ПЕТР СЕВЕРЦЕВ

ХАКЕР И МАРГАРИТА

– Молодой человек! Войдите же в мое отчаянное положение! Поверьте, что обратиться к вам меня заставила крайняя необходимость! – Мой поздний гость даже слегка подпрыгнул на стуле от волнения и вцепился своими толстенькими пальцами в скатерть.

– Чашка, – показал я глазами на исходящий струйками пара кипяток, который гость рисковал опрокинуть себе на брюки.

Вряд ли в его возрасте он намеревался обзаводиться детьми, но я счел должным предупредить посетителя о грозящей опасности.

– Что-то? – переспросил он и, все же потянув на себя край скатерти, смахнул чашку со стола, ловко отпрыгнув от расплескавшегося чая.

Я обреченно поплелся за тряпкой в прихожую. Когда я вернулся, гость пытался навести порядок по-своему – вытирать веселый ручеек на скатерти, устремившийся к краю стола и мелким водопадиком низвергающийся на пол, своим носовым платком.

– Пардон, пардон, – бормотал он, приплясывая возле стола, пока я устранял последствия его неосторожности. – какая досадная неловкость... наверное, чашечку можно склеить...

– Еще чего, – хмуро пробурчал я, усаживаясь на свое место напротив визитера.

– Так вы возьметесь за мое дело? – с надеждой вопросил посетитель, пытаясь украдкой заглянуть мне в глаза, словно собака, ждущая кусочек сахара.

Я тяжело вздохнул.

– Давайте еще раз, с самого начала и поподробнее, – предложил я, уже понимая, что мне никуда не деться. В конце концов, положение обязывает.

Если говорить честно, браться за предложенное дело мне вовсе не хотелось. Нет-нет, отнюдь из-за лени, – этого недостатка за мной, вроде, не водится. Тут все было гораздо тоньше.

Дмитрий Викторович Лалаев, – так представился толстячок, работал в фирме «Марат», располагавшейся в двух кварталах от моего дома.

Я как раз проходил мимо центрального офиса сего заведения, возвращаясь домой из компьютерного супермаркета с обновкой для Приятеля – прикупил на пробу плоский монитор за пять тысяч марок. Возле двери своей квартиры я застал топтавшегося на крыльце визитера, который настойчиво давил на кнопку звонка, словно пытаясь таким магическим действием материализовать хоязина, явно отсуствовавшего внутри помещения.

Можно сказать, что эта операция удалась – когда я добрел до крыльца, толстячок нажимал кнопку в седьмой, по моим подсчетам, раз.

– Вы не подскажете, – обернулся он ко мне, – где я могу увидеть...

– Здесь и уже, – ответил я, доставая из кармана связку ключей.

– Что вы имеете в виду? – озабоченно поинтересовался гость.

– Можете увидеть здесь и уже видите, – ответил я без особого энтузиазма.

– Ах, так вы и есть тот самый Валерий Мареев?! – обрадованно всплеснул руками толстячок. – Знаете, а я ведь к вам!

– Я уже догадался, – заверил я его. – Может вы пройдете или предпочитаете рассказывать мне о своих проблемах на пороге?

К этому времени я уже открыл дверь и ожидал, пока гость перестанет размахивать руками и исторгать из себя восторженные звуки.

– Да-да, конечно, – тут же споткнулся он о порог, потом едва не сшиб плечом стоячую вешалку и, уже пройдя внутрь помещения, попытался проникнуть прямиком в сортир, перепутав двери.

– Вам сюда, – аккуратно, но твердо придал я его телу нужное направление, слегка подтолкнув за локоть в сторону кухни.

Чтобы немного успокоить гостя, я напузырил ему чаю с валерианой. Лалаев немного расслабился и смог более-менее внятно изложить мне суть дела.

Дмитрий Викторович работал кадровиком в фирме «Марат». Уже одно это обстоятельство меня настораживало. Нет-нет, вы не подумайте чего такого.

На сегодняшний день «Марат» был весьма крупным концерном, подкармливал администрацию и давным-давно имел собственное производство – от строительного до нефтяного. Канули в далекое прошлое времена, когда «Марат» – кстати, сугубо татарская фирма, на начальных порах жестко ориентированная по национальному признаку, – имел сомнительную репутацию и многие бизнесмены даже держали пари: какой срок фирма сможет просуществовать. Оказалось, что сами эти бизнесмены очутились кто где, от тюрьмы до знойного Кипра, а «Марат» продолжал благоденствовать.

Во всяком случае, если здесь уместно применить заокеанские аналогии, фирма на данном этапе развития находилась на уровне третьей части «Крестного отца», – капиталы были вполне легальными, имидж достаточно солидным, перспективы потрясающие.

Уровень респектабельности как бы выплеснулся на улицу – не так давно был произведен капитальный ремонт фасадов зданий, занимаемых «Маратом» в центре города. Два с лишним квартала по обе стороны от головного офиса сияли светлой покраской и радовали глаз прохожих изящными лепными украшениями – «Марат» методично и планомерно скупал помещения, расположенные рядом и заполнял их разнообразными магазинами и конторами.

Честно говоря, я бы не возражал, если бы «новые татары» прикупили и мою жилплощадь, выделив мне адекватный метраж. Несмотря на добрых соседей и центр города, мне порядком поднадоели алкаши, использующие нашу подворотню как бесплатный туалет и шпана, периодически уродующая колеса моего «жигуленка».

Но, тем не менее, заниматься делом, связанным с «Маратом» мне не очень-то хотелось. Уж больно крутые нравы царили в этой фирме, так, во всяком случае, поговаривали в народе. А когда я выяснил, что мне придется расследовать дело Лалаева, работника вышеупомянутой фирмы, да еще таким образом, чтобы об этом не узнало его начальство, я окончательно упал духом.

– Лично сам директор попросил меня отобрать подходящую кандидатуру для вакансии завсектором в новом предприятии, которое открывается в помещении бывшего цветочного магазина, – озабоченно поведал мне Лалаев. – Ну, я взял домой несколько личных дел для того, чтобы изучить их в пятницу вечером и...

Дмитрий Викторович беспомощно посмотрел на меня. Казалось, что он готов вот-вот разрыдаться. Толстые губы моего клиента подрагивали, а редкие брови сошлись домиком на переносице. Сейчас он был похож на несправедливо обиженного английского бульдога.

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрил я его. – Я не же начальство, не съем...

– В общем, – со вздохом констатировал Дмитрий Викторович, – во всем виновата жена.

– Чья жена?

– Моя, разумеется, чтоб ее приподняло да шлепнуло! – быстро ответил Лалаев. – Приспичило ей, видите ли, одеяла на дачу переть!

– Подождите, какие еще одеяла? – недоуменно спросил я. – При чем тут дача?

– Как при чем! – взвился взволнованный Дмитрий Викторович. – Да пропади она пропадом, эта развалюха! Я сам ее завтра же подожгу с четырех концов! Я эту Римму Павловну на улицу вышвырну! Своими руками! Сначала меня вышвырнут, а потом я ее...

– Римма Павловна – это ваша супруга? – уточнил я, прерывая поток угроз.

– Ну да, состоим в законном браке уже двенадцать лет, – подтвердил Лалаев. – И, знаете, за все это время она ни разу мне...

– Это не интересно, – снова укоротил я его. – Давайте вернемся к делу. Вернее, к личным делам. Как я понимаю, вы их потеряли?

– Что вы! – прижал руки к груди посетитель. – Разве бы я мог! Посудите сами, пять лет беспорочной работы, две благодарности от начальства...

– Тогда в чем проблема? – начал терять я терпение. – Чего вы от меня хотите?

– Их украли! – исторг из себя зловещий шепот Дмитрий Викторович. – Похитили, воспользовавшись моим беспомощным состоянием.

Ага, вот уже кое что и потихоньку проясняется. За двадцать минут беседы мы смогли выяснить то, с чего надо было ее начать.

Не ввести ли мне новый порядок: каждый посетитель в письменном виде подает мне задание. Причем, на заранее загоовленном бланке, где бы значилось ФИО, суть дела, краткое описание событий и цель визита. А тогда уже можно было бы переходить и к личной беседе.

Впрочем, ни фига из этого не выйдет. Народ начнет писать «помогите» да «спасите», а самый смак, конкретика, все равно останется на личную встречу. Придется действовать по старинке.

– А как вы впали в это самое... беспомощное состояние? – тактично поинтересовался я.

– Одурманили, – сокрушенно признался Лалаев. – Самым ужасным образом.

Ему явно было неловко говорить, как все происходило на самом деле и он ожидал от меня наводящих вопросов. Что ж, пойдем навстречу клиенту.

– Кто? Чем? Где? И как? – загнул я четыре пальца на ладони.

– Злодей, – в свою очередь стал загибать пальцы Дмитрий Викторович, – наркотиком, на вокзале... э-э... то есть, в ресторации...

– Вы что, с ним пили? – поморщился я. – Боже, как это банально.

– Грешен, не удержался, – виновато пролепетал Лалаев. – Но, поверьте мне, буквально сто грамм. Или сто пятьдесят. Ни каплей больше.

Черта с два это наркотик! Много чести, Дмитрий Викторович!

Наверняка в налитую водку был подмешан банальный клофелин. Впрочем, если вы поймали с него наркотические видения и был хороший «приход», вам можно только позавидовать, это мало кому удается.

– Понимаете ли, до моего поезда оставалось еще целых пятнадцать минут, а душа чего-то хотела, какого-то маленького праздника, – объяснял свою опрометчивость Лалаев. – Я стоял на платформе с дипломатом, в котором лежали папки с личными делами и огромным баулом, куда я упихал два одеяла. Римма Павловна ждала меня на даче и... и не дождалась. Ни меня, ни одеял.

– Бедная ваша супруга, – посочувствовал я от всего сердца.

– И, знаете, что она мне сказала, когда мы встретились после всего? – с печалью посмотрел на меня Дмитрий Викторович. – Она сказала: «По твоей милости мы чуть не замерзли в эту ночь». И все. Ни слова сочувствия. А ведь я едва не отправился на тот свет. Представляете, какая черствость?! И это после стольких лет...

– Представляю, – остановил я его жестом ладони, – вы лучше опишите мне этого человека, который одурманил вас на вокзале.

Рассказанная мне история оказалась вовсе не из ряда вон выходящей, а была проста как мир. К сожалению, подобные случаи сейчас не редкость.

Ехавший на дачу Дмитрий Викторович стоял на перроне с дипломатом в одной руке и баулом с одеялами в другой. Какой-то мужик невзрачного вида в черной майке с надписью «Рита» попросил его помочь разобраться в расписании – очки, мол, забыл. Лалаев помог ему разобраться в прибытии и отправлении пригородных поездов, – расписание действительно, было напечатано очень мелкими строчками. После этого господа пассажиры разговорились и, слово за слово, оказались в пристанционом буфете.

Лалаев, судя по рубиновым прожилкам на его и без того помидорного цвета носу, был не дурак выпить. Но всего одна рюмка «брынцаловки» оказалась для него роковой. Очнулся он в реанимации, без баула и без дипломата. Нового его знакомца, понятно, след простыл.

– Я сначала грешил на овощной салатик, – с наивной попыткой оправдаться, говорил Лалаев, – уж больно мне подозрительным он показался. Но врачи сказали, что все гораздо серьезнее...

Когда Дмитрий Викторович пришел в себя, его «обрадовали» известием о пропаже вещей и от души посочувствовали. Впрочем, Лалаев, по словам врачей, еще легко отделался: больное сердце плюс возраст, плюс общее состояние его расшатанного организма...

В милицию Дмитрий Викторович решил не заявлять. Это положило бы немедленный конец его карьере, причем, только в самом лучшем случае.

– Мне ведь до пенсии осталось три года, – умоляюще глядя на меня, говорил Дмитрий Викторович. – И потом, я боюсь, что меня накажут.

– По башке, что ли, дадут? – спросил я, глядя на его залысины.

– Нет, что вы, Валера, – отмахнулся Лалаев. – Не в том смысле... Просто, наше начальство стало в последнее время каким-то чересчур уж подозрительным. И, если я, так сказать, сдамся, то начнется такое, что упаси Господь. В смысле, Аллах.

– А что начнется-то?

– Ну, наверняка подумают, что это какие-то интриги, и я буду расхлебывать эту кашу несколько месяцев. Вот, между прочим, недавно у нас счетчик на ксероксе в директорском кабинете показывал цифру, на десять позиций превышающую сделанное количество копий. Господи, какой тогда был содом во всех подразделениях!

Лалаев прикрыл глаза рукой, вспоминая подробности скандала.

– Часами сидели, закрывшись в кабинете – директор, коммерческий и бухгалтер, гадали, чьи это козни, кто шпион и так далее. А в результате оказалось, что это секретарша решила себе восточный гороскоп скопировать. Ее, понятно, уволили, предварительно оштрафовав. Ну, и еще потом пару раз напоминали. А так, начальство у нас хорошее, душевное, две благодарности...

Я немедленно выключил естественный звуковой анализатор, – то бишь, не стал воспринимать замутившийся помехами поток речи Дмитрий Викторовича и углубился в размышления. В последнее время я часто ловлю себя на том, что применяю по отношению к своей бренной плоти термины, скорее приличные для компа или копира.

– Поверьте, я не остановлюсь перед расходами, – на этих словах я включился. Лалаев вытирал пот со лба и с надеждой глядел на меня.

– Давайте попробуем обсудить этот вопрос поконкрентнее, – предложил я. – Значит, так. В мою задачу входит вернуть вам утраченный дипломат с личными делами, я вас правильно понял?

Лалаев радостно закивал.

– А этот гад – черт с ним. Не надо его... это... ну, вы поняли. Рано или поздно судьба, то есть, Всевышний накажет мерзавца, – великодушно помиловал Лалаев своего собутыльника.

Я только покачал головой. Превратное, однако, понятие у народа о частных детективах.

– Так вот, господин Лалаев, я берусь выполнить эту работу за пять дней, – на всякий случай я дал себе небольшую фору.

– Что вы! Что вы, голубчик! – затрепетал Дмитрий Викторович. – Сегодня у нас воскресенье, завтра, даст Бог, скажусь занятым отчетом, а уж во вторник, самое позднее в среду – все, кранты. Вынь да положь! Нет уж, вы напрягитесь как-нибудь, а я со своей стороны в долгу не останусь. Во вторник вечером дела должны быть у меня. Тем паче, что я их обязан хотя бы пролистать...

– За срочность я беру надбавку, таково правило, – твердо сказал я. – Итого получается: сотня баксов суточных плюс семьсот за конечный результат. В общем, выходит ровно штука.

– Постойте-постойте, откуда же штука? – задумался Лалаев. – Семьсот плюс два дня работы – понедельник и вторник – это выходит девятьсот.

– Вы, Дмитрий Викторович, не потрудились посчитать сегодняшний день, – ласково поправил я его. – У нашего брата выходнях не бывает.

Короче, мы сторговались.

– Все равно это выходит дешевле, чем... если... нет, даже говорить об этом не хочу, – махнул рукой Дмитрий Викторович и отслюнявил мне три сотни зеленых старого еще образца.

«Два старых одеяла – не слишком большой улов, – резонно решил я. – Этот парень с клофелином в кармане наверняка был разочарован, раскрыв лалаевский баул. Интересно, а что он ожидал там увидеть?»

«Дипломат», конечно, привлекал внимание злоумышленника гораздо больше. Но и тут его ждало разочарование. Кроме папок с личными делами в нем не было ничего онтересного – ни денег, ни документов.

«Что бы я сделал, попади ко мне в руки такой улов? – рассуждал я. – Наверняка, постарался бы избавиться от ненужных бумаг. Выкинул бы на помойку? Сжег? Толкнул бы одеяла на рынке?»

Впрочем, чего же это я напрягаюсь? Моя компетенция – это ноги. А голова у меня помещается в другом месте. Метрах в десяти от кухни.

Преодолев это расстояние, я вошел в свою каморку и плотно запер дверь.

На массивном столе стоял мой виртуальный мозг, отдельный и прекрасный. Зрелище не для посторонних глаз, сами понимаете. Я и правда подчас не заботился о некоторых мыслительных операциях, зная, что он проделает это гораздо лучше меня. В конце концов, именно для этого он и был предназначен, вызван к жизни и именно для этого я трачу на апгрейд своего Приятеля почти все гонорары.

Приятель (он же Пентиум) заменял мне не только голову, но и, как это ни дико прозвучит, друзей. Мне, действительно было интересней беседовать с машиной и, как и положено друзьям, мы говорили премущественно о работе, причем о работе конкретной.

Что же касается наиболее общих, так сказать, философских вопросов, то я решил их еще в ранней юности и теперь они сводились лишь к уточнению некоторых формулировок. Да и смешно было бы спрашивать у Приятеля в чем, скажем, по его мнению, смысл жизни или обмениваться с ним мнениями о первичности духа либо материи.

Впрочем, если дать Приятелю такое задание, то он займется и подобным вопросом. Но на это, наверняка уйдет куча времени.

Я даже на минуту представил себе, как Приятель станет рыскать по сетям, навещать солидные философские сайты, делать запросы в электронных конференциях, просматривать соответствующие статьи в разннобразных версиях энциклопедических словарей...

Кстати, Большую Советскую Энциклопедию я собственноручно заносил в память Приятеля (тогда еще безымянного), пока работал в «ящике» над секретной программой, предназначенной непосредственно для Конторы Глубинного Бурения. Но жизнь повернулась иначе и я остался единоличным владельцем всех своих наработок.

А если учесть, что кроме компьютеров моей страстью всегда было чтение детективной литературы, то вывод напрашивался сам собой. Смешно вспоминать: до меня тогда не сразу дошло, что это судьба.

Простейшее сопоставление: человек очень любит читать детективную литературу и разработал программу, предназначенную для следственной работы. Конечно, он должен соединить теорию с практикой и стать... частным детективом. Когда я это понял, то просто подпрыгнул на месте. Кажется, именно в тот раз я почувствовал, что такое состояние просветления, о котором говорят индийцы.

Ведь в память Приятеля были помещены тысячи дел – как реальных, так и сюжетов подавляющего большинства произведений соответствующего жанра. Плюс необходимые сведения по истории и юриспруденции. Плюс (и какой плюс!) – возможность аналитического мышления.

Самым большим плюсом, разумеется, стал Интернет. Приятель сразу «поднялся» на несколько порядков и уже мог без моей подсказки ежедневно наращивать свой интеллектуальный потенциал самостоятельно, черпая практически любую информацию полными горстями.

Вот и сейчас я рассчитывал на то, что Приятель, проанализировав данные, которые я ему сообщу, задаст мне схему действий.

Иногда это было нечто очень простое, банальное и само собой разумеющееся. Но подчас у меня удивленно вскидывались брови, когда я видел на экране монитора такие предписания, которые ну никак не укладывались в границы человеческой логики.

Но в этом вся и соль. Человек мыслит, скажем, на n ходов вперед, а Приятель на n+1. И поэтому, когда здравый смысл велит мне, скажем, пойти наиболее простым путем, Приятель может предложить что-нибудь этакое. Скажем, отправит тебя на Мальдивы или Маврикий. Причем, не только в переносном смысле.

И почти всегда оказывается прав, как я ни старался уловить его на ошибке.

Разумеется, я мог бы встать на дыбы и потребовать от Приятеля объяснений, и он бы не замедлил их дать. Однажды я так и сделал.

Ровно двенадцать с половиной часов я потратил на изучение хода его электронной мысли. Приятель затратил на эти операции от силы минут сорок, я же – весь рабочий день на дурацкую ревизию. Наконец, опухнув от трудоемкой проверки, я завис и вынужден был признать его правоту и с тех пор зарекся «качать права». Пусть лучше Приятель качает информацию и наставляет меня на путь истинный. В смысле – куда идти и что делать.

Я предпочел набить информацию на клаве, чем пользоватьсяв этот вечер звуковым анализатором. Конечно, приятнее общаться с голоса, конечно, Приятель изучил мой тембр и не спутает его ни с чьим другим (однажды он выдал мне графическое изображение моего голоса и несколько таблиц, в которых были тщательнейшим образом расписаны его параметры; с его стороны это был своего рода приятный сюрприз, потому что я не просил об этом Приятеля). Но мне не хотелось засорять аудиоканал – за окном гостиной раздавались пьяные вопли, доносящиеся с улицы и проникавшие даже в каморку, хотя она и была глухой комнатой.

– Я король, а вы все – говно! – орал какой-то наклюкавшийся вдрызг грузчик.

Кричал он очень громко, одну и ту же фразу, но с промежутком минуты в две. Наверное, набирал воздуху в легкие, готовясь к новому воплю.

Это продолжалось уже полтора часа. Редкие прохожие реагировали на это заявление по-разному, большей частью хохотали. Но вот уже несколько минут до моего слуха доносился напряженный диалог:

– Я король, а вы все – говно! – в очередной раз провозгласил алкаш.

– А ну-ка п-повтори, что ты сказал! – требовал возмущенный голос.

Его владелец, судя по затрудненному произношению, был еще пьянее грузчика.

– Я король, а вы все – говно! – вновь раздавалось через отмеренный промежуток уже знакомое мне до боли восклицание.

– Что?! Что ты сказал, сука?! А ну-ка повтори! Повтори, мать твою?! – негодовал задыхающийся в исступлении оппонент.

Сто двадцать секунд полной тишины и все начинается сначала.

Чтобы не заставлять Приятеля разбираться в наших бытовых проблемах, королях и говнах, я и решил на этот раз обойтись без звукового анализатора.

Быстро настучав на клаве нужную информацию, я сразу же запросил анализ, примерный расклад по мотивам и схему действий.

Пока Приятель думал, – а производил он эту основную операцию тщательно и не торопясь, я сбегал на кухню и сварил кофе. Когда я уже погасил распростертый венчик синего газа под туркой и отстаивал «арабику», из каморки послышался негромкий зуммер.

«Неужели так быстро?» – удивился я, отставил кофе в сторону и ринулся к Приятелю.

Никогда не знаешь, сколько времени потребуется ему для обработки данных. Временами мне казалось, что Приятель слишком уж серьезно подходит к своим обязанностям. От заката до рассвета он может биться над проблемой и лишь под утро выдавать мне необходимый набор данных. А иногда хватает и получаса.

Что у нас на этот раз?

– ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ: ПОСЕЩЕНИЕ ВОКЗАЛА. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАТИТЬ НА ЖЕНЩИНУ С УРОДЛИВЫМ ЛИЦОМ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ТАТАРКА.

– Вот как? – сказал я вслух. – А если немного поконкретнее?

– ОСНОВНОЙ БЛОК ИНФОРМАЦИИ ОЖИДАЕТСЯ В ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ЧАСОВ,

– сообщил мне Приятель и углубился в сложные изыскания внутри своих недр.

Вокзал так вокзал.

Заперев каморку с Приятелем и быстро выхлебав кофе прямо из турки, я хлопнул дверью и быстро пошел по направлению к троллейбуснй остановке. Машину решил не брать – дольше искать свободное место, чтобы пристроить тачку, да и денег жалко на оплату парковки.

Продолговатая коробка из бетона и стекла, отстроенная несколько лет назад взамен старого, ветхого, но милого вокзальчика, встретила меня кучей народа перед центральным входом и усиленным кордоном милиции. Стражи порядка вежливо, но непреклонно советовали зазевавшимся прохожим не задерживаться. Десятки пассажиров, привычные уже ко всему, расположились со своими баулами возле здания почты, смешавшись с какими-то южными беженцами, традиционно оккупировавшими эту площадку.

«Наверняка снова бомба, – подумал я. – Вернее, сообщение о бомбе по телефону».

Некто решил развлечься, набрал номер и быстро произнес какую-нибудь хрень о заложенном зарядном устройстве. А потом вернулся к своему столику с недопитой водкой и с хохотом рассказывал приятелям, как он здорово прикололся. А, может быть, какой-нибудь романтический юноша решил помешать своей девушке уехать навсегда.

Впрочем, не исключено, что информация о готовящихся взрывах исходит именно из тех структур, которые обязаны пресекать подобные действия.

Смысл, спросите вы? Для ответа на этот вопрос нужно попытаться возвыситься над обыденной точкой зрения и попробовать взглянуть на ситуацию с высоты государственных интересов.

Во-первых, проверка боеготовности, нечто вроде учебной тревоги. Во-вторых, соответствующие подразделения доказывают, что они хлеб едят не даром и в нужную минуту могут быстро и профессионально сделать свое дело. В данном случае – оцепить вокзал и, произведя проверку, обнаружить, что бомбы нет. И так далее.

А если предположить, что более-менее регулярные звонки о бомбе – все же инициатива граждан, а не властных структур, то, в таком случае, это замечательный способ отвлечь внимание. Если звонить каждый день и указывать, что бомба лежит на вокзале, рано или поздно на такую информацию просто перестанут реагировать.

И вот тогда...

– Пардон, – автоматически извинился я, толкнув плечом встречного. И, разглядев его, уже совсем машинально добавил, – мадам...

Эта как бы французская сгороговорка – пардон, мадам – наверняка вошла в наш современный речевой обиход еще с тех – блаженных – имперских времен и, несмотря на некоторую отчетливую пошловатость, все же хранила в себе изысканное очарование.

Даже не обернувшись в мою сторону, женщина прошла мимо. Слово «мадам» подходило к ней ровно столько же, как участие в жестких порнофильмах нашему премьер-министру или прозрачная батистовая блузочка от Кардена – страдающей слоновой болезнью бабульке.

Физическое уродство вызывает в нас порой противоречивые чувства – с одной стороны, естественную жалость, а порой и содрогание; с другой – стремление никак не обнаружить своей реакции на увиденное: ведь это может обидеть человека. Недаром же и в Америке общественность в вопросе об инвалидах подобным же образом балансирует между попечением больных членов общества и, в то же время, настаивает на полном равноправии.

Но мы – не в Америке. И этой несчастной женщине явно не повезло. Такие на редкость страшные лица специально выдумывают команды крутых профессионалов, работающих над фильмами ужасов.

Помимо недавних увечий – фингала под правым глазом и на левой скуле, разбитой губы и кровоточащего шрама на подбородке – физиономия этой женщины достаточно претерпела и ранее.

Ее нос был свернут на сторону, как у заправского боксера-профессионала, левое веко наполовину отсутствовало, передние зубы сохранили только два клыка, а подобородок был разделен надвое глубокой рваной раной. Плюс вмятина на виске. Плюс фиолоетово-красная пузыристая кожа на затылке – волос там не было.

Наконец, когда женщина повернула голову, переходя дорогу, я обнаружил, вдобавок ко всему, что у нее только одно ухо.

Если Приятель имел в виду эту женщину, то она передо мной. Стараясь не выделяться из толпы, я перешел дорогу и устремился за ней во двор стоявшего неподалеку дома. Пройдя немного вперед, она поздоровалась с пенсионером, тупо сидевшим на полуразрушенной лавочке перед засранным парадным привокзальной пятиэтажки.

Дальнейший маршрут загадочной незнакомки пролегал вдоль покосившихся строений барачного типа. Женщина брела очень медленно, не оглядывась, изредка что-то бормоча себе под нос. Она миновала почти все строения и вошла в здание, стоявшее последним в ряду приземистых построек и через минуту в окнах зажегся свет.

Немного постояв перед домом, я примерил на глаз расположение комнат. Вот свет загорелся в дальнем конце домика, (скорее всего, там находится кухня, – было слышно, как негромко верещал холодильник и раздавался шум воды), потом погас.

Я подошел к двери и громко постучал. Словно мне в ответ, погас свет и в комнате. Я постучал еще раз. Послышались шаги и детский голос, судя по тембру – мальчик, быстро проговорил:

– Приходите утром.

– Э-э... – начал я было придумывать какую-нибудь фразу, но раздалось шлепанье босых ног, затем плотно прикрыли дверь в коридор.

На следующий мой стук никто не отозвался. Что ж, утром так утром.

По дороге назад я обратил внимание на пенсионера, с которым поздоровалась незнакомка. Он продолжал так же смирно сидеть на лавочке, глядя прямо перед собой печальными мутными глазами.

– Что, батя, – подсел я рядом, – как тут у вас вообще, ничего? Я вот приезжий, хочу здесь на работу устроиться...

Дед демностративно поправил орденские планки на ветхом пиджаке и, смерив меня с головы до ног высокомерным взглядом, ответил:

– На работу... У вас молодых одна работа – красть и стрелять друг в дружку.

– Ну не скажи, – вынул я пачку сигарет и угостил собеседника, – всякое, конечно, бывает, но если можно не стрелять, то лучше не стрелять.

Пенсионер взял сигарету и заложил ее себе за ухо. Следующая отправилась за второе ухо, а уже третью дед ловко забросил себе в рот и ухарски прикурил от коробка спичек, орудуя одной рукой.

– Устраивается же как-то народ, – продолжал я свой туповатый монолог. – Вот, к примеру, баба тут живет неподалеку. Страшная, как мегера, а, вроде, тоже где-то вкалывает да бабки заколачивает.

– Ритка? – уточнил дед. – С рожей перепаханной? Точно, тут неподалеку торгует на лотке ногами мертвых куриц возле аптеки.

– Во-от, – утвердительно произнес я, – а ты говоришь: стрелять. Я тут ей должок нес, да что-то дверь никто не открывает. Пацан вроде у нее...

– Есть парнишка, – подтвердил дед. – Хороший, работящий. Хоть и татары они, да тоже люди. Помнится, в Крыму, еще в те времена...

