Стивен Кинг

КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ

Часть первая

КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ

«…Говорит (Иисус) им потом: “Лазарь друг наш уснул, но Я иду разбудить его”».

Ученики Его сказали: «Господи! если уснул, то выздоровеет. Иисус говорил о смерти его; а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном. Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер… но пойдем к нему».

(Евангелие от Иоанна, гл. XI: 11, 12, 13, 14, 15)

1

Трех лет от роду Луис Крид потерял отца, а деда не помнил вообще. И уж никак не ожидал, что, вступив в пору зрелости, обретет нового отца. Однако именно так и произошло. Правда, Крид величал его другом — ведь у взрослых, породнившихся душами со стариками, так заведено. Познакомились они вечером. В тот день семья Крида — жена и двое детей — переехали в просторный белый дом в местечке Ладлоу. С ними переехал и Уинстон Черчилль, любимый дочкин кот, Чер, как для краткости кликали его в семье.

В местном университете, где Луису предстояло работать врачом, невероятно долго подыскивали подходящее жилье, и Луис, измучившись от неопределенности и ожидания, подъезжал к новому дому отнюдь не в радужном настроении. СУДЯ ПО ДОРОЖНЫМ УКАЗАТЕЛЯМ, ПРИЕХАЛИ. ВСЕ СХОДИТСЯ, КАК В ГОРОСКОПЕ В КАНУН УБИЙСТВА ЦЕЗАРЯ, мрачно усмехнулся он про себя. Нервное напряжение еще не спало. У младшего, Гейджа, резались зубы, и он капризничал. Рейчел пыталась убаюкать его, но тщетно. Дала ему грудь, хотя кормить еще рано. Гейдж не хуже матери знал время своих завтраков, обедов и ужинов, однако с готовностью ухватил сосок едва проклюнувшимися зубками. Рейчел даже заплакала, правда, скорее не от боли; ей жаль покидать Чикаго, где прошла вся молодость. Дочка Эйлин тотчас же подхватила — плакали уже дуэтом. А Чер все ходил и ходил меж сиденьями просторной семейной машины, и так все три дня, пока добирались сюда из Чикаго. Поначалу его посадили в клетку, но он так орал, что пришлось выпустить. Но и на свободе кот не успокоился. Его настроение передавалось и людям.

Луис и сам едва не заплакал. Дикая, но сладостно-заманчивая мысль полыхнула в голове: а не предложить ли всем заехать в Бангор перекусить — все равно дожидаться грузовика с пожитками. И, высадив там все семейство, он нажмет на газ и на полной скорости, не жалея дорогого бензина, умчится прочь. На юг, во Флориду, в город Орландо. Там сменит имя и устроится врачом в местный Диснеевский центр аттракционов. Но, прежде чем повернет на шоссе к югу, непременно выбросит на обочину этого чертова кота.

Вот и последний поворот, за ним дом, который до сих пор Луис видел только с вертолета. Когда его утвердили в должности, то пригласили выбрать один из семи домов. Выбор его пал на большой, старый, в «колониальном» стиле особняк (но только что отремонтированный и утепленный, отопление, конечно, обойдется дорого, но ничего не поделать): три просторные комнаты внизу, четыре — на втором этаже, вместительная кладовка (ее со временем тоже можно преобразовать в жилую комнату). Вокруг дома роскошная лужайка, даже августовская жара не погубила сочную зелень.

За домом — большое поле, есть где порезвиться детишкам, а дальше — бескрайние леса, собственность, правда, уже не частная, а государственная, но агент-посредник успокоил, дескать, в обозримом будущем строить поблизости ничего не собираются. Индейское племя микмаков, некогда обитавшее в этих краях, затеяло тяжбу с властями штата, заявив права на восемь тысяч акров земель в Ладлоу и окрестных городках. Дело запутанное, требующее вмешательства верховных властей, и вряд ли решится в нынешнем столетии.

Рейчел вдруг перестала плакать, встрепенулась, насторожилась.

— Так это он и есть?..

— Да, он самый. — Луис тоже напрягся, нет, скорее испугался. Даже более того: у него душа в пятки ушла. Сейчас он увидит, ради чего на двенадцать лет влез в долги. Ведь за дом он расплатится лишь к семнадцатилетию дочери. К горлу подкатил комок.

— Что скажешь?

— Не дом — загляденье, — ответила Рейчел, и у Луиса гора свалилась с плеч, слава Богу, одной заботой меньше. Жена не шутит, она уже по-хозяйски оглядывает голые окна, прикидывая, где какие занавески повесить, какой скатертью застелить стол, чем украсить шкафы и полочки. По асфальтовой дорожке машина завернула за дом.

— Пап, а пап! — позвала с заднего сиденья Элли. Она перестала плакать. Не хнычет и Гейдж. С удовольствием выдержав паузу, Луис отозвался:

— Что тебе, родная?

Карие глаза дочери внимательно оглядывали из-под пшеничной челки и дом, и лужайку, и соседскую крышу, и поле с черной кромкой леса вдалеке.

— Мы будем здесь жить?

— Да, доченька.

— Ура! — прямо в ухо отцу закричала Элли. Но Луис не рассердился, хотя порой дочурка очень досаждала ему. Сейчас показалась нелепой недавняя мысль об Орландо, о Диснеевском парке.

Он поставил машину на задах, там, где к дому прилепилась кладовая. Мотор умолк, и сделалось необыкновенно тихо. Разве сравнишь с суетой Чикаго, с грохотом кольцевой надземки! Собирались сумерки, завела песнь первая вечерняя птаха.

— Вот мы и дома! — прошептала Рейчел.

— Дома! — неожиданно проговорил Гейдж.

Луис и Рейчел воззрились друг на друга. Эйлин вытаращила глаза.

— Ты слышал?..

— Он ведь сказал?..

— Неужто он?..

Все втроем заговорили враз и тут же рассмеялись. Один Гейдж и ухом не повел. Он сосредоточенно сосал большой палец. Месяц назад он впервые произнес «ма», а все остальное, во что тыкал пальцем, называл «па», хотя Луис относил это обращение исключительно к себе.

Сейчас же, то ли случайно, то ли стараясь повторить за мамой, Гейдж произнес целое слово.

Луис подхватил сына на руки, прижал к груди.

Так они оказались в Ладлоу.

2

В памяти Луиса Крида та минута навсегда останется волшебной. Ибо она и впрямь оказалась волшебной, хотя остаток вечера не сулил ни покоя, ни волшебства.

Ключи от нового дома предусмотрительный и аккуратный Луис хранил в маленьком плотном конверте с надписью «Дом в Ладлоу, ключи получены 29 июня». Конверт он положил в перчаточный ящичек машины, рядом с рулем. Он точно помнил. Но ключей там сейчас не оказалось.

Чертыхаясь и досадуя, Луис принялся искать, а Рейчел, взяв на руки Гейджа, пошла за Элли к одинокому дереву в поле. В третий раз залезал Луис под сиденья, шарил на полу — все без толку. Вдруг он услышал, как дочь вскрикнула и заплакала.

— Луис! — позвала Рейчел. — Она ушиблась!

Эйлин качалась на привязанной к суку старой автомобильной покрышке, сорвалась и больно стукнулась коленкой о камень. Царапина оказалась пустяковая, но орала Элли (как со зла подумалось отцу), будто ей всю ногу отхватило. Луис взглянул через дорогу: в доме напротив горел свет.

— Хватит, Элли, хватит! Соседи подумают, что убивают кого-то.

— Бо-о-ольно!

Подавив раздражение, Луис молча вернулся к машине. Ключей нет, но аптечка на месте, в перчаточном ящичке. Вынув ее, Луис вернулся к дочери. Она заверещала пуще прежнего.

— Нет! Не надо! Оно жжет! Не хочу! Не надо, папуля!

— Эйлин, это не йод, а мазь, жечь не будет.

— Ты уже взрослая, как не стыдно, — урезонивала ее и мать.

— Нет! Не хочу!

— Сейчас же прекрати! А то как бы тебе попку не прижгло! — прикрикнул отец.

— Она устала, Лу, — заступилась мать.

— Мне это чувство знакомо. Ну-ка, держи ей ногу.

Рейчел опустила Гейджа наземь, осторожно взяла дочь за ногу. Луис смазал царапину мазью, не обращая внимания на вопли Эйлин.

— Вон в доме напротив кто-то на крыльцо вышел, — заметила Рейчел и взяла на руки Гейджа, тот было уже пополз по траве прочь.

— Прекрасно! Докричалась!

— Лу, она же…

— Устала. Знаю. — Он аккуратно завинтил крышку тюбика, зыркнул на дочь. — Вот и все. И нисколечки не больно, правда, Элли?

— А вот и больно! Еще как!

Отшлепать бы ее, так руки и чешутся. Но Луис сдержался.

— Нашел ключи? — спросила Рейчел.

— Нет еще. — Луис закрыл аптечку и поднялся. — Я сейчас…

И тут вдруг завопил Гейдж. Не захныкал, как обычно, а именно завопил, ужом крутясь на руках у Рейчел.

— Что с ним? — ахнула та и, не задумываясь, сунула ребенка Луису. Да, до чего ж все-таки удобно быть замужем за врачом: чуть что с ребенком — сразу его к отцу. — Луис, взгляни…

Малыш отчаянно тер шею и заливался слезами. Луис повернул его затылком к себе и увидел на шее большущий белый волдырь. А на бретельке комбинезона сидело нечто мохнатое и перебирало лапками.

Притихшая было Эйлин закричала:

— Пчела! Это пчела!

Отпрыгнула, споткнулась все о тот же злосчастный камень, скорчилась, заплакала: и от боли, и с досады, и со страха.

Тут рехнуться недолго, подумал Луис.

— Ну что же ты стоишь?! Спасай ребенка!

— Надобно сперва жало вытащить, — нараспев сказал кто-то позади. — Самое оно! А вытащишь жало, присыпь содой, желвак и сойдет! — Не привыкший к распевному говору южан, да к тому же уставший и злой, Луис не сразу понял, о чем речь. Он обернулся и увидел старика лет семидесяти, крепкого, бодрого. Тот стоял на лужайке. Одет в комбинезон, голубую рубашку, открывавшую шею в складках и морщинах, загорелое лицо. Старик курил дешевую без фильтра сигарету. Поймав взгляд Луиса, извлек ее изо рта, затушил большим и указательным пальцами, бережно спрятал в карман. Развел руками, улыбнулся краешком губ, и улыбка сразу понравилась Луису, хотя он не из тех, кто быстро сходится с людьми.

— Да не мне вас учить, док, — сказал старик.

Так Луис познакомился с Джадсоном Крандалом, кто стал для него отцом.

3

Старик увидел из окна, как новоселы подъехали к дому, и решил предложить помощь. Похоже, у них и впрямь «нелады», как он сам выразился.

Луис посадил малыша на руки, Крандал подошел поближе, протянул огромную, узловатую лапищу — Рейчел открыла было рот, мол, не надо, но не успела и ахнуть, как грубые, неуклюжие на вид пальцы одним мановением, с ловкостью фокусника-картежника извлекли из ранки жало.

— Ишь, большущее какое, — проговорил Джад. — Но мы и побольше видали, нас не испугаешь.

Луис рассмеялся.

Крандал посмотрел на него все с той же доброй усмешкой:

— Ну и егоза у вас дочка.

— Мам, чего он сказал? — не поняла Эйлин, и Рейчел тоже рассмеялась: хоть и неприлично такие вопросы задавать, но вышло необидно. Крандал выудил из кармана пачку сигарет, достал одну, прихватил морщинистыми губами, добродушно кивнул смеющимся — к ним присоединился даже Гейдж, забыв о распухшей шее, — ловко чиркнул спичкой о ноготь и зажег. ДА, УМЕЮТ СТАРИКИ ЧУДИТЬ, подумал Луис. ВРОДЕ И ПУСТЯК, А ПОСМОТРЕТЬ ПРИЯТНО.

Отсмеявшись, Луис протянул руку старику, на другой покоилась уже определенно мокрая попка Гейджа.

— Рад познакомиться с вами, мистер…

— Джад Крандал, — подсказал тот и пожал руку Луису. — А вы, как я понял, врач.

— Верно. Меня зовут Луис Крид. А это моя жена — Рейчел, дочка — Элли и вот, пчелиная жертва, Гейдж.

— Приятно познакомиться.

— Простите, что мы тут смеемся… вроде как без причины… нам вовсе не смешно, просто мы чуток устали.

Слова его прозвучали нелепо, и от смущения Луис снова усмехнулся.

— Еще б не устать, — кивнул старик, у него вышло, скорее, «ишобнистать». Взглянул на Рейчел. — А чего б вам, хозяйка с малышом, ко мне не заглянуть? Приложим соду, желвак и рассосется. Да и с женой познакомитесь. Сама-то нечасто выходит, кости болят, особенно последние год-два покоя не дают.

Рейчел вопросительно посмотрела на Луиса, тот кивнул.

— Спасибо, вы очень любезны, мистер Крандал.

— Я больше привык, когда Джадом кличут.

Послышался гудок, рокот мотора, из-за поворота вывернул большой, крытый голубым тентом грузовик и, тяжело пофыркивая, остановился у дома.

— Господи, а я так ключи и не нашел! — испугался Луис.

— Не беда, — успокоил Крандал. — Мне мистер и миссис Кливленд, что до вас жили, запасные оставили давным-давно, лет пятнадцать тому. Они долго в этом доме жили. Джун Кливленд моей жене закадычной подругой была. Умерла два года назад. А Билл подался в дом для стариков в Оррингтоне. Так что считайте — ключи ваши. Сейчас принесу.

— Большое спасибо, мистер Крандал, — обрадовалась Рейчел.

— Да не за что. Это мне в радость, что здесь снова молодежь объявилась.

Им непривычен был его говорок, «молоожь об’вилась» — точно на каком-то заморском языке лопочет.

— И еще, миссис Крид: смотрите, чтоб малышня на дорогу не выбегала. Грузовики тут то и дело шастают.

Захлопали дверцы — грузчики высыпали из машины и направлялись к хозяевам. Луис шагнул навстречу.

Элли заинтересовалась чем-то в стороне.

— Пап, а это что?

Луис обернулся: в самом конце поля высокую некошеную траву прорезала неширокая, чуть более метра, тропа. Она взбиралась на холм, виляла меж кустами и терялась в березняке.

— Да вроде тропинка как тропинка.

— Ишь ты! — улыбнулся старик. — Расскажу как-нибудь о ней, востроглазая. Может, даже прогуляемся вместе, а братика на плечи посадим.

— Здорово! — обрадовалась Элли и с надеждой спросила совсем о другом: — А сода не жжет?

4

Крандал принес ключи, но к тому времени Луис нашел свои. Маленький конверт завалился в щель, но все-таки удалось выудить его, открыть дверь и впустить рабочих-грузчиков. Ключи у Крандала были со старым медным брелоком. Луис поблагодарил и сунул их в карман — сейчас его больше занимали пожитки, которые грузчики перетаскивали в дом. Оказывается, за десять лет супружества их накопилось не так уж и много. Сорванные с привычных мест, вещи уместились в нескольких ящиках. Луису вдруг сделалось грустно и тоскливо. Очевидно, это и есть ностальгия, подумал он.

— Выдернули с корешками да на новое место пересадили, — проговорил неизвестно откуда взявшийся Крандал. От неожиданности Луис вздрогнул всем телом.

— Вам, похоже, это чувство знакомо, — заметил он.

— Представьте — нет! — Крандал достал сигарету, лихо чиркнул спичкой. Маленькое пламя на миг разогнало сумеречные тени. — Дом наш строил еще отец. Сюда и жену привел, здесь она и сына, то бишь меня, родила, аккурат в одна тысяча девятисотом.

— Значит, вам…

— Восемьдесят три.

Слава Богу, облегченно вздохнул Луис, что старик не добавил ненавистно-кокетливого «всего-навсего».

— На вид вы много моложе.

Крандал лишь пожал плечами.

— Так всю жизнь на одном месте и просидел. Во время первой мировой, понятное дело, в армию пошел, да только в Нью-Джерси мой солдатский путь и закончился. Дыра-дырой, что сейчас, что тогда. Уж как я был рад-радешенек, ведь прослужил-то всего ничего. Вернулся, женился на Норме, путейцем работать устроился. Так вся жизнь здесь, в Ладлоу, и прошла. Но скажу я вам, прошла совсем не мимо. Всякого повидать довелось.

Грузчики остановились около кладовой. Они несли пружинный матрац большой двуспальной кровати, на которой обычно спали Луис и Рейчел.

— Мистер Крид, а это куда?

— Наверх… Минуточку, сейчас покажу. — Луис шагнул было к ним, оглянулся на Крандала.

— Я вам не помеха, — улыбнулся тот. — Пойду за малышами пригляжу, а то у вас под ногами только путаюсь. Вообще-то после переезда обычно глотка пересыхает. Так вы, коли желание будет, ко мне на веранду загляните. Я там с парой пива вечерком устраиваюсь. Глядишь, и Норма выйдет. Не стесняйтесь, приходите.

— Хорошо, если получится. — Однако идти в гости к соседям Луису вовсе не хотелось. Непременно придется осматривать Норму (разумеется, бесплатно), рассуждать об артрите. Сам Крандал ему нравился. И лукавая, уголком губ, усмешка, и простая речь, и южный, чуть нараспев, выговор. Он совсем не резал слух, скорее, наоборот, успокаивал и баюкал. Хороший человек. На беду, даже самые близкие друзья в один прекрасный день превращаются в пациентов. А старикам только бы о болезнях и поговорить. — Но вы меня особо не дожидайтесь, ведь у нас сегодня денек не из легких.

— Во всяком случае, заглядывайте, приглашения с золотой каемочкой не ждите. — Крандал снова лукаво ухмыльнулся, и Луису показалось, что старик угадал его мысли. Вот он отошел — высокий, легкий, ни намека на дряхлость. Луис смотрел ему вслед, и в душе зарождалась приязнь к этому человеку.

5

К девяти часам грузчики уехали. Элли и Гейдж, измотанные долгим переездом, спали как убитые в своих новых комнатах. Гейдж — в колыбельке, Элли — на матраце прямо на полу среди коробок с ее добром: со множеством цветных карандашей, и новых, и сломанных, и просто исписанных; с яркими рекламными картинками из магазинов игрушек; с красочными книжками, с одеждой и всякой всячиной. Конечно же, с ней в комнате спал Чер. Во сне он урчал, даже, скорее, пофыркивал. Мурлыканья от этого большущего кота не дождаться.

Рейчел тоже намаялась: пока разгружали вещи, она бродила по дому с сынишкой на руках, пытаясь разобраться, что и где поставили рабочие по указке Луиса, иногда просила переставить, перенести, переложить.

В отличие от ключей счет за разгрузку не затерялся: Луис носил его в нагрудном кармане вместе с пятью десятидолларовыми бумажками — чаевые рабочим. Вот грузовик опустел, Луис подписал доставочный документ, расплатился, грузчики поблагодарили, попрощались. Луис проводил их взглядом. Сейчас, наверное, заедут в Бангор, пропустят по бутылочке-другой пивка, надо ж дух перевести. Он и сам бы не отказался. И сразу вспомнил о Джаде Крандале.

— Ложись-ка спать, — сказал он жене, когда они, наконец, сели за стол на кухне. Под глазами у Рейчел появились темные окружья.

— Это предписание врача? — она устало улыбнулась.

— Именно.

— Что ж, повинуюсь. Ног под собой не чую. Если Гейдж ночью проснется, подойдешь?

— Может, попозже чуток. Этот старик, что на другой стороне улицы живет…

— Дороги. Здесь не город, улиц нет. «Через дорогу живет», как сказал бы Джад Крандал.

— Хорошо, пусть «через дорогу». Так вот, он меня пригласил на пиво. Поймаю его на слове. Хоть и устал чертовски, да все равно сейчас не уснуть, успокоиться надо.

Рейчел улыбнулась.

— Не заметишь, как Норма Крандал тебе на свои болячки жаловаться начнет, в подробностях опишет матрац, на котором спит.

Луис рассмеялся. Надо ж, и забавно, и страшновато: как жены со временем ухитряются читать мысли мужей.

— Он же пришел к нам на помощь. Почему б не отплатить ему добром?

— Долг платежом красен, да?

Луис лишь пожал плечами. Не объяснить, пожалуй, почему старик вот так сразу запал ему в душу.

— А что у него за жена?

— Очень славная, — ответила Рейчел. — Гейдж даже на коленях у нее посидел. Я удивилась: все-таки он устал, да и к незнакомым людям долго привыкает, как бы расчудесно все ни складывалось. А еще у Нормы нашлась кукла для Эйлин.

— Как по-твоему, мучит ее артрит?

— Еще как!

— Она что… на каталке?

— Нет, но ходит с трудом, а пальцы у нее… — И Рейчел для пущей убедительности скрючила руку.

Луис лишь покачал головой.

— Милый, только не засиживайся у них. Мне на новом месте жутковато.

— Скоро ты почувствуешь себя хозяйкой. — И Луис поцеловал жену.

6

Домой он вернулся, ругая и стыдя себя. О том, чтобы осмотреть Норму Крандал, хозяин и не заикнулся. Перейдя улицу (то бишь, дорогу), он увидал в окне лишь Джада, хозяйка дома, должно быть, уже легла спать. По-домашнему уютно поскрипывало кресло-качалка на старом линолеуме, покрывавшем пол веранды и крыльца. Луис постучал. Легкая, забранная сеткой от комаров дверь распахнулась, стукнув о притолоку, будто тоже оповещала хозяина о госте. Огонек сигареты большим красным и спокойным светлячком мигал в летних сумерках. По радио передавали репортаж о бейсбольном матче популярной команды «Красные гетры». Странное чувство появилось у Луиса: будто он вернулся домой.

— А, док, я так и решил, что это вы.

— Дай, думаю, проверю, не пошутили ли вы насчет пива, — объявил с порога Луис.

— К пиву у меня отношение самое серьезное, — усмехнулся Крандал. — Обманешь кого с пивом, врага наживешь. Садитесь, док. Я на всякий случай две лишние баночки пивка на лед поставил.

Веранда была длинной и узкой, заставленная креслами и канапе черного дерева. Луис сел. Удивительно, до чего ж удобна старая мебель. По левую руку в ведерке со льдом он заметил несколько банок «Черного ярлыка», вытащил одну, открыл.

— Спасибо. — Сделал глоток, другой. — Благодать!

— На здоровье! Надеюсь, вам у меня понравится.

— Да будет так! — провозгласил Луис.

— А не хотите ли печенья или закуски какой? Могу принести. У меня как раз полголовы припасено. Созрела, поди.

— Полголовы?

