с тобой о коврах. Так хочется в стужу пройтись по коврам! Пусть я человек не модный, пусть. Ты спросила у этой своей знакомой, где именно, в каком магазине?.. Хотя я и так знаю в Москве несколько хороших магазинов. Могу сама съездить, выбрать. Или мы вдвоем с Мирой поедем.

Они сидели в маминой уютной комнате. Стояла глубокая ночь, и было так приятно сидеть вместе с мамой и говорить о таких пустяках, как ковры, посуда, магазины… Еще недавно они с Марком жили в постоянном страхе перед сумасшедшей Захаровой и боялись признаться друг другу в том, что им совершенно не хочется домой. И что единственным способом убить время было расследование убийств Гарашиных. Теперь же, когда дело раскрыли и Алла Спиридонова дает признательные показания, все как-то изменилось: захотелось сменить обстановку и переместиться в другой мир. Правильно мама говорит, надо бы поехать отдохнуть. Интересно, как отнесется к этому предложению Марк? Скорее всего, согласится. Он так устал за эти две недели, так вымотался. Рита забыла уже, когда они нормально спали, когда вообще были вдвоем. Да, да, надо срочно что-то решать, куда-то отправляться…

– Постой, я не поняла, так кто же унаследовал все после Гарашиных?

– Это не такой уж и простой вопрос. Но я думаю, что львиную долю получит Женя, как единственная наследница Гарашина. Что же касается доли, оставшейся после смерти Саши, то ее могла бы получить Сашина мать, но, поскольку она тоже умерла, вероятно, это будет Вениамин. Но, говорю, это очень сложный вопрос.

– Вот тоже история, да? Мать увела у дочери жениха! Бред какой-то! Это все равно что я, Рита, увела бы у тебя, к примеру, Марка! Хотя, значит, это сам Вениамин был такой… ненадежный… не то что твой Марк. Да, я еще хотела сказать кое-что важное… А она сама повесилась или ей помогли?

– Точно ответить не могу, но, судя по личности Вениамина, могу сказать одно – он вполне мог это сделать. Как оказался способен договориться с Гарашиным о том, чтобы вернуться к Саше.

Рита вошла в спальню на цыпочках и нырнула под одеяло. Марк спал. Она обняла его сзади, поцеловала в затылок.

– Марк… Вот ты спишь и не знаешь, что я хочу тебе сказать… не знаешь… А мама догадалась! Эх ты, соня… Ну, ничего, проснешься, и я тебе скажу. Думаю, ты обрадуешься. Может, даже бросишь свою противную работу! Ма-арк… Как же я тебя люблю! Спи, спи… Завтра поговорим обо всем, и о путешествии в теплые края… Спи, мой хороший, могу себе представить, как ты устал…

Она закрыла глаза и еще плотнее прижалась к нему.

А Марк не спал: он смотрел в темноту, и в голове у него звучал голос Маши Семеновой, которая позвонила ему полчаса назад и радостно сообщила ему, что – все получилось, у нас будет ребенок!

Content

Анна Данилова
Черника на снегу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26