Дальше последовал очень подробный рассказ о выселении крымских татар во время войны. Дед, как оказалось, принимал в этой акции непосредственное участие. Теперь он отчасти сомневался в ее правомерности, отчасти считал, что тогда эти действия были оправданы.

Свои соображения он высказывал мне сорок с лишним минут, очевидно, обрадованный неожиданному собеседнику. Я не мог даже вставить словечко в сплошной поток его речи и даже слегка обрадовался, когда стал накрапывать мелкий дождик – старик тотчас же засуетился и, не попрощавшись, юркнул в подъезд.

Значит, женщину зовут Маргарита. Марго... Любопытно, каким же образом на нее вышел Приятель, и какую загадочную роль эта торговка замороженными окорочками играет в истории похищения дипломата с личными делами сотрудников фирмы «Марат».

Стоп. «Марат» – татарская фирма. Маргарита – татарка. Какая здесь может быть связь?

Но, чем гадать, лучше предоставить проделать всю аналитическую работу Приятелю.

Я решил вернуться домой. Время, которое Приятель выговорил себе на работу, почти истекло и я мог быть уверен, что в каморке меня уже поджидает исчерпывающий анализ и план действий.

Смеркалось. Вокзал вновь был открыт для посетителей, бомбу, как и следовало ожидать, не обнаружили. Я проследовал вдоль фешенебельного здания и, когда поравнялся с платформой пригородных поездов, мое внимание привлек человек в майке, на которой была изображено в прыжке какое-то тигроподобное животное.

«Пума, – пронеслось у меня в мозгу, – конечно же Пума, какая к чертям Рита. Все так просто: Puma. Хочешь по-русски читай, хочешь – по английски».

Я усмехнулся про себя, вспомнив, как шутил с приятелями еще в институте.

Часы, мол, у меня крутые, заграничные, фирмы Pakema. Хотя это были самые что ни на есть отечественные марки «Ракета».

Мужик, которого я искал, даже судя только по его внешнему виду, был самым что ни на есть дурным лохом. С точки зрения нормального среднестатичстического преступника, разумеется.

Находиться на том же месте в той же одежде, использовать тот же самый прием – на такой рискованный поступок мог решиться только человек, мало что понимающий в этой жизни. Хотя, наверняка, с его точки зрения, дурными и глупыми лохами были все окружающие.

Я даже не стал удивляться. Преступники подчас бывают способны на самые загадочные действия. Помнится, когда я еще разрабатывал программу для Приятеля, среди уголовных дел, которые мне подбрасывали для пополнения базы данных попадались такие, что просто хоть заноси их в книгу рекордов Гиннеса по части идиотизма.

Например, некие граждане взламывают магазин и крадут оттуда два ящика дорогостоящего коньяка плюс выручку в кассе. Затем они направляются на хату, расположенную в пятидесяти метрах от ограбленного магазина, начинают пить этот коньяк, а бутылки выбрасывают в окно. Надо ли говорить, что они даже не успели прикончить первый ящик, как всю теплую компанию быстренько повязали.

Похоже, «клофелинщик», как я его окрестил, был из подобного же сорта уголовников. Его поведение было на редкость соответствующим его роду занятий. Мужик бродил по перрону, время от времени предлагая редким пассажирам помочь ему разобраться с расписанием.

После этого он что-то доверительно шептал, наклонившись к самому уху предполагаемой жертвы, очевидно, предлагал выпить где-нибудь неподалеку, но никто не клевал на эту наживку.

Я решил помочь этому типу и, остановившись неподалеку, изобразил скучающее ожидание.

Через десять минут возле меня оказался клофелинщик и спросил меня, не расслышал ли я объявление, только что переданное по динамику.

– На Плеханы со второго, – любезно пояснил я. – Нумерация с хвоста.

– А-а, значит не мой, – успокоенно произнес мужик. – С какого на Екатериновку отправляется, не в курсе? Может, с пересадкой быстрее?

– Вроде бы отсюда, но это еще через сорок минут, – ответил я, как бы случайно оглянувшись в сторону привокзального гадюшника.

– Может, того, – щелкнул себя по горлу мужик. – Скоротаем?

– А что? – пожал я плечами. – Почему бы и нет. Заодно и погреемся.

И вот, мы уже стоим, прислонившись к широкому подоконнику за шатким столиком кафе.

Перед нами возвышается бутылка местной водки и мерзкий овощной салатик, к которому с таким подозрением, – и, надо сказать, не без оснований, – отнесся Дмитрий Викторович Лалаев.

Пока мужик разливал водяру в пластмассовые стаканчики, я не спускал глаз с его рук.

Вроде, все чисто.

– Слышь-ка, браток, – толкнул он меня в бок, – я что-то не разгляжу, это пиво, вон там, слева, по четыре или по восемь?

Ага, вот оно.

Я не торопясь обернулся и, всмотревшись в ценник, дал ему время растворить в моем полистироловом стаканчике лекарство.

– По шесть, – ответил я. – У тебя что, со зрением проблемы?

– Во-во, – кивнул мужик. – Вредное производство. Хоть и надбавку платят, все равно болят. А денег все равно не хватает. Ну что, будем?

Он уже протянул руку к посуде, но я мгновенно опередил его и взял стаканчик, стоявший рядом с ним, а ему подвинул свой.

– Будем, – поднял я стаканчик, глядя ошарашенному моими дейставиями клофелинщику прямо в глаза. – Твое здоровье, земляк.

Такого он не ожидал. После минутной заминки он резко дернул локтем, опрокинув посуду. Ручеек водки весело побежал по клеенке.

Отчаянно ругнувшись, мужик прытко устремился якобы к прилавку в поисках тряпки, но я уже цепко ухватил его за рукав.

– Давай-ка ты не будешь так дергаться, – улыбнулся я. – Я ведь вовсе не собираюсь тебе бить морду или там чего похуже.

– Ты чего? – решил тот сыграть в дурочку. – Я что-то не врубился.

– Чего? – переспросил я. – Да то самое. Давно тут промышляешь?

– А-а, ты, значит, из этих... Проценты тебе сдельно или аккордно? – клофелинщик уже полез в карман, решив, что я банальный рэкетир.

Я решил его не разочаровывать. Пусть думает, как хочет, мне же лучше.

– Ни так, ни по другому, – заявил я. – Если договоримся, возьму вещами.

– Нет проблем, – искренне обрадовался мой собутыльник. – С какой частотой будем производить расчеты? Чем интересуетесь?

– Это исключительно однократная акция, – заверил его я. – Собственно, меня интересует всего одна вещь. Где портфель, который ты сделал в субботу? Помнишь мужика с баулом, в котором оказалось тряпье?

– Ох, не повезло мне в тот раз, – сокрушенно проговорил мужик. – Предсталяешь, баул с одеялами и чемоданчик с бумажками. И это – за вечер работы. Даже на минималку не тянет.

– Зато тянет на кое-что другое, – осадил я его. – Где чемоданчик?

– В надежном месте, – заверил меня отравитель. – Можем сходить прям сейчас.

– Ну так и пошли, – предложил я, – чего время зря терять?

– А это как же, – кивнул мужик на недопитую водку в бутылке. – Я ведь только в один стакан подсыпал. Чего ж добру пропадать?

По-хозяйски он заткнул горлышко туго свернутой бумажной салфеткой и бережно спрятал поллитровку во внутренний карман.

Мы отправились в привокзальный район, как раз в ту же самую местность, где проживала Марго. Клофелинщик предложил мне подождать его у барака, расположенного почти напротив дома татарки.

Я остался у входа и присел на лавочку в ожидании мужика с дипломатом.

Как я смог убедиться во время первого посещения этой местности, окна у домов выходили только на одну сторону, стены, обращенные к соседней улице, были глухими и не имели дверей. Так что я был вполне уверен, что мой новый знакомец никуда не денется.

И действительно, через минуту послышались шаги, – мужик спускался по лестнице, – и дверь подъезда слегка приоткрылась.

Но тут же снова захлопнулась. Неужели этот тип, увидев меня, испугался? Неужели он рассчитывал, что я его не дождусь?

Что за черт? Я же заметил носки его кедов и кусочек майки с пумой. Почему же он медлит? Нет, тут дело явно нечисто, пора вмешиваться.

Быстро подбежав к подъезду и рванув на себя дверь, я не смог удержаться на ногах под тяжестью тела. Клофелинщик упал прямо на меня, и мы вдвоем рухнули на газон, помяв чахлые красные гладиолусы.

Отшвырнув в сторону мужика в майке, я увидел, что из его широкой спины торчит кривой нож, а человек, прятавшийся в подъезде, со всех ног бежит прочь, держа в руках предназначавшуюся мне добычу – небольшой черный дипломат из кожезаменителя.

– Стой! – истошно завопил я во все горло, уже теряя из глаз черный кейс в руке убегающего убийцы. – Стой, мать твою...

Вскочив на ноги, я уже бросился вперед, как позади меня раздался точно такой же крик.

– Стой! Стой, мать твою!

«Эхо? – пронеслась в моем мозгу дурацкая мысль. – Откуда здесь эхо?»

И почему оно добавило:

– Стрелять буду!

Резонно рассудив, что лучше подчиниться приказу, чем быть подстреленным ни за что ни про что, я поднял руки и позволил себя обыскать.

На мои торопливые объяснения и указания – путем тыкания пальцем в сторону бежавшего преступника – милиционеры сначала не обратили ни малейшего внимания, а потом все же снарядили погоню.

Как и следовало ожидать, результат оказался нулевым, время было упущено.

Глядя в светлые пустые глаза застегивавшего мне наручники сержанта, я понял, что судьба, словно вредная программистка, решила занести в программу этого дня моей жизни дополнительные затруднения – впереди у меня несколько долгих часов объяснений, и это в лучшем случае. В худшем мне грозил срок за убийство.

Как это дельце умудрятся состряпать, я не знал, знал лишь, что если они этого захотят, то приложат все силы, чтобы посадить меня за решетку.

– Аслан! – рванулся я, что пума в прыжке, изображенная на майке клофелинщика, завидев среди ментов своего знакомого – соседа по двору.

Капитан Макаров как раз подъезжал к патрульной машине, собираясь принимать смену.

– Валерка? – удивился он. – Каким ветром тебя занесло в наши руки?

– Ох и недобрым, – ответил я, демонстрируя свои стянутые наручниками запястья.

– Снимите браслеты с товарища, – приказал Аслан сержанту.

– Но, товарищ капитан... – попытался возражать тот, видя, что мышь ускользает из ловушки. – Ведь налицо преступление Вот труп на газоне валяется, вот подозреваемый в убийстве...

– Это Валерка-то подозреваемый?! – разъярился Аслан. – Да я скорее поверю, что сам пришил этого типа! Исполняйте приказание, товарищ сержант и не рассуждайте, когда с вами говорит начальство.

...Я отделался всего тремя часами. Протокол был довольно скользким местом – я не мог выдавать своего клиента и лишь вкратце очертил ситуацию.

В моей версии она предстала следующим образом: мне было поручено выследить отравителя, и я это сделал, но неизвестный мне человек ликвидировал клофелинщика. В карманах убитого было обнаружено лекарство, на ноже не было моих отпечатков пальцев и, таким образом, мой рассказ был принят на веру.

Хотя я прекрасно понимал, что если бы не Аслан, то вряд ли бы я смог попасть к себе домой сегодня вечером. Мы были с Макаровым в хороших отношениях, нас сближали, кроме места проживания, общие для автомобилистов интересы и я частенько помогал Аслану во время его многочисленных экзаменов на курсах повышения квалификации.

Попав домой, я быстренько сбросил куртку, сполоснул руки и ринулся к Приятелю.

Тот завидев меня, а вернее, заслышав, разразился веселеньким зуммером.

При входе я нажимал миниатюрную кнопочку, очень хитро расположенную снаружи возле косяка; этот контакт давал Приятелю знать, что я пришел один и готов к работе. В противном случае Приятель погасил бы экран и притворился бы спящим. А если кто-то рискнул бы пробраться в святая святах этого дома – комнату, где стоял комп и попробовать врубить машину, то...

То хрен бы у него что получилось, во-первых. А во-вторых, злоумышленнику бы очень повезло, если бы он остался в живых.

Но это уже мои професиональные секреты, которые я не собираюсь раскрывать.

– Ну, что там у нас? – пробормотал я и подключил звуковой анализатор.

– ХАКЕР, ТЕБЕ ГОНЯТ ЛЕВАКА, – медленно произнес Приятель.

– Вот как? – заинтересовался я. – Уточни, пожалуйста, свои обвинения.

– ДМИТРИЙ ВИКТОРОВИЧ ЛАЛАЕВ НЕ РАБОТАЕТ И НЕ РАБОТАЛ КАДРОВИКОМ В «МАРАТЕ», – мерно падали слова. – ТВОЙ КЛИЕНТ – ПРОДАВЕЦ «ПЕПСИ» В ЗАКУТКЕ ПРЕДБАННИКА ГОЛОВНОГО ОФИСА ФИРМЫ.

Хм! «Закуток», «предбанник»... Приятель явно не упускает случая пополнить свой словарный запас. Наверняка рыскал по новым словарям.

– Ах, значит так? – обиделся я. – Ну нет уж, я с собой так шутить не позволю.

Не люблю, когда меня дурят! Ха, Лалаев решил чужими руками жар загребать! Вводить в заблуждение лучшего из частных детективов города! Хрен тебе, Дмитрий Викторович, а не «дипломат» с личными делами.

– Твои версии? – спросил я машину. – Служебные интриги? Или что-то другое?

– СТОПРОЦЕНТНЫЙ ШАНТАЖ, – немедленно отозвался Приятель. – ЧТО КАСАЕТСЯ ЧЕЛОВЕКА, ОГРАБИВШЕГО ЛАЛАЕВА, ТО ЭТО ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО «КОЗЕЛ», МОШЕННИК КРАЙНЕ НИЗКОГО ПОШИБА.ИМЕЕТ ПЯТЬ СУДИМОСТЕЙ, НА СВОБОДЕ БОЛЬШЕ ПОЛУГОДА НЕ ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ. СКЛОНЕН К ПРИМИТИВНЫМ ДЕЙСТВИЯМ, ВЫШЕ ГОЛОВЫ НЕ ПРЫГНЕТ.

– Короче, подарок ментам, – заключил я. – Человеку ставку надо платить...

Когда под рукой есть такой кадр, вроде тупого клофелинщика, то раскрываемость преступлений в районе резко идет вверх. До поры до времени мужика не трогают, а потом хватают и предъявляют полный список содеянного. Впрочем, предъявлять уже некому.

Кстати, надо ведь срочно поделиться с Приятелем свежими фактами. Я присупил к делу, подвинул поближе микрофон и, не торопясь, как можно подробнее отчитался о событиях сегодняшнего вечера.

– ИДЕТ ОБРАБОТКА. ЖДИТЕ ОТВЕТА,

– произнес приятель, подражая голосу телефонистки в последней фразе. Или это мне только показалось?

Пока Приятель думал, я нашел взглядом свою «сотку» и немедленно позвонил Лалаеву.

– Добрый вечер, Валера, – радостно откликнулся Дмитрий Викторович. – Не ждал, что вы свяжетесь со мной так скоро. Я тут один дома, жена с дочкой на даче. Скучаю, прессу просматриваю, а тут ваш звонок. Приятная, так сказать, неожиданность. Как ваши успехи?

– Есть определенные успехи, но есть и определенные трудности, – ответил я. – У меня к вам вопросик возник, Дмитрий Викторович.

– Да-да, пожалуйста, слушаю вас, – с готовностью отозвался Лалаев.

– Почем у вас пепси на лотке? Кстати, вы в разлив торгуете или на вынос?

Молчание плюс сопение.

– Если маленький стаканчик – тысяча, – с угрозой в голосе ответил Лалаев. – Большой – полторы. Гранд с крышечкой – две с половиной.

– Какого черта вы мне наврали, – взял я разгон с места, – зачем вам нужно было говорить, что вы работаете в отделе кадров «Марата»?

– А какая вам разница, Валерочка? – искренне удивился Лалаев. – Да назовись я хоть генеральным директором, вам-то что?

– Я очень не люблю, когда мои же клиенты меня водят за нос, Дмитрий Викторович, – тихо проговорил я, стараясь не сорваться на крик. – Ваша ложь могла бы очень осложнить мою работу...

– Так могла бы осложнить или осложнила? – нахально осведомился Лалаев. – И как работа, кстати, продвигается? Дипломат уже у вас?

– Еще нет, – сухо ответил я. – Дело в том, что огрибивший вас человек...

– Вот вы вместо того, чтобы наводить обо мне справки, лучше бы ногами подвигали и нашли мою вещь, – оборвал меня Лалаев.

– Какие дела были в дипломате? – спросил я, уже понимая, что он не ответит.

– А это не ваше дело, голубчик, – повысил голос Лалаев. – И, знаете, что я думаю? Наверное, я напрасно обратился к вам.

– Похоже на то, – согласился я. – Я приостанавливаю ваше дело. До тех пор, пока вы не перестанете валять дурака. Как надумаете – позвоните.

Обрубив связь, я со спокойным сердцем вернулся к компу, но Приятель продолжал обработку информации, так что я решил вздремнуть.

Снились мне танцующие брэйк-данс химеры с Собора Парижской Богоматери, причем одна из них была точной копией татарки-Маргариты.

Посреди ночи меня разбудил тонюсенький звонок. Сотка, лежащая на столе возле кровати, легонько пищала и содрогалась.

– Да, – хмуро проговорил я. И добавил: – Какого черта?

– Это ваш клиент, – раздался в трубке визгливый голос Дмитрия Викторовича. – Ой, не надо... Зачем же вы так со мной...

– Что не надо? – потер я лоб, вроде бы окончательно просыпаясь. Тело уже бодрствовало, а голова еще нет. – Кстати, господин Лалаев, вы...

– Да это я не вам! – провизжал Лалаев. – Видите ли, меня сейчас убивать будут. Я из дома звоню... Вы бы приехали, а, Валера?

– Это вы серьезно? – удивился я. – Вам не снятся кошмары?

Странное какое-то предупреждение: меня, видите ли, сейчас будут убивать. Допустим. Но, если убийца, скажем, лезет в окно, то к кому обращался Лалаев? А если злодей в уже комнате, то он что – ждет, пока его жертва отзвонит по телефону?

– Абсолютно серьезно. Приезжайте поскорее, Валера-а-а-а-а-... – последняя гласная перешла в крик, затем в трубке послышался звук глухих ударов, сменившихся коротеньким сигналом отбоя.

И что мне теперь делать?

Только я решил отказаться от клиента, оценив его обращение ко мне как недобросовестное поведение, – и вот его уже убивают на дому.

Придется на этот раз поступиться принципами, – иначе плакал мой гонорар, – хотя уж очень не хотелось выползать из теплой нагретой кровати.

«Жигуль» домчал меня до лалаевского дома за полчаса. Если за это время Дмитрия Викторовича укокошили, то выходит, что я зря жег бензин.

Хотя чутье подсказывало мне, что если имеет место шантаж, то шантажиста убивают (почти всегда убивают, господа), предварительно изъяв у него компрометирующие материалы. А таковых, как вы сами понимаете, на руках у моего клиента не было.

Так что можно считать, что похищение «дипломата» спасло ему жизнь.

Одноэтажный особняк в отдаленном районе, примыкающем к набережной, располагался возле оврага, пересекающего город вдоль. Проскочив мост, я тормознул возле дома и быстро подскочил к двери.

Из-за железного щита, обитого коричневым кожезаменителем, доносились сдавленные крики, перемежающиеся тупыми звуками ударов.

Я несколько раз надавил на кнопку звонка. Мне не открыли.

Более того, человек, находившийся в доме, вел себя настолько нагло и беззастенчиво, что даже удивил меня своим поведением.

Он не нашел ничего лучше, как врубить магнитофон, чтобы звонки в дверь не отвлекали его от истязаний. По округе разнеслись песни из митьковской колекции. Та, что стояла сейчас в кассетнике, как нельзя лучше подходила к теперешней ситуации.

– One, two, three, four, – отщелкал пальцами Борис Борисович Гребенщиков и душевно затянул бернесовскую «Темную ночь».

– Вот сука, – в раздражении пнул я ногой железную дверь.

В ответ лишь прибавили громкость. Судя по шорохам и шелестам, сопрвождавшим звук, это не музыкальный центр, а простенькая магнитола.

– Только пули свистят по степи... – меланхолично мурлыкал БГ.

Я отбежал в сторону и, примерившись, схватил небольшой булыжник и запустил его в окно. Послышался звон разбитого стекла.

– Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались... – мелодия зазвучала еще громче, становясь почти оглушительным ревом.

Нащупав сквозь пробоину шпингалет, я открыл окно и рванул на себя раму. Откинув занавеску, я впрыгнул в комнату и обомлел.

– Я спокоен в смертельном бою... – черт, пора бы избавится от звукового фона.

Я нашарил рукой кпопку и выключил магнитолу, не в силах оторвать взгляд от открывшейся передо мной картины. А посмотреть было на что.

Мой клиент Дмитрий Викторович Лалаев сидел связанный по рукам и ногам в кресле. Его рот был залеплен широкой лентой скотча.

Возле лишенного способности двигаться пожилого человека пританцовывала на роликах одетая в красные кожаные шорты великовозрастная девица.

– Джуси фрут! Три в одном! Каждый раз во время еды! – с каждой фразой она наносила по корпусу Дмитрия Викторовича удары – то скользящие, то очень даже ощутимые. Судя по характеру побоев, было видно, что девица – мучитель отнюдь не профессиональный.

Но дилетантизм с лихвой искупался молодым задором. Девушка металась вокруг беспомощного Лалаева как фурия, царапая роликами паркетный пол, и, исторгая бессмысленные фразы из рекламных роликов, запросто могла при таком напоре выбить душу из моего клиента.

– Полон орехов! Здоровый кот! – голосила она, не обращая на меня никакого внимания, настолько была увлечена своим делом.

Завидев меня, Лалаев замычал, словно корова из рекламы «Милки вэя» и умоляюще задвигал глазами в разные стороны, призывая остановить расправу.

– Все дети любят (удар по почкам)! Все мамы советуют (удар в челюсть)! – по-своему истолковала мычание Дмитрия Викторовича дылда на роликах.

Поймав на лету ее жесткий кулак, занесенный для очередного удара, я спас Лалаева от очередного хука, но при этом едва не вывихнул свою руку.

Во-первых, не следует забывать, что девица была на роликах и безостановочно колесила по квартире, так что я сцапал ее как раз на повороте, чуть не потеряв равновесие. Не ухватись я второй рукой за трубу батареи (оказалась очень горячей), валяться бы мне сейчас на исчерканном ее роликами паркете.

Во-вторых, свою руку я-таки отшиб, ухватив ее кулачок. Дело в том, что на пальцы девахи был надет самодельный кастет, это и увеличило силу удара. Хоть и пластмассовый, но все же кастет.

Исчезновение музыки и появление незнакомца в квартире Лалаева очень неприятно поразили девицу. Быстро вырвав у меня руку с кастетом, она ловко откатилась к коридору и с неприязнью посмотрела на меня своими зеленоватыми русалочьими глазами.

– Ты чего, дяденька? – удивленно спросила она неожиданным басом.

– Послушай-ка, детка, какого черта ты тут делаешь? – сделал я шаг вперед. – Я очень хотел бы встретиться с твоими родителями.

– На фиг? – продолжала недоумевать дылда на роликовых коньках.

– Ты что, красотка, действительно не в себе? Или, деточка, ты придуряешься? – разозлился я, делая вперед еще один шаг.

Именно на эти слова деваха почему-то не на шутку разозлилась.

– Старый пердун! – прокричала она и изо всей силы высунула язык.

Лалаев стонал, словно глухонемой во время полового акта. Он ерзал в кресле, выпучив глаза и двигая бровями вверх и вниз.

Я оглянулся на связанного Дмитрия Викторовича, полагая, что столь грубое восклицание обращено к нему. Но, как оказалось, я ошибся.

– Ты... ты говно! Говно, понял? – надрывалась девка, потихоньку отступая к двери.

– Это вы мне, сударыня? – я даже не знал, как реагировать на такое.

– Бе-е-е! – снова высунула она язык. Розовый, с желтоватым налетом.

Этого показалось ей мало. Тогда она ловко сымитировала неприличный звук, просунув язычок между губ и юркнула в переднюю.

Я бросился за ней, не обращая внимания на усиливающееся мычание Дмитрия Викторовича, – подождет, но девка оказалось ловчее, чем я предполагал.

Эта современная молодежь на роликовых коньках, небось, часами тренируется, отрабатывая сложные приемы и замысловатые пируэты. Иначе как бы смогла эта мерзавка пропрыгать по лестнице аж шесть ступенек, ни разу не упасть и даже не покачнуться.

А уж на воле дорога шла под уклон и тут никто не мог ее остановить.

Здраво рассудив, что это существо, которое предпочитает передвигаться с помощью механических средств, а не на своих двоих от меня не уйдет и рано или поздно мы сможем с ней подискутировать относительно того, подходят ли моей персоне нелестные эпитеты, которые она исторгала, я вернулся в дом к своему клиенту.

Лалаев продолжал сидеть неподвижно, с надеждой глядя на дверной проем. Завидев меня, он облегченно вздохнул и обратился ко мне с вопросительным взглядом: мол, развяжешь или как?

Для начала я отлепил скотч с его губ. Бедный Лалаев жалобно застонал, потом трижды тщательно облизал посиневшие губы и дважды сплюнул.

– Вот сука эта Кира! – пожаловался он. – Все печенки отбила, блядюга.

– За что же она вас так? – присел я рядом, распутывая петли на веревках.

– Сложно ответить однозначно, – хитро прищурился Лалаев. – В общем, кое-кто оказался мной очень и очень недоволен.

– Можно догадаться, – усмиехнулся я. – Так мы работаем с вами дальше, Дмитрий Викторович, судя по вашему звонку? Я правильно понял?

Лалаев обреченно кивнул.

– Тогда я повторяю свой вопрос, – сразу приступил я к делу.

Мне почему-то казалось, что именно сейчас я непременно должен все выяснить. Непонятное тревожное чувство овладело мной. И было отчего! Сначала эта загадочная уродка на вокзале, теперь эта великовозрастная дуреха на роликах с садистскими наклонностями... Не нравится мне эта команда, ох как не нравится!

– Чьи дела находились в дипломате? – я освободил Лалаева от пут и устроился в кресле напротив, спиной к разбитому мной окну.

– Вас не продует, Валера? – участливо поинтересовался Дмитрий Викторович, разрабатывая отекшую руку. – Окошечко-то того...

– Зубы мне не заговаривайте, – усмехнулся я. – Какая трогательная забота о моем здоровье... Вы что, шантажировали этих людей?

– Очень грубо вы выражаетесь, – обиделся Дмитрий Викторович. – Скажем так: некоторые люди имели неосторожность совершить некоторые поступки. И были готовы поделиться со мной личными сбережениями...

– Фа-ми-лии, – снова вернул я разговор на нужные рельсы.

– В «дипломате» были личные дела Бабенко Владислава Сергеевича, Дикарева Кузьмы Петровича, ного подразделения, – Лалаев загнул второй палец и выпятил третий, – Одинцова Юрия Юрьевича...

– Ну-ну, продолжайте же, Дмитрий Викторович, – заинтересованно проговорил я, делая пометки в блокноте. – Кто еще входил в этот круг?

– А-а...э-э... – Лалаев вдруг неожиданно издал странный звук.

Мой клиент явно был в замешательстве. Я поднял глаза и едва не выронил авторучку.

На лбу Дмитрия Викторовича Лалаева, как раз посередке, быстро расплывалось красное пятно. Обшивка кресла мгновенно намокла от крови, хлынувшей из выходного отверстия на затылке.

В тот момент я даже не подумал, что следующая пуля будет предназначена мне. Нагнувшись к Лалаеву, я грубо схватил его за плечи. Сейчас была как раз такая ситуация, когда помочь уже нельзя, а что-то узнать еще можно. Уставясь в глаза умирающему, я прокричал:

– Фамилии!

Мутнеющий взгляд Лалаева терял четкость за какие-то доли секунды.

Стараясь не подавиться кровью, быстрой струйкой текшей у него изо рта, Дмитрий Викторович еле слышно пробормотал заплетающимся языком:

– Это все...

Еще секунда, и он захрипел и, судорожно дернувшись, навсегда оставил эту землю вместе с ее проблемами на наше попечение.

Последние слова Дмитрия Викторовича, с которыми он покинул этот мир, можно было толковать двояко: «это все, что я хотел сказать, список закончен» и «это все, я умираю, пока, ребята».

И мне очень не хотелось думать, что имелся в виду именно второй вариант. Но, к сожалению, уточнить тонкости агональной стилистики у меня уже не было никакой возможности – передо мной лежал труп.

Зато была возможность изучить траекторию стрельбы. Стрелявший человек явно использовал мою пробоину в стекле. Не думаю, чтобы стекло остановило убийцу, останься оно целым. Но подчас даже такая преграда меняла траекторию пули и неудивительно, что этот человек решил воспользоваться плодами моей деятельности (кстати, я слегка порезался, ладонь кровоточила).

Я не думал, что в Лалаева стреляла Кира. Как-то на нее это было непохоже. Балбеска на роликах могла нанести тебе удар в спину, но скорее своим пластмассовым кастетом или запустить консервной банкой. Выстрел – это уже из другой категории.