— Полголовы сыра, конечно, — с некоторым удивлением проговорил Джад.

— Спасибо. Мне хватит и пива.

— Ну и ладно. — Крандал довольно рыгнул.

— Жена уже спит? — поинтересовался Луис. Что ж, они и на ночь дверь не запирают?

— А как же! Когда со мной вечер коротает, когда — нет.

— Артрит ее очень донимает?

— А иначе разве бывает?

Луис лишь покачал головой.

— Терпит пока, — продолжал Крандал. — Не жалуется. Она у меня молодчина. — И в словах этих, простых, но значительных, чувствовалась любовь. По дороге с грохотом проехал огромный крытый грузовик — на миг он даже заслонил весь дом Луиса. На борту можно было разобрать надпись ОРИНКО.

— Ну и громадина, — удивился Луис.

— Оринко — это местечко недалеко от Оррингтона, — пояснил Крандал. — Там химический завод, удобрения выпускает. Вот и ездят туда-сюда. И бензовозы, и с отходами машины. Да и народец, что в Бангоре или Бруере работает, вечером по домам разъезжается. — Старик покачал головой. — Да вот уж, что мне не по душе, так эта дорога проклятущая. Ни днем, ни ночью от машин покоя нет. Моя Норма иной раз даже просыпается от шума. Уж на что я сплю как сурок, и то нет-нет да пробужусь, черт бы эти машины подрал.

Луис согласно кивнул, хотя после неумолчного чикагского рева и грохота здешняя тишина даже пугала.

— А в один прекрасный день арабы какую-нибудь машину изобретут, кнопку нажмут, и у них в пустынях свои африканские лютики-цветочки зацветут.

— Все может быть. — Луис поднял пивную банку и с удивлением обнаружил, что она уже пуста.

Крандал рассмеялся.

— Принимайтесь-ка за следующую. Чтоб сил прибыло.

Луис помешкал.

— Хорошо. Только это — последняя. Домой пора.

— Понимаю. Переезд любого доконает.

— Что верно, то верно.

Несколько времени они молчали. Но молчание не было тягостным, так молчат стародавние друзья. Луису это чувство знакомо из книг, но сам такого не испытывал. Он устыдился своих подозрений: дескать, придется бесплатный врачебный прием устраивать.

По дороге прогрохотал тяжелый грузовик, свет фар — точно бегущие по земле звездочки.

— Беда с этой дорогой, да и только, — задумчиво повторил Крандал, хотя мыслями он был далеко. Но вот он повернулся к Луису, на морщинистых губах заиграла лукавая усмешка. Зажав сигарету в уголке рта, привычно чиркнул спичкой о ноготь. — Помните тропинку, что ваша дочка приметила?

Луис вспомнил не сразу. Элли чего только не показывала, о чем только не рассказывала, пока не угомонилась. Но вот мысленно он увидел тропу, взбегающую на холм и теряющуюся меж деревьями.

— Да, да, конечно. Вы обещали о ней рассказать.

— Раз обещал, — значит, расскажу. Ведет эта тропа в лес, этак километра два. Местные ребятишки ее расчищают, берегут. Как-никак частенько ею пользуются. Одни детишки уезжают, другие приезжают. Это в наше время люди на одном месте сиднем сидели. И все ж друг дружке о том месте рассказывают, вот тропе зарасти и не дают, по весне расчищают. Взрослые не все об этом знают, далеко не все, готов поспорить.

— О чем — об этом?

— Да о Кошачьем кладбище.

— О Кошачьем кладбище? — удивленно переспросил Луис.

— Название, конечно, непривычное. Да и не в кошках только дело, — начал рассказывать Крандал, попыхивая сигаретой, поскрипывая креслом-качалкой. — Дорога во всем виновата. Сколько всякой живности гибнет. И собак и кошек. У Райдеров дети енота держали, так и его задавило. Лет десять тому, а то и больше. Тогда еще не запрещалось скунсов да енотов дома держать.

— А почему запретили?

— Да из-за бешенства. У нас в штате сейчас много случаев. Года два назад тут неподалеку сенбернар взбесился и покусал четверых. Шуму тогда было! Собаке не сделали прививки, и о чем только хозяева думали?! Позаботься они вовремя, и все бы обошлось. А на скунсов да енотов прививки не действуют. Правда, тот енот, что у Райдеров, совсем домашний был. Толстущий и ласкун такой: подойдет, бывало, так все лицо вам вылижет, ну, ровно собака. Райдер даже ветеринара нанимал, чтоб того енота кастрировать да когти подрезать. Дорогое удовольствие, что и говорить. Райдер тогда в Бангоре работал, в большой фирме. Он с семьей лет пять как в Колорадо переехал… Дети уж выросли, сами машину водят. А тогда ох как по еноту убивались! Метти плакал, помнится, несколько дней кряду, мать его даже врачу хотела показать. Сейчас уж, поди, не убивается, но забыть не забыл. Если любимую зверушку задавят, дети всю жизнь помнят.

Луису увиделась Элли: сейчас она крепко спит, а в ногах у нее урчит и посапывает Чер.

— У моей дочки есть кот. Уинстон Черчилль. Мы его сократили до Чера.

— А больше вы ему ничего не подсократили?

— Простите, не понял? — Луиса и впрямь поставил в тупик вопрос старика.

— То есть кастрированный он у вас или нет?

— Нет, — признался Луис.

Ему вспомнилось, как еще в Чикаго они с женой разошлись во мнениях. Рейчел хотела кастрировать кота, даже договорилась с ветеринаром. Луис не позволил. Почему — и сам не смог бы объяснить даже сейчас. Самые простые (и самые глупые) доводы он отметал сразу: дескать, лишив кота мужского начала, он, Луис, нанесет ущерб и своему; или что Чера кастрируют в угоду толстухе соседке, она жаловалась, что Чер «помечает» ее мусорные бачки. Хотя и эти доводы имели некоторое значение, но главное — в другом: в предчувствии, что Чер утеряет кое-что более ценимое хозяином в кошачьей личности, может, дерзкий и независимый огонек в зеленых глазах. В конце концов Луис убедил жену, что коль скоро они переезжают в глубинку, с котом забот не будет. И теперь — надо же! — Джадсон Крандал, житель этой самой глубинки, сетует на обилие машин и задает роковой вопрос: кастрирован ли кот. Ну, ну, доктор Крид, малая толика иронии — и ваше кровяное давление в норме.

— Я бы все же кастрировал, — продолжал Крандал, затушив сигарету большим и указательным пальцами. — Меньше бегать будет. А то, глядишь, шасть-шасть, через дорогу и обратно, и разделит участь райдеровского енота или коккер-спаниеля, что малыш Тимми Десслер держал, или попугая миссис Бредли. Попугай, как вы понимаете, под машину не угодил, просто улетел в один прекрасный день.

— Спасибо, я приму во внимание ваш совет.

— Ну, как пивко пошло? — Крандал поднялся. — Я, пожалуй, еще и к голове приложусь.

— И не заметил, как две банки осушил. — Луис тоже встал, время прощаться. — Мне пора. Завтра важный день.

— Приступаете к работе?

— Да, в университете, — кивнул Луис. — Студентам еще две недели гулять, а мне нужно в своих будущих обязанностях разобраться.

— Верно. Чтоб знать, где какие пилюли лежат, а то беды не миновать. — Крандал протянул руку, и Луис осторожно пожал ее, ведь старые кости хрупки.

— Заглядывайте как-нибудь вечерком, — снова пригласил Крандал, — познакомитесь с Нормой. Вы ей понравитесь.

— Непременно зайду, рад нашему знакомству, Джад.

— Взаимно. Даст Бог, приживетесь тут, в наших краях.

— Надеюсь.

По старой, в трещинах и выбоинах, асфальтовой тропе он подошел к шоссе. Пришлось обождать: сначала пронесся грузовик, за ним — вереница легковых машин. Луис, подняв руку, пересек шоссе («дорогу», напомнил он себе) и вошел в свой новый дом.

Дом спал. Элли, похоже, ни разу не повернулась в постели — так крепко заснула; Гейдж лежал в привычной для себя позе: на спине, раскинув руки и ноги, рядом — бутылочка с питьем. Луис засмотрелся на сына, от любви к нему даже защемило сердце. А может, это отзывалась тоска по оставленным местам и людям, которые с каждой милей пути удалялись, удалялись, пока не исчезли, будто их и вовсе не было.

Он подошел к кроватке сына и, зная, что никто не видит его сейчас, даже Рейчел, поцеловал маленькие пальчики, погладил щеки ребенка. Гейдж мурлыкнул во сне и перевернулся на бок.

— Спи спокойно, малыш, — прошептал Луис.

В спальне он разделся и тихонько улегся на один из двух сдвинутых на полу матрацев — временное супружеское ложе. Напряжение прошедшего дня мало-помалу отпускало. Рейчел крепко спала. Ящики и коробки грудились причудливыми пирамидами.

Луис приподнялся на локте и выглянул в окно. Оно выходило на дорогу. Как раз напротив дома Крандала. Темно. Никого не увидишь, но он приметил янтарно-оранжевый огонек сигареты. НЕ СПИТ, подумал он. И, МОЖЕТ, ПРОСИДИТ ВСЮ НОЧЬ? У СТАРИКОВ БЕССОННИЦА. ОНИ КАК СТРАЖИ.

Только что охраняют и от кого?

Луис не успел додумать — его сморил сон. Снилось ему, что он в Диснеевском парке, едет на белой машине с красным крестом. Рядом — Гейдж, только повзрослевший, лет десяти. На выступе приборной доски сидит Чер, не сводит с Луиса пронзительных зеленых глаз. А по главной аллее, рядом с домиком старинной железнодорожной станции, расхаживает Микки-Маус и пожимает руки ребятишкам, столпившимся вокруг. И их доверчивые ладошки исчезают в его белой картонной лапе.

7

Последующие две недели прошли в хлопотах. Луис мало-помалу втягивался в работу (хотя настоящая-то работа впереди, когда съедутся в университетский городок все десять тысяч студентов, среди них, наверное, немало и пьяниц, и наркоманов-зубрилок, и тоскующих по дому — в основном девиц — так, что ни есть, ни пить не могут). Итак, Луис осваивался на посту заведующего медицинской частью, а Рейчел осваивалась в новом доме.

Гейдж исправно хватал синяки и шишки — ведь каждый по-своему знакомится с новым местом, с трудом засыпал по ночам, но к концу второй недели все образовалось. Только Элли пребывала в постоянном возбуждении: и ждала, и боялась, когда же наконец пойдет в школу, в приготовительный класс. Она то беспричинно хихикала, то впадала в беспросветное уныние, то спичкой возгоралась от одного неосторожного слова. Все у нее пройдет, считала Рейчел, поймет, что не так страшен черт, как его малюют, стоит только раз в школе побывать. Луис соглашался с женой, к тому же дочка значительно чаще радовала родителей, нежели огорчала.

Посиделки с пивом на веранде Джада Крандала вошли у Луиса в обычай. Когда у Гейджа наладился сон, Луис стал наведываться к старику через день-другой, приносил с собой пива. Познакомился он и с Нормой Крандал, очень радушной и милой старушкой. Ее мучил артрит, так омрачающий преклонные годы в остальном здоровых людей. Но держалась Норма молодцом, стоически переносила боль, не сдавалась. Дух ее не сломить! Лет пять — семь полноценной, хотя и не без лишений, жизни ей еще отмерено, прикинул Луис.

Вопреки своим же твердым принципам он осмотрел Норму (сам вызвался!), проверил предписания ее врача — все правильно. Жаль, что он ничего не может добавить, его коллега доктор Уайбридж все учел и предусмотрел, даже возможные обострения. Нужно мириться с участью, иначе ждет тесная больничная палата, тоскливые письма домой, нацарапанные случайным цветным карандашом.

Понравилась Норма и жене Луиса. В знак дружбы они обменялись кулинарными рецептами — так мальчишки обмениваются карточками с гербами бейсбольных команд. Норма Крандал раскрыла секрет своего яблочного пирога, а Рейчел научила ее делать бефстроганов. Старушке полюбились и Гейдж, и Элли. Про девочку она говорила, что та вырастет «красавицей времен ее молодости». Слава Богу, что не со зверушкой какой сравнивала, например, с енотом-ласкуном, усмехнулся Луис, рассказывая вечером жене о впечатлениях, Рейчел расхохоталась, да так сильно, что даже пукнула, и уже оба зашлись от смеха, разбудив Гейджа в соседней комнате.

Пришла пора отправлять Элли в приготовительный класс. Луис взял на работе выходной, в своем хозяйстве он разобрался, пациентов в лазарете нет: последнего — девушку, вывихнувшую ногу на университетском крыльце, — выписали неделю назад. Луис стоял рядом с Рейчел на лужайке, держа Гейджа на руках. Вот из-за поворота показался желтый школьный автобус, подъехал к дому, остановился. Передние дверцы распахнулись, теплый сентябрьский ветерок донес звонкие ребячьи голоса.

Элли на ходу обернулась: а может, не пришло еще время, а? Но по лицам родителей поняла, что пришло, неотвратимое и неумолимое, как наступление артрита на бедную Норму Крандал. Элли повернулась, взобралась в автобус. Двери с тяжким вздохом — будто дракон дохнул! — закрылись. Автобус тронулся. Рейчел заплакала.

— Перестань, ради Бога! — попросил Луис. Сам он держался из последних сил. — Ведь только на полдня расстались.

— И полдня — как вечность! — отрезала Рейчел и заплакала навзрыд. Луис обнял ее, а Гейдж, уцепившись ручонками за родительские шеи, блаженствовал. Странно, обычно он, видя, что мать плачет, вторил ей. Но не сегодня. ЧУЕТ, ЧТО ТЕПЕРЬ МЫ ПРИНАДЛЕЖИМ ТОЛЬКО ЕМУ.

С необъяснимой тревогой ждали они, когда Элли вернется. То и дело пили кофе. Строили догадки, как сложился у нее первый день. Потом Луис ушел в дальнюю комнату, облюбованную им под кабинет, принялся бесцельно перекладывать бумаги с места на место. Ему совсем не работалось. Рейчел сразу же после завтрака взялась готовить обед.

В начале одиннадцатого зазвонил телефон. Рейчел со всех ног бросилась в комнату, схватила трубку. А Луис выжидательно остановился в дверях. Наверное, это учительница Элли с приговором: система образования — что система пищеварения, механизм тонкий, нам ваша дочка не подходит. Получите. Но оказалось, что звонит Норма. Джад убрал оставшуюся на поле кукурузу и предлагал десяток-другой початков. Луис, захватив пластиковый пакет, отправился к соседу и отчитал его: почему не позвал на помощь — убирать урожай.

— Да там и убирать-то с гулькин хрен, — хмыкнул Джад.

— Избавь меня от таких слов, будь добр, — попросила Норма и вышла на веранду. Там на старом подносе с маркой кока-колы ее дожидался ледяной чай.

— Виноват, душа моя.

— А никакой вины за собой и не чует, — обратилась она к Луису и, поморщившись от боли, села.

— Видел, видел вашу Элли. В автобус садилась, — проговорил старик, раскуривая сигарету.

— Все у нее сладится, не беспокойтесь, — сказала Норма. — У детишек почти всегда так.

ПОЧТИ, невесело заметил про себя Луис.

Но у Элли и впрямь все шло распрекрасно. Вернулась она в полдень, радостная, улыбчивая. Новенькое голубое платьице кокетливо открывало поцарапанные коленки (сегодня одной царапиной, очаровательной царапиной больше). В руках рисунок: не то двое ребятишек, не то шагающие — ноги-голова — циркули; один бант бесследно исчез; она радостно крикнула:

— А мы сегодня пели! «Старый Мак Дональд». Мам! Пап! Мы пели! Помните, в школе на улице Карстер «Старого Мак Дональда» пели?

Рейчел быстро взглянула на Луиса, тот сидел на подоконнике с сыном на коленях. Малыш дремал. Печаль просквозила во взгляде жены, и Луиса пронзил леденящий страх. МЫ СТАРИМСЯ. И НИКУДА ОТ ПРАВДЫ НЕ УЙТИ. МЫ ТАКИЕ ЖЕ, КАК И ВСЕ. ДОЧЬ СТАНОВИТСЯ СТАРШЕ… МЫ — ТОЖЕ.

Элли подбежала, сунула ему рисунок, ткнула пальцем в свежую царапину и все тараторила и тараторила: и про то, как они пели, и какая у них миссис Берриман. Под ногами у нее выхаживал, урча, кот. Удивительно, как Элли не наступила на него.

— Тише! — шепнул Луис и поцеловал дочь. Впрочем, Гейдж уже крепко спал, невзирая на суматоху. — Дай мне только его уложить, и тогда буду слушать все от начала до конца.

Он понес Гейджа наверх. Ласковое сентябрьское солнце исполосатило ступеньки. На лестничной площадке было темно, и Луис вдруг остановился как вкопанный — на него дохнуло ужасом и мраком. Он изумленно огляделся: что это вдруг ни с того ни с сего нашло на него? Покрепче прижал сына к груди, тот заворочался, выпрастывая руку. У Луиса же руки покрылись гусиной кожей, а по спине побежали мурашки.

ЧТО ЭТО? Недоумевал он, не оправившись от испуга. Сердце бешено колотилось. Голова раскалывалась, глаза ломило — вот он, избыток адреналина в крови. И впрямь, от страха глаза выпучиваются, ведь повышается кровяное давление и гидростатическое давление внутричерепной жидкости. ТАК ЧТО ЖЕ ЭТО? ПРИВИДЕНИЯ? БУДТО ЧТО-ТО ПРОНЕСЛОСЬ МИМО, ЕДВА НЕ ЗАДЕВ, ЕДВА НЕ ПОПАВ НА ГЛАЗА.

Внизу хлопнула затянутая проволочной сеткой дверь.

Луис Крид так и подпрыгнул, едва сдержался, чтобы не закричать. Потом рассмеялся. Это ж обычный психологический «зажим». Такое случается. Вспышка страха, паники — и все прошло. Как там сказал герой Диккенса привидению? «Да ты больше на полусырую картофелину смахиваешь. И место тебе не под могильной плитой, а под крышкой кастрюли». Истинно так! Верно, как с точки зрения психологии, так и физиологии. О чем, видно, Чарльз Диккенс догадывался. Привидений не бывает, во всяком случае, Луису они не встречались. Он засвидетельствовал смерть более двух десятков пациентов и ни разу не чувствовал, как отлетают их души.

Он принес Гейджа в спальню, уложил в постель, укрыл одеялом. И вдруг вспомнил витрину дядюшкиного магазина. Ни сверкающих машин, ни чудес видеотехники, ни автоматических посудомоек с прозрачными стенками — лишь продолговатые ящики, подсвеченные изнутри, и крышки, стоящие рядом. Дядюшка Луиса был гробовщиком.

ГОСПОДИ! ОТКУДА У МЕНЯ СТРАХ? ПРОЧЬ!

Он поцеловал сынишку и спустился к Элли, послушать о ее первом дне в школе, где «все-все взрослые».

8

В субботу закончилась первая школьная неделя Элли. А в понедельник начнутся занятия в университете. Семья Кридов коротала вечер на лужайке. К ним подошел Джад Крандал. Подкатила на велосипеде Элли за стаканом ледяного чая. Гейдж ползал по траве, охотился за жуками, иной раз отправляя их в рот: как-никак тоже белковая пища.

— Джад, я вам сейчас стул принесу, — предложил Луис и поднялся.

— Не нужно.

На Джаде джинсы, рабочая рубашка с открытым воротом, зеленые сапоги. Взглянул на Элли, спросил:

— Ты еще не забыла про ту тропинку? Хочешь посмотреть, куда она ведет?

— Хочу! — Глаза у девочки заблестели. — Джордж Бак из нашего класса говорит, там Кошачье кладбище. Я маме говорю, а она говорит, надо вас дождаться, вы знаете, что и где.

— Все верно, — кивнул Джад. — Что ж, если не против, давай прогуляемся. Только сапоги надень. Сыро там.

Элли бегом бросилась в дом. Джад проводил ее ласковой улыбкой.

— Может, и вы, Луис, к нам присоединитесь?

— С удовольствием. — И посмотрел на Рейчел. — А ты, дорогая, хочешь с нами?

— Как быть с Гейджем? Идти ведь с милю.

— На спину посажу, в креслице на ремнях.

— Согласна, — рассмеялась Рейчел, — только, чур, на твою спину.

Через десять минут все, кроме Гейджа, переобувшись в сапоги, тронулись в путь. Гейдж, удобно устроившись за плечами отца, глазел по сторонам. Элли то и дело убегала вперед, то гонялась за бабочками, то выискивала цветы.

Трава на поле была им по пояс, щедро рос золотарник, предвестник осени. Но в воздухе осенью еще не пахло. Солнце грело по-августовски тепло, а меж тем сентябрь уже перевалил за половину. Когда они взобрались на вершину первого холма, вытянувшись в цепочку, под мышками у Луиса рубашка уже потемнела от пота.

Джад остановился. Луис поначалу подумал, что старик запыхался, но, оглянувшись, понял: с холма открывается красивый вид.

— А неплохо здесь, правда? — заметил Джад, жуя травинку. Вот она, типичная для южан черта, подумал Луис: не восторгаются ничем, не радуются вволю.

— Да здесь просто великолепно! — прошептала Рейчел, повернулась к Луису, укоризненно сказала: — И ты до сих пор меня сюда не приводил?

— Я и сам сюда не хаживал, — Луису даже стало стыдно, ведь это их собственная земля. Просто не мог выкроить минутку, чтоб забраться на холм.

Элли убежала далеко вперед. Вернулась, встала как вкопанная, широко открыв глаза, — красота! У ее ног терся Чер.

Холм был невысок, но и с небольшой возвышенности можно обозреть окрестности: на востоке до горизонта стеной стоял лес, а на западе — чуть в низине — золотистое, покойное, дремотное поле, подернутое легкой дымкой. Тишина. Не слышно даже бензовозов из Оринко на шоссе. Там, в низине, река Пенобскот, когда-то по ней вниз, к Бангору и Дерри, сплавляли плоты. Широкая, неспешная река. Несет она воды к далеким городкам Хемпден и Уинтерпорт, а здесь, вдоль нее, повторяя все изгибы и повороты русла, бежит шоссе — до самого Бакспорта. Все засмотрелись на реку, обсаженную деревьями, на змейки дорог, квадраты полей. Из крон старых вязов взметнулся шпиль баптистской церкви Северного Ладлоу, справа кучкой добротные кирпичные здания — школа Элли.

По небу, цветом что вытертые джинсы, плыли белые облака. А кругом поля, уже отдыхающие после летних тягот, но еще живые, желто-бурые.

— Великолепно! Ты верное слово нашла! — проговорил наконец Луис.

— В старину этот холм называли Холмом Будущего, — сказал Джад. — Кое-кто и по сей день так называет, да только поуезжали все в город, что им теперь этот холм. Мало кто сюда захаживает, думают: невелик, что с него увидишь? Но, вот, убедитесь сами. — Он повел рукой и умолк.

— А увидишь отсюда все на свете, — подхватила Рейчел, задумчиво и благоговейно. Повернувшись к мужу, спросила: — Дорогой, это НАШ холм?

Луис не успел ответить, его опередил Джад:

— Это часть ваших угодий.

Да если б и не наш, не все ли равно, подумал Луис.

В лесу оказалось много холоднее. Широкую тропу устилала хвоя, справа и слева попадались букетики в пустых кофейных банках, правда, цветы уже завяли. Тропа повела под гору. Пройдя с четверть мили, Джад окликнул Элли.

— Здесь, конечно, девчушкам раздолье, — добродушно проворчал он. — Но ты уже папе с мамой пообещай: в следующий раз пойдешь сюда, с тропы ни-ни!

— Обещаю! — с готовностью отозвалась Элли. — А почему?

Старик взглянул на Луиса, тот остановился передохнуть: Гейдж хоть и маленький, а увесистый, и даже в тенистых елях и соснах отцу стало жарко.

— Вы хоть знаете, где мы сейчас?

Луис перебрал в уме самые очевидные ответы, но ни один ему не понравился: в Ладлоу; в Северном Ладлоу; за моим домом; между шоссе номер пятнадцать и центральной автострадой. Покачал головой, дескать, не знаю.

Джад ткнул большим пальцем за спину.

— Там — город и всякая суета. Здесь и пятьдесят миль окрест — сплошь леса. Леса Северного Ладлоу, так и называются, хотя краешком и Оррингтон задевают, и до Рокфорда доходят. Кончаются там, где земельные угодья штата, те, что индейцы себе обратно вытребывают. Смешно подумать: ваш уютный домишко с телефоном, электричеством, кабельным телевидением и всякой всячиной, можно сказать, соседствует с местами дикими и дремучими. Это я к тому, что в наших лесах не очень-то разгуляешься. Тропу потеряешь, считай — заблудился!

— Я не потеряю, мистер Крандал! — доверчиво и уважительно, но без страха, как показалось Луису, прошептала Элли. А Рейчел смотрела на Джада с тревогой, да и самому Луису сделалось не по себе. Видно, все горожане сызмальства впитали страх перед лесом. Луис со времен скаутского отряда не держал в руках компаса. Больше двадцати лет тому. Сейчас уж забыл, как определять стороны света по Полярной звезде, по замшелым стволам, как вязать морские узлы.

Джад оглядел их, улыбнулся.

— Не бойтесь, с тридцать четвертого года никто в этих лесах не пропадал. Во всяком случае, никто из местных. Последним был Уилл Джепсон. Невелика потеря. Разве что для кабатчика. Уилл — пьяница, каких поискать.

— Вы говорите, «никто из местных», — беспокойно заметила Рейчел, Луису так и слышалось продолжение: НО МЫ НЕ МЕСТНЫЕ. Пока не местные.

Джад помолчал, потом кивнул.

— Каждые два-три года какой-нибудь турист в лесу пропадает. Воображают, раз рядом шоссе, им сам черт не страшен. Но рано или поздно все находятся. Будьте спокойны.

— Здесь, наверное, и лоси водятся? — опасливо спросила Рейчел. Луис улыбнулся. Если жена что вобьет в голову, ее ничем не успокоить.

— Изредка попадаются, но они людей не обижают, Рейчел. Когда у них спаривание, тогда они, конечно, сердитые — не тронь! А обычно лишь посмотрят-посмотрят да идут себе дальше. Правда, выходцев из Массачусетса недолюбливают. Почему — и сам не знаю.

Луису показалось, что старик шутит, но по виду не догадаться.

— Сколько раз сам видел, — продолжал Джад, — сидят бедолаги-туристы на деревьях, от лосей спасаются, орут, что их чуть целое стадо не затоптало, а каждый лось — что грузовик огромный. Видно, лоси чуют, что из Массачусетса. А может, все из-за всяких новомодных тканей, из чего одежду шьют, не знаю уж. Вот бы кто из студентов об этом работу написал, да где там!

— Что такое спаривание? — спросила Элли.

— Узнаешь со временем. — Рейчел подошла к Луису и добавила: — И без взрослых, пожалуйста, в лес не ходи.

Джад огорчился.

— Я не хотел пугать ни вас, Рейчел, ни вашу дочку. Здесь нечего бояться. Тропа всегда выведет. Разве что по весне раскисает, а так, хоть и хлюпает под ногами, — не беда. Лишь один год сухая была, в пятьдесят пятом лето необычно знойное выдалось. А так лес хороший, ни одного ядовитого кустика или ягодки, не то что у вас на школьном дворе: там сумах растет, желтинником его еще называют.

Элли захихикала, прикрыв рот ладошкой.

— Говорю вам, это надежная тропа, — повторил Джад, обращаясь к Рейчел, на лице у нее читалось недоверие. — Гейдж бы и тот не заблудился. К нам из города много детишек приезжает, я уж говорил, тропу блюдут. Сами, без подсказки, без наущения. Жаль, если лес Элли радовать не будет. — Он нагнулся к девочке, подмигнул. — Ведь так и в жизни: не сворачивай со своей тропы, и все образуется. А собьешься с пути, сразу все наперекосяк, заблудишься, жди, пока кто придет и из беды выручит.

Они все шли и шли. У Луиса уже болела спина — натерло алюминиевой рамой сынишкиного «седла». Гейдж то хватал отца за волосы, очевидно, проверяя на прочность, то весело пришпоривал его, колотя ножками по почкам. Неугомонные комары вились у лица и шеи, монотонно и заунывно пищали, отчего хотелось плакать.

Тропа вела вниз и вниз, петляя меж старых елей. То вдруг ширилась, когда приходилось преодолевать колючие, непролазные кусты. Под ногами уже хлюпало, попадались крохотные болотца, через которые перебирались, прыгая с кочки на кочку. Противнее ничего не придумать. Но вот тропа взяла круто вверх, деревья смыкались все теснее, отстаивая лесные рубежи. Гейдж сразу показался Луису килограммов на пять тяжелее, а осенний день — по мановению той же незримой волшебной палочки — градусов на десять жарче. Пот уже градом катился с лица Луиса.

— Устал, милый? Может, я немного понесу? — предложила Рейчел.

— Да я как огурчик, — слукавил Луис, хотя сердце у него скакало в груди галопом. Да, он больше привык предписывать физические нагрузки, нежели испытывать их на себе.

Джад шагал бок о бок с Элли. Желтые брючки «бананы» и красная рубашка ярко выделялись среди буро-зеленого сумрака леса.

— Как по-твоему, Лу, он сам-то знает, куда ведет? — встревоженно прошептала Рейчел.

— Конечно.

Джад весело крикнул через плечо:

— Уже недолго осталось… Выше голову, Луис!

БОГ МОЙ! СТАРИКУ ЗА ВОСЕМЬДЕСЯТ, А, ПОХОЖЕ, ОН ДАЖЕ НЕ ВСПОТЕЛ!

— Выше некуда! — откликнулся он чуть задиристо. Да хвати его удар, он прохрипел бы из последних сил те же слова — какая-никакая гордость все-таки осталась. Он улыбнулся, подправил свой заплечный «груз» и бодро зашагал дальше.

Они перевалили и за второй холм, тропинка заюлила вниз по высокому кустарнику и густому подлеску, все уже, уже. Впереди он увидел Джада и Элли. Они прошли в старые, побитые временем и непогодой дощатые воротца, сверху некогда черными чернилами было выведено: «КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ».

Луис с Рейчел переглянулись, улыбнувшись, прошли через воротца, непроизвольно взявшись за руки, будто им предстояло венчание.

Второй раз за сегодняшний день Луис несказанно удивился.

Земля очищена от хвои. На огромной круглой лужайке тщательно скошена трава. С трех сторон ее окружал кустарник, с четвертой — гора валежника, неприветливая, ощетинившаяся сучьями. ДА, ЗАХОЧЕШЬ ПЕРЕБРАТЬСЯ ЧЕРЕЗ ЭТУ ПРЕГРАДУ, НАДЕВАЙ ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОСПЕХИ, подумал Луис. Лужайка вся уставлена «памятниками», которые, очевидно, сотворены детьми: где большой камень, где воткнутая в землю доска, где просто жестянка — что удавалось найти или выпросить, то и шло в дело. И среди низкого кустарника-изгороди, и деревьев-часовых, боровшихся за свет и столь необходимое жизненное пространство, этот, пусть корявый, плод рук человеческих являл собой чудесный пример равновесия и гармонии. Лес благородно отступил, вняв безрассудной человеческой прихоти, побуждению скорее языческому, нежели христианскому.

— Очень красиво! — вырвалось у Рейчел, хотя сказать собиралась она совсем другое.

— Ух, ты! — протянула Элли.

Луис спустил своего наездника наземь — пусть поползает. И с наслаждением потянулся.

Элли перебегала от одного «памятника» к другому, ахала подле каждого. Луис пошел за ней, а Рейчел осталась присматривать за малышом. Джад сидел, скрестив ноги, привалившись к большому камню, и курил.

Луис отметил, что «памятники» стоят в определенном порядке, расходящимися от середины концентрическими окружностями.

КОТ ДЫМОК, гласила надпись на одной доске и далее: ОН БЫЛ ОЧЕНЬ ПАСЛУШНЫЙ. Почерк детский, нетвердый. Внизу — дата: 1971 — 1974. По внешнему самому большому кругу Луис дошел до настоящей сланцевой плиты. Красной краской, уже выцветшей от времени, выведено: ПЛЮХ. А ниже — стихотворная строка: ЛУЧШЕ НАШЕГО ПЛЮХА НИ У КОГО НЕТ НЮХА. ПОКА ОН БЫЛ С НАМИ, ОН ЖИЗНЬ УКРАШАЛ.

— Плюх — это коккер-спаниель Десслеров, — пояснил Джад. Он вырыл каблуком ямку в земле и стряхивал туда пепел. — Его мусоровоз в прошлом году задавил. Видите, целая поэма!

Луис кивнул.

На некоторых могилках лежали цветы, все больше завядшие, совсем старых, высохших не было. Луис пытался разобрать надписи, но они стерлись, одни совсем, другие наполовину. Попадались «памятники» и вовсе без надписи — наверное, мелками писали, и все слова смыло.

— Мам! — крикнула Элли. — тут даже золотая рыбка есть! Посмотри!

— Не хочется, — сказала Рейчел. Луис взглянул на жену. Она стояла поодаль, и вид у нее был не очень радостный. ДАЖЕ ЗДЕСЬ ОНА ТРЕВОЖИТСЯ. Боится всего, что связано со смертью (что свойственно почти каждому). Но у нее это чувство обострено, наверное, из-за сестры. Та умерла очень рано. С первых дней супружества Луис понял, что этой темы лучше не касаться. Звали девочку Зельдой, и умерла она от менингита. Болела долго и тяжело, умирала трудно и страшно. А Рейчел росла очень впечатлительной, и душевная травма оказалась глубокой. Забудь она об этом, не страдала бы столько.

Луис подмигнул жене, Рейчел благодарно улыбнулась. Он осмотрелся. Поляна эта образовалась в лесу сама собой, без помощи человека. Оттого-то и трава такая густая — ничто не застит солнце. Но ведь знойным летом ее нужно поливать. Сколько ведер воды приходится перетаскивать ребятишкам, а это потяжелее, чем Гейджа за спиной носить. И все же кладбище ухожено. Удивительный народ — ребята! Бывали, конечно, и у него в детстве вспышки рвения, усердия, но они быстро угасали и… покрывались пеплом забвения. Да и Элли такой же растет.

К середине, где ряды сходились все меньшими окружьями, могилки были уже старые, надписи на многих не разобрать, а сохранившиеся, как верстовые столбы, уводили в прошлое. ТРИКСИ. ЕЕ ЗАДАВИЛО НА ШАССЕ 15 сен. 1968. В этом же ряду Луис увидел большой фанерный щит, глубоко врытый в землю. От снега, дождей и ветров он обтрепался и чуть покосился. Едва различалась надпись: В ПАМЯТЬ О МАРТЕ, НАШЕЙ ЛЮБИМОЙ КРОЛЬЧИХЕ. УМЕРЛА 1-го МАРТА 1965. А рядом, но в следующей аллейке: ГЕН. ПАТТОН! НАШ! СЛАВНЫЙ! ПЕС! — восклицало каждое слово. «Генерал Паттон» скончался в 1958 году. «ПОЛИНЕЗИЯ», — прочитал Луис на другой дощечке и, вспомнив свои детские книги и их героев, сообразил, что это скорее всего попугай. В последний раз он прокричал «Дай Поли печенья» летом 1953 года. На двух ближних к центру рядах надписи не сохранились. Вот, чуть в стороне, он приметил целую плиту из песчаника, на ней неумело выбиты слова: ХАННА, ЛУЧШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ 1929 — 1939. Песчаник недолговечен, и надпись скорее угадывалась, нежели читалась. Но сколько же терпения и труда понадобилось безвестному мальчугану, чтобы запечатлеть память о друге в камне. Невероятно! Любовь и горе маленьких людей не могло оставить равнодушным. Их родители вряд ли так же почитали своих стариков или даже детей, случись тем умереть во младенчестве.

— Да, тут целая летопись, — обратился Луис к подошедшему Джаду.

Тот кивнул.

— Пойдемте-ка. Покажу кое-что. — И повел его к середине. До чего же старательно последний, внешний круг могилок повторял этот, внутренний, самый маленький, самый старый. Джад остановился подле упавшей на землю сланцевой плиты. Присел, аккуратно поднял ее, поправил.

— Вот здесь надпись была. Сам каждую буковку выбивал. Теперь уж стерлось. Тут моя первая собака лежит. «Пестрый» его звали. Умер от старости в девятьсот четырнадцатом, как раз когда война началась.

Надо же, не всякое человечье кладбище может похвастать такой давней историей. Луис походил меж старыми могилками, но ни одна надпись не уцелела, кое-где и таблички поглотила высокая трава. Луис с натугой выдернул пучок-другой, земля будто вздохнула, не хотела расставаться с зелеными стебельками. На обнажившемся пятачке забегали-засуетились жучки. Луису сделалось не по себе, он подумал: ТАКОЕ МЕСТО ЗВЕРУШКАМ ОТДАВАТЬ? НЕ ОЧЕНЬ-ТО МНЕ ЭТО ПО ДУШЕ.

— А когда кладбище образовалось?

— Да уж и не припомню. — Джад засунул руки в карманы, задумался. — Когда Пестрого хоронил, оно уже было. Друзья мне тогда и могилу помогли выкопать. Не так-то легко, между прочим, земля здесь ровно камень. Случалось потом и мне им помогать. Вон там, — он ткнул узловатым пальцем, — собака Пита Лавассера, если мне память не изменяет, а вон три могилки, одна за другой — кошки Альбиона Кроугли. Старина Фритчи голубей держал. Так одного собака задрала, мы с Элом и Карлом его тоже здесь похоронили. — Джад задумчиво помолчал. — Да, никого уж из моих дружков-приятелей не осталось. Померли все. Все до одного.

Луис помолчал, тоже засунул руки в карманы и оглядел кладбище.

— Земля здесь ровно камень, — повторил Джад, — ничего живого не приемлет, самый раз для мертвых.

Неподалеку тихонько заплакал Гейдж, Рейчел подхватила его на руки.

— Проголодался, бедненький. Лу, по-моему, нам пора домой. Ну, пожалуйста, пойдем, а?

— Конечно, пора. — Луис накинул на плечи лямки сынишкиного креслица, повернулся к жене спиной, чтобы удобнее было сажать Гейджа. — ЭЛЛИ! Где ты, ЭЛЛИ?

— Да вон, гляди. — Рейчел указала на гору валежника, по которой, как по шведской стенке в спортзале, карабкалась дочь.

— Давай-ка слезай потихоньку, малышка, — вдруг встревожился Джад. — Не ровен час, нога меж сучьев провалится, недолго и сломать.

Элли спрыгнула наземь.

— Ух ты! — вскрикнула она, потирая бедро. Она зацепилась за сук, ногу не оцарапала, но брюки порвала.

— Вот видишь, не напрасно предупреждал. — Джад взъерошил ей волосы. — На эту кучу и взрослый не рискнет взобраться, даже тот, кто каждое дерево в лесу знает. Обойдет стороной. Деревья падают, умирают и делаются злыми. Так и норовят укусить.

— Правда? — удивилась Элли.

— Конечно. Здесь они, видишь, вроде штабелем сложены, но один неверный шаг — посыплются одно за другим.

Элли взглянула на Луиса.

— Это правда, папа?

— Правда, дочка.

— Ух! — она обернулась и крикнула куче валежника. — Вы мне штаны порвали, у-у, злючки!

Взрослые рассмеялись. Валежник промолчал. Лишь по-прежнему, как уже не один десяток лет, тянул побелевшие скрюченные руки-сучья к солнцу. Луису представилось, что это скелет огромного древнего дракона, которого убил доблестный рыцарь. И лежит теперь, устрашая всех, груда драконьих костей.

Еще ему показалось, что очень уж заботливо уложены деревья и валежник, отгораживая кладбище от дремучего леса, иногда Джад Крандал вскользь упоминал о нем, как об «индейском лесе». Неужто так постаралась природа, уложив деревья штабелем, а валежник сверху пирамидой, неужели…

Но тут Гейдж уцепился за отцово ухо и крутанул, пуская радостные пузыри, и Луис враз забыл о валежнике за Кошачьим кладбищем. Пора домой!

9

Назавтра Элли пришла домой чем-то встревоженная. Луис сидел в кабинете и собирал модель легковой машины: «Серебристое привидение» фирмы «Роллс-Ройс», выпуска 1917 года, шестьсот восемьдесят деталей, пятьдесят подвижных частей. Модель была почти готова, Луис уже представлял за рулем осанистого шофера в униформе, потомка кучеров, колесивших по Англии век-два назад в экипажах.

С детства, лет с десяти, Луис был просто помешан на моделях. Началось с того, что дядя Карл подарил ему конструктор: аэроплан времен первой мировой войны. Сколько он их потом собрал! С годами он выбирал все более сложные игрушки. Увлекся одно время мастерить кораблики в бутылках, потом — военную технику, оружие. Пистолеты он делал такие, что, казалось, нажми на курок — выстрелит! Последние пять лет его занимали в основном большие корабли. В университете на полке в кабинете у него стояли модели «Лузитании», «Титаника», а «Андреа Дориа», законченная накануне переезда, бороздила просторы каминной полки в гостиной. Теперь же он обратился к легендарным автомобилям прошлых лет. Как подсказывал опыт, нового увлечения должно хватить лет на пять. Рейчел глядела на его забаву всепрощающим супружеским оком, но, как ему казалось, с толикой недовольства: она все еще ждала — после десяти лет семейной жизни, — когда же ее муж повзрослеет. Возможно, такому отношению она обязана отцу, тот все десять лет считал, что зять у него — недотепа и глупец.

МОЖЕТ, РЕЙЧЕЛ ПРАВА. ПРОСНУСЬ В ОДНО ПРЕКРАСНОЕ УТРО, ЗАБРОШУ СВОИ ИГРУШКИ НА ЧЕРДАК И ЗАЙМУСЬ ЧЕМ-НИБУДЬ ДОСТОЙНЫМ.

А Элли по-прежнему что-то тревожило. Далеко в ясное осеннее небо понесся колокольный звон — прихожан созывали на утреннюю воскресную службу.

— Пап, а пап… — начала было Элли.

— Что, ягодка моя?

— Да нет, ничего, — хотя лицо говорило совсем иное, слава Богу, ничего особенного и безотлагательного. Чистые пушистые волосы рассыпались по плечам. Сейчас на солнце они казались светлее, чем обычно, со временем они неизбежно потемнеют до каштановых. На дочке красивое платьице. Странно, подумал Луис, почти каждое воскресенье она надевает платье, хотя в церковь семья не ходит.

— А что ты строишь?

Он как раз приклеивал крыло.

— Взгляни, видишь две сплетенные буковки «Р» на колесе? Красиво, правда? Если на День Благодарения полетим к дедушке с бабушкой, выберем место в самолете, откуда турбины видны. И на них те же буковки.

— Красиво! — И она протянула колесо отцу.

— Вот будет у тебя «роллс-ройс», налюбуешься и колесами, и крыльями. И станешь ходить такая важная-важная.

Как скоплю второй миллион, непременно куплю «роллс-ройс». Тогда уж Гейдж — если его начнет в машине мутить — прямо на сиденья из натуральной кожи сможет срыгнуть. ТАК О ЧЕМ ЖЕ ТЫ, ДОЧЕНЬКА, ПРИЗАДУМАЛАСЬ? Напрямик спрашивать бесполезно, не очень-то девочка любила откровенничать. И черта эта очень нравилась отцу.

— Пап, а мы богатые?

— Нет, но и с голоду не умрем.

— А Майкл Бернс в школе говорит, все врачи богатые.

— Скажи своему Майклу Бернсу, что многие врачи лет за двадцать и могут разбогатеть… только не заведуя университетским лазаретом. Нужно стать хорошим специалистом в одной области: гинекологом, например, ортопедом или невропатологом. Тогда разбогатеешь быстрее. А таким, как я, долго богатства не скопить.

— А почему ты не станешь спицилистом?

Луис задумался: было время, когда ему надоело мастерить военные самолеты, потом — немецкие «тигры» и самоходные орудия; вдруг (как сейчас казалось — в одночасье) он счел, что собирать корабли в бутылках — глупое занятие. А понравилось бы ему всю жизнь выискивать у детишек деформацию стопы или, натянув тонкие резиновые перчатки, копаться в женском влагалище, нащупывая спайки и опухоли?

— Нет, не понравилось бы, — твердо ответил он себе.

В кабинет заглянул Чер. Зорким зеленым глазом окинул комнату, нашел, что все в порядке, прыгнул на подоконник и задремал.

Элли посмотрела на него и неожиданно нахмурилась. С чего бы? Обычно во взгляде ее читалось столько любви, что сердце сжималось. Она обошла комнату, оглядела модели и почти что равнодушно сказала:

— Как много могил на Кошачьем кладбище.

АХ ВОТ В ЧЕМ ДЕЛО, подумал Луис, но не обернулся, продолжал прилаживать фары к «роллс-ройсу».

— Да, порядком. Сотня, а то и больше.

— Пап, а почему звери не живут долго, как люди?