Очень мне не хотелось объясняться с милицией. Особенно после сегодняшнего вечера. Два привода по подозрению в убийстве в течение суток – это слишком даже для частного детектива.

Поэтому я принял решение покинуть место происществия, предварительно стерев свои отпечатки с ручки кресла и стены, о которую я опирался рукой.

Улица встретила меня настороженной тишиной. Ни в одном строении не горел свет, хотя я был уверен, что звук разбитого стекла, музыкальный грохот и хлопок выстрела должны были быть слышны в округе.

Просто жители данного района настолько высоко ставили приоритет частной жизни, что предпочитали не вмешиваться в происходящее, что бы ни творилось за их окнами. Наш вариант американского «прайвэси» с поправкой на криминогенную ситуацию.

Дома меня уже ждал Приятель, завершивший аналитическую работу.

– СОВЕТУЮ ПРОЯСНИТЬ СИТУАЦИЮ С КЛИЕНТОМ, – посоветовал мне Приятель, – И В СЛУЧАЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ ДЕЛА РАЗРАБАТЫВАТЬ ЛИНИЮ МАРГАРИТЫ.

– С клиентом все и так ясно, его грохнули, – поведал я Приятелю. – Средь бела дня... тьфу ты, среди темной ночи, то есть, в собственном доме.

– ПОДРОБНОСТИ, – запросил Приятель. – И ПО ВОЗМОЖНОСТИ ПОТОЧНЕЕ.

Таковые были, разумеется, немедленно предоставлены с максимальной полнотой.

– ЗАВТРА С УТРА СЛЕДУЕТ УТОЧНИТЬ ВРЕМЯ ПОХОРОН. ПОСТАРАЙСЯ ТАМ БЫТЬ И ПОГОВОРИТЬ В РОДНЫМИ ЛАЛАЕВА. ДАЛЕЕ – ЛОТОК У АПТЕКИ (ИЧП ХАБИБУЛИНА). К ВЕЧЕРУ БУДУТ ДАННЫЕ ПО ФАМИЛИЯМ. СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП – ПОСЕЩЕНИЕ НАБЕРЕЖНОЙ В ЕЕ СЕВЕРНОЙ ЧАСТИ. В СЛУЧАЕ ЛИНЕЙНОГО РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ ПРОДОЛЖИТЬ МАРШРУТ В ГОРОДСКОМ ПАРКЕ. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАТИТЬ НА МАТЬ КИРЫ. – через сорок минут посоветовал Приятель и я отправился досыпать.

На этот раз сон оказался без сновидений – глубокая темная яма, из которой меня, словно рыбу из омута, выдернул под утро запрограммированный на местные утренние новости таймер телевизора.

Я внимательно прослушал блок информации, но ни слова об убийстве Лалаева не было. Что, в общем-то, ничуть не удивительно.

Это в Америках с Европами любой криминал обсасывается на первых полосах ведущих изданий под здоровенными шапками. А здесь же узнать о том, что происходит в городе можно из тщательно просеянной милицейской хроники где-нибудь через неделю-другую.

Но во вчерашнем убийстве был один любопытный аспект – покойник был татарином и работником крупной татарской же фирмы. Татары, как известно, захоранивают своих покойников до заката. Следовательно, можно предположить, что все необходимые процедуры будут исполнены в милиции очень оперативно и уже к вечеру Дмитрий Викторович будет покоиться на мусульманском кладбище.

Так и получилось, причем даже не вечером, а во второй половине дня. Звонок в справочную службу кладбища позволил мне уточнить время и я умудрился опоздать на церемонию, поспев к самому ее окончанию, несмотря на то, что ехал до кладбища на автомобиле.

Мгновенно определив среди толпы вдову, я подошел к ней и, с трудом находя слова, выразил свое соболезновение. Что-то, а эти действия всегда вызывали у меня непреодолимый конфуз. Но я старался держаться в рамках солидности и даже проговорил что-то невнятное, но сердечное о душевной доброте покойного.

Рядом с заплаканной Риммой Павловной стояла маленькая девочка лет шести. Она строго и внимательно посмотрела на меня и вдруг спросила:

– Дяденька, а вы, случайно, не из милиции будете? Только не обманывайте.

«Дожили, блин, – ужаснулся я про себя, – уже на роже написано, что я ищейка. Да еще плюс к тому, становлюсь похож на милиционера. Не навестить ли мне какого-нибудь приличного косметолога?»

– Нет, – коротко ответил я. – Я не из милиции. Я сам по себе.

– Это хорошо, – задумчиво произнесла девочка. – Тогда я вам кое-что скажу.

Одной рукой она держалась за мамину юбку, другой сосредоточенно ковыряла в носу.

Произошла заминка.

Пока присутствующие теснились на пятачке, ожидая, пока автобус развернется, я оказался практически один на один с Риммой Павловной и ее дочкой.

Судя по пристальному взгляду вдовы, мне следовало объясниться.

– Дмитрий Викторович незадолго перед своей смертью обратился ко мне за помощью, – тихо сказал я Римме Павловне. – Это касалось того самого злополучного случая на вокзале, когда ваш супруг должен был привезти на дачу одеяла. И попал в больницу.

Вдова молча кивнула.

– Я не довел работу до конца, – продолжал я, – Покойный, что скрывать, не был со мной достаточно откровенен, а потом его кто-то убрал. Ой, простите, за неуместное выражение, но...

– Да чего уж там! – махнула рукой Римма. – Называйте вещи своими именами. Моего мужа уже не воротишь, каким бы он ни был при жизни... Впрочем, это уже вас не касается. Так продолжайте. Насколько я поняла, он вас нянял. Дима говорил мне, что ему понадобится частник.

Хм, так меня еще, понимтся, никто не называл. Ну да ладно, частник так частник.

– Вы отсутствовали в тот вечер дома, – продолжал я. – Были на даче?

Вдова подтвердила мое предположение. Автобусы, между тем, уже развернулись и теперь суетящиеся родственники подзывали женщину в трауре занять свое почетное место в начале салона.

– Еще один вопрос, – заторопился я, – У меня есть основания полагать, что перед убийством в доме находилась молодая девушка по имени Кира. Вы что нибудь знаете о ней? Что ее связывало с вашим мужем?

Римма Павловна задумалась, но потом отрицательно покачала головой.

– Нет... Среди моих знакомых я не припоминаю человека с таким именем. Извините, мне уже пора идти, – Римма Павловна повернулась ко мне спиной, но тут неожиданно голос подала ее дочь.

– Это не девочка, – заверещала малышка, отпустив мамину юбку и оживленно размахивая ручонками. – Папу убил совсем другой человек.

Я ожидал, что Римма Павловна шикнет на ребенка или подхватит ее на руки и унесет в автобус. Но она молча остановилась и, как бы поощряя девочку к рассказу, кивнула ей головой.

– И кто же, по-твоему, сделал такое плохое дело? – я присел на корточки рядом с малышкой, пользуясь безмолвным согласием вдовы.

– Папу убила страшная тетя, – выпучив глаза, поведала мне девочка.

Я поднял взгляд на Римму Павловну. Она стояла, как изваяние, не проронив ни слова.

– Она приходила перед тем, как папа лег в больницу. Мамы тогда дома нне было, я не спала и слышала как тетя кричала на папу, – строго произнесла девочка, преисполненная важности.

Римма Павловна убедилась, что девочка сказала все, что хотела и потянула ее за руку.

Уже возле автобуса девочка снова повернулась ко мне и крикнула:

– Милиции я про это не сказала ни словечка, ни полсловечка... Папа говорил, что они все проданные... продажные, то есть.

– Ну, может быть, и не все, – неуверенно пожал я плечами.

Автобус уже собирался трогаться с места, как вдруг неожиданно затормозил.

Створки дверей раздвинулись и со ступенек медленно спутилась Римма Павловна. Она подошла ко мне и сказала, твердо и непреклонно:

– Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего мужа. Можете считать, что я вас нанимаю.

Затем она резко повернулась и направилась назад к автобусу.

...Время подвигалось к шести. Привокзальная площадь была расцвечена разноцветными фонарями только со стороны центральной улицы. Вторая часть пространства, уходящая в мрачные бараки, была отдана во власть медленно но верно сгущающимся сумеркам.

Возле здания новой аптеки, которые в последний год плодятся в нашем городе, как грибы после дождя, толпился суматошный народ.

Понемногу накрапывало, и осторожные пешеходы дожидались транспорта, используя длинный козырек над зданием входа в аптеку как удобное убежище от дождя, – крытая остановка пока была недостроена.

Лоток с мясными замороженными продуктами располагался слева, метрах в десяти от фармацевтического предприятия фирмы «Ферейн».

Я сразу же узнал Марго, закутанную в платок до бровей, – то ли от холода, то ли, чтобы скрыть уродливое лицо: ведь внешний вид продавца, даже на лотке, имел большое значение для успешной торговли, а Марго могла бы распугать любых покупателей.

Мы теснились на приступочке, мешая посетителям аптеки входить и выходить из здания.

Время близилось к закрытию и поток покупателей увеличивался с каждой минутой. У кассы даже создалась небольшая очередь.

– Куда вы лезете, мужчина, – доносилось до меня из постоянно распахивающей двери.

– Не к вам же под юбку, – отвечал мрачный хриплый голос. – Пробейте мне за шестьдесят упаковок димедрола, пожалуйста.

– А мне валерьяны один пузыречек, – раздался голос следующего покупателя, – котик, бедняжка, с похмелья мучается.

– Одну таблеточку седалгина, – робко проговорил следующий покупатель.

– Может, половинкой обойдешься, – издевательски поинтересовалась кассирша.

– Нет, – на этот раз твердо ответил покупатель, – не обойдусь.

– Маня! – взвилась девушка за кассой. – Ты чего кодеиносодержащие врассыпуху продаешь? С заведующим согласовано? Тогда ладно...

Тем временем возле лотка, к которому был прикован мой взгляд, стали происходить достаточно странные и неприятные события.

Баба лет сорока, разбитного вида, тщательно выбиравшая окорочка, была на редкость придирчива. Только она останавливала свой выбор на приглянувшейся ей ножке, – Марго уже начинала взвешивать курицу, – как баба тотчас же высматривала более аппетитный по ее мнению кусок и просила взвесить именно его.

На третий раз Марго не выдержала и что-то процедила сквозь зубы. Баба в ярости огляделась по сторонам и, принятув за рукав проходящего мимо мужика, – того самого, что покупал в аптеке полтаблетки седалгина, – торжествующе заорала:

– Основной закон о правах потребителя нарушают! Вот, гляди!

Она достала из-за пазухи потрепаную брошюру и ткнула ей в лицо продавщице. Платок Марго размотался и она разозлилась еще больше.

– Гады! – бросила она прямо в лицо склочной бабе. – Убийцы!

Схватив увесистый окорочок, Марго с размаху ударила им по накладному шиньону покапательницы. Прическа сбилась на бок и частично осыпалась. В ящик с окорочками полетели вырвавшиеся из прядей шпильки.

– С-сука! – завизжала баба, позабыв о правах потребителя. – Да я тебе сейчас...

Следующий удар замороженным окорочком пришелся по плечу беззащитного наркомана. Он в ужасе отшатнулся и, от неожиданности выронив из ладони вожделенный седалгин, стал позлать в грязи, разыскивая пропажу. Марго уже занесла руку для третьего удара.

– Убивают! – завопила баба, прикрывая руками макушку. – Товарищи, убивают ведь!

Руку Марго перехватил человек восточного типа в кожаной куртке.

– Ты что?! – зашептал он, бешено вращая глазами. – В тюрьму захотела?

Марго так и застыла с поднятым окорочком в занесенной руке. Казалось, женщину охватил ступор и она потеряла способность двигаться.

– Господин Хабибулин, – пронзительно заверещал мальчишка, – пожалуйста, не обижайте маму! Вы же знаете, она хорошая.

– Чтоб духу твоего здесь не было! – топал ногами хозяин лотка. – Ты тут больше не работаешь. Пожалели тебя, а ты... ты... корова неблагодарная! Да я таких, как ты на это место сегодня десяток найду.

– Сволочь ты, – затравленно произнесла Марго. Говорила она медленно, словно во сне. Рука женщины опустилась и окорочок упал ей под ноги.

– Я – сволочь? – удивился Хабибулин. – Да за такие слова ты у меня...

Его кулак сжался до того, что костяшки пальцев побелели. Хозяин лотка отшвырнул мальчишку и попытался ударить Марго по лицу, но я решил, что пришла пора вмешаться. Вовремя подбежав и ухватив его руку, я вывернул ее назад. Хабибулин застонал и мгновенно сник.

– Ты с ума сошел, дурак, тебя же сейчас менты повяжут, – быстро проговорил я. – Штрафы здесь знаешь какие? Да еще и на лапу давать придется... Быстро все замяли и расползлись, ясно?

Хабибулин не понял, кто с ним говорит и почему предлагает ему именно такой способ решения проблемы. Но мои слова, очевидно, показались ему разумными – сразу видно, что хозяин лотка был деловым человеком, только чересчур эмоциональным.

– Так, – рубанул он рукой воздух, обращаясь к Марго. – Ты – катись к такой-то матери, а с тобой, хулиганка, я сейчас поговорю.

– Это я-то, хулиганка?! – искренне возмутилась женщина. – Меня за мою покупку чуть не убили, а я же еще и виновата.

– На, на, возмьи и уматывай, ради Бога, – Хабибулин поднял с земли два окорочка и засунул их в авоську скандалистке.

Проблема была исчерпана.

Мальчик повел Марго прочь, держа ее за рукав. Хабибулин уже пристраивал к лотку замену, а я направился вслед за удаляющейся парой.

Метров через сто мальчик, словно почуяв затылком мой взгляд, оглянулся и, сначала замедлив шаг, потом остановился и дал мне поравняться с собой.

– Спасибо вам, дядя, – проговорил он строго и очень серьезно, – но... не надо за нами ходить, хорошо? Мы уж сами по себе...

– Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? – предложил я.

Мальчик отрицательно покачал головой. Было видно, что он относится к этой жизни очень разумно и осторожно, с рассудительностью явной не детской.

– Мама не любит чужих, – проговорил он. – Вам лучше уйти.

– Вот как? – удивился я. – Ну и ладно. Мне ведь и не надо, чтобы меня любили. Я просто хочу поговорить с твоей мамой.

– Хорошо, – развел руками мальчик, – пойдемте с нами раз так, только говорит она с вами не будет. Мама не любит мужчин.

Я не стал выяснять причины такой загадочно неприязни по признаку пола и остаток пути, до уже знакомого мне барака мы провели в молчании.

Так же, не говоря ни слова, мальчик предложил мне пройти внутрь дома. Меня удивила чистота и опрятность помещения, как бы в противовес осыпающемуся фасаду и замусоренным окрестностям. Обстановка была бедной, но чувствовалось, что хозяйство здесь не запускают.

Хозяйка дома молча, слегка пошатываясь, прошла в зал (он, собственно, был отделен от прихожей всего одним шагом) и села на стул, уставившись куда-то в пол. Мое присуствие начисто ей игнорировалось или она на самом деле в эти минуты ничего не соображала и не могла адекватно воспринимать реальность.

Пока я оглядывался по сторонам, мальчишка поставил чайник на плиту и достал с полки хлеб, завернутый в целлофановый пакет.

– А, дядя Коля ножик свой оставил, – заметил он на холодильнике столовый тесак. – Это сосед, он пенсионер-ветеран. Заходит иногда почочь. Вот и вчера заглядывал – вентиляцию прочищал, замазку соскребал с окон. Надо ему вернуть, а то, небось, обыскался.

– А мама? – спросил я.

– Что мама? – не понял мальчик. – Вам покрепче или послабее?

Судя по бледной заварке, разница была бы небольшая. Да и чай оставлял желать лучшего. Не желая обидеть парня, я поблагодарил его за заботу и сделал несколько глотков безвкусного напитка.

– Как же мама его выносит, если она не любит мужчин, как ты сказал, и не разговаривает с чужими? – пояснил я смысл своего вопроса.

– А я сам дядю Колю позвал, – ответил мальчик. – Мама была на работе, а у меня график свободный. Я семечками на вокзале торгую, меня там уже знают. Больше десятки за место не берут. Кстати, раз уж вы здесь, давайте познакомимся. Меня зовут Равиль.

Я представился.

– Чем вы занимаетесь?

– Работаю по найму, – уклонился я от прямого ответа. – Скажем, у кого-нибудь пропадает какая-нибудь вещь, например, портфель, а я его ищу.

– Понятно, – Равиль мигом посерьезнел и взглянул на часы. – Так, мне на работу пора. Чай допили? Давайте двигаться.

– Я хотел бы поговорить с твоей мамой, – напомнил я о цели своего визита.

– Мама сейчас ляжет спать, – твердо сказал Равиль. – Она сейчас в таком состоянии, что ничего не понимает и говорить с ней бесполезно.

Он подошел к Марго, поднял ее под руки и уложил на кушетку. Марго подчинялась его действиям, словно безвольный механизм.

Мне ничего не оставалось делать, как уйти из дома вместе с Равилем.

– Твоя мама болеет? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Нет, – неожиданно ответил Равиль. – Она со странностями, жизнь у нее была тяжелая, а вообще она нормальная, если вы это имеете в виду.

Мальчик покрутил пальцем у виска. Его понятливость мне импонировала.

– Понятно, – сказал я. – Знаешь что, вот тебе мой телефон. Если вдруг я понадоблюсь, то звони. Чем смогу – помогу.

– Спасибо, – сухо ответил Равиль и спрятал визитку в задний карман протертых джинсов. – Может быть, мама вам и позвонит, когда почувствует себя получше. Она тоже кое-что ищет и не может найти.

Пожав мне на прощание руку, – рукопожатие неожиданно оказалось крепким, – Равиль устремился к вокзалу. Там юный торговец пристроился возле высокого бордюра, на котором расположил два стакана с семечками – один высокий, другой поменьше.

Я вспомнил, что, пока мы шли с ним от дома к вокзалу, мне попался на глаза тот же пенсионер на лавочке. Очевидно, он и был тем самым дядей Колей, о котором упоминал Равиль. Я решил пополнить свои сведения о Марго и ее сыне, и вернулся на несколько метров назад.

Несмотря на сильный ветер, дядя Коля продолжал восседать на своем месте, опираясь на палку и сосредоточенно смотря себе под ноги.

– А, это вы, молодой человек, – поприветствовал он, завидев меня. – Так на чем мы в прошлый раз остановились? Ах да! Ну так вот, командование отдало нашему подразделению приказ очистить советский Крым от пособников врага. И вот, в двадцать четыре часа...

– Вы мне об этом уже в прошлый раз рассказывали, – напомнил я. – Скажите лучше, как вы сейчас относитесь к татарам. Ведь у вас наверняка есть среди них знакомые. Помните, вы давеча говорили о женщине по имени Рита и ее сыне из соседнего дома?

– Про Акаевых, что ли? – отозвался дядя Коля. – И верно, мальчишка золотой, спору нет. Не уголовник. Да и баба тоже, вроде, работящая.

– Она, что ли, больная?

– Да нет, в общем. Кричит только по ночам. Но редко, – добавил дядя Коля.

– А народ как к ним относится? – продолжал я свои расспросы.

– Нормально. Терпят их, – меланхолично отозвался дядя Коля. – Жить-то ведь всем надо. Сам понимаешь, какое сейчас время. Вот смотри: раньше сахар был по восемьдесят четыре копейки, а сейчас...

Сравнительный анализ цен продолжался минут двадцать. После этого дядя Коля, заметив какого-то человека, помахавшего ему рукой издалека, прервал свои мемуары и заспешил к своему знакомому.

– Дельце наклевывается, – подмигнул он мне. – У каждого теперь своя коммерция.

– Удачи вам, – попрощался я и побрел домой под мелкой осенней моросью.

Дома меня уже поджидала обещанная информация. Приятель честно проработал предоставленный материал и теперь познакомил меня со своими изысканиями. Они оказались небезынтересными.

Оказывается, фамилии людей, которые назвал мне перед смертью Лалаев, были связаны одним очень важным обстоятельством.

И Бабенко, и Одинцов, и Дикарев работали в фирме «Марат». Владислав Сергеевич Бабенко числился завом по связям с общественностью, Кузьма Петрович Дикарев возглавлял нефтяной филиал, а Юрий Юрьевич Одинцов являлся тем самым человеком, должность которого присвоил себе Лалаев – заведующим кадровым отделом.

Может быть, мне стоило подольше потусоваться на похоронах?

Но вряд ли работники такого ранга почтили бы своим присутствоем похороны мелкого торговца прохладительными напитками. Соболезнование от дирекции, конвертик с суммой на вспомоществование семье, некролог в холле – вот все, что бывает в таких случаях.

Приятель снова повторил свою версию о шантаже. На мое предложение попробовать определить вероятностный расклад по возможным иным мотивам, он просто отказался отвечать. Что ж, ему видней.

Но Приятель удивил меня другим. Он как-то весь подобрался, сверкнул экраном, поблинковал и, выдав трель, похожую на звук заставочки Windows, вышвырнул на экран надпись, исполненную двадцать четвертым кеглем, начертав ее полужирным курсивом:

– ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ!

– Мне, что ли? – спросил я на всякий случай. – Думаешь, жениться пора?

– ТЕБЕ – САМО СОБОЙ. ДАВНО ПОРА, ХАКЕР. СЛУЧАЙНЫЕ ПОЛОВЫЕ СВЯЗИ ЧРЕВАТЫ ВЕНЕРИЧЕСКИМИ ЗАБООЛЕВАНИЯМИ! – предупредил Приятель.

– Какие связи! – возмутился я. – Да я уже вторую неделю живу как аскет!

– ХАКЕР, ЭТО ДЕЛО ЗАВЯЗАНО НА ЖЕНЩИНЕ, – вернулся к главной теме разговора Приятль. – ЕСЛИ ГОВОРИТЬ ТОЧНЕЕ – НА ЖЕНЩИНАХ.

– Ты имеешь в виду и Марго? – уточнил я. – Эту самую татарку?

– СКОРЕЕ ВСЕГО. ПРОЦЕНТОВ НА 99,99999999999999999999, – заверил меня Приятель.

– Какая связь между полубезумной татаркой и сбором компромата на руководящий состав крупной фирмы? – удивился я. – Разве только в том, что и фирма – татарская? Но это, скорее, аура, ореол. По последним данным, там 70 процентов русских, включая евреев.

– ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ! – не унимался Приятель. – И ЧЕМ СКОРЕЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ.

– Послушай-ка, Приятель, но ведь с таким же успехом можно считать, что если убит некий русский мужик, то разгадка тайны в таком случае коренится в темных делах какого-нибудь забубенного фольклорного коллектива балалаечников, – недоумевал я.

– МОЖНО, – согласился Приятель. – НО ЛУЧШЕ НЕ СПОРИТЬ. ТЫ СПРОСИЛ, Я ОТВЕТИЛ. НЕ ЗАБУДЬ ЗАВТРА СХОДИТЬ НА НАБЕРЕЖНУЮ. САМОЕ УДОБНОЕ ВРЕМЯ – МЕЖДУ ДЕСЯТЬЮ И ОДИННАДЦАТЬЮ УТРА. КСТАТИ, СИНОПТИКИ ОБЕЩАЛИ ПОХОЛОДАНИЕ, ОДЕВАЙСЯ ПОТЕПЛЕЕ!

И Приятель, в подтверждение своих слов, выкинул на экран условную карту области, исчерканную цветными пятнами и плавными эллипсоидами. В углу я разобрал набранный мелким шрифтом гриф «Совершенно секретно. Министерство обороны Российской Федерации» и пришел в ужас. Оказывается, мой Приятель чувствует себя в сверхсекретных сводках военного ведомства как у себя дома!

...Набережная встретила меня хмурым туманом. Было безветрено, но промозгло. Я запахнулся поплотнее в плащ и побрел к указанному мне участку. Пологий склон, ведущий от прогулочных дорожек к опустевшим причалам, был оккупирован гогочущей молодежью, совершенствующей свое умение кататься на роликах.

Я немедленно выделил из толпы детишек свою недавнюю знакомую Киру. Она резко выделялась из общей массы своим ростом – ее шапочка с помпоном возвышалась над головами сновавших туда-сюда детишек, как шпиль останкинской телебашни среди девятиэтажных построек.

– Катаются детки, воздухом дышат, – послышался за спиной разговор двух старушек, выгуливавших одышливого мопса, облаченного в шерстяной жилетик, – все ж лучше, чем водку по подъездам пить.

– У них тут что-то вроде клуба, – поддакнула вторая бабуся, – в городской газете писали. И еще в парке такие же ездят...

Так вот откуда Приятель выудил сведения! Электронные версии газет, насколько я знаю, он просматривает в первую очередь.

Великовозрастная Кира выглядела настолько неадекватной своему возрасту, что со стороны это выглядело как явная патология.

Я даже на секунду усомнился – не является ли эта дылда каким-нибудь руководителем кружка, вроде пионервожатой на общественных началах?

Но нет, Кира вела себя так же, как и ее десяти-двенадцатилетние подружки. Непременая жвачка, пускание пузырей, с тихим хлопком разрывающихся на пределе натяжения, дурацкие словечки и прибаутки, взвизги и болтовня – все говорило о том, что эта девушка явно задержалась в своем умственном развитии.

А, может быть, половое созревание, идет у нее нормально? Может быть, ее связывают тайные интимные отношения с кем-нибуль из названных мне Лалаевым людей? Или с самим Дмитрием Викторовичем Лалаевым?

Сложно представить... Но кто знает, что может совершить существо, которое телом уже – женщина, а умом – еще девчонка!

Я медленно подошел поближе и остановился возле прочного ствола высокого каштана. Дети на роликах теперь гонялись уже в непосредственной близости от меня, расшвыривая своими коньками осыпавшиеся плоды. Круглые каштанчики, похожие на шарики из отполированного дерева, разлетались в разные стороны.

Кира поймала мой взгляд.

Удивленно наклонив голову набок, она сначала застыла в изумлении, но потом, словно бы ничего особенного не произошло, продолжила свои упражения. Остановившись для отдыха метрах в пятидесяти от меня, она повернулась спиной и о чем-то зашепталась со своими подружками. Затем они не спеша, заложив руки за спину, словно заправские фигуристки, отъехали подальше и, развернувшись, продолжили движение в обратную сторону.

Стайка девочек двигалась медленно, словно бы нехотя. И вдруг, когда до меня оставалось несколько метров, эти мерзавки резко набрали скорость и понеслись на меня, словно ракеты. Более того, они умудрились так построиться, что мне просто некуда было спрятаться, чтобы избежать неминуемого столкновения.

Я услышал только свист и ощутил сильный толчок в область живота. Через секунду я уже лежал под каштаном, на меня валились сверху колючие плоды, а вдалеке виднелись удаляющиеся фигурки лихих хулиганок.

– Совсем распоясалась молодежь! – всплснула руками бабушка с мопсом и подбежала ко мне. – Вы не ранены? Переломов нет?

Я поблагодарил сердобольную женщину, пытаясь обратить все происшедшее в шутку, но та была настроена весьма решительно.

– Знаете что я вам скажу, – произнесла она, потрясая кулаком, – я этого так не оставлю! Евгения, подойди сюда. Мы должны дать отпор!

Ее подруга торопливо заспешила к каштану, волоча за собой на кожаном красном поводке не успевавшего за ее шагами мопса.

– Она испугали моего Гарри! – раскрыла мне бабуся причину своего возмущения. – В Соединенном королевстве Великобритании и Северной Ирландии за такое полагается штраф и тюрьма! Ведь у Гарри больное сердце! Он мог не выдерждать такого!

Одышливый Гарри, сидевший на асфальте с выпученными глазами и высунутым до предела языком, по-моему, вполне оправился от испуга, даже если верить его хозяйке. Но старушка была непреклонна.

– Пойдемте со мной! Евгения будет свидетельницей. Ты же видела, как они промчались?

Вторая старушка покорно кивнула. Ей явно не хотелось встревать в эту историю, но она не находила в себе сил сопротивляться напору подруги.

– Сформируется у нас гражданское общество или нет? – перешла та на более высокий уровень обобщения. – Будем бороться за права сообща. Вы отряхнитесь и мы сейчас пойдем к ее родителям!

– Вы разве знакомы? – удивился я. – И кто же эта... девушка?

– Ну да, разумеется, знакомы. Это Кира Одинцова, в нашем доме живет. Родители у нее – такие приличные люди... – начала объяснять старушка. – А эта дурында все на коньках катается, как школьница. Замуж давно пора, вот что я вам скажу!

– Виктория, может быть, нам для всех будет лучше, если мы продолжим прогулку и забудем об этом? – робко предложила смиренная старушка.

– Нет, сударыня, – на этот раз заявил я. – Ваша подруга абсолютно права. Мы должны указать достойным гражданам на недостойное поведение их дочери. Может быть, именно этот шаг изменит ее будущее.

Гарри тяжело вздохнул и нехотя поднялся на четыре лапы. Сорвавшийся сверху каштан упал ему на лоб и, расколовшись от удара, распался на две половинки. Собака тупо посмотрела на шкурки, напоминавшие зеленую плавучую мину в миниатюре. Впрочем, бульдог Гарри вряд ли имел понятие о таком роде оружия. Помотав головой, мопс с кряхтением отправился вслед за нами.

Одинцовы, столь интересовавшие мою персону, жили в десяти минутах ходьбы от места происшествия. Вполуха слушая болтовню Виктории и становящиеся все тише возражения Евгении, я с восторгом думал о том, что поход на набережную увенчался успехом.

«Дело начинало потихоньку проясняться, – так я размышлял во время ходьбы. – Девушка Кира, бывшая в ту ночь у моего покойного клиента, оказалась дочерью одного из тех людей, чьи личные дела находились в злополучном похищенном дипломате. Таких случайных совпадений не бывает и мне очень жаль господ Одинцовых – ведь рано или поздно им придется давать соответствующие объяснения поведению своей слабоумной дочурки».

Впрочем, вот тут-то я могу оказаться им очень даже полезным.

Я ведь был абсолютно уверен, что Кира не убивала Лалаева. Но это мнение я приберегу только на тот случай, если мне придется давать официальные показания. Просто так «светить» свое пребывание в доме клиента в ночь его убийства мне не улыбалось.

Дверь на первом этаже была обита дорогой серой кожей. Звонок сыграл мелодию из «Крестного отца» – не так давно были популярные автомобильные гудки с начальными тактами этой музыки.

Глазок на секунду потемнел и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в толстом теплом халате из вельвета с подкладкой.

– Виктория Игнатьевна, Евгения Викентьевна... Чем обязан вашему визиту? – поздоровался хозяин со своими соседками.

Вопросительный взгляд Одинцова остановился на мне и я решил начать первым.

– Ваша дочь меня чуть не покалечила, – возмущенно проговорил я, демонстрируя испачканный плащ. – Среди бела дня, на набережной...

– Мы свидетели, – тут же встряла Виктория. – Вот, Евгения все подтвердит.

Одинцов сразу же смутился. Его сытый лоск куда-то испарился и теперь передо мной стоял смущенный поведением своей дочери отец.

– Да, вы знаете, так бывает, – забормотал он. – Кира очень неуравновешенный ребенок.

– Она не ребенок, – поправил я его. – У нее что, в институте забастовка?

– Хм, видите ли, – начал Одинцов, – она еще школьница... Вы уж извините меня, пожалуйста... Давайте я вас мокрой щеткой...

Он униженно нагнулся и взялся рукой за полу моего плаща, пытаясь стереть пятна.

– Что ты делаешь, Юрий?! – раздался за его спиной возмущенный женский голос. – Ты бы еще вылизал этому типу ботинки!

Из-за поворота, ведущего из коридора в зал, появилась высокая женщина в домашнем костюме из черной кожи. Ее руки были засунуты в боковые карманы жилета, и поза, в которой она остановилась возле мужа, свидетельствовала о решимости отстаивать свою правоту.

– Мила, тут такое дело... – обернулся к жене Одинцов, не поднимаясь с колен.

– Дело? – мгновенно парировала женщина. – Дела, как известно, у прокурора.

Одинцов содрогнулся. Его лицо исказила болезненая гримаса, а левое веко задергалось.

– Что там у вас за проблемы? – спросила меня Мила. – Упали, плащик грязью испачкали? А при чем, позвольте узнать, тут наша дочь?

– Но...

– Лучше бы вы себе под ноги повнимательнее смотрели, – повысила голос женщина. – Он что, денег требовал? Ты не дал, надеюсь?

Юрий Юрьевич замычал, отрицательно качая головой. Он отполз в угол за дверь и оставался в этом безопасном убежище, недосягаемый как для посетителей, так и для своей разъяренной супруги.

– С вами все, – беапелляционно бросила она мне. – Перед вами извинились, так что можете топать. У вас что, соседушки?

Этот резкий вопрос был обращен к сопровождавшим меня старушкам. Евгения тут же спряталась за спину подруги, а Виктория смело шагнула вперед и выставила на вытянутых руках мопса.

– Ваша Кира напугала моего Гарри! – вскричала та. – В Соединенном королевстве...

– Вот и езжай в свое королевство, – не дала ей закончить Мила, – раз у нас здесь так плохо. Кстати, почему собака без намордника, а? Мне что, в милицию жалобу подать? Это я мигом.

Я отстранился, пропустив вперед себя Викторию и, не прощаясь, спустился вниз по лестнице. Выходя из подъезда, я еще слышал крики Милы Одинцовой и настойчивые упреки владелицы многострадального мопса.

Итак, кое-какая, пусть не очень обильная информация налицо.

Я получил достаточное представление об отношениях в семействе Одинцова. Любопытно, случайно ли Мила упомянула о возможном шантаже с моей стороны? Это было просто предположение или можно было воспринимать ее реплику как «только-только с одним шантажистом разделались, как очередной пожаловал»?

Я не сомневался, что бесцеремонная Мила Одинцова могла своими собственными руками удушить кого угодно, если тот покушался на ее дочь или предъявлял ей какие-либо претензии. Такой тип женщин мне знаком: хамка-амазонка а ля рюсс-совьетик.

Мне срочно следовало посоветоваться с Приятелем и я быстро отправился домой. А там меня ожидал очередной сюрприз. Я собирался поделиться с Приятелем новой информацией но...

Но вместо этого «застукал» Приятеля за занятием... Даже стыдно говорить...

За занятием, уж никак не подобающим машине такого уровня.

– И ты тратишь на это свое и мое драгоценное время? – возмущенно проговорил я прижав губы почти к самому микрофону? – И тебе не стыдно, а? Такая умная железяка занимается такой ерундой!

И действительно, было чему удивиться! Кому рассказать – не поверят.

Приятель играл в тетколор.

Причем, набирал с каждой партией все больше и больше очков.

Тетрис во всех его разновидностях – это такая игра, в которую нельзя... выиграть. Недаром ее придумал русский умелец!

Можно лишь набирать все большее и большее количество баллов, десятки, сотни, при ежедневной тренировке – даже тысячи очков, но ощутить сладость победы, как это бывает в «нормальных» игрушках – увы, нельзя. Потому что ведь все равно рано или поздно экран оказывается заполненным разноцветными фигурками, которые ты не успел или не сумел обрушить.

Дьявольское изобретение!

Наверняка его создатель будет обречен в посмертном существовании на игру в собственное изобретение, но с одной маленькой поправкой – он не сможет проиграть. Фигурки будут сыпаться и сыпаться, а он все будет нажимать на клавиши и обрушивать ряд за рядом.

Лет через семьсот он почувствует, что больше не может и взмолится о пощаде:

– Да когда же все это кончится! Пальцы устали, глаза устали, башка не варит!

И тогда чей-то очень тихий и строгий голос ответит несчастному:

– Да никогда это не кончится! Сам придумал, сам и играй. Отольются изобретателю тетриса слезы уволенных с работы за игру в тетрис в рабочее время японцев и прочих жителей Земли!".

И будет он играть целую вечность, испытывая муки, сравнимые только с Танталовыми!

Но это – рабочая, так сказать гипотеза. Не исключено, что я ошибаюсь.

Печальная же реальность же была таковой: эта груда металла, то бишь Приятель, набрала в очередной игре двести шестьдесят тысяч очков (для справки: я потратил на эту игрушку в свое время недельку-другую и больше семидесяти тысяч никогда не набирал).

– Да-а-а, – продолжал я свои упреки, – я бы еще понял, если бы ты выудил какой-нибудь зарелизенный адвент или что-нибудь стратегическое... Но такое? Не сошел ли ты, братец, с ума?

Но ничего не воспринимающий Приятель даже не удостоил меня ответом.

– Конечно, – продолжал я беседовать с взбалмошной машиной, – до хакера ли тебе, когда ты с головой ушел в игру? Теперь для тебя не существует ни времени, ни пространства. Ни меня, ни работы.

Ноль внимания.

В следующем раунде количество очков возросло еще на десять.

– Спасибо, Приятель, что еще музыку не включил, – совсем уж упавшим голосом сказал я.

Уж больно отвратны для слуха не вовлеченного в игру человека писклявые звуки этой игрушки, сопровождающие выпадение каждого ряда одноцветных кубов и начисление игроку очередного бонуса.

На этот раз Приятель сплоховал и, недобрав до двухсот тысяч десяток очков, приступил к новой игре с удвоенной энергией.

Плохо дело, однако!

– Ты что, совсем выпал? – постучал я по корпусу системного блока. – Давно кнопочки resert не нюхал? Что, нажимать или как?

Это был бы, конечно, не очень разумный ход. Подключение всех устройств заняло бы не один час, но я не видел иного выхода. Может быть, хоть это образумит Приятеля. Не очень-то приятно видеть, как твой самый дорогой (во всех смыслах) друг, товарищ и, можно сказать, брат, сходит с ума у тебя на глазах.

Да и работа стоит.

– Н-да, – процедил я, с грустью глядя на дисплюй. – Я тебя породил, я тебя и перегружу. Черт, как же это все понимать?

– DEMO, – неожиданно ответил Приятель. – ТОЛЬКО НЕ ПРОГРАММНАЯ, А ДЛЯ ТЕБЯ.

Мне показалось, что его голос звучит устало и бессмысленно, как у человека, несколько часов подряд проведших за игрой на компе.

– Чего? – машинально переспросил я, массируя покалывавший висок.

– ЭТО ВОЗМОЖНАЯ РАЗГАДКА, ХАКЕР, – неожиданно начал осмысленный разговор мой Приятель. – СОВЕТУЮ ТЕБЕ ОТНЕСТИСЬ К ЭТОМУ СЕРЬЕЗНО.

– Поясни, пожалуйста, – раздраженно проговорил я. – Какая еще разгадка? То ты ведешь себя как отъявленный висельник и чайник, гоняя тетрис в мое отсутствие вместо работы... То теперь вдруг говоришь, что это разгадка? Ты что, оправдываешься, что ли?

– МНЕ ПОНЯТНЫ ВАШИ ЧУВСТВА,

– вдруг заговорил Приятель голосом нынешнего президента.

О Господи! Точно летит! Блин, как же теперь мне его лечить? Неужели придется...

– О нет, только не это! – застонал я при мысли, что мне придется форматировать жесткий диск. – Господи, за что?!

Не вынес, не вынес, бедняга, перегрузки. Я едва не прослезился, глядя на Приятеля.

Хакер, хакер, как тебе не стыдно! Вместо того, чтобы пылинки сдувать с машины, проводить хотя бы еженедельную профилактику, оптимизировать диск время от времени, ты заставлял Приятеля работать круглосуточно, не давая ему ни минуты покоя.

А уж последняя примочка, которую ты ввел месяц назад, позволяющая принимать самостоятельные решения по поводу возможности работы в любой из программ, которые Приятелю заблагорассудиться отыскать в сетях, наверняка оказалась роковой ошибкой.

Вот и результат. Играет тайком в тетрис, юлит, когда его застукали и говорит голосом Президента. Наслушался радиообращений, понимаешь...

– ХАКЕР, ТО, ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ВИДЕЛ, СНЯТО С КОМПА В ОДНОМ ИЗ КАБИНЕТОВ ГОЛОВНОГО ОФИСА ФИРМЫ «МАРАТ» СЕГОДНЯ В ДЕСЯТЬ ТРИДЦАТЬ УТРА, – Приятель снова перешел на обычный нейтральный тембр.

– Вот как? – удивился я. – Ну и что? Ты решил посоревноваться? Мог бы поиграть по сети, там есть более навороченные игрушки. Я просто не думал, что тебе это интересно, извини...

Я никак не понимал в чем дело и чувствовал себя машиной, которая после включения не может найти в своей памяти ДОС и не хочет грузиться.

– Может, мы с тобой сможем договориться? – предлождил я, робко дотронувшись до косых флопов. – Скажем, полчаса в день, лады? Можешь поиграть, расслабиться. Я же не знал, что тебя это интересует. Короче, если это тебе так нужно, что ж, я готов...

– ХАКЕР, ТЫ БРЕДИШЬ, – проговорил Приятель. – У ТЕБЯ ЧТО-ТО С ГОЛОВОЙ. ТЫ НЕ ПЬЯН?

– Я?! Пьян?! – возмутился я до глубины души. – Ну, знаешь ли, это уж слишком.

– ЛАДНО, МОЕ ДЕЛО ДОЛОЖИТЬ, А ТЫ УЖ САМ РЕШАЙ, – презрительно отозвался Приятель. – ЕСЛИ ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО ТЫ В СОСТОЯНИИ ВОСПРИНИМАТЬ ИНФОРМАЦИЮ, ТОГДА ИЗВОЛЬ МЕНЯ НЕ ПЕРЕБИВАТЬ.

Я раскрыл рот от такой бесцеремонной наглости, но решил не возражать и не возмущаться, а дослушать Приятеля до конца.

– В ГЛАЗАХ НЕ ДВОИТСЯ? КОТЕЛОК ЕЩЕ ВАРИТ? – поинтересовался Приятель. – ТОГДА СМОТРИ, ХАКЕР, ЧТО Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ПОКАЖУ!

И что же вы думаете? Приятель снова начал игру в тетколор!

Только на этот раз игра велась на каком-то совершенно сногсшибательном уровне.

Приятель набирал какой-то невообразимый темп уже на первом уровне, умудрялся в то же время выстраивать наиболее выигрышные цветовые комбинации. Он прямо-таки балансировал на грани фола, делая ставку на будущие очки, чем на сиюминутную мелкую выгоду. Когда оставалось уже совсем чуть-чуть до поражения, Приятель клал нужный кубик в нужное место и вся сложная пирамида весело осыпалась, а вместе с ней сыпались и баллы – десятки, сотни очков за раз. И такой прием проводился с последовательностью, достойной для моей персоналки, лучшего применения.

«Ну вот, – совсем сокрушенно думал я, – приехали. Какой светильник разума угас!»

Меня особенно разозлили две вещи. Во-первых, Приятель раньше никогда не лгал, такого за ним просто не водилось. Он мог выпендриться, напустить туману, говорить намеренно загадочно, благо его словарному запасу и умению грамотно строить предложения мог бы позавидовать любой классик русской литературы девятнадцатого века. А уж с появлением сленговых словарей, Приятель подчас выдавал такое, что у меня просто руки опускались.

Но – я же не мог ему запретить саморазвиваться! На том стоим, в конце-то концов! И вот теперь, когда Приятель силился сегодня выдать свои многочасовые экзерсисы с компьютерными играми за аналитические разработки самого что ни на есть конкретного дела, которым я занимаюсь, это уже было чересчур! Даже для такого развитого не по годам продукта фирмы IBM, как Приятель.

Во-вторых, Приятель отнюдь не стеснялся демонстрировать мне свои «успехи» в тетрисе, прекрасно зная, что должен заниматься совсем другими вещами. А это уже попахивает старыми как мир грезами не очень талантливых фантастов о бунте машин.

Боже мой, какая пошлость! У меня в доме! Нет, с этим пора кончать.

– А ВОТ ЭТА ДЕМОШКА, ХАКЕР, КОТОРАЯ СЕЙЧАС НА ДИСПЛЮЕ, СНЯТА В ТОЙ ЖЕ ФИРМЕ В ШЕСТНАДЦАТЬ ПЯТНАДЦАТЬ. УСЕК? – снова подал голос Приятель.

– Ну и что? – с печалью сказал я. – Что из этого следует?

– МОЕ ДЕЛО СИГНАЛИЗИРОВАТЬ, – отозвался Приятель. – ЕСЛИ У ТЕБЯ СЕГОДНЯ ПРОБЛЕМЫ, ТО СУММИРУЮ: НЕКТО, ЗАНИМАЮЩИЙ КАБИНЕТ НОМЕР СЕМЬ НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ, ГДЕ РАСПОЛАГАЕТСЯ ДИРЕКТОРАТ, ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ В РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ ДОЛБИТ ТЕТКОЛОР. Я СКАЗАЛ.

Я опустил руку, уже занесенную к кнопке для перегрузки машины и призадумался.

А что? Может быть, в этом и вправду что-то есть? Как знать...

– Я хотел бы подбросить тебе информацию, – проговорил я в микрофон. – Тут есть кое-что по Одинцову. Кстати, подскажи-ка, какие кабинеты занимают потенциальные жертвы шантажа?

– У БАБЕНКО – ВОСЕМНАДЦАТЫЙ, У ДИКАРЕВА – ПЯТЫЙ, У ОДИНЦОВА – ОДИННАДЦАТЫЙ, – немедленно доложил мне Приятель. – ТВОЯ ИНФОРМАЦИЯ ПРИНЯТА ДЛЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ОБРАБОТКИ.

– Ну и ладушки, – пробормотал я и, растеряный, отправился спать.

Утро вечера мудренее, а сейчас мой интеллект и впрямь был на нуле. Слишком сильное переживание устроил мне Приятель. Проще надо быть, голубчик, проще. Говорить все сразу и в лоб, а не испытывать нервы юзера, демонстрируя результаты игры.

Ну играет кто-то там в игрушки, ну и что? Мало ли чем можно заниматься на рабочем месте! Вязать носки, любить кого-нибудь, читать, в конце концов... Это еще не преступление, Приятель.

Нет, надо решиться, собраться и силами и потратить несколько часов и оптимизировать диск. Может быть, Приятель станет снова прежним.

С этими мыслями я заснул.

И ровно в половине третьего, – за стеной пробили часы, – завибрировала моя «сотка», которую я выложил из пиджака на пол рядом с кроватью.

– А? Что? – встрепенулся я на намокшей от пота подушке. – Бр-р-р...

Мигом пронеслось в моем мозгу недавнее воспоминание о звонке Лалаева.

Казалось, что мне все это снится и я сейчас подниму трубку и услышу голос Дмитрия Викторовича. Или это действительно звонит он, а мне снилось все, что произошло за это время?

Если вспомнить демошку, которую проиграл мне Приятель сегодня вечером, то неудивительно, если это и так! Боже мой, какие же кошмары меня мучили.

Окончательно проснувшись, я понял, что все что было – было на самом деле, что моя «сотка» продолжает звонить и надо бы отозваться.

– Н-да, – хрипло пробурчал я в трубку. – Мареев слушает.

– Валерий Борисович? – раздался спокойный высокий голос. – Я, кажется, убил его.

– Кто говорит, черт возьми! – присел я на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Сколько раз говорил себе, что нужно постелить коврик возле кровати! Завтра же пойду в магазин и куплю. В «Хозтовары» на Пушкинской, или в «Товары для вашего дома» на Московской.

Небольшой такой удобный коврик из плетеной соломки или, лучше, мягкую подстилку... ковролин... вельвет... бархат... шелк...

Блин, я кажется, опять засыпаю! Тебе же только что сообщили об убийстве!

– Кто говорит, я спрашиваю?! – почти закричал я, мотая осоловевшей головой.

Я встал с кровати и подставил свое тело потоку обжигающего холодного воздуха, льющегося из открытой форточки, чтобы снова не поддаться искушению забраться в уютную берлогу под теплое одеяло.

– Это Равиль, – осторожно произнесла трубка. – Помните, мы еще с вами пили чай.

– Ты из дома? – спросил я, напяливая рубишку и путаясь в рукавах.

– У нас дома нет телефона, я звоню с вокзала, – пояснил Равиль. – Из автомата, что возле пригородных касс. У меня всего один жетон и...

– Я выезжаю, встречай меня у подъезда, – приказал я и, наскоро умывшись, натянул оставшуюся для полной экипировки одежду.

Машина завелась не сразу. Мотор долго прогревался и, наконец, зафырчал.

Стараясь не нервничать и вести тачку плавно и мягко, я через десять минут уже припарковался на вокзале, заплатив за место положенную сумму.

До дома Акаевых я шел пешком. На всякий случай. Светить свою машину в ситуации, когда речь идет об убийстве, если верить Равилю, было глупо.

А одинокий прохожий выглядит куда неприметнее, чем автомобиль, среди ночи тормозящий у входа в один из бараков в привокзальном районе.

Скамейка перед подъездом была пуста. Я огляделся. Мальчишка не просматривался.

Черт, неужели он меня обманул? Или это была дурацкая шутка? Или он испугался?

Чья-то длиннющая тень вдруг отделилась от стены и, покачавшись под лучом слабого фонаря, медленно направилась ко мне.

– Хорошо, что вы приехали, – подошел ко мне Равиль. – Он там.

Мальчишка указал на дом. Он выглядел довольно спокойным, только его темные глаза стали какими-то чрезмерно печальными.

– Где мама? – спросил я, пока мы шли к двери. Было холодно и я спрятал руки в карманы брюк, пытаясь отогреть ладони.

– Она спит. Вчера на ночь сильное снотворное выпила, – пояснил Равиль. – А тут такое... Хорошо, что она ничего не слышала.

Такая трогательная забота о своей матери вызывала уважение. Только вот не слишком ли педалирует Равиль свои сыновние чувства?

Заходя в комнату, я на первом же шагу споткнулся о чье-то бездыханное тело, лежавшее между коридором и входом в комнату.

– Подождите, я сейчас свет зажгу, – предостерег меня Равиль.

Щелкнул выключатель.

Я нагнулся и, перевернув мертвеца на спину, вгляделся в его лицо.

Передо мной лежал распростертый дядя Коля, пенсионер-ветеран из соседнего подъезда. Вот уж кого я никак не ожидал здесь увидеть!

– Это кто? – спросил я у Равиля. Мне хотелось, чтобы мальчишка дал свою версию случившегося и охарактеризовал покойного.

– Это дядя Коля, шилом трахнутый, – спокойно ответил Равиль.

– Что-о? – мои брови полезли вверх от удивления. Ну и нравы, однако...

– Шилом трахнутый. Или просто Шило. Прозвище у него такое было. Он сам мне об этом говорил, – еще с тех времен, когда он татар из Крыма в Сибирь выселял, – спокойно ответил Равиль.

– Он что, знал твою маму с тех самых давних времен? – удивился я. – И они случайно встретились? Как ты думаешь об этом?

Я сказал это на всякий случай. Уж больно это мелодраматический ход, напообие сюжетов каких-нибудь грядущих отечественных сериалов.

– Нет, что вы! – заверил меня Равиль. – Мамы тогда еще на свете не было!

– Так что тут у вас произошло? – спросил я, поднимаясь с колен.

Возле трупа валялся тот самый нож, которым Равиль резал вчера хлеб.

– Ночами я грузчиком подрабатываю в комках на вокзале, – начал Равиль, усевшись на табурет и зажав ладони между колен. – Сегодня удалось вернуться немного пораньше, а тут – он...

Мальчик кивнул на бездыханного дядю Колю-Шилом-Трахнутого.

– Ну и... – подбодрил я малолетнего убийцу. – Дальше-то что было?

– Я прихожу, а он тут шарит, все золото мамино выгреб, – пояснил Равиль.

– Золото? – удивился я.

– Ну да, мамины фамильные украшения, – подтвердил Равиль. – Мама ведь из очень богатого старинного рода. У ее родственников был двор в Ялте. Кое-что осталось с тех времен.

Мой взгляд остановился на свертке, который лежал возле трупа.

– Да-да, это здесь, в газете. Знаете, мама никогда ничего не продавала, даже когда совсем туго приходилось. То есть, почти ничего, – тет же поправился Равиль. – Лишь недавно... Ну, это неважно.

– Очень даже важно, – возразил я, поднимая сверток. – Еще как важно.

Это была старая газета «Труд» – аж за ноябрь 1971 года. На пожелтевшей первой странице с трудом различались фотографии партийных вождей, топчущихся на Мавзолее во время очередного парада.

Я развернул сверток и обомлел. Господи, да тут же целое состояние.

Тяжелые массивные цепи, которые с трудом можно было назват бусами, – скорее, веригами, если бы они не были изготовлены из золота высочайшей пробы. Дутые кольца, украшенные ажурной резьбой. Наконец, заколки, броши, серьги с драгоценными камнями и без.

– В общем, – продолжал Равиль, – когда я вернулся домой, и дядя Коля меня увидел, то бросился ко мне вот с этим самым ножом. Одной рукой в горло вцепился, другой замахнулся...

Мальчик невольно зажмурился, припоминая подробности этого страшного происшествия.

Его рука машинально потянулась к горлу и, оттянув свитер, он погладил себя по кадыку. На коже действительно виднелсь пятна синяков.

– Я выхватил у него нож, – медленно проговорил Равиль. – Дядя Коля был очень неловкий, он никак не хотел золото из рук выпустить... В общем, я ударил его в спину. Видите, вон туда.

Он указал пальцем на едва заметный след на пиджаке трупа.

– А потом? – спросил я, снова опускаясь на корточки и внимательно рассматривая рану.

– Потом он охнул и обмяк, а я выбежал на улицу и какое-то время сидел в кустах возле насыпи. Шли поезда, грохотали цистерны, а я сидел и думал, что вот, только что убил человека. Из-за золота. Хоть и грабитель, а грех. Теперь меня посадят в тюрьму, а мама останется одна. Я знаю, что она без меня не выживет, – совсем уже потерянно закончил рассказ Равиль.

Осмотрев рану, я наклонился к посиневшему лицу покойника. Потом выпрямился и оглядел стол, стоявший возле стены, сразу направо от входа.

– И я решил позвонить вам, – с надеждой проговорил Равиль.

– Скажи мне, ты возвращался домой после того, как убежал? Перед тем, как позвонить? – спросил я, внимательно глядя на мальчугана.

– Нет, – честно ответил Равиль. – Я... я боялся – вдруг он мертв. Или жив...

– Тогда слушай, – сел я рядом с ним. – Я думаю, что ты его не убивал, ясно?

– Совсем не ясно, – удивился мальчик. – Но я же его... ножом...

– Ножом ты его, конечно, ударил. Но, видишь ли, рана настолько поверхностна и ничтожна, что не могла послужить причиной смерти. Грабитель охнул от неожиданности и ты, улучив случай, выскользнул из его хватки и убежал, – объяснил я.

– Но он же мертв, – ткнул пальцем Равиль в бесчувственное тело, загромождавшее проход. – Значит, его убил кто-то еще.

– Абсолютно мертв, – подтвердил я. – Дядя Коля, он же Шило, разумеется, перепугался, когда ты чиркнул по нему ножом. Он поднялся, убедился, что его жизни не угрожает опасность и решил сматываться. Или бежать за тобой, чтобы устранить свидетеля. Так что тебе, можно сказать, крупно повезло, парень.

– Я ничего не понимаю, – недоуменно проговорил Равиль. – Кто же его убил?

– Он сам с этим прекрасно справился, – сказал я. – Ответь-ка мне, что у вас хранилось в бутылке из-под водки, что на столе стоит?

Я кивнул на поллитровку «Вечерний Тарасов», высившуюся на бумажной скатерти.

– Нарезведенный ацетон, – ответил Равиль. – Я куртку отчищаю после работы. А что?

– А то, что дядя Коля, завидев поллитру, решил поправить силы и, налив стакан, залпом хватанул его содержимое, – внес я окончательную ясность. – Этой дозы вполне хватило бы, чтобы отправить на тот свет и здорового мужика, а не ветерана карательных войск.

– Вы серьезно так думаете? – встревожился Равиль. – Но это ничего не меняет.

– Почему?

– Ну, – смутился Равиль, – милиция решит, что мы сами его отравили.

– У меня есть кой-какие мысли на этот счет, – успокоил я мальчишку.

Я достал свою «сотку» и начал набирать номер Аслана Макарова. Придется соседу-пэпээснику еще разок оказать мне помощь.

– Расскажешь милиции все, как было, – говорил я Равилю, пока нажимал кнопки. – Приедет мой хороший знакомый, и он отнесется к тебе по-человечески. То есть, как и полагается относиться к другим людям, даже если ты работаешь в милиции. Но...

Я занес руку над последней кнопкой и остановил взгляд на Равиле.

– Что? Что вы хотите за эту услугу? – серьезно спросил мальчик.

Его взгляд машинально переместился в сторону свертка с золотом, а Равиль потом уставился мне в глаза. Думал, что попрошу драгоценности?

– Правды, – просто ответил я и нажал на кнопку. – Ты честно ответишь на несколько моих вопросов. Ты и твоя мама, договорились.

Равиль кивнул.

Аслан, слава Богу, оказался на месте. Он очень внимательно выслушал меня и обещал прибыть. Но не сразу, а через какое-то время.

– Это терпит, Валерий? – осведомился он. – Если все обстоит так, как ты говоришь, то я могу не торопиться, ведь так?

– В общем, да, – подтвердил я. – Труп никуда не убежит, мы тоже.

– Тогда возьму фору на полчаса, – обрадовался Аслан. – Тут у нас перестрелка на кладбище, так что как только отстреляемся, прибуду.

– Жду, – заверил я и дал отбой и посмотрел на Равиля. – Вот так, брат. Считай, все улажено. Кстати, я еще знаешь почему тебе поверил?

– Нет, – искренне ответил парень. До него дошло, что я, в общем-то, и не обязан вытаскивать его за уши из-за решетки.

– Дело в том, что я видел человека, который вчера вечером звал дядю Колю для какого-то услуги. Бизнес, мол, как сказал мне старик на прощание. Я, правда, не рассмотрел того человека, так как тогда не придал значения этому факту, но теперь могу с чистой совестью подтвердить все милиции, – прибавил я.

– Я... я очень вам благодарен, – с трудом произнес Равиль. – Вы ведь уже второй раз нас выручаете из беды. Как мне отблагодарить вас?

«Ох, сдается мне, что не последний, – подумал я. – Уж больно вы своеобразная семейка».

– Я уже сказал как, – сухо ответил я. – Правду и только правду.