— Почему ж, некоторые и дольше живут. Слоны, например. А морские черепахи такие старые попадаются, что люди даже не в силах определить их возраст… а может, просто не верят, что столько живут.

Но хитрая Элли на уловку не попалась.

— Слоны и черепахи дома не живут. А вот собаки да кошки быстро умирают. Майкл Бернс говорит, что для собаки один год, как девять для людей.

— Семь, — механически поправил Луис. — Вижу, куда ты клонишь. А в чем-то ты права. Собака в двенадцать лет считается старой. Есть такой процесс в организме — обмен веществ. Он, как часы, отмеряет наше время. Но и в другом, конечно, важен. Например, некоторые люди — как наша мама — могут есть вдоволь и не полнеют, другие же, вроде меня, сразу жиром обрастают, стоит лишний кусок проглотить. А это тоже — обмен веществ. У каждого он свой, особенный. У людей проходит медленнее, у собак — быстрее. Мы в среднем доживаем до семидесяти двух лет, и поверь, это немалый срок.

Тревога не покидала Элли, и Луис заставлял себя говорить искреннее и убедительнее. Ему исполнилось тридцать пять, и, казалось, все эти годы промелькнули, как дуновение ветерка.

— А у морских черепах, — продолжал он, — обмен веществ еще мед…

— А у кошек? — перебила его Элли.

— Кошки живут примерно столько же, сколько и собаки, — покривил душой Луис. У кошек жизнь бурная, хищная, и часто их поджидает кровавая преждевременная смерть. И до «положенных» лет мало кто доживает. Вот Чер. Сейчас он мирно дремлет на подоконнике, по ночам забирается к дочке в постель, красивый и игривый, как котенок, этакий большой пушистый клубок. Но однажды Луис видел, как Чер охотился за птицей с перебитым крылом. Зеленые глаза горели азартом и — Луис готов поклясться! — жестоким упоением. Кот редко убивал свою добычу, разве что однажды — большую крысу, пойманную, очевидно, между их и соседским домом. Наигрался с ней Чер вдоволь, изодрал в клочья, живодер. Рейчел, уже шесть месяцев беременная Гейджем, не выдержала, убежала в ванную — ее вытошнило. Какова у хищников жизнь, такова и смерть. То кота поймает собака и остервенело разорвет на куски, не в пример глупым вислоухим героям мультфильмов, которые без толку и злобы гоняются за извечными врагами. То более удачливый соперник перегрызет глотку. То проглотит, несчастный, отравленную приманку. То попадет под машину. Кошки — гангстеры в мире домашних тварей, закон им не писан, ни в жизни, ни в смерти. А сколько кошек гибнет во цвете лет при пожарах!

Но обо всем этом вряд ли стоит рассказывать пятилетней дочери, впервые задумавшейся о смерти.

— Ведь нашему Черу только три года, тебе пять. Ты кончишь школу, поступишь в колледж, а он еще будет с нами. Видишь, как долго.

— И совсем не долго. — Голос у Элли дрогнул. — Ни капельки не долго.

Луис наконец оторвался от работы — хватит притворяться! — и поманил дочку. Та подошла, села к нему на колени. До чего ж она красива, особенно сейчас, когда горюет. Какая у нее смуглая кожа. Тони Бентон, врач-коллега из Чикаго, прозвал ее индейской принцессой.

— Будь моя воля, малышка, я бы Черу лет сто отпустил. Но я жизнью не распоряжаюсь.

— А кто распоряжается? — тут же спросила она и с открытой издевкой сама же ответила: — Наверное, Бог.

Потешно у нее это получилось, но Луис не засмеялся, разговор зашел о серьезном.

— Бог или Высший Разум, судить не берусь. Просто каждому отмерено время. А какое — знать не дано.

— Не хочу, чтобы Чер на этом кладбище лежал! — со слезами в голосе воскликнула Элли. — Не хочу, чтобы Чер умирал! Это мой кот, а не Бога! Пусть Бог заведет себе кота и командует. Пусть что хочет, то и делает с ним и с другими старыми кошками. А Чер — мой! Мой!

На кухне послышались шаги, в кабинет заглянула встревоженная Рейчел. Элли плакала, уткнувшись в отцовскую грудь. Ей воочию представился ужас смерти, ее безобразный лик. Раз горю не помочь делами, можно хоть залить слезами.

— Элли, ну, успокойся. — Луис принялся укачивать дочку. — Ведь Чер жив, с нами, вон он, сидит.

— А вдруг умрет? — всхлипнула она. — А вдруг?

Луис все качал и качал девочку, гадая, о чем она плачет: о неотвратимости смерти, о том, что перед ней бессильны даже детские слезы, или о ее непредсказуемости. А может, у Элли, как у всякого человека, проснулась чудесная и страшная способность преобразовывать символы в умозаключения, когда прекрасные, когда высоко-благородные, а когда и беспросветно-ужасающие. Ведь если все звери умирают и их хоронят, значит, и Чер умрет.

ВДРУГ?

И его похоронят; а раз такое может случиться с котом, значит — и с папой, и с мамой, и малышом-братишкой. Самой Элли смерть виделась довольно смутно, а вот Кошачье кладбище — отчетливо. И безыскусные «памятники» можно потрогать, это уже не придумка, а действительность.

Конечно, можно и сейчас солгать ребенку, ведь солгал же он, говоря о кошачьих летах. Но ложь запоминается. И потом неизбежно всплывет, например, в характеристиках, которые дети по заведенному обычаю составляют на своих родителей. Так, его собственная мать однажды солгала ему, причем вполне безобидно: сказала, что женщины находят детишек в росистой траве поутру. И тем не менее Луис так и не простил ни матери (за то, что солгала), ни себе (за то, что поверил).

— Родная моя, так устроена жизнь.

— Плохо устроена! — воскликнула Элли. — Очень плохо!

Ну что ей ответить?!

Она снова заплакала. Но не беда. Слезы скоро уймутся, и это будет первым шагом к признанию истины, окончательному и бесповоротному.

Обнимая дочку, он слушал колокола, зовущие верующих на воскресную службу. Звон летит над полями все дальше и дальше. Элли притихла. И Луис не сразу сообразил, что вслед за своим котом уснула и хозяйка.

Он отнес дочь в спальню, уложил в кровать, вернулся вниз, заглянул на кухню. Рейчел замешивала тесто для пирога. Рассказал об утренних горестях дочки. Что это на нее нашло вдруг?

— Да, на нее не похоже. — Рейчел, управившись с тестом, отставила миску в сторону. — Но она, по-моему, всю ночь не спала. Возилась, ворочалась. Около трех утра Чер запросился на волю. Он всегда просится, когда Элли беспокойно спит.

— С чего бы ей…

— Сам знаешь, с чего! — рассердилась Рейчел. — Из-за этого чертова кладбища! Как ей не расстроиться! Она вообще кладбищ не видела, и конечно… расстроилась. Вряд ли я объявлю твоему другу Джаду Крандалу благодарность за ту прогулку.

ВОТ СРАЗУ ОНА ЕГО МНЕ В ДРУЗЬЯ ЗАПИСАЛА.

Луиса это и рассмешило и огорчило.

— Ну что ты, Рейчел!

— И я не хочу, чтобы Элли туда ходила!

— Джад ведь сказал, что если держаться тропы, то не опасно.

— Не в тропе дело. Сам прекрасно знаешь! — отрезала жена, схватила посудину с тестом и остервенело снова принялась месить. — Все дело в кладбище. Не место это для прогулок. Мало ли что туда ребятишки ходят за могилами ухаживать… Жуткое место! Там и болезнь любую подцепить можно. А я хочу видеть дочь здоровой!

Луис слушал и ушам своим не верил. Ему всегда казалось (причем небезосновательно), что уважительное отношение к тайному объединяло его с женой, скрепляло их супружество, в то время как то и дело приходили вести о разводах их друзей. А тайное в их жизни, хотя до конца и не осознанное, заключалось вот в чем: оба чуяли, что где-то, у начала начал, нет даже такого понятия, как супружество, союз; каждая душа сама по себе, живет вопреки всем доводам разума. Но это тайна, в нее нельзя проникнуть. И как бы хорошо один супруг ни знал другого, все равно изредка натыкаешься на стену непонимания или падаешь в бездну пустых обид. И уж совсем редко (слава Богу!) встречаешь полную отчужденность — так порой самолет проваливается внезапно в воздушную яму: вдруг замечаешь в близком человеке не свойственные ему до сих пор взгляды или отношения, иной раз такие чудные, что начинаешь беспокоиться за душевное благополучие супруга. И тогда, если дороги семья и покой, напоминаешь себе: сердятся одни лишь дураки, уверенные, что можно познать другого человека.

— Дорогая! О чем ты! Ведь это всего-навсего Кошачье кладбище!

— То-то Элли плакала навзрыд минуту назад. — Рейчел ткнула мешалкой в сторону детской. — Для нее это не просто кладбище! Душа у нее не скоро заживет. Нет уж, больше я ее туда не пущу. И дело не в тропе — она не собьется! — а в самом проклятом месте. Ведь Элли уже думает, что и Чер скоро умрет.

На миг Луису показалось, что он все еще беседует с дочерью: она встала на ходули, надела материно платье, ее лицо — точно резиновую маску — очень умное, с очень характерным выражением угрюмства и затаенной боли.

Нет, нельзя смолчать, нужно как-то объяснить, ведь это важно, нельзя просто учтиво кивнуть, да, мол, это — тайна, это — непознаваемо. Нужно объяснить, потому что жена в упор не видит чего-то важного и большого, наполняющего всю жизнь. Да и можно ли увидеть, когда нарочно зажмуриваешься.

— Рейчел, но ведь Чер и впрямь когда-нибудь умрет.

Жена сердито взглянула на него.

— Дело совсем не в этом, — чеканя каждое слово, сказала она, будто разговаривала с умственно отсталым ребенком, — Чер не умрет ни завтра, ни послезавтра…

— Я пытался объяснить…

— …ни через два дня, ни через два года, будем надеяться.

— Дорогая, но как можно с уверенностью говорить…

— Можно! — перешла на крик Рейчел. — Потому что ему у нас хорошо! И вообще никто в этом доме и не думает пока умирать. Так нужно ли доводить до слез малышку?! Ей долго еще не понять.

— Послушай, Рейчел…

Но слушать-то она и не собиралась. Ее словно прорвало:

— Так тяжело, когда рядом смерть! Умирает ли любимая собака, кто из родных или друзей — тяжело! А тут на тебе: туристам на обозрение — спешите видеть! — лесное звериное кладбище… — По щекам у нее покатились слезы.

— Ну, Рейчел. — Он хотел было обнять жену, но та сбросила его руки.

— Ай, да что там говорить! Мои слова для тебя что мертвому припарка.

Луис вздохнул.

— Мне сейчас кажется, будто я в огромную мясорубку попал, — улыбнулся он, надеясь на ответную улыбку. Но жена неотрывно смотрела на него, гневный огонь в глазах не угасал. Да, она не просто рассердилась, она сейчас вне себя от ярости. — Рейчел, — неожиданно заговорил он, — а как тебе сегодня спалось? — И поразился собственным словам.

— Ну и ну! — презрительно фыркнула она и отвернулась, в глазах мелькнула обида. — И это спрашивает умный человек! Что тут сказать?! Ты не меняешься, Луис! Так всегда: если не заладилось, виновата, конечно, Рейчел! Она эмоционально возбудима, и у нее очередной срыв!

— Ты несправедлива.

— Разве? — Она со стуком переставила миску с тестом подальше. Поджав губы, взяла красивую фигурную посудину для пирога, принялась мазать маслом.

Луис, набравшись терпения, сказал:

— Ребенок хочет узнать о смерти. Что же в этом страшного? А слезы — так это ее естественная реакция…

— Ну еще бы! Конечно, естественная! Оплакивать своего живехонького кота!

— Перестань! — оборвал ее Луис. — Чепуху городишь!

— Да я вообще не хочу больше этой темы касаться.

— А придется, — теперь не сдержался уже Луис. — Ты выговорилась, так послушай меня.

— Все равно, туда Элли больше не пойдет! И хватит об этом!

— Элли, между прочим, еще в прошлом году узнала, откуда берутся дети, — словно не слыша, продолжал Луис. — Помнишь, мы купили книгу о семье и разобрали ее с Элли. И ты согласилась: дети должны знать, как появляются на свет.

— Совсем другое дело!

— А вот и не другое! — грубо перебил жену Луис. — Когда я с ней в кабинете говорил о коте, вспомнилась мать, как она лапшу мне на уши вешала. Я спросил, откуда берутся дети. Вовек этой лжи не забуду. Дети вообще родителям неправды не спускают.

— Какое отношение это имеет к Кошачьему кладбищу! — снова взорвалась Рейчел, а взгляд был еще красноречивее. СРАВНИВАЙ И ДОКАЗЫВАЙ ХОТЬ ДО УТРА, ХОТЬ ДО ПОСИНЕНИЯ МЕНЯ УБЕЖДАЙ — НЕ УБЕДИШЬ!

Однако он попытался:

— О рождении она уже знает; увидела кладбище, так пусть узнает и о конце жизни. Это естественно. Естественнее и не придумать…

— Замолчи сейчас же! — заорала вдруг Рейчел, именно заорала. Луис даже вздрогнул от неожиданности, задел локтем пакет с мукой, свалил на пол, просыпал, взметнулось белое облачко.

— Черт бы ее побрал! — помрачнел Луис.

Наверху в спальне заплакал Гейдж.

— Молодец! Вот и малыша разбудил, — сквозь слезы проговорила Рейчел. — Спасибо за тихое мирное воскресное утро. — И направилась к сыну. Луис положил ей руку на плечо.

— Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос. Как врач, я допускаю, что всякое может случиться с любым живым существом. Ты сама будешь объяснять дочери, что произошло с котом, случись тому взбеситься или заболеть лейкемией — а кошки ей подвержены, как ты знаешь, или его задавит машина? Ты хочешь ей сама все растолковать?

— Пусти! — прошептала, нет, почти прошипела Рейчел. Гнева в голосе поубавилось, преобладали обида и смятение. НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДАЖЕ ГОВОРИТЬ И ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАСТАВИШЬ — вот что прочитал в ее взгляде Луис. — Пусти! Мне надо к Гейджу.

— Да, пожалуй, именно ты объяснишь все, как надо. Скажешь: «Об этом не говорят, приличные люди об этом помалкивают, хоронят…» тьфу, черт! «Хоронят» не говори, скажи, «скрывают», а иначе нанесешь девочке душевную травму.

— Ненавижу! — Она вырвалась и отступила. Как всегда, он пожалел о своих словах и как всегда — слишком поздно.

— Ну, Рейчел…

Она заплакала пуще прежнего.

— Оставь меня в покое! Хватит! Высказался!

На пороге обернулась — слезы все катились и катились по щекам.

— Лу, я не хочу и не буду больше заводить подобные разговоры при Элли. Учти. И ничего естественного в смерти нет. Ничего! И ты, как врач, должен это знать.

Круто повернулась — и была такова. Луис остался на кухне, где, казалось, еще жили отзвуки пронесшейся ссоры. Достал щетку из кладовки, подмел пол, задумавшись над последними словами жены: как же разнятся их взгляды и как долго оба этого не замечали. Именно как врач, он знал, что, помимо рождения, смерть — самое естественное явление на белом свете. Не испытания, не ссоры, не войны, не процветание и упадок. Лишь стрелки часов да таблички на могилах, и надписей уже не разобрать — вот оно, безостановочное время. Даже морские черепахи и могучие секвойи рано или поздно прощаются с жизнью.

— Бедная Зельда! — сказал он вслух. — Господи, до чего ж ей, наверное, было тяжело умирать.

На деле вопрос-то в другом: пустить все на самотек или вмешаться, все объяснить? Он вытряхнул муку из совка в мусорное ведро, припудрив пустые банки, старые коробки.

10

— Ну что, Элли не очень расстроилась? — спросил Джад Крандал.

Удивительно, уже в который раз старик попадает в точку бесцеремонными и не всегда приятными вопросами, словно чувствует, где самое больное место, подумал Луис.

Они с Джадом и Нормой сидели на веранде Крандалов, коротая нежаркий вечер не за привычным пивом, а за ледяным чаем.

На шоссе после рабочего дня было много машин, люди спешили по домам, как знать, не последние ли хорошие деньки дарит осень. Завтра начинается настоящая работа и у меня, подумал Луис. Вчера и сегодня в университет съезжались студенты. Оживали общежития, встречались после летней разлуки друзья, начались привычные и неизбежные сетования: дескать, опять по восемь часов высиживать на лекциях, опять в столовке будут плохо кормить. Весь день Рейчел была с ним холодна, точнее сказать, примораживала каждым взглядом. Он пошел навестить соседей, зная, что когда вернется, жена будет уже спать, положив рядом на середину Гейджа, чтоб он, не дай Бог, не свалился на пол. Мужнина половина постели будет белеть безжизненной пустыней.

— Так я говорю, Элли не очень…

— Простите, — смутился Луис, — отвлекся. Да, немного огорчилась. А как вы догадались?

— Сколько ребятишек перед нашими глазами-то прошло. Правда, Норма? — Джад взял жену за руку и тепло улыбнулся.

— И не сосчитать, — поддакнула Норма. — Детей мы любим.

— Частенько Кошачье кладбище для них — первая встреча со смертью, — продолжал Джад. — Одно дело — телевидение. Дети понимают, что там все понарошку или как, например, в старых вестернах, что у нас в кинотеатре по субботам крутят. Люди — хвать за грудь или живот и валятся наземь. А то, что на нашем холме — вот оно, можно потрогать, куда убедительнее, чем телевидение или кино, вместе взятые.

Луис кивнул. ВЫ БЫ ЖЕНЕ МОЕЙ РАССКАЗАЛИ.

— Некоторых, правда, почти не задевает, во всяком случае, по лицам не скажешь. Зато другие как редкую марку или монетку берегут воспоминания. Возвращаются к ним. Мучаются. Но все потом проходит. Правда, кое у кого… Норма, ты помнишь сынишку Холлоуэев?

Старушка кивнула. В стакане у нее постукивали кубики льда. Очки висели на цепочке на груди. Проходящий грузовик резанул светом фар, и цепочка сверкнула серебром.

— Его мучили кошмары… Мертвецы, восстающие из могил, и тому подобное. Потом у него умерла собака — отраву какую-то съела, так все решили, верно, Джад?

— Да, люди говорили вроде так. Это в двадцать пятом было. Билли и десяти лет не сравнялось. Вырос, в политику ударился, захотел сенатором стать. В Конгрессе свою кандидатуру выставлял, да голосов недобрал. Это еще до корейской войны было.

— Так вот, он с друзьями решил похоронить собаку, — вспоминала Норма. — Беспородная она, так родители противились из-за его кошмаров. Но все образовалось. Двое ребят постарше даже гроб сколотили, верно, Джад?

Джад кивнул, отпил ледяного чаю.

— Звали их Дин и Дана Холл. Вот они с Билли дружили. И еще один паренек, не помню уж, как звали, кажется, из семьи Бауи. Они еще недалеко от Центральной магистрали жили в старом доме Броккетов. Помнишь, Норма?

— Да! Да! — воскликнула та, словно речь шла о вчерашнем дне. — Точно, кто-то из Бауи. То ли Алан, то ли Берт.

— А уж не Кендал ли? — подсказал Джад. — Помню, они все спорили, кому нести гроб. Хотелось всем, а гроб-то маленький, двоим-то нечего делать. Дана с Дином, помню, говорили, что раз они гроб мастерили, им и нести, а еще потому, что они близнецы, вроде больше подходят. Билли возразил: они, мол, собаку плохо знали, а нести должны только самые близкие друзья, а не просто плотники… — Джад с Нормой рассмеялись. Луис лишь сдержанно улыбнулся.

— Чуть не подрались ребята. И тут Менди Холлоуэй, сестра Билли, притащила четвертый том Британской Энциклопедии, — продолжал Джад. — Ее отец был единственным врачом окрест и единственным, кто мог позволить себе такое издание.

— У них и электричество в доме у первых появилось, — вставила Норма.

— В общем, так: летит восьмилетняя кроха, мчится со всех ног, никакие тормоза не удержат, юбчонка — парусом. И в руках — толстенная книга. А Билли и малыш Бауи — все-таки, наверное, Кендал, он еще потом в 1942-м разбился в тренировочном полете в Пенсаколе — так вот, они чуть не подрались с близнецами Холл, и все из-за того, кому нести разнесчастного пса на кладбище!

Луис невольно улыбнулся, а потом и вовсе засмеялся. Тягостное, напряженное состояние после ссоры с Рейчел проходило.

— «Погодите! Погодите! Посмотрите в книге!» — это им кроха-то кричит. Ишь, чертовка…

— Опять, Джад? — Норма укоризненно посмотрела на мужа.

— Прости, дорогая. Увлекаюсь и за рассказом не замечаю, ты же знаешь.

— Боюсь, знаю слишком хорошо.

— И, представляете, малышка открывает том прямо на слове ПОХОРОНЫ. Там, значит, изображена королева Виктория, как ее провожают в последний путь, и у гроба с каждого боку человек по сорок пристроилось. Некоторые корячатся, несут, а остальные, знаете, во всяких там стародавних нарядах стоят, как рысаки на ипподроме, ждут, когда старт дадут. А Менди и говорит: «В похоронах важной особы может участвовать любое количество людей. Так в книге написано».

— И все разрешилось? — спросил Луис.

— Представьте себе, да! К ним еще человек двадцать присоединилось — чем не королевские похороны, разве что одеты все попроще. Менди там за главную: построила всех, каждому по цветку сунула, кому одуванчик, кому маргаритку, кому — венерин башмачок. И повела. Вот кому в политику-то надо. Бьюсь об заклад, Менди в Конгресс США запросто бы попала. — Джад усмехнулся, покачал головой. — И знаете, у Билли с тех пор все кошмары кончились. Погоревал он о собаке, а жизнь-то свое берет, все проходит. Так же и у нас, у взрослых.

Луису сразу вспомнилась истерика жены.

— У Элли тоже пройдет. — Норма вздохнула, уселась поудобнее. — Вы, небось, думаете, мы только о смерти и разговариваем. Мы с Джадом еще поскрипим маленько, накаркивать смерть не собираемся…

— Да Бог с вами! — не удержался Луис.

— …Но все же приятно, что мы с Беззубой на «ты». Теперь почему-то не говорят о смерти, то ли стыдятся, то ли боятся. Даже по телевизору похорон не показывают, может, опасаются детям навредить, они ведь впечатлительные. И гробы сейчас на похоронах уже закрыты, ни увидеть покойника в последний раз, ни попрощаться толком. Словно людям хочется поскорее забыть об умершем. Странно. Зато по телевизору чего только не насмотришься, особенно по этому, кабельному. — Джад откашлялся, взглянул на Норму. — То, что раньше стыдились показывать, теперь на всеобщее обозрение выставляют. Занятно, как из поколения в поколение меняются взгляды.