– Хорошо, начну прямо сейчас. Знаете, а дядя Коля ведь совсем не за золотом к нам приходил, – вдруг поднял на меня глаза мальчшика.

Из соседней комнаты доносился мерный храп Маргариты Акаевой. Вдруг стало очень тихо, я различал даже едва слышное тиканье маленьких наручных часов на тонком запястье у Равиля.

– Вот как? – удивился я. – А зачем же тогда? Ты знаешь?

– Думаю, что золото он взял до кучи, – предположил Равиль. – Решил, что бы еще прихватить, нашел этот сверток и одурел от жадности.

– Ты хочешь сказать, что... – нахмурился я. – Что он знал, за чем идет?

Равиль кивнул.

– Да, когда я вошел, у него в руке был вот этот чемоданчик, – парень нагнулся и вытащил из-под кровати небольшой кейс.

– А это, – показал я подбородком на чемоданчик, – откуда у вас?

– Мама купила, – ответил Равиль. – За очень большие деньги. Она серьги своей бабушки продала. К ювелиру ходили оценивать, сказал, что очень дорого, но если будут продавать сразу, больше восьмидесяти миллионов не даст. Мама согласилась.

Неплохо! Хорошая цена за лалаевский чемоданчик. Я почти не сомневался, что передо мной тот самый потрфель, о котором говорил мне покойный.

– Зачем же это понадобилось твоей маме? Ты в курсе, у кого она купила «дипломат»? – обрушил я на Равиля свои вопросы.

– Не знаю, не знаю, – обреченно замотал головой Равиль. – Только не хочу это дома держать, раз такое случилось... Ведь мама, когда посмотрела, сказала, что ей все ясно. И, если бы ей дали туда заглянуть одним глазком, то можно было бы и не продавать серьги. Я так понял, что она уже узнала, что хотела. Пусть у вас будет, навовсем. Ведь дядю Колю я полгода знаю, он юы сам ни за что не стал... Навел его кто-то.

Я посмотрел на часы. До приезда автомобиля патрульно-постовой службы оставалось минут пять. Как следует поговорить нам явно не светит.

– Раньше-то где вы жили? – спросил я, закуривая сигарету.

– Много ездили, нигде больше полугода не останавливались, – рассеянно произнес Равиль. – Хабаровск, Ереван, Гродно. Я даже в школу никогда не ходил, мама меня дома учила.

– А кто твой... – начал я, но Равиль быстро понял, о чем я хочу спросить.

– Отца я не знаю, в свидетельстве о рождении стоит прочерк, – быстро ответил он.

– Дома, говоришь, учила, – сосредоточенно повторил я. – Постой, да как же она...

Вместо ответа Равиль протянул мне пакет с документами Маргариты Акаевой.

Первым в пачке лежал диплом Московского госуниверситета, выданный Маргарите Аликперовне Акаевой, с отличием окончившей факультет журналистики.

Пока я смотрел на корочки диплома, вертя их так и этак, только что на зуб не пробуя, – нет, не подделка, – Равиль, глядя в окно, тихо проговорил:

– По-моему, мама кого-то ищет все эти годы. Или уже нашла?

При этих словах за окном раздался звук резко затормозившего милицейский «форда».

– Расскажешь им только то, что рассказывал мне, – предупредил я Равиля. – Про дипломат ни слова. Им об этом знать ни к чему.

Мальчик согласно кивнул.

В дверь уже стучали.

..."Какой же коньяк предпочитает мой дорогой Аслан? – думал я, руля к себе домой через полтора часа. – Спросить напрямую – вроде как неудобно, а ведь услугу он мне оказал неоценимую".

Черт, как жаль, что я слабо разбираюсь в напитках. Даже не скаэу точно, когда в последний раз покупал алкоголь. Что там у нас народ пьет? – припоминал я. – Греческие коньяки, которые вовсе не коньяки, а одеколон с ацетоном, вроде того, что хватанул дядя Коля. Армянский куда-то исчез, польские лицензионные – не знаю какого качества... Может быть, купить ему какой-нибудь наворот для тачки? А что, это разумная мысль!

Твердо пообещав себе завтра же посетить автомобильный салон и выбрать достойный подарок для Аслана (и, кстати, решив, ни в коем случае не покупать коврик для ног возле кровати), я вернулся домой.

Дипломат я положил на стол в зале и отправился варить кофе. Глупо ложиться спать с пятом часу. Особенно, когда тебе предстоит знакомство с содержимым дипломата, из-за которого погибли уже трое – клофелинщик, Лалаев и Дядя Коля Шилом Трахнутиый, он же Шило.

Я так часто оглядывался на кейс, – не испарится ли он с моего стола, не растает ли в воздухе, что упустил кофе и был вынужден вытирать плиту.

Наконец, перейдя с чашкой в зал и закурив красный «соврен» (который кличут у нас то сувереном, то совереном), раскрыл замки.

В дипломате, действительно, оказались три папки. Бабенко, Дикарев, Одинцов.

Бумаги, содержащиеся в папках, были, как бы трехслойными, наподобие торта.

Первый слой был самым невкусным и пресным. Обычные типовые бланки, заполненные от руки с обычными графами и пунктами.

Второй слой тоже принадлежал «Марату», но был уже исполнен в виде специальных приложений, явно начертанных начальственной рукой, где кратко характеризовались деловые качества и некоторые психологические черты работников фирмы. Уже повкуснее.

Третий слой был самым вкусным и явно принадлежал шантажисту. Я не сомневался, что эти бумаги были написаны Лалаевым.

Надо сказать, что покойный Дмитрий Викторович был хорошим кулинаром, если уж сравнивать эти бумаги с трехслойным пирогом. Дело в том, что благодаря уточнениям Лалаева, сухие факты, изложенные в делах, приобретали загадочный и зловещий оттенок.

Так, Владислав Сергеевич Бабенко, помимо связей с общественностью, курировал еще и черную кассу. Наверняка, не в полном объеме, но на уровне своего филиала – это уж точно. Дело было поставлено на солидную основу, Бабенко еженедельно отчитывался по суммам, составляя черный отчет по всем правилам белой бухгалтерии. Это следовало из второго слоя документации – начальство бдило за циркуляцией сумм, разумно не желая пускать такое дело на самотек.

Но третий слой – лалаевский – был не менее интересен. Во всяком случае, для меня.

На листе плохой бумаге было всего несколько строк. Из них я узнал о том, что Владислав Сергеевич является мужем очень богатой женщины. Его жену зовут Ольга, она домохозяйка. Как следовало из данных, старше мужа на двадцать лет. Далее шла строчка, подчеркнутая красным карандашом: перед женитьбой встречался с Ириной Шапиро. И следовал ее адрес: Резунова, два, пятнадцать.

Что ж, история стара как мир. Странно только, что такие невинные, в общем-то сведения, могут служить объектом для шантажа.

Дело Дикарева Кузьмы Петровича также представляло значительый интерес. Оказалось, что работник, отвечающий за нефтяные дела «Марата» был в свое время, что называется, «летуном» – сменил за три года семь мест работы. А, заодно, и жительства. В Тарасове год, ни с кем не встречается, не женат. На работе его ценят за организаторские способности, подсиненные слегка побаиваются. Вот, собственно, и все, что содержалось в личном деле и втором слое документации. Слой третий был на редкость лаконичен – крохотная бумажка с цифрами 4.7.

Мой недавний знакомец Юрий Юрьевич Одинцов, оказывается, состоял в законном браке второй раз. Среди сведений, не предназначенных к широкой огласке, значились: имеет умственно отсталую дочь двадцати четырех лет. Кира, оказывается, обучалась в специнтернате, но была отчислена и оттуда за полной невменяемостью. Это было отмечено Лалаевым, а начальство характеризовало Одинцова как образцового работника, впрочем, было замечено, что Юрий Юрьевич склонен к припадкам депрессии.

«Так-так, – потер я руки, – тут есть над чем поработать. И мне и Приятелю».

Кстати, чего же это я сижу. Надо поделиться сведениями с коллегой.

– Ау, Приятель, это Хакер, – проговорил я в микрофон. – Хочу подкинуть тебе свежую информацию.

– СПОСОБ ПОДАЧИ? – немедленно поинтересовался Приятель.

Я немного поколебался. Ничего не мешало мне просто-напросто зачитать эти сведения. Более того, используй я звуковой анализатор, это значительно сэкономило бы мне время. Но я решил быть тщательным детективом и выбрал способ более трудоемкий, но более честный.

– Сканер, – проговорил я в микрофон. – Запускай картинку.

Приятель тут же загрузил планшетку, стоявшую возле системного блока и через несколько секунд на экране уже было рабочее меню.

Я акууратно открыл крышку аппарата и, положив на стекло один лист за другим, снял копии всех личных и приложений к таковым..

Сейчас, по прошествии времени, я прихожу к выводу, что, потеряв несколько минут, я сэкономил себе несколько дней работы.

Оригиналы документов, господа, – это совсем не то, что в них написано. Бывает информация, которая читается не между строк, и даже не между букв. Бывает информация, которая, так сказать, была. И ее не стало. А потом она опять появляется. Только не сама, а в виде указания на ее явное отсутствие. В некоторых специальных методиках такой случай называется «минус-прием».

Так бывает редко, но бывает, так оказалось и на этот раз.

– ВНИМАНИЕ, ЛИСТ ДВЕНАДЦАТЫЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ИЗ СЕБЯ ПОЗДНЕЙШУЮ ВСТАВКУ В ОСНОВНОЙ КОРПУС, – предупредил меня Приятель, быстро пропустив через свои прибамбасы, которым позавидовала бы любая следственная бригада, просканированные документы.

– А именно? – насторожился я. – Что содержится на этом листе?

– ДЕЛО ДИКАРЕВА, ЛИСТ 12, ПУНКТЫ 2,3 ПОЛНОСТЬЮ, ПУНКТ 4 С ПОДПУНКТА 1 ПО ПОДПУНКТ 9 ВКЛЮЧИТЕЛЬНО, – отозвался Приятель.

Ага, так вот что заинтересовало в этом деле Лалаева! Нефтяной деятель утаил некоторую информацию о своей биографии. Нет, выходит, даже не утаил, а наоборот, проговорился о том, что следовало бы скрыть, и, улучив случай, заменил лист.

Мой покойный клиент каким-то образом получил информацию о том, что содержалось в п.4 пп.7 и отметил это в своих записях.

Так что мне теперь остается выяснить, что же из этой троицы убрал Лалаева.

У меня были большие и основательные подозрения насчет Одинцова и его жены Милы. Теперь вот оказалось, что и пока не знакомый мне Дикарев имел некоторые основания желать смерти Дмитрию Викторовичу. Что касается Бабенко, что адюльтер не казался мне таким уж страшным прегрешением. Впрочем, как знать...

В любом случае, я должен предпринять какие-то действия. Что-то посоветует мне Приятель? Его реакция не заставила себя ждать.

– НЕОБХОДИМ ВИЗИТ В ГОЛОВНОЙ ОФИС «МАРАТА». ВСТРЕЧА С РУКОВОДСТВОМ КАК МОЖНО БОЛЕЕ ВЫСОКОГО УРОВНЯ. ОТДАЙ ДЕЛА, РАССКАЖИ ПРО ЛАЛАЕВА. ПОЗНАКОМЬСЯ СО ВСЕЙ ТРОИЦЕЙ. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ КАБИНЕТУ СЕМЬ НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. ПОПРОБУЙ ВЫЯСНИТЬ, КТО ИЗ ЭТИХ ЛЮДЕЙ НОСИТ ПРОЗВИЩЕ «СЛАЙ», – продиктовал мне линию поведения Приятель.

– При чем тут кабинет семь? – удивился я. – У Бабенки – восемнадцатый, у Дикарева – пятый, у Одинцова – одиннадцатый. Ах да, игрушка...

Что ж, толкнемся и в эту дверь, может быть, что-то и прояснится.

Где Приятель выкопал «Слая», я не стал спрашивать. Кажется, так звучит традиционное – для краткости – прозвище Сильвестра Сталлоне.

А ведь в английском языке слово sly имеет значение «хитрец», «обманщик». Хм, интересно, кто из этой троицы деятелей окажется обманщиком и сможет ли он оказаться настолько хитрым, чтобы перехитрить хакера и его Приятеля?

На следующее утро, в десять тридцать я уже стоял у входа в головной офис «Марата».

Я намеренно не стал появляться к самому началу рабочего дня, зная, что не все приходят на работу вовремя, даже в самых крутых фирмах. Особенно начальство. А именно оно меня и интересовало.

На входе в недавно отремонтированный офис у меня потребовали пропуск. Двое прекрасно одетых бриоголовых юноши были настроены настолько решительно, что я даже не попытался проскочить как-нибудь наудачу – зубами бы разорвали на месте.

Мне пришлось пройти к внутреннему телефону. Передо мной уже стояли в очереди к аппарату два человека и, таким образом, у меня было достаточно времени, чтобы решить, с кем иненно я должен связаться.

Мой выбор естественным образом пал на господина Одинцова. Как-никак, мы с ним уже встречались, и, отнеси я эти папки именно ему, Юрий Юрьевич оказался бы в сложном положении.

С одной стороны, он был бы смущен, что я оказался именно тем самым человеком, которого сбила с ног его дочь и обругала его жена. С другой – он, наверняка, будет рад, что эти папки вернулись.

Я предполагал, что у Одинцова мне бегче будет выяснить то, что меня интересует. Интересно будет посмотреть, как он среагирует на тот факт, что Лалаев присвоил себе его должность?

Между тем, время шло, а очередь все еще не сдвигалась с места.

Немолодая шикарно одетая дама, висевшая на проводе, была на редкость дотошной. Она выспрашивала у человека, с которым разговаривала мельчашие подробности его рабочего дня. Вела она себя так, словно за ее спиной нет никакого «хвоста» из жаждущих воспользщоваться телефоном, начисто игнорируя очередь.

– Котик, а в два? В два ты придешь обедать, так ведь? Отлично, я распоряжусь, чтобы повар приготовил твое любимое. Нет, только не с «чилли», ты же знаешь, что у тебя гастрит. Лучше «барбекю». К трем, Славочка, ты должен идти к врачу на массаж. Так, а позже ты... Впрочем, знаешь что, милый, давай-ка я лучше поднимусь к тебе и мы все обсудим. Заодно и с твоим начальством поговорю, – определилась, наконец, дамочка.

Решительно повесив трубку на дрогнувший под тяжестью ее ладони аппарат, она направилась вверх по лестнице, едва кивнув охранникам.

Остальные двое людей, стоявшие впереди меня, оказались куда более оперативными и уже через пять минут я прижимал к уху нагретую трубку телефона.

Набрав внутренний трехзначный номер, я сразу же попал на Одинцова.

– Понимаете, дело очень загадочное и, я бы сказал, тонкое, – объяснял я. – Недавно скончавшийся сотрдник «Марата» поручил мне разыскать кое-какие документы, которые имеют касательство к вашему отделу.

– Что такое? Ничего не понимаю, – раздалось в трубке. – Вы откуда звоните?

– Снизу, на входе.

– Так поднимайтесь ко мне, я распоряжусь, чтобы вам выписали пропуск, – нетерпеливо проговорил Одинцов. – Комната одиннадцать, жду.

На втором этаже коридоры змеились в обе стороны от центральной лестницы. Особняк девятнадцатого века, подвергшийся изнутри евроремонту, кое-где сохранил на потолке узорную лепку и гипсовые херувимчики были подсвечены современными галогеновыми светильниками.

Я прошел мимо пятого кабинета (там должен был обитать Дикарев), толкнул дверь с номером семь, она оказалась запертой. У комнаты одиннадцать я замедлил шаги, но решил пройти чуть вперед – из-за приоткрытой двери с номером восемнадцать, где располагался Владислав Сергеевич Бабенко, доносились громкие голоса.

– Если этоо обнаружится, я просто не знаю, что и делать, – раздавался взволнованный женский голос. – Ты понимаешь, что наша жизнь должна будет резко измениться? Господи, как я волнуюсь...

Послышался звук щелкнувшего замка и за моей спиной раздался осторожный голос.

– Молодой человек! Вы кого-то ищете? Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я обернулся. Юрий Юрьевич Одинцов выглядывал из за двери своего кабинета.

– Где тут одиннадцатое помещение? – растерянно спросил я, в беспомощности оглядываясь по сторонам. – Ничего не разберешь...

– Это здесь, – проговорил Одинцов. – Снизу вы мне звонили?

– Да-да, – радостно подтвердил я и широким шагом направляясь к двери его кабинета. – Тут такое дело, понимаете ли...

– Проходите, – оборвал меня Юрий Юрьевич, не пожелав, чтобы я распространялся на эту тему в коридоре. Ведь у стен тоже есть уши.

Пожилая секретарша, углубившаяся в книгу, подняла глаза на вошедших.

– Пожалуйста, ни с кем не соединять, никого не впускать, – бросил ей на ходу Одинцов, пропуская меня в свой внутренний кабинет.

Сухо предложив мне стул по диагонали от своего места, он настороженно уставился на меня, ожидая начала опасного разговора.

– Ну-с, что там у вас за дела? – поинтересовался Одинцов.

Тон его голоса не предвещал ничего хорошего. Я был уверен, что ошибись я хоть чуть-чуть, он нажмет какую-нибудь кнопку на внутренней поверхности стола и меня тут же вытолкают из его кабинета, отволокут в подвал и там уже со мной будут говорить по-другому.

Для начала я положил перед ним на стол свою визитку. Одинцов внимательно изучил ее и еще больше нахмурил свои брови.

– Мне кажется, мы с вами уже где-то встречались, – неуверенно проговорил он, изучая мое лицо. – Причем, не так давно.

– Вчера у вас дома, – немедленно отозвался я. – Помните мой плащик?

Левое веко Юрия Юрьевича дернулось, – точь-в-точь, как тогда, в прихожей.

– При чем тут моя дочь? – глухо произнес он, потрясая моей визиткой.

– Еще не знаю, – честно ответил я. – Дело обстоит следующим образом. Не так давно ко мне обратился один человек. Он представился мне как кадровик, работающий в вашей фирме.

– Вот как? – удивился Одинцов. – И что же случилось дальше?

– А дальше его убили. Застрелили в собственном доме, – улыбнулся я. – Но между двумя этими событиями произошло еще кое-что.

Одинцов сохранял молчание.

– Этот человек сказал мне, что директор «Марата» лично попросил его отобрать достойную кандидатуру на должность заведующего сектором в новой фирме, которая открывается в помещении бывшего цветочного магазина, – продолжал я. – Скажите, в планах вашей конторы имеется такая преспектива или нет?

– Бред какой-то, – помотал головой Одинцов. – Букенбай Минтимерович никогда не занимается подобными вещами. Его и на работе-то не бывает.

– Вот видите, как интересно все получается, – продолжал я. – Этот человек вынес из здания фирмы, из вашего отдела, кстати, несколько папок с личными делами сотрудников домой для изучения. Это, если я не ошибаюсь и если мой клиент не врал, произошло в пятницу. А в субботу утром в результате очень неприятного события, они оказались утраченными.

Вот тут мне показалось, что в глазах Одинцова промелькнул ужас.

– Но потом мне все же удалось получить эти дела, но я, к сожалению, не могу возвратить их своему клиенту, поскольку он мертв, – развел я руками.

– Чьи дела находятся в вашем распоряжении? – очень осторожно осведомился Одинцов.

– Ваше, Бабенко и Дикарева, – ответил я.

– Позвольте... я ничего не понимаю, – снова затряс головой Юрий Юрьевич. – На должность завсектора... в помещении бывшего магазина «Цветы»? Но это же нонсенс! Как это возможно?

– Очень может быть, что и нонсенс, – ничуть не удивился я.

Одинцов задергал щекой, прижал левую сторону лица ладонью, а указательным пальцем правой руки нажал кнопку селектора.

– Зайдите ко мне, Ленулечка, – приказал он чуть дрогнувшим голосом.

Дверь, ведущая в приемную, тут же отворилась и на пороге появилась секретарша с блокнотом в руках. Называя ее Ленулечкой, Одинцов явно возвращал ей вторую, а то и третью молодость, – даме было далеко за шестьдесят по самым скромным меркам.

– Посмотрите, пожалуйста, папки с делами Бабенко и Дикарева, – попросил Юрий Юрьевич. – Если они на месте, захватите их с собой.

Пожилая Ленулечка кивнула и удалилась. Я заметил, что в руках у ней был отнюдь не блокнот, а книга, на обложке которой был изображен какой-то жирный мужик с цветком в руке. Присмотревшись, я увидел, что это роман Рекса Стаута на языке оригинала.

Заметив мой удивленный взгляд, Одинцов с удыбкой пояснил:

– Лена работала на кафедре английского языка в пединтитуте. Грянуло сокращение, понимаете ли, пришлось приютить у себя. И не жалею – на редкость исполнительный работник. Да, так вернется к нашим... проблемам. Кто же был вашим клиентом? – Одинцов достал из кармана платок и промакнул себе лоб.

– Дмитрий Викторович Лалаев, – ответил я. – Вы знакомы?

– Но в моем отделе нет таких работников, – тут же отозвался Одинцов. – Если даже предположить, что Букенбай Минтимерович решил лично курировать новое назначение, – начальству, как говорится, виднее, – то он мог бы связаться со мной.

– Может быть, кто-то хочет вас подсидеть? – предположил я, подыгрывая Одинцову.

В его демонстративном недоумении сквозила явная ложь. Не всегда можно определить с вероятностью, что человек тебя обманывает, но в данном случае у меня не было в этом никаких сомнений.

– Может быть, может быть, – задумался Одинцов. – Но Лалаева я определенно не знал.

– Вы видели его каждый день как минимум два раза, – возразил я. – Утром, когда приезжали на работу, и вечером, когда уезжали домой.

– Поясните, пожалуйста, – совсем уже потерянно попросил Одинцов.

– А надо ли тратить на это время, Юрий Юрьевич? – нагнулся я к нему. – Стоит ли вам продолжать притворяться? Еще не надоело?

– Папок, которые вы запрашивали, нет на месте, – Ленулечка просунула голову в дверной проем. – Еще какие-нибуль указания.

– Пока нет, спасибо, – облизнул пересохшие губы Одинцов. – Оставьте нас.

Ленулечка шустро выскользнула из кабинета. Одинцов вырвал шнур телефона из розетки и подсел ко мне поближе. Теперь Юрий Юрьевич был настроен совсем по-другому: он решил со мной договориться.

– Знаете что, – начал он неуверенно. – не могли бы мы решить это дело... э-э... так сказать, полюбовно, без лишнего шума.

– Шума? – переспросил я. – Что вы понимаете в данном случае под шумом?

– Видите ли, Валерий Борисович, – он стрельнул глазами в сторону лежащей на столе визитке, уточняя мое имя-отчество, – если об исчезновении внутренней документации станет известно, у меня начнутся очень серьезные неприятности. И, боюсь, они не закончатся никогда. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Приблизительно, – кивнул я. – Покойный Лалаев говорил мне то же самое.

– Черт бы побрал этого Лалаева! – в сердцах хрустнул пальцами Одинцов.

– Уже, – отозвался я.

– Что «уже»? – не понял Юрий Юрьевич. – Ах да, простите.

– Так что же с вами произошло? – спросил я. – Лалаев шантажировал вас из-за каких то проделок вашей дочери? Какой-нибудь криминал?

Одинцов дико посмотрел на меня, и вдруг с неожиданной радостью воскликнул:

– Ну да! Конечно же!

– А остальных? – продолжал я расспросы. – Вы вообще в курсе?

– Я подозревал, – оживленно отозвался Юрий Юрьевич. – Но точных данных у меня не было. Я, действтельно, отстегивал Лалаеву определенную сумму ежемесячно. Представляете, каким испытанием для меня было ежендевно встречаться с ним глазами...

– Да, – протянул я, – в такой ситуации вам не позавидеушь.

– Вот именно, – подтвердил Одинцов. – Убил бы мерзавца своими руками.

– Уже, – поправил я его.

– Что «уже»? Ах да, конечно, – спохватился Одинцов. – Наверняка кто-то из перечисленных вами господ не вынес его требований и решил разделаться с шантажистом, И, знаете, я не берусь осуждать их.

Я отметил как решительно Одинцов отметал свою персону из числа подозреваемых, но не стал обращать внимание собеседника на этот неуклюжий маневр.

– Так что же мы с вами будем делать дальше? – задал самый главный вопрос Одинцов. – Может быть, вы удовлетворитесь однократным взносом?

Какая наивность!

Даже среди руководящих работников среднего звена встречаются, прости Господи, лохи, которые действуют в реальной жизни также, как зеленые висельники и чайники. Эти выскочки думают, что уже знают все на свете и норовят работать с программой, не освоив основных принципов юзера. Скажем, обожают рисовать в Paintbrush, а не могут толком разобраться с Dos, а то и с Петкой Нортоном.

– Нет, – твердо сказал я. – Об этом не может быть и речи.

Одинцов сразу же погрустнел. Юрий Юрьевич смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, но старался говорить как можно мягче и деликатнее, чтобы не рассердить нового владельца его тайны.

– На счет, налом? С какой частотой? – стал он уточнять подробности.

– Вы о чем?

– Как о чем? Мало того, что вы намерены тянуть из меня деньги, так вы еще и издеваетесь?! – рассердился Одинцов. – Вы же, как я понимаю, теперь считаете себя правоопреемником, что ли, информации, за неразглашение которой я платил, плачу и буду платить.

– Юрий Юрьевич, – решил я успокоить его, – вы абсолютно неверно понимаете ситуацию. Я – не шантажист. Никаких денег мне не нужно. Более того, я намерен вернуть вам документы.

Одинцов с удивлением уставился мне в глаза. Его рот даже приоткрылся от неожиданного предложения, продемонстрировав вставную нижнюю челюсть.

– Но, буду с вами откровенен, – продолжал я. – У меня есть свой интерес. Меня интересуют не ваши мелкие или крупные грехи, за которые вы теперь в буквальном смысле расплачиваетесь. Вернее, интересуют, но не в смысле получения каких-то дивидендов за сохранение информации. У меня совершенно конкретное дело, которое я сейчас распутываю. И единственное, что я у вас прошу – это оказать содействие моей работе.

– Это сколько же будет? – уже полез за калькулятором Одинцов.

– Я вам уже сказал, что речь не идет о деньгах, – втолковывал я.

– А что же тогда? – настороженно поинтересовался Юрий Юрьевич.

– Вы устроите так, чтобы я встретился с Бабенко и Дикаревым, – предложил я. – Вы расскажете мне, как именно вышел на вас Лалаев и каким образом к нему попали папки с личными делами. Кстати, вот они, можете забрать эти документы и поместить их на место.

Я вынул из пакета три папки и положил их на стол перед Одинцовым.

Тот быстро просмотрел их одну за другой, потом снова перелистал подшитые листы.

– Тут не все, – потерянным голосм произнес он. – Еще должны быть вкладыши.

– Вот эти? – я достал из пакета лежащий отдельно «второй слой», как я окрестил про себя начальственные заметки на отделтных листах.

– Да-да, – обрадовался Одинцов. – Слава Богу, не потерялись. Видите ли, Букенбай Минтимерович очень внимательно относится к работникам фирмы и считает своим долгом кратко охарактеризовать каждого. Вы читали? Какой слог, какие меткие характеристики!

– Вы уверены, что это все? Что больше в папках ничего не было? – уточнил я.

Ведь в моем пакете отдельно лежил еще так называемый «третий слой» – записи, которые я предписывал покойному и которые, на мой взгляд, и содержали наиболее ценную информацию.

– Конечно, – заверил меня Одинцов. – Что касается вашего вопроса, то спешу обрадовать: ваши условия меня вполне устраивают. Встречу с остальными двумя лалаевскими клентами и вам устрою сегодня же. Сведу с ними, а дальше вы уж сами, хорошо?

Я кивнул.

– А что касается меня, то вас, наверняка, разочарует мой рассказ, – продолжал Одинцов. – Лалаев просто вдруг появился, как чертик из табакерки. В один прекрасный день, вернее, вечер, когда я покидал офис, ко мне обратился торговец с лотка, который стоял у нас в холле. Он рассказал мне некоторые факты и предложил оценить мое дальнейшее спокойствие. Я провел ужасную ночь, был близок к самоубийству, но все же решил заплатить. Мы определили сумму – она оказалась не очень велика и я выплачивал ее ежемесячно. Не так давно Лалаев обратился ко мне с просьбой познакомить его с нашей картотекой личных дел. Я не посмел ему в этом отказать. Не посмел возражать, когда он попросил домой несколько папок, обещав вернуть их к началу рабочей недели. Поверите ли, я все утро был как на иголках. Страшно даже подумать, что могло бы произойти, запроси эти папки начальство. Лалаев мертв, бумаг на месте нет...

– А ваша жена знала о том, что вы подвергались шантажу? – спросил я.

– Нет, что вы! – ужаснулся Одинцов. – Мила очень решительный человек, очень независимый. Она бы не вынесла такого давления.

Я вспомнил фразу, которую обронила Мила во время моего посещения – «Он что, требовал денег?» – и подумал, что Одинцов прав. Мила бы не стала просто так ежемесячно отстегивать Лалаеву деньги. Она бы просто-напросто убила его. А может быть, и действительно?..

– Что касается Дикарева, то он будет только после обеда. А с Бабенко вы можете сейчас увидеться хоть сейчас, – предложил Одинцов. – Он у себя в кабинете, кажется, один. Вам никто не помешает.