— Вы правы, — кивнул Луис.

— Ну, мы-то с Нормой — осколки старых времен, — едва ли не виновато сказал Джад. — Тогда к смерти спокойнее относились. Помню, после войны эпидемия лихорадки пронеслась, ни малых детей, ни беременных — никого не щадила. Теперь доктора ровно чародеи: махнут волшебной палочкой, и болезни как не бывало. Во времена нашей с Нормой молодости, если у человека рак, почитай, он к смерти приговорен. В двадцатые годы ведь облучением не лечили. Скольких с той поры смерть унесла. — Он помолчал, потом заговорил снова: — Смерть нам другом, а не врагом была. У моего брата Пита в девятьсот двенадцатом аппендицит лопнул и гной растекся внутри — в президентах у нас Тафт, кажется, ходил. А было Питу четырнадцать лет, и лучше него в городе бейсболиста не сыскать. В наши дни, чтоб смерть понять, в колледже не надо было учиться. Смерть всегда рядом. Заглянет в дом, посидит за столом, иной раз даже за задницу ущипнет — помни, мол!

Сейчас Норма не стала корить мужа за грубое слово, лишь молча кивнула.

Луис встал, потянулся.

— Пора домой. Завтра трудный день.

— Да, завертится у вас карусель, что и говорить. — Джад тоже поднялся. Видя, что и Норма пытается приподняться, помог ей. Сморщившись от боли, она встала.

— Сегодня похуже? — спросил Луис.

— Терпимо.

— Ляжете в постель, постарайтесь прогреть больное место.

— Хорошо. Да я так и делаю обычно. Луис… не беспокойтесь об Элли. У нее скоро появится много новых друзей, она забудет о кладбище. Потом, глядишь, отправятся туда ватагой, подновят надписи, расчистят тропу, может, посадят цветы. Иной раз на них находит, добрые чувства берут верх. И тогда, увидите, Элли совсем иначе отнесется к смерти. Мало-помалу они тоже перейдут на «ты».

ЕСЛИ НЕ ВОСПРЕПЯТСТВУЕТ МОЯ ЖЕНА.

— Приходите завтра вечерком, расскажете, как прошел день, — предложил Джад. — Я вас заодно в картишки обыграю.

— Меня так просто не возьмешь. Я вас перехитрю: подпою сначала.

— Док, — с серьезным лицом проговорил Джад, — в тот же день, когда вам удастся перехитрить меня в картах, я отыграюсь в чем-то другом.

И, засмеявшись, Луис повернул к дому, терявшемуся в осенних сумерках.

Рейчел уже спала, Гейдж свернулся клубочком у нее под боком. Даже во сне, казалось, мать защищает ребенка. Ничего, скоро она перестанет сердиться, случались ведь и раньше размолвки, и в отношения вкрадывался холодок, правда, такой серьезной еще не было. Он и грустил, и сердился, и тосковал об утраченном мире, хотел вернуть его, но не знал как, да и ему ли делать первый шаг к примирению? Да и есть ли в этом смысл? Все равно что дуть против ветра. Не забыть всех ссор, скандалов, хотя немногие сравнятся с нынешним, вспыхнувшим из-за вопросов Элли и ее слез. А много ль таких размолвок нужно, чтобы семейная жизнь претерпела существенные изменения? И вот, читаешь в газете о разводе не кого-либо из друзей, а о своем собственном.

Он разделся, завел будильник на шесть утра. Принял душ, вымыл голову, побрился, проглотил таблетку от изжоги (что-то после ледяного чая Нормы начал пошаливать желудок), почистил зубы. А может, изжога стала донимать его потому, что он дома; потому, что в постели Рейчел отгородилась от него сыном. Самое важное — границы, вспомнилась ему фраза из университетского учебника истории.

Вроде все сделано, можно и спать ложиться, но сон не шел. Что-то внутри щемило. Вспомнились два прошедших дня. Он лежал, прислушиваясь к дыханию жены и сына, ровному, почти одновременному. ГЕН. ПАТТОН… ХАННА, ЛУЧШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ… МАРТА, ЛЮБИМАЯ КРОЛЬЧИХА… Элли плачет и гневается: не хочу, чтобы Чер умирал!.. Это мой кот! Пусть Бог заводит себе кота… Рейчел — тоже сердится: ты, как врач, должен знать… Норма Крандал: похоже, люди хотят поскорее забыть… И Джад — голос у него тверд и уверен, голос далекого прошлого… Иногда смерть сидит с вами за столом, иной раз даже за задницу ущипнет.

Голос старика сливался с голосом матери Луиса, она рассказывает сыну, откуда берутся дети, лжет четырехлетнему мальчику… говорит ему правду лишь в двенадцать лет, когда погибла в автомобильной катастрофе его двоюродная сестренка Рути. Один балбес, увидев ключи в кабине грузовика, решил покататься, но, запустив мотор, не сумел остановить и смял в лепешку машину отца Рути вместе с девочкой. На лице у нее остались лишь царапины. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА, все твердил Луис, когда мать сказала ему правду. Он понимал слово «смерть», но тогда не чувствовал смысла. КАК ЭТО — УМЕРЛА? О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ? И потом мелькнула мысль: А КТО ЖЕ ЕЕ ПОХОРОНИТ? Дядя Карл сам был гробовщиком, но чтобы он… Нет, невозможно. Страх нарастал, и он уцепился за эту мысль, как утопающий — за соломинку. Ничего важнее на свете нет! Вроде известного: а кто же бреет брадобрея?

«Наверное, Донни Донахью», — ответила мать.

Глаза у нее красные, то ли заплаканные, то ли просто очень усталые. А может, ей нездоровится. Донни — дядин лучший деловой партнер.

— Ох, Луис… Бедная малышка Рути… Как, наверное, она мучилась… Помолись за нее, Луис, молись вместе со мной, помогай мне.

Они встали на колени прямо на кухонном полу и принялись молиться. И молитва помогла Луису осознать произошедшее: раз мать просит о душе девочки, значит, тело ее больше не живет. Не успел он закрыть глаза, как ему привиделась Рути. Вот она пришла к нему на тринадцатилетие, пустые глазницы, а глаза, как на ниточках, болтаются на щеках, некогда рыжие волосы покрылись серой плесенью… Но видение это вызвало у него не отвращение и страх, а тоску и любовь…

И он кричал от боли, которой душа его раньше не знала: МАМА! ОНА НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ! НЕ МОЖЕТ! ВЕДЬ Я ЕЕ ЛЮБЛЮ!

И тихий ответ матери также дал толчок его воображению: пустые, словно мертвые поля под ноябрьским небом, опавшие розовые лепестки, уже побуревшие и загнувшиеся по краям, пустые озерца, заросшие осклизлыми водорослями. Всюду гниение, распад, прах.

— Да, мой дорогой, очень жаль, но ничего не поделать, Рути с нами больше нет.

Луиса пробрала дрожь от воспоминаний. НУ, УМЕРЛА, И ВСЕ. ЧЕГО ТЕБЕ ЕЩЕ-ТО НУЖНО?

И тут он вспомнил, что забыл сделать. Может, оттого и не спится накануне учебного года, оттого и лезут в голову детские воспоминания.

Он поднялся, хотел было спуститься на первый этаж, но неожиданно завернул в комнату Элли. Она мирно спала, открыв рот. На ней была старенькая голубая пижама, из которой девочка давно выросла. Господи, Элли, ты растешь не по дням, а по часам! В ногах у нее примостился Чер, тоже спавший мертвым сном. УЖ ИЗВИНИТЕ, НО И ПРО ЖИВЫХ ТАК ГОВОРЯТ.

В прихожей, над телефоном на доске, где обычно оставляли разные послания, просьбы и счета наверху, аккуратными печатными буквами рукой Рейчел выведено: ЧТО МОЖНО ОТЛОЖИТЬ НА ПОТОМ. Луис взял телефонную книгу, нашел нужный номер, переписал его на листок. А под номером добавил: «Квентин Л. Джоландер, вет. вр. Договориться насчет Чера. Если не возьмется сам, порекомендует кого-нибудь».

Задумчиво посмотрел на листок — а не торопится ли он? Дурные предчувствия могут ведь и оправдаться. И сегодня он решил — не нарочно, скорее даже неосознанно, — что Черу больше нельзя далеко отлучаться из дома, а тем более перебегать опасную дорогу.

Но тут вернулись прежние сомнения. Не скажется ли кастрация на кошачьей личности? Не превратится ли их любимец в вялого старика раньше времени? Так и будет целыми днями спать на теплой отопительной батарее да есть, когда наполнят миску. Ему больше по душе теперешний Чер, худой и своевольный.

По шоссе снова прогромыхал грузовик, и сомнения Луиса вмиг развеялись. Он решительно пришпилил бумажку к доске.

11

Наутро за столом Элли, видимо, уже прочитав новую записку, спросила, что это значит.

— А значит это то, что Черу предстоит маленькая операция, — пояснил Луис. — На день мы отвезем его к ветеринару. А вернется и больше не станет убегать со двора.

— И через дорогу не будет? — спросила Элли.

ОНА ХОТЬ И МАЛЕНЬКАЯ, НО СООБРАЖАЕТ.

— И через дорогу не будет.

— Ясно! — кивнула дочь и больше вопросов не задавала.

Луис был готов к слезам, к долгим уговорам (разве дочка добровольно отдаст кота хотя бы на ночь!) и очень удивился, с какой легкостью Элли согласилась. А потом понял, сколь сильно ее терзала тревога за Чера. Все-таки Рейчел не права. Не только огорчения принесло дочери Кошачье кладбище.

Да и Рейчел, кормившая Гейджа яйцом, с благодарностью и одобрением посмотрела на мужа. У Луиса сразу полегчало на душе: значит, «холодная война» позади, томагавк зарыт. Хотелось бы верить — навсегда.

Подоспел желтый автобус, забрал Элли. Рейчел подошла к мужу, обняла его за шею, нежно поцеловала.

— Ты молодец, правильно все сделал. Прости меня, дуру.

Луис поцеловал ее в ответ, но слова жены насторожили. Нет, конечно, «прости меня, дуру» слышать не в новинку; но говорила Рейчел эти слова обычно, когда ей удавалось настоять на своем.

Гейдж тем временем самостоятельно, неуклюже переваливаясь, подошел к застекленной двери и засмотрелся на дорогу.

— Би-би, — изрек он, подтягивая сваливающиеся ползунки, — Элли — би-би.

— Он уже совсем большой, — вздохнул Луис.

— Чем быстрее вырастет, тем лучше для меня, — улыбнулась Рейчел.

— Не успеешь оглянуться, вместо ползунков брюки натянет, а чтоб дальше рос, ты и сама не захочешь.

Рейчел рассмеялась. Мир в семье восстановлен. Она поправила ему галстук, отступила на шаг, придирчиво осмотрела.

— Ну как, сойду за третий сорт, начальник? — спросил он лукаво.

— Просто красавец!

— Еще бы. А не похож ли я на хирурга-кардиолога с четвертьмиллионным доходом?

— Нет, все тот же Лу Крид, маньяк рок-н-ролла, — снова улыбнулась Рейчел.

Луис взглянул на часы.

— Что ж, пора мне надевать свои ботинки-самоплясы, они же скороходы, и в путь!

— Волнуешься?

— Немного.

— Не бойся. Тебе придется за шестьдесят семь тысяч в год накладывать повязки, лечить от гриппа, похмелья, раздавать девчонкам противозачаточные таблетки.

— Не забудь еще лобковых вшей! — ухмыльнулся Луис.

Как удивился он, когда старшая медсестра, мисс Чарлтон, показала ему в первый же день огромные запасы таблеток от головной боли, их хватило бы на целую армию.

— Студенты, особенно те, кто в городе живет, пьют не просыхая. С последствиями, конечно. Увидите сами.

Да уж, непременно увижу, подумал Луис.

— Удачного тебе дня! — напутствовала Рейчел и поцеловала его долгим поцелуем. А потом нарочито строго прибавила: — И ради Бога, не забывай, что ты — начальник, а не зеленый фельдшер.

— Слушаюсь, доктор, — смиренно кивнул Луис, и оба расхохотались. Мелькнула мысль: а не спросить ли напрямик: ЧТО НА ТЕБЯ НАШЛО ТОГДА? ОПЯТЬ ЗЕЛЬДА ПОКОЯ НЕ ДАЕТ? ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕШЬ, КАК ОНА УМИРАЛА? Но сдержался. Сейчас не время. Как врач, Луис знал немало: важнейшее, пожалуй, то, что смерть столь же естественна, сколь и рождение. Но знал он и другое: нельзя бередить рану, которая только-только начала заживать. И он сдержался, не спросил. Лишь поцеловал жену на прощание и вышел.

Отличный денек! В самый раз начинать работу. Солнечная, будто праздничная погода, ясное голубое небо, тепло. Выехав на шоссе, огляделся. Странно, уже осень, а палой листвы не видно. А это ведь так красиво. Но не беда, подождем еще, подумал он.

«Хонда», вторая машина в семье, послушно катила к университету. Итак, сегодня Рейчел позвонит ветеринару, кота кастрируют, и все страхи, связанные с Кошачьим кладбищем и со смертью, забудутся. Возможно ли вообще думать о смерти этим чудесным сентябрьским утром?

Луис включил радио, нашел популярную песенку и начал подпевать, не очень умело, зато с истинным удовольствием.

12

Подъезжая к университету, он первым делом заметил, что движение на дороге резко возросло. Прибавилось машин, появилось множество велосипедистов и бегунов за здоровьем. Двоих Луис едва не сбил, пришлось резко затормозить, нажать на гудок. Его всегда раздражало поведение этих бегунов (равно и велосипедистов): стоит им оказаться на дороге, они сразу забывают о всякой ответственности. Думают только об удовольствии. Один из бегунов, сжав кулак, выбросил вверх средний палец — жест однозначно непристойный, — даже не посмотрев по сторонам. Луис вздохнул и поехал дальше.

Потом внимание его привлекла стоянка служебных машин — привычной «Скорой помощи» на месте не оказалось. В лазарете найдется, конечно, все необходимое, чтобы на короткий срок справиться почти с любым недугом: две прекрасно оснащенные процедурные, по другую сторону широкого коридора — две палаты на пятнадцать мест каждая. Не хватало лишь операционной или хотя бы годного для операций помещения. Случись серьезный несчастный случай, и «Скорая помощь» доставляла пострадавшего в Медицинский центр Восточного Мейна. Первым университетский лазарет показал Луису его будущий помощник — Стив Мастертон. Он с гордостью обратил внимание шефа на диаграмму вызовов «Скорой помощи», за последние два учебных года ею воспользовались лишь двадцать восемь раз. Очень хороший показатель, ведь одних студентов за десять тысяч, а всего в университетском городке около семнадцати тысяч человек. И вот на тебе! В первый же рабочий день кто-то вызвал «Скорую»!

Он поставил машину в отведенный специально для него квадратик. «Доктор Крид» — гласила табличка на свежепокрашенном столбике. И поспешил в лазарет.

Медсестру Чарлтон он застал в приемной, она мерила температуру девице в джинсах. Медсестре было около пятидесяти, волосы уже тронуты сединой, однако делала она все проворно и скоро. Теперешняя ее пациентка, недавно загорая, умудрилась получить ожоги. Кожа шелушилась вовсю, заметил Луис.

— Доброе утро, Джун, — поздоровался он. — А где «Скорая»?

— Ой, доктор, такая беда стряслась! — Чарлтон извлекла изо рта девицы градусник, внимательно посмотрела. — Сегодня утром, часов в семь, Стив Мастертон приехал, глядь, а у передних колес «Скорой» лужа. Радиатор протекает. Ну, и отвезли ее на ремонт.

— Надо же! — Луис вздохнул с облегчением. Слава Богу, что не по вызову. — И когда ж нам ее вернут?

Джун Чарлтон рассмеялась.

— Надо знать наши университетские мастерские. Хорошо, если к Рождеству как подарок получим. — Взглянув на студентку, сказала: — У вас слегка повышена температура. Примите две таблетки аспирина. И посидите дома: никаких баров, никаких свиданий по ночам.

Девушка поднялась, окинула Луиса одобрительным взглядом и вышла.

— Наша первая пациентка в этом семестре, — без особой радости заметила сестра и встряхнула градусник.

— Похоже, вам она не по душе.

— Да я их всех насквозь вижу. Например, попадаются больные совсем другого типа: спортсмены. Играют и с переломами, и с вывихами, не говоря уж о растяжениях — лишь бы на скамейку запасных не посадили, лишь бы кисейной барышней не посчитали, даже своим будущим в спорте готовы пожертвовать. Потом вот вроде этой, девчушечки-соплюшечки. — Она кивнула в сторону окна.

Луису было видно, как девушка направлялась в сторону общежитий. Странно, в приемной ему показалось, что девушка чувствует себя скверно, да не хочет показывать. Сейчас же она шла быстро, повиливая красивыми бедрами, откровенно разглядывая парней и позволяя разглядывать себя.

— Эта у себя вечно болезни находит. — Чарлтон положила градусник в стерилизатор. — Раз двадцать за год к нам наведывается. Особенно перед экзаменами зачастит: то у нее якобы двустороннее воспаление легких, то бронхит ее вот-вот в могилу сведет. Глядишь, четыре-пять зачетов ей скостят, особенно у тех преподавателей, кто «свирепствует», как они говорят. Такие студенты вечно «заболевают» перед устными экзаменами, на письменном им легче.

— Что-то мы сегодня мрачно настроены, — усмехнулся Луис, хотя на душе у него и впрямь было невесело.

— Не принимайте близко к сердцу. — Сестра даже подмигнула ему. — Я из-за пустяков не переживаю и вам не советую.

— А где сейчас Стивен?

— У вас в кабинете. Бумажки разбирает. Бюрократам отписки шлет, а на стоящие письма отвечает.

Луис вышел. Как бы ни утешала его здравомыслящая Чарлтон, Луис понимал: началась его подневольная жизнь.

Много позже, стараясь припомнить (если это вообще удавалось), когда жизнь его обернулась кошмаром, он все чаще возвращался к тому утру, первому рабочему утру: в десять утра привезли умирающего юношу, Виктора Паскоу.

А до десяти все шло тихо, гладко. В девять явились две новые санитарки-карамельки, как называли их за полосатые платья, им дежурить до трех. Луис угостил их кофе с пончиком, минут пятнадцать объяснял, в чем состоит работа, и — самое, пожалуй, важное — рассказывал о том, что оставалось за пределами служебных обязанностей. Потом передал молодых помощников старшей сестре. Он слышал, как уже за дверью его кабинета она спросила:

— От дерьма или блевотины у вас аллергии не бывает? Тут этого добра насмотритесь.

— Боже правый! — пробормотал Луис и даже прикрыл глаза. Но улыбку сдержать не смог. Ох уж эта Чарлтон! С такой старушкой не заскучаешь!

Луис принялся заполнять длинную анкету — требовался полный перечень всех лекарств и оборудования в лазарете (Стив Мастертон жаловался: «Каждый год одно и то же! Напишите им: «Имеется полный комплект оборудования для пересадки сердца за восемь миллионов долларов» — они сразу заткнутся!), — и работа целиком поглотила его, лишь урывками подумывал он о чашечке кофе. Вдруг со стороны коридора и приемной раздался крик Мастертона:

— Луис! Луис! Скорее! Беда!

И столько было в этом возгласе страха, что Луис, не раздумывая (будто того и ждал!), сорвался с кресла. Тонкий, пронзительный вопль донесся с той же стороны. Затем хлесткий удар вроде пощечины — и голос Мастертона:

— Сейчас же прекрати! Кому говорю! Прекрати или убирайся к чертовой матери!

Луис ворвался в приемную. Кровь, много крови — первое, что бросилось ему в глаза. Одна из санитарок всхлипывала. Другая, белая как снег, прижав кулачки к губам, не ведая, растянула их в непотребной страшной ухмылке. Мастертон стоял на коленях, поддерживая голову распростертого на полу юноши.

Луис увидел в выпученных глазах помощника страх. Он попытался было что-то объяснить, но не смог выговорить ни слова. Около дверей лазарета собралась толпа. Любопытные, сложив руки козырьком, чтобы не слепило солнце, заглядывали сквозь стеклянные панели. Совсем не к месту Луису вдруг вспомнилось, как в детстве, лет тридцать назад, он рано утром, пока мать еще не ушла на работу, смотрел с Дейвом Герроуэем программу новостей по тогда еще диковинному телевизору. А под окнами вот так же собрались люди поглазеть… Луис обернулся: ну, конечно, и здесь под окнами зеваки. Дверь ему нечем занавесить, но вот окна…

— Опустите шторы! — рыкнул он на ту санитарку, которая пронзительно кричала. Но она не пошевелилась.

— Ну-ка, живо! — прикрикнула Чарлтон и хлопнула ее по заднице.

Подействовало. Сию же минуту задернула зеленые шторы.

Чарлтон и Стив Мастертон, не сговариваясь, заслонили от любопытных лежащего на полу.

— Принести жесткие носилки? — спросила сестра.

— Да, может, и пригодятся, — кивнул Луис и присел рядом с Мастертоном. — Ведь я его еще не осмотрел.

— Пошли, — позвала Чарлтон санитарку, опускавшую шторы. Та снова терзала кулачками уголки губ, вызывая все ту же гримасу — не от веселья, а от слез.

— Ох… Ну да.

— Ну вот, так-то лучше. Пошли! — Медсестра снова шлепнула девушку, подтолкнула ее, и зашуршало платье-карамелька о стройные девичьи ноги.

А Луис склонился над своим первым пациентом в этом университетском лазарете, парнем лет двадцати. Луису хватило одного взгляда, чтобы поставить единственно важный диагноз: жить тот не будет. У него размозжена голова, перебита шея. Сломанная ключица торчит из распухшего, очевидно, вывихнутого плеча. На ковер из разбитой головы сочится кровь и мутная, похожая на гной, жидкость. Луис даже видел пульсирующий сероватый мозг — будто заглядываешь в разбитое окно. В черепе зияла огромная рана, сантиметров пять в ширину. Если бы в голове парень, подобно Зевсу, вынашивал дитя, то без труда мог бы родить (у Зевса же ребенок появился изо лба). Невероятно, как парень до сих пор жив. В ушах у Луиса вдруг прозвучали слова Джада Крандала: ИНОЙ РАЗ СМЕРТЬ ДАЖЕ ЗА ЗАДНИЦУ УЩИПНЕТ. И потом — сказанные его женой: МЕРТВОГО К ЖИЗНИ НЕ ВОРОТИШЬ. Вот именно! Луиса вдруг охватило жуткое желание: рассмеяться в голос. Мертвого к жизни не воротишь, верно, дружище, против этого не попрешь.