Как показала действительность, Однцов, с одной стороны, жестоко ошибался, а с другой – был прав на все сто процентов.

Мне помешали, да еще как! И мне помогли, как мало кто мог помочь.

Дело в том, что в кабинете под номером восемнадцать (красные цифры на черном фоне) оказалась та самая дама, которая испытывала остатки моего терпения, насилуя служебный телефон в холле фирмы «Марат».

Мы с Одинцовым вошли как раз в тот момент, когда сия особа просматривала настольный перекидной календарь господина Бабенко.

– Ни в коем случае, Славик, – всплеснула она руками, остановившись на каком-то листе. – Ты не можешь, понимаешь меня, просто не можешь в четверг ехать в командировку. Даже на полдня.

– Но Оленька, – слабо пытался возражать управляющий черной кассой, он же – по совместительству – курирующий связи с общественностью, – это же не я решаю, ты попробуй понять!

– А что тут понимать? – возразила Ольенька, сгребая со стола календарь. – Я сейчас сама пойду и поговорю с Букенбаем Минимеровичем. Кто-то же должен заступаться за тебя, если ты сами не в состоянии.

Бабенко со стоном прикрыл рукой глаза и опустился в свое кресло.

Едва кивнув нам на ходу, строгая дама плавно выплыла из кабинета, с порога погрозив на прощание пальцем его владельцу.

– Опять? – спросил Одинцов, удостоверившись, что шаги посетительницы затихли в конце коридора. – Что на этот раз?!

Бабенко быстро и бесшумно зашевелил губами, изображая матерную ругань.

Юрий Юрьевич сочувственно покачал головой. Отдав дань соболезнования, он приступил к делу. Указав рукой на меня, Одинцов проговорил:

– Вот, Слава, по твою душу. Ничего от себя говорить не буду, сам разберешься.

– Насчет покупки полосы в еженедельнике? – вяло осведомился Бабенко.

Но Юрий Юрьевич уже покинул кабинет, аккуратно и плотно прикрыв дверь.

Бабенко небрежно указал мне на стул и уже потянулся к календарю, но, вспомнив, что его умыкнула дама, досадливо чертыхнулся.

– Так что там у вас? – обратился он ко мне, придав лице деловое выражение.

– У вас, Владислав Сергеевич, – со вздохом поправил я его. – Именно у вас...

Когда Бабенко услышал, что речь идет о Лалаеве, он тотчас же изменился в лице.

– Я полагал, что с его смертью весь кошмар закончится, – прошептал он.

– Вы, часом, не приложили к этому своих усилий? – поинтересовался я.

– То есть? – переспросил Бабенко. – Что вы имеете в виду?

– Если взять процентное отношение, то шантажисты умирают чаще простых смертных, – пояснил я. – Гораздо чаще, Владислав Сергеевич.

Бабенко внимательно посмотрел на свои руки, вытянутые вперед.

– Я его не убивал, – твердо заявил он. – Думаете, я вас боюсь! Ха! Я абсолютно спокоен. Хотите, проверим? Тогда смотрите.

Он схватил со стола лист бумаги и положил его на тыльную сторону ладоней. Бумага одну секунду лежала совершенно неподвижно, а затем стала колыхаться, трепетать, заплясала на его руках бешеный танец и, наконец, спорхнула на пол прямо мне под ноги.

Тут же широко распахнулась дверь и в кабинет заведующего черной кассой вплыла торжествующая дама с настольным календарем в руке.

– Славик, я все урегулировала! – радостно провозгласила она. – В командировку ты не едешь. Я сумела убедить Букенбая Минтимеровича...

– Его же нет на месте! – вставил слово Владислав Сергеевич.

Дама на минуту смутилась, но тут же нашла выход из положения.

– Я говорила с ним по телефону, дорогой... Так вот, мы оба пришли к мнению, что субтропический климат тебе противопоказан.

Судя по выражению лица господина Бабенко, его не очень обрадовало это известие.

– Тебе, голубушка, как всегда виднее, – лишь вздохнул он. – Я до начальства дозвониться не могу, а у тебя все тотчас получается...

– У тебя посетитель? – наконец-то удостоила меня внимания знойная дама. – Или вы коллега Славика? Что-то я вас не припоминаю...

– Товарищ из параллельной структуры, – быстро произнес Бабенко, незаметно мне подмигнув. – Мы обсуждали перспективы совместного проекта по...

– Понятно, – перебила его дама. – Только с этимс придется подождать. Разве ты забыл, Славочка, что тебе пора на массаж?

Бабенко посмотрел на сверкавший на его запястье «роллекс» и пробормотал:

– Да-да, конечно.

Он суетливо протянул мне руку и проговорил, стараясь не смотреть мне в глаза:

– Детали проекта мы обсудим, если не возражаете, через три часа.

– Здесь, у вас? – уточнил я.

– Конечно, – подтвердил Бабенко. – А сейчас, прошу меня извинить...

Он развел руками, показывая, что наша встреча на этом завершена.

Я направился к выходу, дама тоже. Я отворил перед ней дверь, пропуская ее вперед.

– Мерси, – поблагодарила она. – Так вы, наверное, насчет совместной рекламной кампании? Нет-нет, поймите меня правильно, я вовсе не вмешиваюсь в служебные дела своего мужа, просто... просто я должна быть в курсе. Жена подчас – лучший советчик.

«Ни фига себе не вмешивается!» – сдержал я удивленный возглас.

– Славик очень серьезный специалист в своем деле, очень грамотный, компетентный, – продолжала она свое лепетание, пока мы шли по коридору, – его так ценит начальство... Я регулярно встречаюсь с Букенбаем Минтимеровичем и мы обсуждаем...

Проходя мимо двери с номером семь, я остановился и, извинившись перед говорливой спутницей, постучал. Мне никто не ответил.

– Там никого нет, – мгновенно произнесла дама. – Эта комната, насколько мне известно, почти не используется сотрудниками.

– Вы, я вижу, хорошо осведомлены о делах фирмы, – с уважением сказал я.

– Конечно, – подтвердила Ольга Бабенко, – ведь тут работает мой муж!

Мы расстались на пороге. Вежливо раскланявшись с дамой, я не торопясь пересек дорогу и расположился за столиком уличного кафе, как раз напротив центрального входа в «Марат».

Я достал из кармана сотовый телефон и набрал свой собственный номер.

Приятель, как ему и было положено, откликнулся на определенном гудке и поинтересовался, кто говорит. Услышав, что на проводе не кто иной, как хакер, Приятель продолжил беседу. В противном случае он прервал бы разговор, обрубив линию и внеся в память номер телефона, по которому звонил незнакомец.

– Что есть на Бабенко? – спросил я, стараясь говорить негромко: несмотря на плохую погоду, большинство столиков было занято бездельничающей молодежью, попивашей кофе с пивом.

– ЕСТЬ ДЫРА, – отозвался Приятель. – Я ВЫУДИЛ ИЗ «МАРАТА» РАСПИСАНИЕ ЕГО ДНЯ. ОНО СОСТАВЛЕНО ДОСТАТОЧНО ЖЕСТКО, НО ОДИН ПУНКТ ЯВНО ЛИПОВЫЙ.

– А именно?

– ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ВИЗИТ К ВРАЧУ-МАССАЖИСТУ, – отозвался Приятель.

– В чем дипа?

– Я ИСХОЖУ ИЗ ДАННЫХ, КОТОРЫЕ ПОЛУЧЕНЫ ИЗ ПОЛИКЛИНИКИ, ГДЕ НАБЛЮДАЕТСЯ БАБЕНКО.

– Адрес, время, врач?

Приятель продиктовал мне адрес и фамилию врача. Это заведение оказалось совсем неподалеку отсюда – частная клиника «Гиппократ».

Время, в которое Бабенко наносил визиты своему доктору, оказалось на редкость удобным для меня – Владислав Сергеевич должен был прибыть в клинику ровно через сорок минут и пробыть там час с небольшим.

– ДА, ХАКЕР, МАЛЕНЬКОЕ УТОЧНЕНИЕ. ЕГО ЛЕЧАЩИЙ ВРАЧ В ОТПУСКЕ, – предупредил меня Приятель. – ТАК ЧТО НЕ ТЕРЯЙ ВРЕМЯ НА ПОИСКИ.

– То есть, кто-то его заменяет? – не врубился я. – А какое это имеет...

– И В ПРОШЛОМ ГОДУ ЗАМЕНЯЛ, И В ПОЗАПРОШЛОМ. И ВО ВРЕМЯ РАБОТЫ ВРАЧА ТОЖЕ, – в голосе Приятеля мне почудились иронические нотки.

– Ладно, посмотрим, – сказал я. – Порой там чего-нибудь на Дикарева и Одинцова. Связь через час с небольшим, будь готов.

– ВСЕГДА ГОТОВ, – отозвался Приятель и даже сыграл мне начальные такты пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи».

Ага, вот мой новый знакомый выходит из офиса. Оглядевшись, он направляется к служебному автомобилю. Вот «Волга» трогает с места.

Я резко встал из-за стола, чуть не опрокинув красное пластмассовое кресло и быстрым шагом направился в глубь микрорайона.

Несколько кварталом были застроены старыми одноэтажными домами. Эти помещения сейчас занимали разнообразные фирмы, которые любовно заботились о фасадах. Так что, если бы не потрескавшийся асфальт под ногами, можно было на минуту представить, что ты находишь в каком-нибудь маленьком европейском городке.

Заведение «Гиппократ» отличалось особой изысканностью отделки. Еще не доходя порога было понятно, что эта клиника – для солидных клиентов и простому смертному там делать нечего.

Я ничего делать и не стал. Удостоверившись, что «Волга» стоит перед подъездом, я вошел внутрь и, справившись у регистратора, куда направился господин Бабенко (я отрекомендовался сотрудником «Марата»), направился к указанному мне кабинету.

Дверь была открыта, но, войдя внутрь, я оказался всего лишь в «предбаннике». Впереди было еще одно помещение, запертое на ключ.

Я прислушался, потом подергал блестящую металлическую ручку. Из-за двери чуть слышно раздавались какие-то невнятные звуки.

Мой взгляд упал на потрепанную книжку, лежащую на журнальном столике. Издалека страница. на которой она была раскрыта, казалась каким-то документом, каждый абзац был помечен аккуратной галочкой. Но, подойдя поближе, я обнаружил, что глубоко ошибался.

Это была старая добрая «Кама-сутра», одно из перестроечных изданий.

Человек, использовавший книгу как практическое пособие, отличался особым педантизмом. Очевидно, он решил пройти все от начала до конца в порядке очередности и помечал галочкой каждый пройденный этап.

Судя по количеству уже освоенного материала, на это у него ушло несколько лет. Но и впереди было еще много чего очень интересного – на мой взгляд, наполовину почти невыполнимого без системаитческих занятий акробатикой и легкой атлетикой.

Из-за закрытой двери послышался сдавленный вопль. Я решил, что, очевидно, сегодняшние упражнения по освоению нового учебного материала подошли к концу. Подойдя к двери, я постучал.

Через минуту дверь на миллиметр приотворилась и я увидел в тонкой щели потное лицо господина Бабенко. Увидев меня, он передернулся, нехорошо выругался и, снова захлопнув дверь, прокричал:

– Подождите!

Я скромно присел возле столика, в ожидании листая «Кама-сутру». Когда дверь, наконец, открылась, разъяренный Владислав Сергеевич подскочил ко мне и вырвал у меня из рук брошюру.

– Какого черта! – закричал Бабенко, поправляя галстук. – Мы же договорились на послеобеденное время! Зачем вы сюда приперлись?

– Видите ли... – начал я, решив, что пора бы внести ясность.

Но Бабенко продолжал кричать, размахивая руками и брызгая слюной:

– Убедиться захотели?! Морально надавить?! Да я разве ж отказывался!

Из раскрытой двери появилась симпатичная худенькая женщина лет тридцати в белом халатике. Она с опаской посмотрела в мою сторону и, подойдя к Бабенко, положила ему руку на плечо.

– Ира, уйди! – строго приказал ей Владислав Сергеевич. – То, что здесь происходит, тебя не должно касаться. Я все улажу, не бойся.

– А я и не боюсь, – тихо ответила женщина. – Ты же знаешь, что я никого и ничего не боюсь. Не забудь отметить в учетной карточкев регистратуре, что ты прошел массаж. Это нужно для отчетности.

Она направилась к двери, но я остановил ее движением руки:

– Ирина Шапиро, если я не ошибаюсь? Вы ведь знакомы с господином Бабенко много лет, знали его еще до женитьбы, не так ли?

– Это так, – спокойно подтвердила она. – Еще какие-нибудь вопросы?

– Какие вопросы! – снова заорал Бабенко. – Я запрещаю тебе говорить с ним!

– Почему? – удивилась женщина. – Разве это что-либо изменит?

– Давайте внесем ясность! – громко предложил я. – У меня создается впечатление, что вы принимаете меня за кого-то другого.

Бабенко хотел что-то возразить, но так и остался стоять с открытым ртом.

– Я вовсе не собираюсь тянуть из вас деньги, как делал покойный Лалаев, – пояснил я. – У меня совсем другая задача.

– Контакты? Связи? Информация? – сразу взял деловой тон Бабенко. – Я могу вам предложить кое-какие материалы на наших конкурентов, если вы связаны с прессой. Очень вкусные факты.

– Нет-нет, – замахал я рукой. – Оставьте при себе. Скажите-ка, лучше, неужели Лалаев шантажировал вас именно связью с вашей давней подругой? Я понимаю, что супруга ваша очень ревнива и сует свой нос везде и всюду. Я понимаю, что вы старались держать ваши отношения в тайне. Но, простите меня, Ирина, неужели сам факт банальной измены стоил таких денег?

– Вот теперь тебе действительно пора, мое солнышко, – Бабенко тронул за плечо свою подругу. – Вряд ли стоит выслушивать мои откровения. Встретимся, как обычно, на следующей неделе.

Он протянул Ирине «Кама-сутру» и проводил ее до дверей. Когда мы остались одни, Владислав Сергеевич, скинул пиджак и, отшвырнув его на кушетку, присел рядом со мной, ослабляя узел галстука.

– Если вы расскажете об этом моей жене – мне конец. Знаете, почему Ольга вышла за меня замуж? Потому что была уверена, что я девственник.

Бабенко в упор посмотрел на меня, проверяя, не улыбаюсь ли я. Удостоверившись, что его собеседник абсолютно серьезен, он продолжил:

– Если бы Ольга узнала, что это не так, она бы никогда не вышла за меня.

– Но почему же?

– Дело в том, что моя жена – человек особенный, – устало поведал он. – Когда я познакомился с Ольгой, она уже тогда была очень богата, очень влиятельна. Она, действительно, знает все обо всем... Кроме наших встреч с Ириной, разумеется. Так что самая страшная тайна – это не моя сегодняшняя связь с Ириной, а то, что я встречался с ней еще до женитьбы.

– Позвольте! – удивился я. – Ведь мужскую девственность... то есть... ну, вам ясно, о чем я говорю, – невозможно проверить!

Бабенко с наслаждением закурил сигарету с ментолом и продолжил:

– Ах, вы не поймете! – с грустью сказал Бабенко. – Пришлось притворяться...

Я представил себе их первую брачную ночь и меня чуть не стошнило.

– Видите ли, моя супруга испытывала ко мне с самого начала почти материнские чувства: она, как вы могли заметить, гораздо старше меня.

Подсчитав примерную разницу в их возрасте, я даже не знал, кому стоит сочувствовать – обманутой жене или вынужденному притворяться иужу.

– Ольга думала, что кроме денег и карьеры, она подарит мне еще и радости секса. У меня не хватило духу сказать ей тогда всю правду. И вот, уже много лет все тянется, тянется, и никак не может развязаться, – с грустью поведал Бабенко. – И я уверен, что узнай Ольга правду – она немедленно порвет со мной. Кстати, таковы и условия брачного контракта. В случае развода, мне ничего не останется. Да и с работы я наверняка вылечу... Так что, сами понимаете – у меня нет выхода.

– А как вы решились встречаться здесь? – удивился я. – Ведь это легко вычислить.

– Забота о моем здоровье – это ее пунктик, – живо отозвался Бабенко, – и оздоровительный массаж, по ее мнению – это святое. Я договорился с моим лечащим врачом и он, будучи моим старым другом, согласился предоставлять мне кабинет для встреч с Ириной.

...Бабенко был чрезвычайно деловым человеком, весь его рабочий день был расписан буквально по минутам. Другое дело, что в означенное время Владислав Сергеевич мог заниматься совсем другими делами, как в случае с оздоровительным массажем.

Но во время убийства Лалаева, как следовало из надкитованного мне Приятелем сообщения, господин Бабенко никак не мог быть возле дома неподалеку с оврагом: в эти часы он находился на официальном приеме по случае дня рождения супруги губернатора и пил шапманское в загородной резиденции главы областной администрации.

«Однако, – думал я, выслушивая доклад Приятеля по возвращении домой (до указанного Одинцовым срока для встречи с Дикаревым еще было время), – как удобно, когда предприятия и организации компьютеризированы сверху донизу! Можно скачать нужную информацию, не выходя из дома. Если ты, конечно, хакер, а не чайник».

– Так что там у нас на Дикарева? – поинтересовался я, вычтя из числа подозреваемых господина Бабенко. – Что значит этот замененный лист?

– БОЮСЬ ТЕБЯ ПУГАТЬ, ХАКЕР, – проговорил Приятель, – НО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, СУДЯ ПО ВСЕМУ, ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК. ПОЛАГАЮ, ЧТО ПУНКТ, НА КОТОРЫЙ ОБРАТИЛ ВНИМАНИЕ ЛАЛАЕВ, ОЧЕНЬ ВАЖЕН, РАЗ ИЗ_ЗА НЕГО ВЫКРАЛИ ДЕЛО И ЗАМЕНИЛИ ЛИСТ. В ЭТОЙ ГРАФЕ ЗНАЧИТСЯ ЕГО МЕСТА РАБОТЫ ДВА ГОДА НАЗАД. УКАЗАНА ФИРМА «РЕСТ», ДОЛЖНОСТЬ РЕФЕРЕНТА.

– Ну и что? – спросил я, наконившись к микрофону. – Бандитская контора, что ли?

– ХУЖЕ, – отозвался Приятель. – ТАКОЙ КОНТОРЫ НЕ БЫЛО ВОВСЕ. ОНА ПРОСТО НЕ СУЩЕСТВОВАЛА В ТО ВРЕМЯ В НОВОКУНЕЦКЕ, А ИМЕННО ЭТИ КООРДИНАТЫ УКАЗАНЫ В ДЕЛЕ. НЕТ ДАЖЕ ТАКОЙ УЛИЦЫ В ЭТОМ ГОРОДЕ.

На бликовавшем экране, словно в доказательство слов Приятеля, мелькнул план Новокузнецка, сначала голографический, потом условный.

Затем дотошный Приятель счел нужным выбросить на дисплей список улиц города, но я даже не стал тратить свое время на просмотр.

– И что же из этого следует? – почесал я лоб. – Он там наследил?

– НЕ ТОЛЬКО ТАМ, – заверил меня Приятель. – ЕЩЕ И В МИНУСИНСКЕ, И В АКТЮБИНСКЕ. ЗА ГОМЕЛЬ НЕ ПОРУЧУСЬ, НО В ОМСКЕ – ТОЧНО.

– А почему не поручишься за Гомель? – въедливо спросил я.

– ПОТОМУ ЧТО, ХАКЕР, – терпеливо объяснял мне Приятель, – ЭЛЕКТРОННЫЕ ВЕРСИИ ГАЗЕТ СТАЛИ ВЫХОДИТЬ НЕ ТАК УЖ ДАВНО.

«И правда», – сообразил я.

– ВПРОЧЕМ, – невозмутимо отвечал Приятель, – Я МОГУ ПОКОПТЬСЯ В БИБЛИОТЕКЕ КОНГРЕССА, ЗАКАЗАТЬ ТАМ СКАНИРОВАННЫЕ ГОМЕЛЬСКИЕ ГАЗЕТЫ ЗА 1974–1978 ГОДЫ. НО ТЕБЕ ЭТО ВЛЕТИТ В КОПЕЕЧКУ. А, МЕЖДУ ПРОЧИМ, Я ВЫКОПАЛ В СЕТЯХ РЕКЛАМУ НОВЫХ ПЛОСКИХ МОНИТОРОВ...

Приятель выпрашивал себе обновку, словно молодая жена – сумочку или перчатки.

С тех пор, как он стал просамтривать сайты разработчиков новых технологий, он то и дело подсовывал мне их прайс-листы, испещренные похвалой навороченным моделям с астрономическими ценами.

В последний раз Приятель почему-то втемяшил себе в башку, что ему позарез необходима бескнопочная коллекционная мышь с узорным орнаментом на корпусе, выполненным из канадской платины.

Всего-то за девятнадцать тысяч долларов! Дался ему этот орнамент...

– Насчет плоских мониторов подумаю, а гомельские газеты из Вашингтона нам ни к чему, – твердо сказал я. – Схему по Дикареву, пожалуйста.

– УЧИТЫВАЯ КРАЙНЮЮ ОПАСНОСТЬ ПОДОЗРЕВАЕМОГО, СЛЕДУЕТ ВЕСТИ СЕБЯ ПРЕДЕЛЬНО ОСТОРОЖНО, – посоветовал Приятель. – НАМЕКНИ ЕМУ, ЧТО ТЕБЕ КОЕ-ЧТО ИЗВЕСТНО. УПОМЯНИ НОВОКУЗНЕЦК. СПРОВОЦИРУЙ ЕГО НА ДЕЙСТВИЯ, НО ПРИ ЭТОМ ПОСТАРАЙСЯ ОСТАТЬСЯ ЖИВЫМ.

– Постараюсь, – охотно пообещал я. – Но что же на нем висит?

– НЕ ДАЮ СТО ПРОЦЕНТОВ, НО ПО-МОЕМУ, – поведал меня Приятель, – ЭТО ТОТ САМЫЙ МАНЬЯК-УБИЙЦА, КОТОРОГО ТЩЕТНО РАЗЫСКИВАЛИ В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ. ОН СПЕЦИАЛИЗИРОВАЛСЯ НА МОЛОДЕНЬКИХ ДЕВОЧКАХ. ОТЛИЧАЛСЯ ОСОБОЙ ЖЕСТОКОСТЬЮ И БЫЛ ОЧЕНЬ ХИТЕР.

– Часом, не его ли кличка «Слай»? – осведомился я. В тот момент мне казалось, что дело об убийстве Лалаева близится к развязке.

– НЕТ ДАННЫХ, – скупо отозвался Приятель. – ДУМАЮ, ЧТО ЭТО ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК.

«...Значит, Дикарев занимался своим любимым делом – убийствами и изнасилованиями – переезжая из города в город в течение многих лет», – думал я, шагая к головному офису «Марата».

Если верить Приятелю (а ошибается он редко), то за Дикаревым тянется вереница преступлений, совершенных в течение не одного десятка лет".

Да, тут немудрено что-то позабыть или перепутать при заполнении личного дела во время поступления на очередную работу.

Наверняка господин Дикарев спохватился, решил любым способом выкрасть личное дело и подстраховаться на всякий случай – заменить лист, одна запись в котором могла сломать его судьбу.

Что ж, человек, который столько лет убивал, мог пойти на еще одно убийство, хотя Лалаев и не молоденькая девочка. Но Дикарев мог на этот раз изменить своим привычкам, чтобы обезопасить себя.

Судя по увеличившемуся количеству машин перед офисом (преимущественно – иномарки), обеденное время закончилось и «заправившиеся» сотрудники с новыми силами приступают к работе.

Как ни странно, на этот раз мне не пришлось вызванивать Одинцова в холле по внутренему телефону: от охранника остался только каблук, выставленный наружу из внутреннего помещения, в котором он болтал с дежурной по местной АТС. Я не стал тревожить занятого беседой парня и беспрепятственно проник на второй этаж.

Мой маршрут пролегал по тому же коридору и я не смог удержаться, чтобы не постучать в таинственную дверь под седьмым номером. Но, как и в прошлый раз, мне никто не ответил.

Одинцов, казалось, поджидал меня. Он быстро отослал секретаршу, долоджившую о моем приходе, и предложил мне располагаться.

– Представляете, – поделился он со мной своими проблемами, – наш-то, главный, затребовал сегодня несколько дел! И среди них были те самые три папки, которые вы так любезно вернули мне сегодня утром!

– Да, вам крупно повезло!

– Еще бы! – выпучил глаза Одинцов. – Но я все равно так волновался, даже сердце прихватило. Пришлось принимать успокоительное.

Для подтверждения своих слов он кивнул на початый пузырек корвалола на столе и несколько квадратных кусочков рафинада.

– Начальник нашего филиала, Букенбай Минтимерович Якупов очень строг, – пожаловался Одинцов. – Но его можно понять, ведь на самом верху спрос-то какой! Не то, что у нас, простых смертных.

– А можно задать несколько вопросов вашей секретарше? – попросил я.

– Почему нет? – мгновенно отозвался Одинцов и уже нажал на кнопку вызова.

Ленулечка тут же явилась на зов, смиренно остановившись возле двери. На этот раз в ее руках тоже была книга – секретарша заложила где-то посредине свой указательный палец, чтобы, отстрелявшись у начальства, снова приступить к чтению. Кажется, теперь в ее руках находился Чейз. Опять же, конечно, в оригинале.

– У нас с товарищем... то есть, с коллегой, – поправился Одинцов, – возникли вопросы. Что мы хотели выяснить, Валерий Борисович?

Юрий Юрьевия повернулся ко мне, выражая всем своим видом крайне деловой аспект нашего якобы совместного интереса к Ленулечке.

– Вопросы по картотеке, – «напомнил» я Одинцову. – Мы сейчас изучаем опыт паралленльных структур для дальнейшего углубления интенсификации...

Вряд ли я сам понимал, что это значит. Но Одинцов радостно закивал.

– Так вот, – продолжал я. – В связи с этим, нам крайне важно знать, каким образом оформлен доустп к картотеке личных дел в фирме.

– Все очень просто, – быстро ответила секретарша, обрадованная тем, что ее не заставят ничего писать и ее указательный палец может спокойно оставаться в книге Чейза в виде закладки. – К картотеке имеет доступ только уполномоченное лицо и его непосредственное начальство. В данном случае – я и Юрий Юрьевич.

– То есть, посторонний сотрудник не может сам, по своему желанию, каким-либо образом проникнуть в картотеку? – уточнил я.

– Разумеется, нет, – тотчас ответила Ленулечка. – Это совершенно исключено.

– Благодарю вас, – проговорил я. – Собственно, это все.

– Да-да, огромное спасибо, вы свободны, – пробормотал Одинцов.

Когда секретарша упорхнула за стол и из-за тонкой двери до нас донесся шелест переворачиваемых страниц, Одинцов спросил меня:

– Теперь что?

– Как и договаривались, – напомнил я. – Сведите меня с вашим нефтяным человеком.

– Ага, – кивнул Одинцов. – Сейчас все устроим. Кабинет пятый, должен быть у себя.

Нужная дверь оказалась в самом начале коридора, как раз возле седьмой.

Громко постучав и, не дожидаясь ответа, Одинцов вошел. Я оставался снаружи некоторое время, пока Юрий Юрьевич снова не появился на пороге.

– Милости прошу, – указал он рукой на вход. – Надеюсь, что помог вам, чем смог.

– Разумеется, – заверил я его и прошел внутрь, прикрыв за собой дверь.

Юрий Юрьевич полагал, что наши пути уже больше вряд ли пересекутся. Но у меня было другое мнение по этомц вопросу. Ведь еще оставалась Кира.

Но я решил для начала прощупать остальных объектов шантажиста, прежде чем возвращаться к Одинцову. С Бабенко было, вроде бы, покончено, а очередной объект моего интереса сейчас вставал из-за стола и шел мне навстречу.

– Ну-с, давайте поговорим, – предлодил он с ходу. – Кузьмой Петровичем меня величают, а вы у нас будете кто? Шерлок Холмс?

Я протянул визитку.

Любое упоминание о Холмсе (как будто не было других не менее популярных сыщиков-литературных героев) перестало меня бесить уже много лет назад.

– Так-так, – Дикарев бросил на меня насмешливый взгляд и предложил присесть.

Кузьма Петрович Дикарев никак не походил на злобного насильника и манька-убийцу. Широкое открытое лицо, пшеничные усы, добрые умные глаза с морщинками, идущими к вискам, – всем своим обликом он напоминал умудренного опытом, но сохранившего человечность какого-нибудь парторга из раннего советского кино.

– Значит, вы расследуете, кто грохнул эту нечисть? – так же широко улыбаясь, проговорил Дикарев. – Жена покойничка наняла?

– Допустим, – не стал я возражать. – Вам это не нравится?

– Ну почему же? – хрустнул пальцами «нефтяной человек», – кровь за кровь, как говорится, око за око. Вот только...

– Что «только»?

Дикарев с грустью вздохнул и посмотрел на меня, как отец на неразумного сынишку.

– Я понимаю современную ситуацию, – сказал он проникновенно, – разумеется, необходимы определенные уступки и новшества: гуманизм, права человека и все такое... Евросоюз, опять же. Но по мне, тот, кто эту тлю ухлопал, правильно сделал.

– Вот как? Это почему же вы так считаете? – поинтересовался я.

– А потому что многие гады нам жизнь портят, – не смущаясь пояснил Дикарев. – И так нелегко приходится, а тут еще эти... любители нажиться на чужих проступках и ошибках. Давних, заметьте, ошибках. А с кем не бывает по молодости-то!

Кузьма Петрович налил себе воды из графина и выпил полстакана. Обтерев капли с усов, он продолжил, на этот раз посерьезнев:

– Я ведь с кем работаю? Кто ко мне, кроме бандитов приходит? Нефть, молодой человек, воистину черное золото. И ничего, работаем. Потому что теперь так положено и бандиты тоже люди. Глядишь, и деньги в область станут вкладывать, инвестировать...

– Давайте ближе к делу, – предлождил я, поняв, что мне сейчас предстоит выслушать бессодерждательную лекцию о новых исторических условиях: честных хозяственниках, которые важны при любой власти.

– Вот я и говорю, – слегка обиделся Дикарев, – и без этого Лалаева забот хватало. А тут он ни с того, ни с сего – есть, мол, информация, плати, а то до начальства доведу. Ну я его и...

– Что-что? – даже подпрыгнул я в кресле от неожиданность.

– И послал, – закончил Дикарев.

Мне показалось, что в его прищуренных глазах промелькнула насмешка.

– Да-да, Валерий Борисович, – с достоинством произнес Дикарев. – Взял так по-простому, сгреб за грудки, припер вот к этой самой стенке...

Кузьма Петрович повернулся и указал мне вытянутым пальцем на стену, украшенную какими-то вымпелами под стеклом и схемами нефтяных месторождений на территории соседней почему-то области.

– ...и послал куда подальше, – повторил Дикарев. – Хм, начальством грозил! Будто бы стало его начальство слушать! Букенбай – мужик наш, простой, хоть и его шефы миллиардами ворочают и администрацию поддерживают – как налогами в бюджет, так и наличкой.

– А чем он вам угрожал? – спросил я в лоб. – Вы что, кого-нибудь убили?

– Я? – удивился Дикарев.

– Да-да, вы, – подтвердил я. – С кем не бывает, правда?

– Ну, знаете ли! – Дикарев задохнулся от возмущения. – Это уж слишком.

– Вы думаете? Послушайте-ка, Кузьма Петрович, а что-то мне лицо ваше знакомо! Не могли мы с вами раньше где-нибудь пересекаться? – нагло поинтересовался я.

– Это где же, например? – мрачно спросил Дикарев.

– Мало ли где! – подал я плечами. – Страна у нас большая. Скажем, в Новокузнецке?

Я чуть подался вперед и произнес эти слова, глядя Дикареву прямо в глаза.

Тот чуть дрогнул левым веком и его зрачки как-то сразу потускнели. Однако, он хорошо владел собой. Или Приятель все-таки ошибся?

– Или в Гомеле где-нибудь в семидесятые? – с улыбкой продолжал я. – Кстати, вы так и не ответили на мой вопрос: чем вас шантажировал покойный?

– А я тебя сейчас по стенке разотру, наглеца такого-пригрозил Дикарев, водружая на стол кулаки. – Вот по этой самой.

Его палец опять же продемонстрировал мне развешанные по стене диаграммы добычи нефти в Волгоградской области и выцветшие вымпелы.

Я не стал дожидаться исполнения угрозы и покинул кабинет.

Кажется, его проняло.

Теперь нужно держать ухо востро и терпеливо ждать, пока Дикарев потеряет осторожность и проявит себя, – кстати, моя визитка у него осталась. Тут-то его и брать тепленьким. И предъявлять вдове. И получать гонорар. И покупать Приятелю плоский монитор.

Дома меня ждал Приятель. Уже с порога, нажав соответствующую кнопку, утопленную за косяком («пришел хакер, а не кто-нибудь еще!»), я услышал настойчивый зуммер, свидетельствующий о том, что у Приятеля есть для меня новая информация.

– Что новенького? – подсел я к монитору. – Есть чем порадовать старого хакера?

– ЛУЧШЕ ОДИН РАЗ УВИДЕТЬ, – меланхолично произнес Приятель. – СМОТРИ САМ.

На экране показалось на редкость нечеткое изображение, смутно похожее на неприятного вида мужика.

– Смотрю, дальше что? – нетерпеливо вопросил я. – Где ты это надыбал?

– ДЕРЕВО КОМАНД ПОСМОТРЕТЬ ОХОТА? – в голосе Приятеля мне почудилась скрытая издевка. – ЕСТЬ ЛИШНИХ ТРОЕ СУТОК? МОЖЕТ, ОБОЙДЕШЬСЯ?

– Обойдусь, – тотчас подтвердил я. – Смотрю очень внимательно, Приятель. В оба, можно сказать, смотрю. Ты молодец, Приятель. Только... Только что же это все-таки за тип?

– НЕ УЗНАЛ? – поинтересовалась машина.

– Нет, – честно сказал я. – Никого похожего из моих знакомых не припоминаю.

– А ТЕПЕРЬ? – спросил Приятель и выдал на экран новую картинку.

Батюшки!

Я прильнул почти к самому экрану. Изображение было тоже довольно скверным, но я различил лицо Кузьмы Петровича Дикарева, развернутое в три четверти. Как я понял, Приятель снял эту фотку из какой-то местной газетки. Судя по подписи – иллюстрация к информашке о визите в наш город каких-то западных людей на предмет нефтяных разработок. Среди них, натурально, и Дикарев.

– Растр чуть убавь, – попросил я. – Если тебе все понятно, то не значит, что и другим тоже.

Мое пожелание было выполнено. Изображение стало более четким, теперь лицо Дикарева было видно очень даже неплохо. Почти как живой, сука.

Следующие действия Приятеля были ошеломительными. Он выделил лицо Кузьмы Дикарева, развернул его анфас, быстренько дорисовал недостающую часть подбородка и черепа, а потом поместил рядом предыдущее изображение мужика, подогнав его по размерам к снимку из газеты.

Затем Приятель скопировал усы с фото на презентации и наложил их на первый рисунок, который, как я теперь уже понимал, был фотороботом.

– ПОХОЖ? – поинтересовался Приятель.

– Одно и то же лицо плюс лет восемь-десять, – согласился я.

Приятель сообщил мне, что это фоторобот маньяка-насильника из Новокузнецка, добытый им из закрытого сайта, который Приятель хакнул ничтоже сумняшеся в центральном фотоархиве нераскрытки МВД.

Время изготовления фоторобота совпадало с датой, указанной в замененном листе дела Дикарева. Все стало на свои места.

– Как же таких людей берут на работу? – вслух подумал я.

– ОПЫТНЫЕ ХОЗЯЙСТВЕННИКИ ВЕЗДЕ НУЖНЫ, – ответил Приятель, решив, что я задал ему вопрос.

– Что? Ах да, разумеется, – пробормотал я, продолжая смотреть на экран. – И что же теперь?

– ТЕПЕРЬ ТЫ РАССКАЖЕШЬ МНЕ О СВОЕМ ВИЗИТЕ, – спокойно ответил Приятель.

Я усмехнулся своей забывчивости и стал надиктовывать информацию. Хотя я уже не сомневался в том, что человек, которого я ищу – Дикарев, все же что-то не давало мне полной уверенности. Какое-то смутное чувство, какая-то деталь... Поэтому я постарался быть как можно более подробным в своем устном отчете.

– ИНФОРМАЦИЯ ОБРАБАТЫВАЕТСЯ, – традиционно откликнулся Приятель.

Теперь его лучше не трогать.

Пойду сварю кофе и попробую помозговать сам, а то уже отвыкать начал.

Что у нас получается? – думал я, тупо глядя на маленькую турку, в которую я засыпал четыре кофейные ложечка порошка без горки и поставил на горелку.

Одинцов передает Лалаеву дела – это на входе. На выходе – я возвращаю папки с делами Одинцову.

Но вот вопрос: каким образом в деле Дикарева оказался новый лист?

Если принять как рабочую гипотезу, что замена произошла недавно (как утверждает Приятель), то получается, что Дикарев держал в руках свое дело между вечером пятницы и утром субботы (когда кейс был у Лалаева дома).

Потом «дипломат» крадут на вокзале и он валяется дома у клофелинщика.

Далее портфель уплывает в неизвестном направлении и оказывается у Марго Акаевой, которая купила его черт знает у кого черт знает за какие деньги.

Зачем она это сделала?

Стоит ли тратить время на поиски мотивов убийства Лалаева у него на работе?

Не лучше ли немедленно пойти домой к Марго, выудить правду из нее или из Равиля и...

Черт, кофе-таки убежал.

Вытирая плиту тряпкой и обжигая пальцы в лужице коричневого кипятка, я понял, что сам ни до чего не смогу додуматься.

Что я могу? Тыкаться носом куда попало, как слепой щенок? Не вышло бы хуже. Стоит подождать, пока Приятель погудит своими железяками и выдаст мне план действий на ближайшее время.

Кстати, кажется, он уже готов со мной пообщаться. Захватив с собой кофе, я ринулся в комнату.

– ИНФОРМАЦИЯ ОБРАБОТАНА, – доложил мне Приятель. – ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ПЛАН ДЕЙСТВИЙ: НАВЕСТИ МАРГО СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ВРЯД ЛИ ОНА АДЕКВАТНА (тут последовало занудное объяснение ее диагноза, симптомов и клинических показаний. Честно говоря, я понял только, что госпожа Акаева здорово не в себе и ей не окорочками торговать, а лечиться надо), НО ПОПРОБУЙ РАЗГОВОРИТЬ РАВИЛЯ. ВНИМАНИЕ: НЕ ИСКЛЮЧЕН ВИЗИТ В ЕЕ КВАРТИРУ НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫХ ЛИЦ, ТАК ЧТО БУДЬ ГОТОВ К ТРУДУ И, ОСОБЕННО, К ОБОРОНЕ. ВОЗЬМИ «МАКАРОВ».

– Уже, – пробормотал я, засовывая пистолет себе в карман брюк.

– ДАЛЕЕ, – продолжал Приятель. – ЗАВТРА С УТРА СЛЕТАЙ В КРЫМ...

Тут я поперхнулся кофе, едва не забрызгав клаву. Черт, сколько раз говорил себе: ни еды ни воды близко не держать возле машины!

Однажды, еще во время моей работы в «ящике» девки-лаборантки залили ликером кебарду, и клавиши, натурально, отказали. Девок премии лишили, а клавиатуру пришлось покупать новую.

– ТЕБЯ ИНТЕРЕСУЕТ ПРИГОРОД СИМФЕРОПОЛЯ. ОРИЕНТИРОВОЧНО КАТЫШЕВА, ДВА. СЕМЕЙСТВО АКАЕВЫХ ЧИСЛИТСЯ ПО ЭТОМУ АДРЕСУ. ДУМАЮ, ЗА ДЕНЬ УПРАВИШЬСЯ, – без выражения диктовал мне Приятель свои соображения.

– Конечно, управлюсь, купаться все равно холодно, – язвительно отозвался я.

«ТЕМПЕРАТУРА ВОДЫ НА ПОБЕРЕЖЬЯХ КРЫМА ПЛЮС ПЯТНАДЦАТЬ ГРАДУСОВ», – немедленно выдал синоптическую сводку Приятель, чтобы я не отвлекался.

– ПО ВОЗВРАЩЕНИИ СОВЕТУЮ СООТНЕСТИСЬ С ОЛЬГОЙ БАБЕНКО, – посоветовал Приятель.

– Это еще зачем? – удивился я.

– ЕСЛИ ОНА ОСТАНЕТСЯ К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ЖИВА, – уточнил Приятель. – ПОЛАГАЮ, ЧТО СЛАЙ, КОТОРОГО ТЫ ИЩЕШЬ, СЕЙЧАС ОЧЕНЬ ВСТРЕВОЖЕН И МОЖЕТ РЕШИТЬСЯ НА КРАЙНИЕ МЕРЫ. НО, ДУМАЮ, ЧТО ТЫ УСПЕЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ ИЗ ПОЕЗДКИ.

– Почему ты так думаешь? – вызывающе спросил я. – Может, поделишься?

Приятель не удостоил меня ответом. Устным, во всяком случае.

Вместо этого он ткнул мне в нос первую страницу вчерашней городской газеты, – воспроизведя ее на экране. Он выделил краткую, в две строчки, информацию о намеченном на завтра двухдневном совещании руководителей нефтеперерабатывающей промышленности, которое должно было пройти в селе Кольчугино в непосредственной близости от открытого в прошлом месяце месторождения.

Я лишь покачал головой. Одни загадки, черт возьми. А разгадывать – мне.

Не успел я надеть куртку и проверить обойму в «Макарове», как проснулся мой телефон.

– Н-да, – отозвался я, прислонившись к косяку. – Мареев на проводе.

– Валерий Борисович? – раздался осторожный голос Равиля. – Кажется, я снова кого-то убил...

«...Нет бы просто так позвонить, без дела, – раздраженно думал я, сидя за рулем своего автомобиля, – в гости пригласить, чаем угостить. Так нет же, поганец, звонит, только когда пришьет кого-ниубдь. Ну да, положим, дядю Колю он только слегка царапнул. Но труп все равно имел место. Что же на этот раз?»

А на этот раз все оказалось гораздо серьезнее.

Завокзальный район встретил меня мрачным полумраком. Почти все фонари были варварски разбиты, а один столб даже рухнул поперек проезжей части (по ней все равно почти никто не ездил), захватив по пусти половину ветхого сарая. Так что теперь щербатый тротуар был усыпан старыми желтыми газетами, обломками кирпичей, мелкой проросшей картошкой. осколками банок с налипшим на них вареньем.

Равиль, как и в прошлый мой визит, стоял, прислонившись к стене соседнего дома.

– Как хорошо, что вы пришли, – сразу подскочил он ко мне, вцепившись мне в руку мертвой хваткой. – Маме стало хуже, я боялся надолго ее оставить.

– Кого же ты угрохал на этот раз, парень? – поинтересовался я.

– Не знаю, – пожал плечами Равиль. – Какой-то дядька противный...

– Ну пойдем посмотрим, – обреченно вздохнул я.

Обстановка в квартире почти не изменилась. Разве что добавилась дешевая японская мыльница – совмещенные радио и магнитофон.

– Это я заработал, – похвалился Равиль.

– Хороший мальчик, – машинально произнес я, глядя себе под ноги.

Уставив невидящие глаза в тщательно побеленный потолок, на деревянном полу комнаты лежал Кузьма Петрович Дикарев. Кровь, хлеставшая у него изо рта, испачкала пшеничные усы, и затекла в морщинки у глаз, так что теперь нефтяной деятель выглядел как клоун-авангардист.

– Чем же ты его так? – спросил я, оглядывая окрестности.

– А вот, утюгом, – с готовностью ответил Равиль, показывая на лежащий возле трупа древний предмет из литого металла с налимшими на острый угол окровавленными волосами Кузьмы Петровича.

Да, современным утюгом убить трудновато. А вот старыми добрыми утюжками, которые греют на огне – очень даже можно. С одного удара. Даже ребенку.

– Снова невовремя с работы вернулся? – спросил я, тяжело вздохнув.

– Не-ет, – покачал головой Равиль. – На этот раз я был дома.

– И как же все произошло?

– Сначала, вроде, все нормально было, – пожал плечами Равиль. – Пришел этот дядька, сказал, что работа есть для меня в фирме курьером. Только он присел, как мама на бок повернулась, к нам лицом, так у того рожа перекосилась и он как бросится на нее и давай душить. Я попытался оттащить, да куда там... Мама хрипит, дядька орет, что, мол, хоть сейчас тебя добью... Ну я и...

Равиль повертел в руках утюг и аккуратно поставил его на полочку.

Я перевел взгляд на неподвижно лежащую на постели Маргариту Акаеву.

Она вдруг застонала, резко села на кровати.

Равиль подскочил к ней, но она отстранила его рукой. Уставившись на труп, Маргарита произнесла, еле слышно шевеля губами:

– Сам пришел...

Я решил, что выдается удачная минуту, когда с больной женщиной можно поговорить и, присев рядом, дотронулся до ее плеча:

– Вы можете меня выслушать? – тихо спросил я у Акаевой.

– Сам пришел... – в ужасе повторила Маргарита. – Но это не он, не тот...

Еще раз посмотрев на труп, она нагнулась над ним и подергала за усы.

– Он, он, конечно, – произнесла она, убедившись в чем-то, одной ей понятном. – Но все равно – не тот.

С этими загадочными словами Маргарита снова улеглась и укрылась одеялом с головой.

– Я ничего не понимаю, – помотал я головой. – Ну абсолютно ничего.

– Я тоже, – виновато сказал Равиль. – Ой, помните тот портфель, что я отдал вам?

Еще бы не помнить!

– Я нашел в маминых бумагах один листок, – подал мне Равиль бумагу. – Вот, кажется, оттуда выпало.

В моих руках был тот самый лист из дела Дикарева, который он заменил на подложный.

Черта с два он вывалился! Наверняка лежал отдельно, был отложен специально!

Но кем? Когда? Для чего?

Я всмотрелся в отмеченный Лалаевым пункт. Да, похоже, Дикарев был тем самым человеком, которого безуспешно разыскивала милиция по просторам бывшего СССР. Пункт, в котором были указаны его время и место работы в Новокузнецке, точь в точь совпадал по срокам с тем временным отрезком, за который в этом городе были совершены страшные, леденящие кровь преступления,

– Новокузнецк, – пробормотал я.

– Новокузнецк? – переспросил Равиль. – Вы тоже там бывали?

– Почему «тоже»? – насторожился я.

– Мама там жила одно время. Я там родился, – ответил Равиль.

В моем мозгу вдруг что-то совместилось. Свет сейчас падал на лицо Равиля точно так же, как на Дикарева в газетном фотоснимке.

Господи, да это же его сын!

– Твоя мама сильно болела в то время? – осторожно спросил я.

– Она заболела еще раньше, – ответил Равиль. – То есть, лицо у нее... ну, вы сами видели, что говорить. А нервы – да, с этого времени.

Я прикрыл глаза рукой, припоминая диагноз, который выдал мне Приятель. Ага, вот, вспомнил: «характерно для женщин, переживших насилие, угрозу смерти...», а двумя строками ниже: «избежавшие смертельной опасности».

Судя по всему, Маргарта Акаева в те годы стала одной из жертв манька-Дикарева, но каким-то чудом ей удалось спастись. И она забеременела и не решались на аборт.

Так что выходит, что Равиль сегодня убил своего отца. Который хотел убить его мать.

Конечно, отсюда и его фраза: «хоть сейчас тебя добью». Очевидно, Дикарев, был очень обязательным человеком и решил довести незаконченное некогда дело до конца, мальчишка тут не помеха.

Но что имела в виду Марго, говоря, что Дикарев – не тот? Кто же тогда – тот? Зачем Дикарев приходил сюда? Как он узнал, что этот лист находится именно здесь?

Чертово дело! Стоит проясниться одной детали, как сразу наплывает еще десяток, одна загадочнее другой. Придется загрузить работой Приятеля в эту ночь.

А пока...

– Аслан, – очень задушевным голосом произнес я, набрав номер телефона в машине моего соседа-пэпээсника. – Это Валерий. Ты будешь смеяться, но тут еще один труп. Да-да, на том же месте. Кстати, тут есть для тебя очень вкусная информация. Хочешь повышение по службе?

Милиция на этот раз была расторопнее. «Форд» подъехал через пять минут. Аслан Макаров был очень недоверчив в первые минуты, но когда я объяснил ему, в какие давние годы уходит эта история и кто лежит перед ним на полу, он сразу же повеселел.

Короче, Приятель оказался прав. После изнурительных запросов выяснилось, что Дикарев К.П. по всем приметам подходит под разыскиваемого гражданина, подозреваемого в многочисленных убийствах.

– ...Вот, собственно, и все, – закончил я свой отчет Приятелю.

На часах было уже начало четвертого.

– ИНФОРМАЦИЯ ПРИНЯТА К ОБРАБОТКЕ, – ответил Приятель и вырубил монитор.

Но через десять минут «проснулся» и тотчас же заявил:

– СХЕМА ДЕЙСТВИЙ ПРЕЖНЯЯ.

– Но ведь убийца убит! – заспорил я. – Дикарев умер, он не поедет ни на какую нефтяную тусовку...

– ПРИ ЧЕМ ТУТ ДИКАРЕВ?

Я оторопел.

– ДИКАРЕВ ТУТ СОВЕРШЕННО НЕ ПРИ ЧЕМ, – спокойно отозвался Приятель.

...В шесть часов утра я был в аэропорту.

Пронизывающий холод в просторном почти пустом помещении проникал мне под плащ и, казалось, ледяной рукой сжимал сердце.

Стуча не попадающими друг на друга зубами, я взял два билета до Симферополя – туда и обратно, на сегодняшний рейс.

Молоденькая кассирша, с завистью посмотрев не меня, протянула мне сквозь прорезь окна два бланка и я поспешил на посадку.

Еще полчаса в отстойнике, который оказался куда холоднее здания аэропорта, я просто-таки отплясывал на месте некий странный танец под названием «Может, и согреюсь», топоча ногами и зажав руки подмышками.

Остальные пассажиры, деловые люди и безумные отдыхающие, сначала смотрели на меня с удивлением, но потом это зрелище им наскучило и они вернулись к разговорам между собой – о контрактах, домах отдыха, курсе гривны и прелестях ночной Ялты.

Когда подъехал автобусик, я первым вскочил внутрь и стал как можно ближе к самой кабине водителя, чтобы хоть немного согреться. При посадке я тоже постарался быть в первых рядах.

На летном поле дул пронизывающий ветер, слезы так и летели у меня из глаз в разные стороны, так что можно было подумать, что я, Мареев Валерий Борисович, собираюсь эмигрировать из родного Тарасова в желто-блактиный Симферополь и прощаюсь с родными местами навсегда. Причем, отправляюсь на чужбину налегке – из вещей у меня была небольшая дорожная сумка через плечо.

Устроившись в мягком уютном кресле возле парочки молодоженов, не нашедших ничего лучше, как провести медовый месяц на Крымском полуострове в середине октября, я послушно пристегнул ремень и заснул, не дожидась, пока мы взлетим. Дотошная стюардесса, обнося пассажиров подносом со стаканчиками ситро, таки разбудила меня, но я отверг подношение, предпочтя ему сон.

Раза два я еще просыпался, смотрел на облачную вату в уже посиневшем небе и снова убаюкивался мерным гулом моторов.

– Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Симферополя, – донесся до моего сознания из динамиков шуршащий голос стюардессы.

Я с хрустом разодрал челюсти в приятной судороге зевоты и потянулся.

– И тут дождь, – почти злорадно констатировал я, выглядывая в иллюминатор.

– Может, еще разгуляется, – с надеждой проговорила погрустневшая девушка, сидевшая рядом. – Юг все же, как никак...

– Наверняка, – обнадежил я ее и стал продвигаться к выходу.

Семеня сквозь мелкую морось, я вышел на стоянку и быстро поймал автомобиль.

– Вот и славно, – ежась, произнес я, заползая в его теплое нутро.

Когда я назвал адрес, шофер смерил меня оценивающим взглядом.

– Эка куда тебя несет, – озабоченно проговорил он. – Что ж, за двадцать – довезу.

– Двадцать – чего? – не понял я. Черт его знает, чем тут принято расплачиваться.

– Чего-чего... Долларов, – твердо сказал шофер. – Ни центом меньше.

– Нет проблем. Поехали, голубчик, – радостно согласился я, протягивая ему сложенную пополам купюру с изображением Джексона.

Тот быстро сгреб банкноту, мельком посмотрев ее на свет и нажал на газ.

Дорога до места заняла минут сорок, хотя мы и ехали быстро – нужный мне дом находился на другом конце города, так что я успел рассмотреть из окна автомобиля его центральную часть.

Когда мы выехали в пригород, дождь уже прекратился. Робкое солнце выглядывало из-за серой тучи, как бы раздумывая: а стоит ли?

Цель моего путешествия – дом под номером пять оказался солидным двухэтажным строением с огромным приусадебным участком, а улица, на которой он стоял – длиннющей тропинкой, вьющейся среди таких же, как акаевское, хуторских хозяйств.

– Ау! Есть тут кто? – крикнул я через забор, опасаясь спущенных с цепи собак.

Вдали зашевелились кусты и навстречу мне по мощеной красным колотым кирпичом дорожке зашагал крепкий старик лет семидесяти с трубкой во рту.

– Кого надо? – с хрипотцой спросил хозяин, подойдя немного поближе, но продолжая оставаться на безопасном расстоянии.

– Акаевых, – на этот раз уже не так весело и беззаботно проговорил я.

Сердце мое упало. Наверняка они уже давным-давно съехали, а Приятель воспользовался старыми, еще советских времен, данными прописки.

Да много ли народу по стране (и за ее пределами) живут там, где прописаны?!

– Акаевых... – повторил старик. – А на что тебе сдалось это старье?

Он подошел к калитке и отворил засов, приглашая меня пройти во двор.

– Я Акаев, – гордо сказал он, – уже восемьдесят три года как Акаев.

Ого! Я, кажется, изрядно преуменьшил его возраст, определяя его на глаз.

– Баба моя померла в прошлом году, – сообщил он мне, – или в позапрошлом? Один остался. Кулачу помаленьку. Яблочками интересуетесь?

– Дайте на пробу, – попросил я. – Понравится, может, и машину пригоню.

Пока старик подбирал под стволом роскошный мальт, так и просившийся в зубы, я спросил:

– Так-таки один в такой махине и живете? Детьми, что ли не обзавелись?

– И не говори, – махнул тот рукой. – Кому хозяйство оставить? Кому денег оставить? А я ведь накопил кое-что за жизнь, на сто человек хватит! Советская власть грабила, новая власть грабила, все равно все есть. Деньги есть, а с собой ведь не возмешь! Уйди я – кто наследник? Была дочь, да погибла вроде как.

– То есть? – не понял я неопределенного ответа. – Так погибла или нет?

– Автокатастрофа сильная произошла, – горестно поведал мне старик. – Давно это было. Дочка к тому времени институт самый главный в Москве на севере окончила, в газету про события писала. Потом замуж ее выдали за русского. И вот, такое несчастье... Поехали в горы кататься и попали под обвал. Машина вдребезги, он – в больницу, а она... В общем, тела не нашли.

Тут старик тяжело вздохнул и добавил, понуро опустив голову,

– По истечении положенного срока милиция сказал, что можно считать, что Риты как бы и нету больше. С тех пор так и живем...

Я не стал сразу обнадеживать старика, хотя мне-то было уже все ясно. Я лишь намекнул ему, что связан с некими структурами, которые занимаются поисками пропавших без вести людей и якобы «припомнил», что подобный случай был зафиксирован в нашей документации.

Старик не проявил никакого оживления. Он только важно покачал головой и пожелал мне успеха. Я обещал телеграфировать, как только что-нибудь выяснится и побрел по направлению к городу.

По привычке оглянувшись на повороте, я увидел, что старший Акаев все продолжает смотреть мне вслед, приложив ладонь козырьком ко лбу, заслоняя лучи все-таки появившегося солнца.

До вылета обратного рейса самолета еще оставалось часа два с небольшим и я провел их в аэропорту, просматривая местные газеты.

Уже по инерции я закупил несколько еженедельных изданий, посвященных криминалу с намерением занести данные в память Приятеля.

Хотя, честно говоря, там была уже такая чертова уйма всевозможных «сюжетов» – как из жизни, так и из литературы, что это не имело особого смысла. Но мне просто захотелось тряхнуть стариной.

Я вспомнил, как все начиналось, как я часами сканировал ветхие уголовные дела и бесчисленные милицейские сводки, спецлитературу и конспектированные сюжеты основных произведений детективной литературы.

А сколько пришлось повозиться с криминалом в истории! Оказалось, что во всех основных событиях мировой истории обязательно присутствуют моменты, которые так или иначе подпадают под действие уголовного законодательства. Особенно в истории отечественной...

Тарасов встретил меня хмурыми сумерками. Дождь, слава Богу, хоть здесь не шел.

Сев в свой «жигуль», который я рискнул оставить на ближайшей к аэропорту платной стоянке автомашин, я направился к себе.

Уже входя домой, я вспомнил, что в последний раз сегодня принимал горячую пищу в стоячем буфете симферопольского аэропорта: какой-то серый кофе и жесткая булка с безвкуской котлетой.

Я, как дурак, полез в собственный холодильник. Интересно, что я собирался там найти?

Варить пельмени, купленные – вчера? неделю назад? – как-то не улыбалось.

В низенькой, покрывшейся инеем кастрюле уныло плескался бульон, сваренный из испанских кубиков тоже не помню когда. Осмотрев затвердевший круг жира на поверхности, я с тяжелым вздохом вернул кастрюлю на место – не мыть же ее прямо сейчас.

Морозильник дохнул на меня мерзким запахом дрожжей, лежавших почему-то без оболочки и лопаточной костью какого-то неизвестного животного. Откуда она тут взялась? Ах да, это же мы готовили утку на восьмое марта. А сейчас, между прочим, октябрь.

Кстати, кто это мы?

Вспоминай, хакер, вспоминай. Люда или Лена? Может быть, Таня? Нет-нет, только не Таня! Черт, склероз, что ли у меня? Шерше ля фам, как посоветовал мне Приятель. Кажется, все-таки, Люда. Н-да, бедняжка...