— «Скорую»! Живо! — заорал он Мастертону.

— Так ведь «Скорая»…

— Господи, Боже мой, совсем из головы вылетело. — Луис даже стукнул себя по лбу. Взглянул на медсестру. — Джун, что вы в таких случаях делаете? Звоните в университетскую охрану, в городскую больницу?

Сестра, судя по виду, была и потрясена, и расстроена — нечасто с ней такое случается, определил Луис. Но она быстро взяла себя в руки и четко ответила:

— Не знаю, доктор. При мне у нас подобных случаев не было.

Луис принял решение сразу:

— Свяжитесь с местной полицией. Нам некогда дожидаться «Скорой» из города. Если нужно его в больницу везти, и на пожарной машине доставят. У них и мигалка, и сирена. Действуйте, Джун!

Она быстро, сочувственно взглянула на него и отошла. Луис понял этот взгляд: перед ними лежит загорелый, крепкий парень, может, дорожный рабочий, может, маляр или тренер по теннису, не угадать — на нем лишь красные шорты. И что бы доктор да и все в лазарете ни делали, будь в их распоряжении «Скорая помощь» — все одно парень умрет.

Но пока, к их изумлению, он даже шевелился. Дрогнули веки. Голубые глаза с кровавыми окружьями около зрачков обвели комнату невидящим взглядом. Парень попытался даже повернуться, и Луис, памятуя о шейном переломе, придержал голову умирающего. Как знать, хоть у него и черепная травма, но боль он, может быть, чувствует.

ГОСПОДИ, ВЕДЬ У НЕГО ДЫРА В ГОЛОВЕ! ДЫРА!

— Что с ним случилось? — задал он Стиву вопрос, бессмысленный и глупый. Вопрос зеваки. Рана в голове красноречивее объяснений. — Его полиция привезла?

— Да нет, студенты на одеяле приволокли. Обстоятельств я не выяснял.

А напрасно. Причины, как и следствия, должны быть известны врачу.

— Пойдите, разузнайте. Найдите тех, кто его принес. Проводите их в соседний кабинет. Они мне нужны, но крови с них достаточно, насмотрелись!

Мастертон и сам с радостью отошел от распростертого тела, распахнул дверь — в комнату сразу ворвался шум взволнованных голосов: вопросы любопытных, недоумение очевидцев. Завыла полицейская сирена. Прибыли из университетской охраны. Луис облегченно вздохнул, но то было облегчение труса.

В горле умирающего забулькало. Он хотел что-то сказать. До Луиса донеслись отдельные звуки, даже слоги, но слов он разобрать не мог.

Луис наклонился.

— Все образуется, парень. — Ему вспомнились Рейчел и Элли, и в животе закрутило. Он поднес руку ко рту, дабы унять тошноту.

— Ка-а-а… — простонал парень. — Кла-а-а…

Луис обернулся — рядом никого не оказалось.

Послышался голос Джун Чарлтон — она громогласно объясняла санитарке, что носилки нужно искать в кладовке палаты номер два. А что ей эта палата номер два, усмехнулся про себя Луис, пустой звук. Ведь она первый день на работе. Да, не очень-то приветливо встретил их мир медицины. По ковру около разбитой головы парня расползлось бурое пятно. Слава Богу, перестала сочиться внутричерепная жидкость.

— На Кошачьем кладбище… — прохрипел парень и… улыбнулся. Жуткая улыбка, сродни той, что исказила лицо одной из санитарок.

Луис выжидательно глядел на парня, не понимая, точнее, отказываясь понять, что тот сказал. Наверное, ему послышалось. ПРОСТО Я ПОДСОЗНАТЕЛЬНО СЛОЖИЛ ЕГО ЗВУКИ В ЗНАКОМЫЕ СЛОВА, СПРОЕЦИРОВАЛ НА СОБСТВЕННЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ, убеждал себя Луис. Но не прошло и минуты, как он понял, что все совсем не так. Его вдруг пронзил ужас, необъяснимый животный страх. По всему телу побежали мурашки, именно побежали — по рукам, по ногам, по животу. Но даже сейчас он не верил тому, что услышал. Да, вроде бы запекшиеся губы умирающего прошептали, а чуткое ухо Луиса уловило знакомые слова. Значит, снова принялся убеждать себя Луис, у меня начались и слуховые, и зрительные галлюцинации.

— Что, что ты сказал? — повторил он.

На этот раз отчетливо, хотя изменившимся голосом, похожим на лепет попугая или ученой вороны, парень проговорил:

— Кошачье кладбище… это вовсе не кладбище.

Взгляд все так же устремлен в пустоту, зрачок — в кровавом кольце, губы шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы.

Ужас снова схватил Луиса холодными лапищами, сжал теплое, живое сердце. Все крепче и крепче. Вырваться бы из этих тисков, убежать, не видеть кровавой, говорящей головы на ковре в приемной лазарета.

Луис никогда не был подвержен ни религиозной мистике, ни суевериям и все же сейчас оказался совсем не готовым к такому… Он даже не знал, как назвать это.

Противясь желанию убежать, унести подальше свою измученную душу, он наклонился еще ниже к умирающему.

— Что, что ты сказал? — переспросил он.

Улыбка, мертвая, ужасная улыбка в ответ.

— Земля там ровно камень, но сердце человеческое еще тверже, Луис, — прошептал парень. — И каждый взращивает в нем, что может… и заботливо… возделывает…

ЛУИС — мелькнуло в голове у доктора, сначала без всякой связи, потом: ГОСПОДИ! ОТКУДА ОН ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ?

— Кто ты? — дрожащим голосом спросил Луис. — Кто ты?

— …индейцы… оживят мое тело… Держись подальше… Берегись…

Парень захрипел, и на Луиса будто дохнуло смертью: не залечить внутренние переломы и разрывы, не заставить сердце биться, все идет к концу.

— Что-что? — Луис даже легонько тряхнул парня за плечи.

— А-а-а-а, — простонал тот, и у него начались предсмертные судороги. Но вот он будто напрягся и замер. Лишь взгляд вдруг сделался осмысленным, казалось, он искал глаза Луиса. Потом сразу все кончилось. От тела пошел неприятный запах. Луис еще надеялся, что парень заговорит, он просто обязан заговорить! Но взгляд остановился, глаза начали стекленеть. Парень скончался.

Луис откинул голову, расправил плечи, не замечая, что брюки и рубашка прилипли к телу — так он вспотел. Он закрыл глаза, и мрак, точно большим крылом, укрыл его. Голова кружилась, его мутило. Сообразив, в чем дело, он отвернулся от мертвого, наклонил голову, сунул ее меж колен, большим и указательным пальцами левой руки залез в рот и крепко, до боли надавил на корень языка…

…Через несколько секунд голова прояснилась.

13

Комната наполнилась народом, точно актерами, дождавшимися выхода на сцену. Луису все виделось как в полусне, он не знал, что делать, куда идти — в курсе психологии описываются эти ощущения, но сам он их никогда не испытывал и сейчас испугался. Наверное, так же чувствует себя наркоман, принявший большую дозу ЛСД.

И ВЕСЬ ЭТОТ СПЕКТАКЛЬ РАЗЫГРЫВАЕТСЯ ДЛЯ МЕНЯ, подумал он. КОГДА ПРОРОЧИЦЕ СИВИЛЛЕ НУЖНО СКАЗАТЬ МНЕ КОЕ-ЧТО, СЦЕНА ПУСТЕЕТ, А ПОСЛЕ СМЕРТИ ГЕРОЯ ВСЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ТУТ КАК ТУТ.

Вошли санитарки с жесткими носилками, на таких носят больных с травмами спины и шеи. Следом появилась Чарлтон, оповестив всех, что полиция вот-вот прибудет. Оказывается, парня сбило машиной, когда он совершал пробежку. Луису сразу же вспомнились беспечные бегуны утром, когда он ехал на работу, и сердце захолонуло.

Подоспел и Стив Мастертон, а с ним двое полицейских.

— Луис, — начал он, — я узнал, кто принес потерпевшего. — И осекся. — Луис, вам нехорошо?

— Нет, нет, все в порядке, — ответил тот и поднялся. Сразу же вновь накатила дурнота, но отступила. Луис взял себя в руки. — Так, говорите, его фамилия Паскоу?

— Да, Виктор Паскоу, — кивнул один из полицейских. — Так, по крайней мере, говорит подружка, с которой он вместе бегал.

Луис взглянул на часы, отметил время смерти.

За стеной, где Мастертон собрал свидетелей, слышался девичий плач. Вот так-то, крошка. С новым учебным годом! Успешных тебе занятий!

— Мистер Паскоу скончался в десять часов девять минут утра, — доложил он.

Один из полицейских отер ладонью рот.

Мастертон спросил вновь:

— Луис, вы здоровы? На вас ЛИЦА НЕТ!

Тот не успел ответить. Санитарка, выпустив из рук носилки, выбежала вон, не сдержав тошноты и испачкав передник. Зазвонил телефон. Плакавшая девушка вдруг принялась звать погибшего: «Вик! Виктор! Вик!» Сумасшедший дом, да и только. Полное смятение. Полицейский попросил у Чарлтон одеяло — накрыть покойного, а та колебалась: позволительно ли ей разбазаривать собственность лазарета. Луис поймал себя на том, что вспоминает цитату из Мориса Сендака: «И суеты пусть круговерть займется».

В груди опять поднимались истерические смешинки, но Луис их подавил. Правда ли, что это Паскоу произнес слова «Кошачье кладбище»? Правда ли, что назвал его имя? Вопросы обрушивались тяжкими ударами, валили с ног, выбивали из колеи. Но услужливый разум уже дробил цепочку воспоминаний, отделял одно слово от другого, ваял новый образ. Разумеется, Паскоу произнес совсем другие слова (если вообще что-либо произнес!). Неудивительно, что в столь трагический момент потрясенному Луису прислышалось нечто. Скорее всего Паскоу мог лишь стонать да мычать, а не говорить членораздельно.

Луис изо всех сил боролся с этими мыслями. Ведь он на работе. Его предпочли пятидесяти трем другим претендентам на это место. А он бездействует, не отдает приказаний. В комнате людей что сельдей в бочке.

— Стив, дайте санитарке успокоительного, — распорядился он и сразу почувствовал себя увереннее. Будто он — командир космического корабля, стартующего с крохотной планетки, то бишь с того момента, когда Паскоу заговорил. И вся ответственность лежит на Луисе. Он должен справиться со своей работой.

— Джун, дайте полицейским одеяло.

— Доктор, мы еще их не оприходовали.

— Все равно дайте. И посмотрите, как там наша санитарка. — Сам же взглянул на вторую. Она еще держала свой конец носилок и зачарованно смотрела на тело Виктора Паскоу.

— Санитар! — окликнул ее Луис.

— Ч-ч-что?

— Как зовут вашу напарницу?

— Ка-ка-какую?

— Ту, что сейчас вытошнило, — нарочито грубо бросил Луис.

— Джу-джу-джуди Делессио.

— А вас?

— Карла. — Девушка мало-помалу успокаивалась.

— Карла, идите, посмотрите, как там Джуди. И принесите одеяло. Найдете в кладовке в приемном кабинете номер один. Там их полным-полно. Всем выйти отсюда. Кроме медицинских работников. Здесь делать нечего.

Народ потянулся из комнаты. Вскорости затихли и рыдания за стеной. Снова затрезвонил телефон. Луис нажал кнопку «ждите ответа», не снимая трубки.

Один из полицейских, тот, что постарше, похоже, лучше владел собой. К нему Луис и обратился:

— Кого нужно оповещать в таких случаях? Вы можете составить список?

Тот кивнул.

— Подобного у нас уже шесть лет не было. Не очень-то весело семестр начинается.

— Что верно, то верно, — согласился Луис и поднял наконец трубку.

— Здравствуйте! Кто у вас там… — начал было взволнованный голос. Луис недослушал, бросил трубку и принялся звонить сам.

14

Кутерьма продолжалась до четырех часов, когда наконец Луис и глава университетской службы безопасности выступили с заявлением для прессы: Виктор Паскоу с другом и невестой совершал оздоровительную пробежку. Навстречу с превышением скорости шла машина — водитель Тремонт Уидерс, двадцати трех лет. Она-то и сбила бегуна, причем от удара потерпевший головой врезался в дерево. Друзья и двое прохожих принесли его на одеяле в лазарет, где он и скончался через несколько минут. Уидерса задержали по обвинению в превышении скорости, вождении в нетрезвом виде и непредумышленном убийстве.

Редактор университетской газеты спросил, можно ли отнести смерть Паскоу за счет черепно-мозговых травм. Луис сразу вспомнил о зияющей дыре в черепе, но сказал, что заключение сподручнее давать следователю округа, который занимается случаями насильственной смерти. Редактор спросил далее, не являются ли те, кто принес Паскоу в лазарет, невольными виновниками его смерти.

— Нет, ни в коем случае, — решительно ответил Луис. — К сожалению, мистер Паскоу, как мне представляется, получил смертельные раны, когда его сбила машина.

Вопросов оказалось немного, — предыдущий ответ Луиса расставил точки над «i». Пресс-конференция закончилась. Стив Мастертон тут же уехал домой (как показалось Луису, чтобы успеть выступить в вечерних новостях), Луис остался один: нужно разобраться в разрозненной мозаике событий дня. А может, он просто пытался скрыть самое важное, упрятать в мишуру мелких дел. Они с Чарлтон просматривали бумаги тех студентов, которые упорно преодолевали курс за курсом, несмотря на нездоровье. Двадцать три диабетика, пятнадцать эпилептиков, четырнадцать студентов с параличом ног, а также страдающие лейкемией, слепые, немые и даже один с редким заболеванием мозга, о котором Луис знал только понаслышке.

Самые тягостные минуты ожидания наступили для Луиса сразу после того, как уехал Стив. Вошла Чарлтон и протянула доктору розовый листок с запиской: КОВЕР ИЗ БАНГОРА ДОСТАВЯТ ЗАВТРА В 9 УТРА.

— Какой еще ковер? — не понял сразу Луис.

— Ну, наш придется сменить, — виновато потупилась Чарлтон. — Нельзя ведь с пятном оставлять.

Конечно, нельзя. Луис зашел в кладовку с лекарствами, взял таблетку стимулирующего средства, известного ему еще со студенческой скамьи. Некогда эти таблетки присоветовал друг, увлекавшийся еще и популярной музыкой. Луис чаще отказывался от сильнодействующих средств. Друг продолжал баловаться таблетками, вылетел из колледжа на втором курсе и угодил во Вьетнам военным врачом. Луис частенько представлял, как приятель, наглотавшись «колес», слушает песню своего любимого ансамбля «По джунглям».

Однако сейчас Луису нужно отвлечься. Нет сил, сидя за столом и занимаясь чем угодно, хотя бы разбирая личные дела студентов, постоянно видеть на доске объявлений приколотый розовый листок. Нужно отвлечься.

Таблетка подействовала быстро. Тут к нему подошла ночная сиделка, миссис Бейлингс, и сказала, что ему звонит жена.

Луис взглянул на часы: половина шестого. В половине пятого он собирался уехать домой.

— Спасибо, Ненси, — поблагодарил он сиделку, поднял трубку. — Привет, дорогая.

— Луис, как ты себя чувствуешь?

— Отлично! Лучше не бывает!

— Я слушала радио, в последних известиях обо всем рассказали… Лу, как все ужасно… — Она помолчала. — И твое выступление слышала. Ты очень толково отвечал на вопросы!

— Правда?

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Да, Рейчел, прекрасно.

— Приезжай скорее.

— Постараюсь, — ответил он. Его и впрямь тянуло домой.

15

Жена встретила его на пороге. К его изумлению, на ней были лишь полупрозрачные трусики и тонкий, как паутинка, бюстгальтер.

— До чего ж ты аппетитная! — не удержался он. — А где дети?

— Мисси Дандридж взяла их к себе до половины девятого. Значит, у нас больше двух часов. Так не будем терять времени. — И крепко прижалась к груди мужа. Какой чудный, едва уловимый аромат! Похоже, розовое масло. Луис обнял жену, руки скользнули с ее талии на бедра. Она же языком гладила его губы, нёбо, касаясь его языка.

Наконец, после долгого и сладкого поцелуя он спросил чуть охрипшим от волнения голосом:

— Ты сегодня вместо первого блюда или второго?

— Я — на десерт, — пробормотала она и принялась животом тереться о его живот и бедра. — Но обещаю, меню тебе понравится.

Луис хотел обнять ее покрепче, но Рейчел увернулась.

— Сначала — мыться.

Она наполнила ванну горячей водой, не спеша раздела мужа, усадила в воду. Потом взяла долгое время висевшую без дела поролоновую рукавичку, лаская, намылила мужнино тело, ополоснула. Луис мало-помалу приходил в себя после кошмара первого рабочего дня. Рейчел и сама намокла, трусики прилипли к телу, точно вторая кожа.

Луис хотел было выбраться из ванны, но Рейчел легонько толкнула его обратно.

— Ты что?

Но рукавичка крепко ухватила его за пенис и нежно-нежно стала водить взад-вперед.

— Рейчел… — Луис даже вспотел, причем совсем не от горячей воды.

— Тише, помолчи.

Долго, целую вечность она ласкала его, он чувствовал, что вот-вот кончит. Рукавичка замерла, потом сдавила напрягшуюся плоть, отпустила, сдавила еще раз… Луис кончил так мощно, что застучало в ушах.

— Господи! — проговорил он, когда немного успокоился. — Где ты этому научилась?

— В отряде девочек-скаутов, — не без гордости ответила она.

Пока он мылся, на кухне дожидался обед — бефстроганов. Еще в четыре часа дня Луис готов был поклясться, что до Ведьмина дня ему и кусок в горло не полезет. Однако с аппетитом съел две порции.

Рейчел снова повела его наверх.

— А теперь посмотрим, чем ты порадуешь меня…

Памятуя о тяжелом дне, Луис тем не менее счел, что не обманул ожиданий супруги.

Рейчел переоделась в старую голубую пижаму. Луис натянул шерстяную рубашку и необъятные плисовые шаровары — жена называла их обносками — и отправился за детьми.

Мисси Дандридж забросала его вопросами. Луис вкратце рассказал суть, назавтра в газете она, наверное, прочитает больше. Он чувствовал себя заправским сплетником. Но поскольку Мисси отказалась от платы, приходилось благодарить, утоляя ее любопытство. Право же, вечер, проведенный с женой, того стоил.

Гейдж уснул по дороге, хотя до дому меньше мили. Элли тоже зевала, и глаза у нее были осовелые. Дома Луис осторожно переодел сынишку, завернул в одеяло, уложил в постель. Потом почитал вслух для Элли. Она, как обычно, просила «Где живут зверушки», и сама — этакий звереныш-переросток. Луис уговорил ее на «Кошку в лукошке». Через пять минут девочка уже спала. Рейчел перенесла ее в кровать.

Когда Луис спустился в гостиную, жена сидела со стаканом молока, на коленях у нее лежала раскрытая книга — детективный роман Дороти Сейерс.

— Луис, ты хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно! И спасибо тебе, родная, за все.

— Всегда к вашим услугам! — деланно-рекламно улыбнулась Рейчел. — Ты сегодня к Джаду пойдешь?

— Нет, — он покачал головой. — Только не сегодня. Вымотался вконец.

— Я к этому не причастна?

— Не исключено.

— Тогда, доктор, пейте молоко и — марш спать!

Он думал поначалу, что не сможет заснуть (такое бывало во время учебы, когда выпадал трудный день и все его события беспрестанно крутились в памяти). Однако быстро и плавно — словно с горки в воду — он нырнул в забытье. Где-то он вычитал, что обычному человеку нужно семь минут, чтобы полностью отключиться от дневных забот. Семь минут, чтобы сознание уступило подсознанию, так в парке аттракционов, в «заколдованном доме» вмиг поворачивается потайная стена и открывается другая комната. Есть какое-то колдовство и в засыпании.

Издалека донеслись до него слова Рейчел: «…послезавтра».

Луис лишь промычал в ответ.

— Джоландер, говорю, ну, тот самый ветеринар, заберет Чера послезавтра.

— А-а-а, Чера…

ДОРОЖИ ЯЙЦАМИ, ПОКА ЦЕЛЫ, БЕДНЯГА ЧЕР.

И Луис погрузился в глубокий, без видений, сон.

16

Пробудился он ночью от громкого стука. Сел в кровати, прислушался: Элли, что ли, свалилась на пол или сынишкина постель вдруг развалилась? Из-за облака выплыла луна, залила комнату мертвенным светом. Луис увидел в дверях Виктора Паскоу. Это он, открывая, стукнул дверью.

Голова разбита, открытая рана зияет у левого уха. На лице полосами запеклась кровь — точно боевая раскраска индейца. Сломанная ключица торчала, белея в лунном свете. Паскоу улыбался.

— Пошли, доктор, — позвал он. — Путь неблизкий.

Луис оглянулся. Жена, свернувшись клубочком под желтым пледом, крепко спала. Он снова посмотрел на Паскоу: ведь ты же умер, а вроде живой. Но настоящего страха Луис не испытывал. И сразу же понял, почему.

ВЕДЬ ЭТО ЖЕ СОН, с облегчением подумал он, потому и испуг ненастоящий. ВЕДЬ МЕРТВЫЕ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ, ЭТО ФИЗИОЛОГИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО. ЭТОТ ПАРЕНЬ СЕЙЧАС В МОРГЕ, УЖЕ РАЗДЕЛАННЫЙ ПАТОЛОГОАНАТОМОМ И ЗАШИТЫЙ. И МОЗГ У НЕГО ВЫНУТ, А В ЧЕРЕП БУМАГА НАПИХАНА, ЧТОБ ВЛАГУ ВПИТЫВАТЬ, КУДА ПРОЩЕ, ЧЕМ ОБРАТНО МОЗГ ВСОВЫВАТЬ.

Дядюшка Карл, отец несчастной Рути, рассказал ему все, что делают в морге, и Рейчел немало порассказала — это с ее-то страхом перед смертью!

Так что здесь сейчас Паскоу никак не мог оказаться. Он — в холодильной камере, и на ноге — бирка с номером. И УЖ, КОНЕЧНО, КРАСНЫХ ШОРТ НА НЕМ НЕТ.