Она не смогла вынести моих бытовых привычек и ушла, даже не попрощавшись. Я, помнится, обливаясь слезами, набил ее записку, которую моя бывшая подруга оставила на холодильнике, в свой личный архив...

Впрочем, с тех пор я ни разу не перечитывал этот текст. Как-то сразу нахлынули дела и я утопил горе в работе. Да, точно, это была Люда. А если даже и Лена – то какая, в сущности, разница...

С такими вот невеселыми размышлениями я подсел к компу и стал делиться с Приятелем крымскими впечатлениями. Благо их было не так уж и много.

– ЧТО И ТРЕБОВАЛОСЬ ДОКАЗАТЬ, – проговорил Приятель, когда я закончил свой рассказ.

– Схема действий прежняя? – поинтересовался я на всякий случай?

– СОВЕРШЕННО ВЕРНО, – подтвердил Приятель. – И НЕ ПОДСТАВЛЯЙ ГОЛОВУ ПОД ПУЛИ. ЗА ТОБОЙ ЕЩЕ ПЛОСКИЙ МОНИТОР. КСТАТИ, ВОТ ДАННЫЕ О НОВЫХ МОДЕЛЯХ. ТУТ ЕСТЬ ОДИН НЕМЕЦКИЙ МОНЯ, КОТОРЫЙ МНЕ ГЛЯНУЛСЯ...

Я для приличчия просмотрел прайсы и стал размышлять, каким образом мне выйти на всемогущую Ольгу Бабенко, как вдруг зазвонил телефон.

– Валерий Борисович? – послышался осторожный голос Равиля.

Уже предчувствуя очередное убийство, я не сдержал горестного вздоха.

– Ну, что там у тебя стряслось? – обреченно проговорил я, отыскивая в записной книжке телефон Аслана Макарова. Кажется, капитан патрульно-постовой службы становится моим личным полицейским.

– Да нет, ничего особенного, – удивленно проговорил Равиль. – Просто я хотел я вами встретиться, поблагодарить за помощь...

Я трясущейся рукой вытер со лба капли холодного пота и сказал с облегчением:

– О кей. Я как раз собирался поужинать. А может, и пообедать.

Мы встретились в кафе «Роялз». Заведение было оформлено шикарно, но в нем подавали обычный фаст-фуд. Получив заказаные картофель-фри и два юмбобургера мы присели на высокие стулья под искусственным деревом, украшенным электрическими лампочками.

– Как мама, как работа? – спрашивал я, методично отправляя в рот картофельные палочки. Цеплять их на миниатюрную вилочку было долго и нудно, так что я ел прямо руками, презрев приличия.

– Спасибо, но... мама очень плоха, если честно, – ответил Равиль. – То спит, то бормочет про себя что-то невнятное. «Не тот, не тот... Я должна встать и пойти. Я должна найти его. Теперь я уже все знаю. Ноги мои ноги, почему вы меня не слушаетесь».

Он ел очень аккуратно, развернув объемистый бургер наполовину и внимательно следя за тем, чтобы соус или овощи не попали на бумагу.

– Знаешь, – решил я перейти к самому главному, – я недавно отъезжал по делам... и, в общем... как бы это сформулировать...

Тут мой карман пиджака завибрировал, словно туда пробрался суслик.

– А, черт, – ругнулся я, вынимая сотовый телефон. – Мареев слушает.

– Валерий Борисович? – в трубке так кричали, что я вынужден был уменьшить громкость звучания и держать трубку на расстоянии от уха.

– Да-да, говорите же!

– Это Римма Лалаева! – надрывалась трубка. – Валерий Борисович, я к вам звоню...

– Римма Павловна! – сразу взял я деловой тон: клиент есть клиент. – Значит, на сегодняшний день дела обстоят следующим образом...

– Мою Лейлу похитили! – крик женщины перекрыл мои слова.

– Как похитили? – спрыгнул я со стула. – Кто? Когда? Римма Павловна, я сейчас к вам приеду. Ждите и постарайтесь взять себя в руки.

Равиль быстро дожевал бургер и спрятал в карман жвачку «Орбит», которую бесплатно подавали в этом кафе как дополнение к блюдам.

– Увы, парень, – развел я руками, – встретимся в другой раз.

– Я хочу поехать с вами, – попросил Равиль. – Мешать уж точно не буду, а то вдруг и чем-то помочь смогу. Дядя Валера, пожалуйста!

– Ты полагаешь? – проговорил я, на ходу вытирая губы салфеткой.

Вообще-то не в моих правилах брать на «дело» с собой кого бы то ни было, но на этот раз я решил сделать исключение и, как оказалось, не ошибся.

– Что ж, тогда садись! – распахнул я перед Равилем дверцу переднего сиденья.

Из автомобиля я позвонил домой. Приятель выслушал информацию о новых событиях и, даже не став анализировать ее, мгновенно отозвался:

– КИРА ОДИНЦОВА. СРАЗУ ПОСЛЕ ЛАЛАЕВА, КАК ТОЛЬКО УБЕДИШЬСЯ, ЧТО НЕТ ДРУГИХ ВАРИАНТОВ – БЫСТРО ЕЗЖАЙ В РАЙОН НАБЕРЕЖНОЙ.

Мой «жигуль» несся по вечереющим улицам Тарасова, удачно подкатывая под светофоры и держа максимально допустимую в черте города скорость.

Через десять минут я уже тормозил возле дома своего покойного клиента. На пороге ждала меня ошалевшая от ужаса Римма Павловна. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в шаль с крупными красными розами, которой было укутано ее горло. Губы женщина тряслись.

– Да что же это такое! – причитала она. – Среди бела дня у себя дома...

Я схватил ее за локоть и втащил в дом. Усадив на табурет, плеснул в рюмку на глаз корвалол, туда же – капли Зеленина, слегка разбавил небольшим количеством воды, добавил валерианы и заставил Римму Павловну выпить эту смесь одним глотком.

Ровно две секунды она вообще ничего не соображала и не могла говорить. Но потом быстро пришла в себя и, как-то сразу подобравшись, рассказала мне о том, что произошло в ее доме час назад.

Оказалось, что Римма Павловна углубилась в созерцание очередной серии мексиканского сериала. Это было для нее своего рода ритуалом и в момент просмотра она как бы отключалась от внешнего мира. Что, в общем-то понятно, наркотик есть наркотик.

Когда на экране уже пробегали титры, а Римма Павловна вытирала невольную слезу (в этой серии героиня рассталась со своим третьим мужем и снова захотела пожениться на первом, с которым рассталась много лет назад. Но тут на горизонте появился второй муж...), как раз в это время из кухни послушался детский крик.

– Что там, Лейлочка? – поинтересовалась Римма Павловна, но девочка не ответила.

Госпожа Лалаева поспешила на кухню, но когда она семенила по коридору, послышался звук разбитого стекла и сдавленные крики.

Римма Павловна вбежала на кухню, не зная, что и думать. А когда она увидела лишь розовый шарфик своей дочери, которую стремительно уносило вдаль неизвестное существо в шлеме, то ее сердце рухнуло в пятки и Римма Павловна осела на пол, тихо постанывая.

Реальная действительность оказалась куда волнительнее импортных зрелищ, которые предлагал зрителю первый канал телевидения. Римма Павловна Лалаева сначала решила, что сходит с ума, настолько невероятным казалось ей то, что предстало глазам.

– Это существо двигалось как-то очень быстро и плавно, – говорила она, выпучив глаза от ужаса. – Его плечи были выпячены вверх, словно накладные, вместо головы – какой-то шар с решеткой для зубов...

– В милицию заявляли? – быстро спросил я. – Кто-нибудь еще знает?

Римма Павловна отрицательно покачала головой и заплакала.

– Я даже не знаю, что говорить, – жаловалась она. – Какая уж тут милиция...

– Значит так, если я не позвоню вам через час, вызывайте, – приказал я. – Но, думаю, все обойдется. Равиль, поехали!

Уже в машине обалдевший Равиль, который выслушивал рассказ Риммы Павловны с завороженно раскрытыми глазами, спросил меня:

– Дядя Валера, мы что, сейчас будем сражаться с похитителями?

– Похоже на то, – ответил я. – Вот только похитители уж больно своеобразные.

– А откуда вы знаете, куда нужно ехать? – с подозрением поинтересовался Равиль.

– Приятель подсказал, – усмехнулся я. – Есть тут один такой информированный деятель... Равиль, ты на роликах ездить умеешь?

– Нет, – отозвался мальчик. – Но если надо – попробую.

– Да нет, это я так, – проговорил я. – Не бери в голову.

На самом деле я прикидывал, насколько старше своих лет кажется Равиль (он всегда вел себя очень рассудительно), и насколько инфантильна Кира..

У дома Одинцовых, между тем, уже толпился народ. Картина, представшая моим глазам, была настолько дикой, что я вынужден был сильно ущипнуть себя за локоть, чтобы убедиться, что я не сплю.

Когда я задрал голову, то, действительно увидел нечто похожее на сцену из «Кинг-конга»: на самом углу крыши дома приплясывало на роликах злобное существо, держа младенца на весу за ногу.

– О Господи! – только и смог произнести я.

Милиция еще не подъехала. Да и что бы она смогла сделать? Попытаться уговорить Киру не размахивать младенцем с крыши?

В толпе послышался жуткий крик. На площадку перед скоплением народа упал маленький башмачок, сорвавшийся с ноги Лейлочки. Сама она, впрочем, не последовала за своей обувью – Кира успела перехватить девочку за лодыжку и сменила руку.

Стоявшая рядом со мной женщина рухнула на землю в глубоком обмороке.

Да и у меня в глазах стали расплываться какие-то желтые круги. Еще чуть-чуть – и конец. Либо у Киры устанет и вторая рука и она просто швырнет Лейлочку вниз, либо сорвется сама вместе со своей жертвой. попробуйте-ка удержаться на крыше, стоя на роликовых коньках, даже если эта крыша плоская.

– Позвоните по этому телефону и велите тому, кто ответит, немедленно приехать сюда, – сунул я телефон дома Лалаева какому-то мужику и, бросился вперед.

Сделав знак Равилю следовать за мной, я одним махом, забыв про существование лифта, преодолел все пролеты и, задыхаясь, ворвался на чердак. Равиль неотступно следовал за мной.

Спотыкаясь о пыльные балки и какие-то заржавленные решетки, я выбрался на крышу.

– Снова ты, старый пердун! – крикнула мне Кира, потрясая свисающей вниз девочкой.

– Кира! – крикнул я. – Давай поговорим. Оставь девочку в покое и подойди ко мне. Я прошу тебя.

– Не буду я с тобой говорить! – огрызнулась Кира. – пошел в жопу!

– Кира, послушайте хоть меня! – крикнул ей Равиль. – Вы так хорошо катаетесь на роликах! Может быть, научите меня как-нибудь?

Но девчонка не поддалась на эту уловку.

– В другой раз, – бросила она через плечо.

За моей спиной послышалось кряхтение и в чердачном окне показалась голова Юрия Юрьевича Одинцова. Он выкарабкался наружу и сделав шаг вперед, остановился:

– Кира! Что ты делаешь? – закричал он. – Немедленно домой!

– Сейчас я ее отпущу и пойду, – отозвалась Кира. – Мультики еще не начались?

– Не делай этого! – закричали мы хором втроем.

– Доченька, – взмолился Одинцов. – Да что же она тебе сделала?

– Не мне, а тебе, – ответила Кира. – Сначала ее отец к тебе приходил и кричал на тебя, а ты давал ему денег. Думаешь, я не видела? Видела, все видела! Ему деньги давал, а мне новую куклу покупать отказался. И ты думал, что я это так оставлю!

– Кируся! – прошептал Одинцов, вытирая холодный пот, – Я куплю тебе все, что ты захочешь, поверь. Этого человека уже давно нет в живых, а его дочь не при чем!..

– А я видела у них дома такую же куклу, которую ты отказался покупать мне! – выдала Кира свой основной козырь. – Ей, значит, можно, а мне – нет?!

Одинцов беспомощно оглянулся на меня.

– Что же делать? – пробормотал он. – Вы не думайте, это не Кира убила Лалаева, честное слово. И не я...

– Ага, пожарные приехали, – констатировала Кира. – Вот и хорошо, а то у меня рука затекла. Телевидение есть? Отлично. Сегодня меня покажут по всем каналам.

Кира ловко подбросила Лейлочку в воздухе и прижала к себе. Все мы подались вперед, но Кира быстро скользнула мимо нас на своих чертовых роликах и, откатившись к противоположному концу крыши, разогналась и прыгнула вниз.

Никогда не думал, что секунда может длиться так долго. И только когда снизу раздались радостные крики и даже аплодисменты, я решился подойти поближе и заглянуть вниз.

Кира в обнимку с Лейлочкой прыгала на расстеленном пожарными брезенте, словно на батуте. Ее, действительно снимали трое людей с видеокамерами.

– Слава Богу, обошлось– пробормотал Одинцов. – Какой ужас, а?

Он оглянулся в мою сторону, ожидая сочувственной реплики, но я увидел в его глазах действительно ужас. Наверное, с таким выражением кролик смотрит на удава, который уже нагнул голову к своей жертве.

Я медленно обернулся. Передо мной стояла Марго. Ее вид был угрожающим.

– Вот я тебя и нашла, – произнесла она. – Теперь ты – мой.

– Мама? – удивился Равиль. – Но как ты дошла? И... и зачем?

– Нет... – Одинцов поднял вперед руку, словно пытаясь защититься от призрака. – Этого не может быть!

Марго медленно, шаркая ногами, обутыми в простые фланелевые тапочки, продвигалась вперед, а Юрий Юрьевич с каждым ее шагом отступал.

– Тогда, в Крыму, ты думал, что я умерла, – с трудом говорила она, шевеля обезображенными губами. – Ты подстроил катастрофу, чтобы избавиться от меня, так ведь? Скажи хоть сейчас, чем я тебе не угодила?

– Сгинь, пропади! – Одинцов беспомощно рассекал рукой воздух.

– Ведь сначала все было хорошо, ты понравился моим родителям, мы поехали отдыхать... Знаешь, все эти годы я хотела найти тебя и посмотреть в твои глаза, – сомнамбулически продолждала надвигаться на него Марго. – Ты снова женился, взял фамилию новой супруги, у тебя работа, дети. А я... Сколько всего было за эти годы... Меня насиловали, чуть не убили... Я исколесила всю страну в поисках тебя. И вот я тебя вижу лицом к лицу и хочу знать – почему ты решил избавиться от меня?

Равиль раскрыл рот от изумления и словно окаменел.

– Я... я... – беспомощно бормотал пятящийся Одинцов, – когда я узнал, что ты не любишь Окуджаву, то понял, что мы разные люди... Наверное, это было легкомыслием с моей стороны... Я имею в виду женитьбу. Я не смог бы объяснить твоим родителям, почему я с тобой развожусь. Да и приданое уже было почти истраче...

Я не заметил, как Одинцов приблизился к самому краю крыши. Он взмахнул руками, словно пытаясь уцепиться за воздух и рухнул вниз.

К сожалению, пожарные не догадались подставить свой брезент и по эту сторону дома тоже...

А внизу у подъезда Римма Павловна билась в истерике, прижимая к своей груди безмолвную Лейлочку.

Наконец, чудом спасшаяся девочка открыла свои губы и весело пролепетала:

– Ух ты! Это получше, чем американские горки! Мама, а ты будешь сегодня со мной так играть?

Римма Павловна ничего не могла ответить, она захлебывалась слезами.

– Прямо, как в стишке, – продолжала делиться своими впечатлениями девочка и продекламировала с выражением стихи Чуковского:

– Страшная горилла

Лялю утащила... как там дальше, мама, ты не помнишь? А, вот как:

И с ужасным криком

Кинулася вниз!

«Хорошо, что хоть этот ребенок обладает здоровой психикой, – думал я, возвращаясь домой. – Такой стресс – и все равно игра».

А моя игра, кажется, подходила к концу.

И все равно я ничего не понимал.

Хорошо, пусть Одинцов – преступник. Он устроил катастрофу, чтобы избавиться от своей жены. Его шантажировал Лалаев. Дочь Одинцова Кира сначала решила на свой лад разобраться с шантажистом, потом принялась за его семейство. Особо лакомым кусочком, разумеется, казалась ей малолетняя дочь моего покойного клиента.

Страшно подумать, что случилось бы, не подоспей мы с Равилем вовремя.

Теперь более-менее ясна основная канва событий: Лалаев шантажировал троих сотрудников фирмы «Марат». Основным объектом был Одинцов: причуды его неполноценной дочери плюс страшная тайна гибели первой жены давали продавцу «Пепси» почти неограниченный кредит.

Но Дмитрий Викторович решил не останавливаться на достигнутом. Он узнал о связи Бабенко с Ириной Шапиро и намеревался погреть руки еще и на страхе Владислава Сергеевича перед своей супругой.

Третьим объектом был Дикарев. Лалаев только-только стал соображать, в чем дело. Может быть, ему удалось бы сломать и Кузьму Петровича, угрожая ему тем, что копии компрометирующих его документов лежат в укромном месте и в случае его, Лалаева, смерти, будут немедленно преданы гласности. Таким образом он бы обезопасил свою жизнь и увеличил бы свой ежемесячный доход.

Стоп, но получается что никому из троих не было выгодно отправлять Лалаева на тот свет! Дмитрий Викторович не требовал много сразу, он предпочитал небольшую, но стабильную ренту.

Что-то не сходится... Где-то есть зазор, который я никак не могу закрыть фактами.

Теперь проследим приключения дипломата с компроматом. Одинцов передает папки Лалаеву. Тот вляпывается в историю с клофелинщиком и обращается ко мне, запурдив мне мозги. И вот тут – зазор. Клофелинщика убивают и убийца продает кейс Марго. Да еще этот дополнительный лист из дела Кузьмы Дикарева.

Да еще неизвестный человек, нанявший дядю Колю, чтобы тот украл «дипломат». Стоило продавать, чтобы потом снова красть!

Что же получается?

Именно этот вопрос я и задал Приятелю, когда вернулся домой.

– ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УБИЛ КЛОФЕЛИНЩИКА, БЫЛ ЗАИНТЕРЕСОВАН В ТОМ, ЧТОБЫ ПАПКИ ИЗ ДИПЛОМАТА ПОЛУЧИЛИ ОГЛАСКУ, – огорошшил меня Приятель.

– Да? – переспросил я, потирая ноющий затылок. – Все равно не врубаюсь.

– СООБЩАЮ ДОПОЛНИТЕЛЬНУЮ ИНФОРМАЦИЮ, – продолжил Приятель. – ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ЛИСТ ИЗ ДЕЛА ДИКАРЕВА ЯВЛЯЕТСЯ НЕ ОРИГИНАЛОМ, А КОПИЕЙ.

– То есть, оригинал Дикарев уничтожил? – уточнил я. – Но каким образом...

– В КРУПНЫХ ФИРМАХ ДОКУМЕНТЫ ОБЫЧНО ДЕЛАЮТСЯ В НЕСКОЛЬКИХ ЭКЗЕМПЛЯРАХ, – заявил Приятель. – НО ЭТО ВСЕ ЧАСТНОСТИ. САМОЕ ГЛАВНОЕ НА СЕГОДНЯ – НЕМЕДЛЕННО ИДИ В «МАРАТ». СЕДЬМОЙ КАБИНЕТ.

– Но сейчас уже закончен рабочий день, – возразил я. – Там и во время работы-то никого нет. С какой стати я попрусь?

Что-то снова смутно забрезжило на окраинах моей памяти, какое-то смутное воспоминание, но, как я ни старался, ничего не смог выудить оттуда.

Тем временем Приятель изготовил удостоверение местной электросети, указав, что предъявитель сего обслуживает фирму «Марат» и вывел его на принтере.

Я взял в руки бумагу и был просто потрясен способностями Приятеля. Печать оказалась в меру размытой, шрифт – в меру тупым, точь в точь как на фирменных бланках.

Оставалось лишь поставить на документе свою личную подпись, что я и не замедлил сделать, выбрав самые бледные чернила.

Я напихал в свою сумку нехитрый инвентарь, который полагается иметь при себе электрику и не спеша побрел к «Марату».

По дороге туда, в кармане моей куртки звякнул телефон. Я выудил его из кармана, прижал к уху трубку и услышал голос Риммы Павловны.

– Дорогой Валерий Борисович, – плавно говорила она. – Не думайте, что я про вас забыла. Считайте, что спасение моей дочери также входит в вашу работу по розыску злодеев, убивших моего мужа.

– Не возражаю, – кратко ответил я, – но пока дело еще не закрыто...

– Я верю в вас, – твердо заявила Римма Павловна. – Понимаю, что трудно оценить жизнь собственного ребенка, которого вы спасли, но все же я хотела бы поговорить с вами о гонораре.

– Я загляну к вам завтра, – пообещал я. – Где-нибудь во второй половине дня.

До «Марата» оставалось метров пятьдесят и мне хотелось побыстрее закончить разговор.

– А сейчас, извините, мне пора заняться делами, – проговорил я. – Никак не могу разобраться с папками, которые поручил мне найти ваш муж. Кто бы мог подумать, что из-за трех папок...

– Почему трех? – удивилась Римма Павловна. – В пятницу вечером, когда Дима пришел домой с работы, я ясно помню, что у него было четыре папки...

Глаза мои полезли из орбит. Ни фига себе пельмень, как однажды сказал слон, перемазанный мукой от хвоста до хобота, вертясь перед зеркалом.

Значит есть кто-то еще!

– Тогда тем более мне пора, – решительно заявил я Римме Павловне, обрубил линию и быстро взбежал по ступеням в холл.

– В седьмом кабинете у вас перегрузка, – пояснил я в ответ на вопросительный взгляд сторожа. – На станции зашкаливает.

Он мельком глянул на мой пропуск и махнул рукой:

– Проходи.

В здании никого не было. На втором этаже я замедлил шаги перед дверью с номером семь и подергал на себя ручку. Заперто.

Приложил ухо к двери. Никаких звуков. Даже лучик света не пробивался из-за панели.

Я огляделся и удовлетворенно потер ладони. Кажется, я нашел то, что нужно. Электрик я или нет?

Щиток был не заперт. Открыв дверцу я смело опустил вниз ручкоять главного рубильника.

Тут же погас свет в коридоре.

Из-за двери раздался дикий рев, от которого у меня в жилах застыла кровь.

Я услышал, как дверь распахнулась и в коридоре возникла огромная тень незнакомца с зажигалкой в руке.

Он бросился на меня и повалил на пол, приговаривая при этом:

– Сволочь, сволочь...

Послышались шаги охранника, взбегавшего по лестнице.

Туша мгновенно выпустила меня и отшатнулась в сторону.

– Что такое? Почему темно? – закричал охранник, осторожно выглядывая из-за угла и не решаясь ринуться в темноту.

До меня донесся характерный звук, которым засылают патрон в ствол.

– Все в порядке, – неожиданно раздался голос рядом со мной. – Замыкание.

Я подполз к щитку и снова врубил свет.

Туша оказалась не таким уж высоким человеком лет пятидесяти. Он одышливо колыхался, поправляя костюм и с угрозой смотрел в мою сторону.

– А-а, – обрадовался успокоенный охранник. – Это вы, Букенбай Минтимерович... Ну и ладно. А я-то уж думал, не случилось ли чего.

– Ничего не случилось, возвращайтесь на пост, – велел ему Букенбай.

Когда охранник исчез, обитатель седьмого кабинета воззрился на меня с нескрываемой ненавистью.

– Тебя Ольга прислала? – спросил он. – Вот сука! Значит, она все-таки решилась...

– Давайте пройдем к вам, – предложил я, не отвечая на вопрос. – У нас есть о чем поговорить.

В кабинете оказалось именно то, что я и предполагал. Вернее, то, что предполагал Приятель.

В пустом помещении в центре зала стоял стол с РС и стул, на котором висел плащ Букенбая. Рядом с одеждой, прямо на полу лежала пара перчаток и удавка.

– Вы решили расправиться с Ольгой Бабенко? – спросил я кивая на арсенал.

– А что мне оставалось делать? – пожад плечами Букенбай. – Эта стерва меня застукала. Сразу поняла, что к чему и начала потихоньку управлять мной. А я этого не люблю, понимаете?

– Так вы... – начало до меня доходить. – Ну, это уж слишком.

Только теперь я вспомнил оговорку Ольги, когда она заявила, что разговаривала с начальством своего мужа, хотя Бабенко возразил ей, что Букенбая Минтимеровича нет на месте. Да-да, они еще тогда говорили, что шефа почти не бывает на работе.

– Значит, вы подсели на эту игрушку? – в ужасе кивнул я на комп.

– Что вы в этом понимаете? – взвился Букенбай. – Да, я забросил дела! Да, я ничем не занимаюсь и не хочу заниматься! Знаете, сколько очков я уже набрал?

– Двести с чем-то тысяч, – машинально ответил я, воспомнив результаты, которые продемонстрировал мне Приятель.

– С чем-то... – передразнил меня Букебай. – Мне каждое очко после ста тысяч давалось часами упорной работы. Да что часами! Днями! Неделями! Я месяц не мог переступить стопятидесятитысячный порог! Зато сейчас! Таких результатов нет нигде и ни у кого! Ах, я был так близок к тремстам тысячам, когда вы выключили свет. Убить был готов, ей Богу!

– Убить... – повторил я. – Так Лалаев все пронюхал?

– Мерзкая крыса, – сплюнул Букенбай. – Так, машина еще не загрузилась? Тогда я вам расскажу. Значит, я понял, что надо что-то делать. Во-первых, не стоило действовать напрямую. Я догадался, что Лалаев имеет виды еще на некоторых моих сотрудников, и решил сыграть на этом. В принципе, у каждого рыльце в пушку... Когда я узнал, что Лалаев забрал домой дела, то понял, что судьба предоставляет мне отличный шанс. Дело в том, что на днях ко мне приходила такая жуткая баба, вся перекошенная, искала мужа, который вроде бы у меня работает. Я ее выгнал, конечно, а потом понял, что ей нужен был Одинцов и что она-то мне и поможет.

На экране уже светилось нортоновское меню, но Букенбай, слава Богу, не оглядывался, иначе снова бы немедленно засел за игру.

– Так вот, – продолжал он, – когда Лалаев унес домой папки Одинцова, Дикарева и Бабенко, я понял, что пожертвовав двумя сотрудниками, избавлюсь и от третьего. А нет Бабенки – нет и его жены. Тем паче там было что-то на сексуальной почве, а Ольга такого не прощает. Я решил убрать мерзавца и передать дипломат этой уродине. Уж она-то бы раздула скандал, и папки так или иначе всплыли бы наружу. Но папки украли. Черт попутал этого гада пить со всякой швалью. Короче, мои ребята все отследили и сделали этого вокзального лоха, а заодно и Лалаева. С каким удовольствием я подписывал распоряжение о выделении материальной помощи его семье! Но это так, эмоции. Папки снова перекочевали ко мне. Более того, я даже сделал на них неплохой бизнес: баба предложила мне уйму бабок, хотя я был готов просто подарить бумажки, лишь бы все выплыло наружу. Заодно я изъял и свою папочку, которую прихватил Лалаев, надеясь поподробнее изучить мою биографию. Зато я передал бабе листик из дела Дикарева, который тот заменил. Что на нем висело, какой криминал – мне по фигу, главное, что дело было на мази и никто бы не понял, что мой удар был направлен против лишь одного из этой троицы. Даже против его жены на самом деле. Но мне снова не повезло. Баба прихворнула, а эта кейс у нее скомуниздили. Я подозреваю, что Дикарев знал, где находится кейс и нанял какого-то мужика, чтобы он вернул папки. Но что там произошло на самом деле, я не понял. Дикарева-то тоже грохнули. Но я тут не при чем, клянусь. Когда папки вернулись на место, я понял, что вся комбинация полетела к черту и мне хана. Ольга уже намекала на то, что ее муженька нужно перевести ко мне в замы. Представляете, как бы я стал аргументировать это начальству фирмы! Осталось одно – убрать бабенкину жену... Но сначала я доведу игру до финала!

Букнебай понял, что заболтался. Он повернулся к компу и, не успел я произнести и слово, как сел к клаве. Быстро выведя на экран пустой резервуар, он стал в бешеном темпе швырять вниз разноцветные кубики и фигурки.

Такой игры я еще не видел. Мне случалось провести ночь за винг-коммандером или думом, было дело. Но то, что творил Букенбай, было выше человеческого разумения.

Сверху сыпалось все быстрее и быстрее. Уже на первом уровне его пальцы молотили по клавишам, как будто игра подходила к концу, а с нарастанием темпа при смене уровней началось что-то страшное.

Я понял, что это действительно безумие. Нащупывая в кармане «сотку», я думал, вызывать мне сначала милицию или скорую, но судьба сама сделала свой выбор.

Уже через десять минут Букенбай издал торжествующий крик:

– Есть!

Он трясущимися пальцами вписал в мерцающую строчку таблицы «Слай» в графе чемпиона и вдруг тяжело повалился на бок, схватившись за сердце. Скорая уже на понадобилась.

На экране компьютера светилась выделенная светом первая строка таблицы – триста тысяч очков. Немудрено свихнуться.

И все же, выиграть в эту игру нельзя. Все равно проиграешь, сколько бы очков не набрал...

Content

ПЕТР СЕВЕРЦЕВ
ХАКЕР И МАРГАРИТА