Но что-то заставило его подняться. Паскоу смотрел на него, не мигая. Луис отбросил простыню, опустил ноги на пол, коврик щекотал — его еще к свадьбе подарила бабушка Рейчел. Какой-то уж очень достоверный сон. Паскоу повернулся и вышел, Луис последовал за ним. Что-то безудержно влекло его, только не хотелось — пусть и во сне — прикасаться к ходячему покойнику.

И тем не менее он пошел за ним. Пошел! В лунном свете шорты Паскоу отливали атласом. Миновав гостиную, столовую, кухню, Луис пошел за Паскоу к двери, ожидая, что тот, отодвинув засов, откроет ее и выйдет в гараж, где стояли обе машины. Но Паскоу и не думал открывать дверь. Он просто прошел сквозь… Луис проводил его изумленным взглядом. ВОТ ОНО ЧТО! ВОТ КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ! НЕВЕРОЯТНО! КАЖДОМУ ПО СИЛАМ!

Попробовал — и, к удивлению, наткнулся на неподатливую деревянную панель. Да, видно, и во сне он оставался человеком трезвомыслящим. Луис отодвинул засов, вошел в гараж. Паскоу там не было. Может, привидение просто исчезло? Во сне такое нередко случается. Как меняется во сне и окружение: то стоишь нагишом в бассейне, изнывая от сильной эрекции, договариваясь, скажем, с Роджером о том, чтобы поменяться на время женами; то в мгновение ока оказываешься на Гавайях, карабкаешься по склону вулкана. Может, он потерял Паскоу, и сейчас начнется вторая серия.

Луис вышел из гаража и увидел своего поводыря — тот стоял на освещенной луной лужайке, там, где начиналась тропа.

Мерзким туманом наполз страх, окутал все тело, проник внутрь. Нет, дальше не пойду, хватит, решил Луис.

Паскоу обернулся через плечо, в лунном свете глаза его блеснули серебром. И Луис почувствовал, как в животе ворохнулся ужас. Нет, не устоять. Отвратительны торчащая ключица, запекшаяся кровь. Но перед этими глазами не устоять. Наверное, это сон про гипноз, о подавлении воли… о том, что нельзя ничего изменить, например, вернуть Паскоу к жизни. Можно учиться двадцать лет и все ж оказаться бессильным помочь, если, скажем, принесут парня с дыркой в голове. С таким же успехом можно обратиться к водопроводчику, синоптику или сказочному герою.

Мысли эти промелькнули, осталось лишь упрямое стремление вперед, на тропу. Он покорно пошел за красными, с отливом, шортами. Под луной они казались кровавыми.

Нет, плохой сон ему снится, ужасный сон. Все как в жизни. Щекотал ли холодный ковер, не пускала ли стена в гараже (хотя в каждом уважающем себя сне принято ходить сквозь стены). Сейчас он ощутил холодную росу на ступнях, дуновение ветерка — ведь Луис вышел в одних трусах. Вступив в лес, он почувствовал колкую хвою под ногами… К чему такой махровый реализм во сне!

НЕ БЕДА. Я ДОМА. В ПОСТЕЛИ. ЭТО СОН, ПУСТЬ СТРАШНЫЙ, ПУСТЬ ЯРКИЙ. УТРОМ Я ТОЛЬКО ПОСМЕЮСЬ НАД НИМ, ВСЯ ЕГО НЕСУРАЗИЦА ВЫЯВИТСЯ.

Он поморщился, оцарапавшись о ветвь. Вперед. Виден лишь силуэт Паскоу. Ужас, напитавший Луиса, вдруг сгустился, затвердел, точно гипс под рукой ваятеля, и Луис на мгновение прозрел. Я ИДУ ЗА МЕРТВЕЦОМ. ОН ВЕДЕТ МЕНЯ НА КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ. И НИКАКОЙ ЭТО НЕ СОН. ВСЕ НА САМОМ ДЕЛЕ! ГОСПОДИ, ПОМОГИ!

Они перевалили первый лесистый холм. Тропа виляла меж деревьями и уводила в кусты. Начинались топкие места.

А сапог-то нет. Луис месил жидкую грязь, оступался, хватался за кусты, с неохотой отпуская спасательные ветви, под ногами чавкало, из-под пальцев ног выстреливали фонтанчики грязи.

Тщетно пытался Луис уверить себя, что это сон.

Вот и поляна. Луна выглянула из-за темных, косматых облаков, затопив кладбище мертвенным светом. Явно выступали столбики, колья с табличками, щербатые плиты сланца, жестяные квадраты — наверное, их вырезал кто-то из старших. Они отбрасывали черные, четкие тени.

Паскоу остановился подле таблички КОТ ДЫМОК. ОН БЫЛ ОЧЕНЬ ПАСЛУШНЫЙ, повернулся к Луису. Ужас, невыразимый ужас наполнил душу Луиса, казалось, еще немного, и он лопнет, разорвется на куски от невыносимого и безжалостного давления изнутри. Паскоу улыбался. Окровавленные губы, мертвый оскал. Луна выбелила загорелое лицо парня — оно казалось посмертной маской. А мертвому телу недоставало савана.

Паскоу поднял руку и указал. Луис взглянул и обмер. Сцепил пальцы в кулак, прижал ко рту. Глаза выпучились, он застонал от страха, по щекам непроизвольно покатились холодные слезы — видно, ужас и отчаяние достигли предела.

Куча валежника, от которой Джад Крандал с тревогой отогнал Элли, превратилась в огромную груду костей. Они шевелились! Луис слышал, как клацают мертвые челюсти, хрустят и пощелкивают, постукивают одна о другую берцовые, тазобедренные, плечевые кости. Он увидел оскаленные черепа людей и зверей. Шевелились мертвые белые костяшки пальцев…

И вся огромная куча будто медленно ползла навстречу.

Паскоу стал приближаться. Все отчетливее видно его суровое, окровавленное лицо. Луис чувствовал, что сознание вот-вот покинет его. Неотступно крутилась мысль: ЗАКРИЧИ И ПРОСНЕШЬСЯ! НЕ БЕДА, ЕСЛИ РАЗБУДИШЬ ЖЕНУ, ДЕТЕЙ, СОСЕДЕЙ, ВСЮ ОКРУГУ. КРИЧИ И ПРОСНЕШЬСЯ! КРИЧИ И ПРОСНЕШЬСЯ…

Но он потерял голос. Изо рта вырывался лишь легкий парок с присвистом, будто у малыша, который учится свистеть.

Паскоу подошел и заговорил:

— Этот ход запретный, — и взглянул на Луиса, павшего на колени. Нет, не сочувствие, как поначалу подумалось ему, читалось во взгляде мертвеца. А лишь безграничное пугающее терпение. — Не переступай этот барьер, доктор, как бы тебе ни было нужно. Его нельзя трогать. Запомни: здесь сокрыты силы куда более могущественные, чем ты способен представить. Силы эти здесь испокон веков. И они ждут своего часа. Запомни!

Луис вновь попытался закричать. Не вышло.

— Я пришел как друг, — продолжал Паскоу.

Впрочем, не ослышался ли Луис? Впрямь ли парень сказал «как друг»? Ведь говорил он будто на чужом языке, и Луис понимал его чудом, столь нередким во снах. И слово «друг» могло оказаться лишь домыслом измученного воображения, а Паскоу сказал нечто похожее, но другое.

— Доктор, близок твой конец и конец тех, кого ты любишь. — Паскоу стоял совсем рядом, Луис чуял запах смерти, исходивший от него.

Паскоу протянул к нему руку…

А кости клацают, скрипят, стучат, — от этого можно сойти с ума.

Луис отшатнулся от протянутой руки, падая, схватился за какой-то кол, повалил наземь.

Паскоу нагнулся, лицо его, казалось, заполонило все небо.

— Запомни, доктор!

Луис открыл рот, пытаясь закричать, но перед глазами все закрутилось… Даже теряя сознание, он слышал хруст и клацанье в груде шевелящихся костей на залитом лунным светом ночном кладбище.

17

Нормальный человек засыпает за семь минут, а просыпается, если верить учебнику физиологии, за пятнадцать-двадцать. Сон — как озеро, куда легче нырнуть, чем вынырнуть. Просыпается человек постепенно, переходя от глубокого сна к легкому или, как его еще называют, «быстрому». Спящий в состоянии слышать, даже отвечать на вопросы, не сознавая этого. А проснувшись, забывает, а если и помнит кое-что, так приписывает сновидению.

…Стук и клацанье преследовали Луиса, становясь все громче, к ним добавилось лязганье, будто били железным по железу. Удар! Кто-то вскрикнул. Опять лязгнуло… Что-то покатилось? Да, конечно, с готовностью подхватил эту мысль выныривающий из сна мозг. Пусть катятся к черту все эти кости!

До него донесся голос дочки:

— Держи, Гейдж! Лови скорее!

За этим — довольное гуканье малыша. Луис открыл глаза и увидел потолок спальни.

Он лежал не шевелясь, упиваясь тем, что видел и слышал вокруг, — благословенной явью. Все кончилось, он дома!

Значит, приснилось! Пусть страшное и правдоподобное — но приснилось. И теперь захоронено далеко в подсознании.

Опять что-то лязгнуло. Так это же наверху дети катают машинки Гейджа.

— Лови, Гейдж!

— Лови! — выкрикнул малыш легкое слово. — Лови, лови, лови!

Вот затопали маленькие босые ножки. Послышался смех.

Луис повернул голову — неубранная кровать Рейчел пустовала. Солнце уже высоко. Взглянул на часы — почти восемь! Рейчел не разбудила его вовремя. Может, нарочно?

Раньше он бы рассердился, но сегодня… Глубоко с наслаждением вздохнул. До чего ж хорошо лежать дома в постели, глядеть на солнечный квадрат на полу, каждой клеточкой своего существа смакуя явь. В лучах солнца кружились пылинки.

Рейчел крикнула снизу:

— Элли, бегом завтракать, сейчас автобус придет!

— Иду! — И быстро-быстро затопали ножонки по полу. — Держи машинку, Гейдж! Мне в школу пора!

Гейдж возмущенно заорал. Всех слов не разобрать (да Гейджу их и не выговорить), очевидно одно: Элли должна остаться и поиграть с ним еще. А ее образование отложится на денек.

Снова заговорила Рейчел:

— Эл, будешь спускаться, загляни к папе, растолкай соню.

Элли вбежала в спальню. Красное платьице, волосы собраны в хвостик.

— А я и не сплю, доченька. Беги-ка скорее вниз, а то опоздаешь.

— Хорошо, папа. — Чмокнула в щетинистую щеку и унеслась.

Сон отпустил, уходил из памяти. И слава Богу!

— Гейдж! — позвал Луис. — Поди-ка, поцелуй папу!

Но Гейдж и ухом не повел. Он нетвердо шагал следом за сестрой и кричал что было мочи:

— Лови! Лови! Лови!

Вот он промелькнул мимо двери в спальню, маленький крепыш в одних лишь ползунках.

Зато внизу откликнулась Рейчел:

— Проснулся, Луис?

— Проснулся! — И сел в кровати.

— Я же сказала, что он уже не спит! — на ходу бросила Элли. — Я ушла! До свидания!

Хлопнула входная дверь, и Гейдж снова возмущенно завопил.

— Тебе одно яйцо или два? — крикнула Рейчел.

Луис откинул простыню с одеялом, опустил ноги на кусачий коврик, хотел было крикнуть, что яиц не надо, хватит овсянки, но слова застряли в горле.

Ноги у него были в грязи, к ступням прилипла хвоя.

Сердце заметалось в груди, точно сошедший с ума заводной чертик, вдруг забывший, как ему выскакивать из коробки. Вытаращив глаза, не чувствуя, что крепко прикусил язык, он, приподняв одеяло, взглянул на пол — там тоже полно хвои. А на простынях остались грязные пятна.

— Ну, так как, Луис? — снова крикнула снизу Рейчел.

Даже к коленям прилипли редкие еловые иголки. Резко повернувшись, он взглянул на правое плечо. Через весь бицепс тянулась свежая царапина. Точно, ведь он задел острую ветку… во сне.

НЕ УДЕРЖУСЬ — ЗАКРИЧУ!

И немудрено. В груди холодной пулей засел страх. Все поплыло перед глазами. Нет, явь — это не солнце за окном, не крики детей; явь — это хвоя, грязь, свежая царапина на плече.

ЗАКРИЧУ, СВИХНУСЬ СОВСЕМ, ТОГДА И БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО!

— Луис! — Рейчел уже поднималась по лестнице. — Ты что, опять заснул, что ли?

В эти две или три секунды ум его заработал четко, как и в те страшные минуты, когда в лазарет принесли умирающего Паскоу. Тогда Луис сумел взять себя в руки, победил отвращение и панику. Сейчас главное — чтобы жена не застала его в таком виде: грязные ноги, налипшая хвоя, испачканная простыня.

— Да не сплю я! — бодро отозвался он. Только сейчас почувствовал он привкус крови — так сильно прикусил язык. Мысль напряженно работала, но откуда-то изнутри поднялся вдруг вопрос, совсем не связанный с сиюминутной необходимостью: а может, он всю жизнь прожил в двух шагах от мира абсурдных, безумных видений? А может, они всегда и везде рядом? И не только у него, но у всех?

— Так, два яйца или одно? — Жена остановилась на середине лестницы. Слава Богу!

— Два. Сделай мне глазунью, — проговорил он, вряд ли понимая смысл своих слов.

— Вот умница. — И, удовлетворившись ответом, она вернулась на кухню.

Он с облегчением опустил веки, но сразу же во тьме увиделись отливающие серебром глаза Паскоу. Веки тут же взлетели вверх: надо действовать, хватит думать и гадать! Он сорвал с постели простыни. Осмотрел одеяло — кажется, чистое. Скатал простыни, вынес в коридор, швырнул в бельевую корзину.

Чуть не бегом бросился в ванную, включил душ, едва не обжегся, пустив лишь горячую воду. Но боли не почувствовал. Наскоро смыл с ног грязь.

И сразу почувствовал себя лучше, увереннее. Наверное, то же испытывают убийцы, уничтожив все улики, подумал он, вытираясь, и засмеялся. Так и стоял: тер себя полотенцем и смеялся в голос. И остановиться никак не мог.

— Эй там, наверху? Над чем смеемся? — крикнула Рейчел.

— Так, вспомнилось кое-что, — смеясь, ответил Луис, хотя внутри все сжималось от страха. А смех, казалось, сам по себе исходил из живота, напрягшегося, как камень, как каменная стена. Как здорово он придумал: сунул простыни в бельевую корзину! Раз в пять дней приходила Мисси Дандридж, прибрать, почистить пылесосом пол и… постирать! Рейчел так и не увидит этих простыней, а когда увидит, они будут уже чистехоньки… на кровати. А вдруг Мисси скажет Рейчел что-нибудь? Вряд ли. Скорее, со своим мужем поделится: дескать, эти Криды устраивают странные сексуальные игры, вроде грязью себя обмазывают и на еловых иголках лежат.

И при этой мысли Луис засмеялся взахлеб.

Он перестал смеяться, когда уже оделся. На душе полегчало. От чего — он и сам не знал. В спальне прибрал, не хватает только простыней на постели. Преступник избавился от яда. Наверное, больше подошло бы слово «улика», но его прихотливое воображение подсунуло «яд».

Свой приступ смеха он объяснил так: ОЧЕВИДНО, ЛЮДИ ВСЕГДА ТАК РЕАГИРУЮТ НА НЕОБЪЯСНИМЫЕ ЯВЛЕНИЯ. НА ВСЕ ТО, ЧТО НЕ РАСКЛАДЫВАЕТСЯ ПО ПОЛОЧКАМ ПРИЧИН И СЛЕДСТВИЙ, КОТОРЫЕ ПРАВЯТ ВСЕМ ЗАПАДНЫМ МИРОМ. Наверное, так люди встречают «летающие тарелки», бесшумно зависшие над их полем одним прекрасным утром, отбрасывающие тень, хоть и небольшую, но явную; так относятся к невиданному «дождю» из лягушек; так поступают, когда ночью из-под кровати вылезает рука и гладит по ноге. Либо разражаются смехом, либо воплем, но… поскольку мы не можем допустить саморазрушения, то мы удаляем воспоминания, как удаляют камень из почек.

Гейдж сидел за столом на своем высоком стульчике и уплетал детскую овсянку — «шоколадных мишек». Крошечные коричневые медвежата украшали и стол, и подстилку под стульчиком. Наверное, он и мыться пойдет с пригоршней «мишек».

Рейчел вышла с кухни, принесла яичницу и чашку кофе.

— Так над чем ты хохотал? Как полоумный! Я уж испугалась.

Что ей рассказать? — ломал голову Луис. На память пришел анекдот, слышанный неделю назад на придорожном базарчике, что-то про еврея-портного, купившего говорящего попугая. Но оказалось, что тот говорит только одну фразу: «Ариэль Шарон — онанист».

Рейчел рассмеялась, а за компанию — и Гейдж.

ПРЕКРАСНО. НАШ ГЕРОЙ ВСЕ ПРЕДУСМОТРЕЛ, УНИЧТОЖИЛ УЛИКИ: ПРОСТЫНИ И ИДИОТСКИЙ СМЕХ В ВАННОЙ. И ТЕПЕРЬ НАШ ГЕРОЙ ПОЛИСТАЕТ УТРЕННЮЮ ГАЗЕТУ, НЕБРЕЖНО ПРОСМОТРИТ — И ВОТ УТРО ОКАЖЕТСЯ СОВСЕМ-СОВСЕМ ОБЫЧНЫМ.

И Луис раскрыл газету.

ТАК И ТОЛЬКО ТАК НУЖНО ПОСТУПАТЬ: УДАЛЯТЬ ИЗ ПАМЯТИ ВСЕ НЕПРИЯТНОЕ, КАК ПОЧЕЧНЫЙ КАМЕНЬ!.. РАЗВЕ ЧТО ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ, СИДЯ С ДРУЗЬЯМИ У КОСТРА, СЛУШАЯ, КАК ЗАВЫВАЕТ ВЕТЕР, ПОДДЕРЖИТ ЛЕГКУЮ БЕСЕДУ О НЕОБЪЯСНИМОМ И ТАИНСТВЕННОМ…

Он доел яичницу. Поцеловал Рейчел и Гейджа. Выходя, бросил взгляд на белый квадратный ящик с принадлежностями для стирки — он стоял как раз под бельевой корзиной на втором этаже. Все в порядке. Да, сколько ж ударов снес он только за одно утро! Но денек сегодня на славу, лето и не собирается уходить, и все образуется. Выводя из гаража машину, он невольно оглянулся на тропу, но и она не внушала опасений. Все в порядке. Дурные воспоминания — вон!

И все действительно шло как по маслу, но вдруг, когда позади осталось миль десять, его начала бить крупная дрожь, пришлось даже съехать с шоссе. Он поставил машину на полупустой стоянке подле китайского ресторана недалеко от медицинского центра… Туда привезут тело Паскоу. В медицинский центр, а не в ресторан, разумеется. Виктору Паскоу больше не полакомиться изысками китайской кухни.

Как же его трясет, все тело ходуном ходит, с собой не совладать. Он чувствовал беспомощность, и ужас охватывал его, нет, не ужас перед сверхъестественным (сейчас день, ярко светит солнце, чего бояться?), он боялся сойти с ума. Будто кто-то вворачивал в голову бесконечно длинную проволочную спираль.

— Хватит! — прошептал он. — Хватит! Ну, пожалуйста!

Он нашарил кнопку радио: пела Джоан Баэс, пела о пепле и алмазе. Чистый ровный голос успокаивал. Луис собрался с силами — можно двигаться дальше.

Приехав на работу, он поздоровался с Чарлтон и забежал в туалет: надо взглянуть на себя в зеркало, небось страшно на люди показаться. Да нет, вроде ничего. Чуть ввалились глаза, но даже Рейчел не заметила. Он ополоснул лицо холодной водой, насухо вытер, причесался и пошел к себе в кабинет.

Там, просматривая личные дела студентов, сидели за чашкой кофе Стив Мастертон и доктор-индиец Шурендра Харду.

— Доброе утро, Лу.

— Доброе.

— Да уж добрее, чем вчерашнее, — вставил Харду.

— Что верно, то верно. Вы вчера такое пропустили!

— Да у Шурендры своих хлопот полон рот, — усмехнулся Мастертон. — Расскажи, Шурендра.

Харду протер очки, улыбнулся.

— В час ночи приводят ко мне двое парней свою подружку, — начал он. — Пьяная в стельку, но довольная, как-никак с родным университетом после лета встретилась, сами понимаете. И так сильно бедро поранила, что швы нужно накладывать. Я ей об этом сказал. «Валяй, — говорит, — накладывай». Ну, я и давай над ней колдовать. — Харду показал, как склонялся он над потерпевшей, как вновь поднимался — ни дать ни взять молящийся мусульманин. — Зашиваю я это, значит, потихоньку, и тут она мне как блеванет на макушку!

Мастертон расхохотался. Не удержался и Луис, Харду лишь спокойно улыбнулся, будто подобное случалось с ним тысячи раз в тысячах жизней.

— Шурендра, вы на дежурство давно заступили? — отсмеявшись, спросил Луис.

— В полночь, — ответил Харду. — Сейчас ухожу. Задержался чуток, чтобы с вами поздороваться.

— Ну, так здравствуйте. — И Луис пожал маленькую коричневую руку. — И до свидания. Отправляйтесь домой, отсыпайтесь.

— Мы почти все личные дела просмотрели, — похвастал Мастертон. — Славь Христа, Шурендра.

— Не могу, — улыбнулся тот. — Я не христианин.

— Тогда спой «Харе, Кришна».

— Да воссиять вам обоим! — сказал на прощание Харду и скользнул за дверь.

Луис и Стив переглянулись и вновь рассмеялись. Хотя что-то показалось Луису в этом смехе нехорошее, даже ненормальное.

— Одно дело кончили, другое в дверь стучит. Сегодня мы радушно встречали торговцев наркотой.

Луис кивнул. Первых можно ждать уже часов в десять. Как грустно шутил Мастертон: «Ожидай в среду хоть Потоп, во вторник в университете — праздник. В честь Великой Травки, которую здесь покуривают испокон веков».

— Могу дать совет, Хозяин, — бросил Стив. — Не знаю уж, как эта публика работает в Чикаго, но здесь они ничем не брезгуют, повсюду лезут, и в охотничий сезон в ноябре в заповедник для бедного люда дешевые поездки организуют, и в Бангоре в городке «Семейные аттракционы» у них бесплатный кегельбан. Мне один все пытался всучить здоровенную надувную бабу. Мне! Хотя я для него не ахти какая находка. Не мытьем, так катаньем свое возьмут. Не продадут зелье, так хоть заинтересуют, приохотят.

— А от бабы ты напрасно отказался.

— Не по мне. Рыжих не люблю.

— Что ж, дай Бог, чтоб сбылись слова Шурендры: пусть сегодняшнее утро будет добрее вчерашнего.

18

В десять часов утра, так и не дождавшись личного дела Виктора Паскоу, Луис сам позвонил в университетскую канцелярию. Некая миссис Степлтон пообещала сию же минуту доставить ему копию дела. Не успел Луис повесить трубку, как и впрямь объявился человек из канцелярии. Только никаких бумаг он не принес, а всего-навсего поинтересовался, не хочет ли Луис со скидкой купить абонемент на матчи местной бейсбольной команды.

— Нет, не хочу, — решительно отказался тот.

— Да я особо и не рассчитывал, — уныло вздохнул парень и вышел.

В полдень Луис заглянул в «Берлогу», взял бутерброд с тунцом и банку кока-колы. Перекусил он уже в своем кабинете, просматривая бумаги Паскоу. Он пытался найти какую-либо связь парня с самим собой или хотя бы с северным Ладлоу, где находилось Кошачье кладбище… Конечно, надежда слабая, но должно же существовать трезвое, разумное объяснение случившемуся. Может, парень вырос в Ладлоу, может, похоронил на том кладбище собаку или кошку.

Ничего он, разумеется, не нашел. Паскоу был родом из Нью-Джерси, приехал в университет учиться на инженера-электрика. И никак, нигде их пути не пересекались. И общее меж ними одно — оба смертны.

Луис допил кока-колу, вслушиваясь, как сухо щелкают, лопаются пузырьки воздуха в горле, выбросил банку и объедки. Второй завтрак оказался весьма легким, но ел он в охотку. Значит, со здоровьем все в порядке. Больше его не бросало в дрожь, а утреннее ужасное пробуждение вспоминалось сейчас как глупая, неудачная шутка, почти как сон — тоже скоро забудется.

Он побарабанил пальцами по блокноту, пожал плечами и снова взялся за телефонную трубку. На этот раз позвонил в морг.

Луис представился дежурному по моргу и спросил:

— У вас находится наш студент, некто Виктор Паскоу.

— Уже нет, — ответили на другом конце провода. — Был да весь вышел.

У Луиса перехватило дыхание. Он лишь выдавил:

— То есть как вышел??!

— Ночью тело отправили родителям. Приехал представитель похоронного бюро и забрал труп. Рейсом «Дельта» номер… — послышался шелест бумаг, — сто девять. А вы что, решили, что он вышел на дискотеке потанцевать?

— Нет, конечно, нет, — бросил Луис, — просто…

Просто — что? Какое ему дело, когда и куда отправили тело? Разве нормальный человек станет названивать? Все, забыть, будто и не было никогда. А иначе навлечешь на себя бессмысленные хлопоты.

— Просто все как-то быстро очень, — не слишком убедительно закончил он.

— Вчера днем произведено вскрытие, — снова зашуршали бумаги, — около половины четвертого. Доктором Ринсуиком. К тому времени отец покойного уже обо всем договорился. Думается, часа в два ночи ваш Паскоу был уже дома.

— Да? Ну, тогда…

— Если, конечно, какой-нибудь чокнутый в аэропорту его на другой рейс по ошибке не погрузил, — весело продолжал дежурный. — Такое, знаете ли, бывает. Правда, «Дельта» — компания надежная. Помню, раз поехал один тип порыбачить да умер, а городок-то крошечный, даже названия нет, одни цифры координат. Так вот, этот осел захотел пивка попить, да колечком от банки и подавился — он его, видать, совсем отодрал. Так приятели его два дня из этакой глуши вызволяли, не всякая компания потом возьмется такого покойничка доставлять. Все ж таки сунули его в грузовой отсек самолета, чтобы домой, в Миннесоту, отправить — он в городе Большие Водопады жил. Но нашелся-таки болван, перепутал самолеты, и полетел покойничек сначала в Майами, потом в Де Мойн, потом — в Фарго, это в Северной Дакоте местечко. Наконец, у кого-то мозги сработали, но пока суд да дело, еще три дня прошло. Им бы заморозку вколоть, да куда там! В общем, привезли бедолагу, а он почернел весь и провонял, как стухший окорок. Так, по крайней мере, рассказывали. Шестеро носильщиков отравились. — И на другом конце провода от души рассмеялись.

— Ну, что ж, спасибо, — пробормотал Луис, закрыв глаза.

— А хотите, я вам домашний телефон доктора Ринсуика дам. Только по утрам его нет, он в гольф играет.

— Благодарю, не стоит. — И Луис повесил трубку.

ВСЕ. С ЭТИМ ПОКОНЧЕНО, решил Луис. КОГДА МНЕ ПРИСНИЛСЯ СОН, ТЕЛО ПАСКОУ УЖЕ БЫЛО ДАЛЕКО, НАВЕРНОЕ, ЕГО ГОТОВИЛИ К ПОХОРОНАМ. ВСЕ! ТОЧКА! КОНЕЦ!

По дороге домой ему в голову вдруг пришло простое и естественное объяснение, откуда взялись грязь и хвоя на постели. Словно гора свалилась с плеч.

Просто-напросто он, как лунатик, ходил во сне! Причина — сильное потрясение: в первый же рабочий день у него на глазах скончался от ран студент.

И сразу расставлены все точки над «i». Потому-то сон и кажется таким правдоподобным, что происходил наяву: кусачий коврик, холодная роса, ветка, оцарапавшая плечо; Паскоу сумел пройти сквозь стену, а он, Луис, — нет.

Ему представилось: вот Рейчел, проснувшись среди ночи, спускается вниз и видит, как муж тычется в дверь, пытаясь пройти. Луис даже ухмыльнулся. Да уж, всполошилась бы моя половина как пить дать!

Теперь легче (и приятнее) проследить всю логическую цепочку до конца, выявить мотивы и причины. На Кошачье кладбище он забрел, потому что оно связано с другим недавним переживанием, точнее, с одним эпизодом. Ведь именно из-за кладбища повздорил он с женой. А еще потому, все более и более вдохновляясь, думал он, что именно на Кошачьем кладбище Элли впервые столкнулась со смертью — и это тоже отложилось в его мозгу. И, конечно, мысль о смерти Паскоу не покидала его весь тот день, даже когда он ложился спать.

ГОСПОДИ, ЕЩЕ ПОВЕЗЛО, ЧТО ДО ДОМУ ДОБРАЛСЯ, ДАЖЕ НЕ ПОМНЮ КАК. ВИДНО, ВНУТРЕННИЙ «АВТОПИЛОТ» СРАБОТАЛ.

Что и говорить, повезло. А случись ему проснуться поутру рядом с могилой Дымка? Ничего не понять, жутко, еще и промок бы от росы. А уж как бы Рейчел перепугалась!

Но сейчас все позади.

ВСЕ, КОНЕЦ, с невероятным облегчением подумал он. ХОРОШО, А КАК ЖЕ БЫТЬ С ПОСМЕРТНЫМИ СЛОВАМИ ПАСКОУ? — шевельнулся беспокойный вопрос, но Луис тут же его отмел.

В тот вечер Рейчел занялась глажкой, дети, усевшись в одно кресло, зачарованно следили за проделками кукольного лягушонка и его друзей на телеэкране. Луис, как бы невзначай, бросил, что хочет пройтись подышать свежим воздухом.

— Долго не гуляй, тебе Гейджа спать укладывать, — не отрываясь от гладильной доски, напомнила Рейчел. — При тебе он быстрее засыпает.

— Еще бы!

— Ты куда, пап? — спросила Элли, засмотревшись на Кермита, которому мисс Пигги готовилась отвесить очередную оплеуху.

— Выйду на минутку проветриться.

— Ага.

Луис вышел.

Через четверть часа он был уже на Кошачьем кладбище. С любопытством огляделся — все казалось удивительно знакомым. Ну, конечно же, он прошлой ночью приходил сюда: вот и опрокинутая дощечка у могилки кота Дымка. Он схватился за нее, когда Паскоу наклонился над ним низко-низко… А дальше Луис не помнил. Он поправил табличку и подошел к огромной куче валежника.

Что-то не нравится она ему. Живы еще жуткие, леденящие кровь воспоминания о груде шевелящихся костей. Он заставил себя дотронуться до одной ветки. Державшаяся каким-то чудом, она тут же упала наземь, далеко от кучи. Луис едва успел отскочить, не то ветка ударила бы по ноге.

Он прошел вдоль завала, сначала влево, потом вправо. С обеих сторон к валежнику подступали густые, непролазные кусты. Ни силой не одолеть, ни хитростью. Луис распознал в кустарнике ядоносный сумах (всю жизнь попадались ему хвастуны, твердившие, что им это растение нипочем, но Луис знал наверное, что этот яд смертелен). Дальше начинались заросли каких-то умопомрачительных колючек.

Луис вновь вернулся к середине завала. Сунул руки в задние карманы джинсов, критически осмотрел.

— НЕ ПОЛЕЗЕШЬ ВЕДЬ НАПРЯМИК, ВЕРНО?

— ЕЩЕ ЧЕГО! ГЛУПЕЕ НЕ ПРИДУМАТЬ!

— ТО-ТО! А ТО, ЛУ, ХЛОПОТ НЕ ОБЕРЕШЬСЯ. САМ В ЛАЗАРЕТ УГОДИШЬ — НОГУ ТУТ В ДВА СЧЕТА СЛОМАТЬ МОЖНО.

— ЗАПРОСТО! ДА И ТЕМНЕЕТ УЖЕ…

Так, посовещавшись со своим внутренним голосом и вроде бы согласившись с ним, Луис… стал карабкаться на кучу валежника.

Добравшись до середины, почувствовал, как хрустят-скрипят ветви под ногами, как ходит ходуном вся куча. ПУСТЬ КАТЯТСЯ К ЧЕРТУ ВСЕ ЭТИ КОСТИ!

Чувствуя, что теряет равновесие, Луис поспешно спустился. Рубашка выбилась из-под брюк, но все сошло благополучно. Он отряхнул с рук приставшие кусочки коры и зашагал обратно. Скоро тропа приведет его домой, к детям (они, конечно, потребуют сказку на сон грядущий), к Черу (бедняге остался один день на любовные похождения), к чашке вкусного чая, которая ждет их с женой после того, как дети улягутся спать.

Прежде чем уйти, Луис еще раз оглядел поляну. Его поразила недобрая тишина леса. Откуда-то стал наползать туман, взвихриваясь вокруг самодельных «памятников». Могилки, расходящиеся от середины все более широкими кругами… Сами того не ведая, несколько поколений детишек из Ладлоу повторили загадочные древние построения. ТАК ЧТО, КОШМАРАМ КОНЕЦ?

Ему не удалось толком рассмотреть, что за валежным барьером, страх согнал его на землю. Но, ей-богу, ему показалось, что за грудой деревьев и палых ветвей тропинка продолжалась!

— КАКОЕ ТЕБЕ ДЕЛО, ЛУИС! ЗАБУДЬ! ХВАТИТ!

— НУ, ЧТО Ж, ТОГДА СТАВИМ ТОЧКУ.

И Луис повернул домой.

Рейчел уже легла, а он еще с час просматривал стопку медицинских журналов, уже читанных-перечитанных, боясь признаться себе, что одна мысль о сне приводит в замешательство. Раньше он никогда не страдал лунатизмом, и, как знать, вдруг подобное хождение во сне повторится. Убедиться можно только на опыте.

Он услышал, как Рейчел поднялась с постели, тихонько окликнула:

— Милый, ты скоро?

— Иду-иду. — Он выключил настольную лампу и вышел из кабинета.

Засыпал он много дольше положенных семи минут. Рядом глубоко и мерно дышала жена, Луис прислушался, и вчерашнее видение Паскоу показалось ему вовсе не сном. Он закрыл глаза: сейчас со стуком распахнется дверь, и на пороге вырастет Гость и Гвоздь Нашей Программы Виктор Паскоу! Красные шорты, бледное, несмотря на загар, лицо, торчащий обломок ключицы.

Луис постепенно окунался в сон. Хорошо бы наяву оказаться на Кошачьем кладбище, спокойно, не робея, пройтись по окружьям могильных аллей, залитых лунным светом, хладнокровно проделать обратный путь по тропе, виляющей по лесу… Но стоило так подумать, как сон словно рукой сняло.

Уже за полночь Луис наконец поддался Морфею и уснул, словно провалился во мрак — и никаких сновидений. А утром точно в семь тридцать проснулся — в окно стучал скучный осенний дождь. Луис недоверчиво откинул простыню: вроде все чисто. Конечно, ноги далеко не безупречны — в шишках, мозолях — но, по крайней мере, не в грязи и налипшей хвое.

Принимая душ, он, неожиданно для себя, принялся насвистывать.

19

Мисси Дандридж взяла Гейджа к себе, пока Рейчел отвозила кота к ветеринару. В тот вечер Элли не могла уснуть, все жаловалась, что не хватает Чера и то и дело просила пить. Наконец Луис перестал давать воду, дескать, иначе описается ночью. Элли неожиданно бурно выразила возмущение и несогласие. Рейчел и Луис лишь недоуменно переглянулись.

— Лу, она боится за кота. Ей нужна разрядка.

— Уж больно рьяно она разряжается. Ну да ничего. Надолго ее не хватит.

И оказался прав. Сердитый, взахлеб, рев понемногу стих, сменился всхлипами и тяжкими вздохами. Потом наступила тишина. Луис поднялся на второй этаж проведать дочь и увидел, что она заснула прямо на полу, прижав к груди кошачью подстилку, до которой Чер вряд ли бы снизошел.

Луис осторожно разжал девочке руки, положил на место кошачью постель, пригладил прядки волос, упавшие на влажный еще лоб, поцеловал. Потом, видно, придумав что-то, прошел в рабочую комнату Рейчел и большими печатными буквами вывел на листе бумаги: ЗАВТРА Я ВЕРНУСЬ! НЕ СКУЧАЙ! ЧЕР. Приколол записку к кошачьей лежанке, заглянул в спальню в поисках жены. Рейчел уже ждала его. Несколько времени они провели в ласках, так и уснули, обнявшись.

Чер вернулся домой в пятницу — в конце первой рабочей недели Луиса. Элли не отходила от него. Почти на все карманные деньги накупила ему кошачьих яств, Гейджа и близко к коту не подпускала, даже шлепнула один раз. Брат только расплакался: одно дело, когда в воспитательных целях отшлепает мама или папа, другое — когда поднимает руку его божество, родная, ненаглядная сестра.

Луису же больно было смотреть на кота. Конечно, он все так же любим, хотя перемены в нем разительные. Куда девался его задор, куда девалась нахальная походка? Теперь Чер ходил медленно и осторожно, словно оправляясь после тяжелой болезни. Он позволил Элли покормить себя с рук. Выходить из дома его больше не тянуло, даже во двор, к гаражу. Кот переменился. Может, это и к лучшему.

Рейчел с Элли, похоже, ничего не заметили.

20

Промелькнуло бабье лето. Деревья ненадолго вспыхнули бронзой и потускнели. В середине октября зарядили холодные дожди и листва облетела. Элли всякий раз возвращалась из школы с новой страшной маской или игрушкой, которые мастерили в школе к Ведьмину дню. Младшего брата она развлекала пересказом «Всадника без головы». Малыш что-то лопотал, Рейчел смеялась. Всем было хорошо в ту осеннюю пору.

Работа у Луиса шла как по маслу, он уже привычно и с удовольствием исполнял все обязанности: принимал занемогших; посещал заседания межуниверситетского совета; писал обязательные заметки в университетскую газету; напоминал, что лечение венерических болезней анонимно; предупреждал, что близится эпидемия гриппа — вирус группы А — и какие меры следует принять; обсуждал вопрос медицинского страхования. В середине октября ездил на конференцию в Новую Англию, выступил с докладом о частных случаях студенческого травматизма. Упомянул он и Виктора Паскоу под вымышленным именем. Доклад имел успех. Луис начал предварительно составлять смету лазаретных расходов на будущий год.

В привычку вошел и вечерний досуг: поужинать, повозиться с детишками, посидеть с Джадом Крандалом на веранде, потягивая пиво. Иногда и Рейчел присоединялась к нему (когда Мисси соглашалась посидеть часок с детьми), изредка — Норма. Но чаще мужчины коротали вечер вдвоем. С Джадом легко, просто и приятно. Он рассказывал об истории Ладлоу, заглядывая в прошлое, будто сам пережил те времена. Ни разу разговор не скатывался к пустой болтовне. И Луису не бывало скучно со стариком, а вот Рейчел, как он подметил, частенько украдкой позевывала.

К девяти вечера он пересекал шоссе и возвращался домой, где ждали (почти такие же привычные) ласки жены. Так часто и с таким удовольствием они предавались любви разве что в медовый месяц. Рейчел уверяла, что все дело в чистой воде из артезианского колодца. Луис склонялся к тому, что причиной всему — чистый воздух.

Трагическая смерть Виктора Паскоу в первый же день учебного года стала забываться как студентами так и самим Луисом. Помнили о ней (и, конечно, горевали) только его близкие. С отцом покойного Луис разговаривал по телефону: тот сдерживал слезы, голос, слава Богу, был не особенно выразителен. Он хотел убедиться, все ли сделал Луис, чтобы спасти его сына. Луис заверил его, что персонал сделал все возможное. Он не стал говорить, как сначала все оцепенели от ужаса, увидев кровавое расползающееся пятно на ковре и то, что Виктор уже был почти мертв. Не стал он говорить, что сам он никогда этой смерти не забудет. А те, для кого Паскоу — лишь жертва несчастного случая, конечно, забыли о нем.

Помнил Луис и сон, и лунатическую прогулку. Но сейчас все виделось так, словно произошло с кем-то другим или мелькнуло на телеэкране. Точно так же вспоминалась ему встреча с проституткой шесть лет назад в Чикаго. Что-то маловажное, побочное, ушедшее, оставившее лишь эхо.

А о том, что Паскоу сказал или хотел сказать, он и вовсе не вспоминал.

На Ведьмину ночь ударил мороз. Забавы начались с дома Крандалов. Элли довольно ухала и охала, скача на метле по кухне. И Норма отдала ей должное:

— Джад, я такой симпатяги-ведьмы в жизни не видела!

Джад кивнул, раскурил сигарету.

— А где Гейдж? Я думал, он тоже ряженым будет.

И верно, сначала хотели взять с собой и Гейджа. Особенно Рейчел. Она с Мисси Дандридж придумала костюм жука, усами должны были служить изогнутые проволочные вешалки, обернутые черной бумагой. Но у малыша вдруг открылся бронхит, и, послушав его легкие, Луис запретил всякие вылазки. Тем более что на улице похолодало. Рейчел хотя и огорчилась, но поддержала мужа.

Элли пообещала поделиться с братом сладостями, но уж очень картинно она сочувствовала малышу. Наверное, рада в душе, подумал Луис, что избавилась от «конкурента» и все внимание достанется ей одной.

— Бедный Гейдж! — скорбно вздыхала она, будто брат лежал на смертном одре.

А «бедный Гейдж», и не подозревая о том, чего лишился, преспокойно сидел на диване и смотрел мультфильм. Рядом с ним дремал Чер. На соболезнование сестры Гейдж отозвался лишь одним восклицанием: «Элли-яга!», и снова вперился в телевизор.

— Бедный Гейдж! — повторила она и, поднатужившись, изобразила еще один печальный вздох. Луису вспомнились крокодиловы слезы, и он улыбнулся. Элли потянула его за руку: — Ну, пойдем, пап! Ну, пошли!

— У Гейджа с горлом неважно, — объяснил Луис Джаду.

— Вот досада! — покачала головой Норма. — Ну, ничего, зато на будущий год больше радости будет. Ну-ка, Элли, открывай свой мешок… держи!

Старуха взяла из блюда на столе яблоко и маленькую шоколадку, но не удержала. Узловатые пальцы совсем не гнулись, Луису рука показалась похожей на клешню. Он подобрал покатившееся по полу яблоко, Джад — шоколадку и бросил Элли в мешок.

— Дай-ка, милая, я тебе другое яблоко выберу, — предложила Норма. — То теперь с мякушкой, нехорошее.

— Очень даже хорошее, — возразил Луис и потянулся к дочкиному мешку, но она отступила на шаг и закрыла мешок.

— Не хочу с мякушкой! — И изумленно-негодующе воззрилась на отца. — Там, где мякушка, будет гнить!

— Элли, ты ведешь себя неприлично!

— Не ругайте ее! Она верно говорит, — заступилась за девочку Норма. — Только от детей правду и услышишь. Верно, детка, яблоко с мякушкой загнивает.

— Спасибо, миссис Крандал! — вежливо поблагодарила Элли и бросила на отца укоризненный взгляд.

— Кушай на здоровье, детка, — улыбнулась Норма…

Вслед за Джадом вышли на веранду. По тропинке к дому неслись два «привидения». Элли сразу распознала товарищей по школе и повела их на кухню, за добычей. Джад и Луис остались одни.

— У Нормы, судя по всему, обострился артрит, — заметил Луис.

Джад кивнул, затушил сигарету о донышко пепельницы.

— По осени и зиме всегда мучается. Но сейчас, видно, совсем худо дело.

— А что говорит ее врач?

— Да ничего не говорит. Норма давно ему не показывалась.

— Что так? Почему?

Джад взглянул на Луиса. В ярком свете фар большой машины, поджидавшей «привидения» у дороги, во взгляде его сквозила беззащитность и беспомощность.

— Ладно. Все откладывал, думал, потом как-нибудь выберу удобный момент, попрошу. Но у друзей, похоже, всякий момент — удобный. Не могли б вы ее осмотреть, а?

Из кухни донеслись завывания, потом, как сова, заухала Элли — она всю неделю репетировала. Для Ведьмина дня самые подходящие звуки.

— Норму еще что-нибудь беспокоит? Может, она боится чего-то? — спросил Луис.

— У нее появилась боль в груди, — тихо сказал Джад. — К доктору Уайбриджу она больше не хочет ехать. И я за нее тревожусь.

— А сама-то она как?

— Думаю, боится, оттого и к доктору не едет, — помолчав, ответил Джад. — В прошлом месяце ее давнишняя подруга умерла от рака. Они сверстницы. И Норма боится.

— О чем речь?! Конечно, с радостью помогу, осмотрю.

— Спасибо, Луис, — расчувствовался старик. — Как-нибудь вечерком вдвоем на нее нажмем и… — Джад не договорил, склонил голову набок, испытующе взглянул в глаза Луису. И незаметно — Луис не уследил сразу, а потом, как ни вспоминал, не смог, только голова закружилась, взгляд у старика переменился, в нем мелькнуло осознание: что-то в жизни безнадежно сломалось. Они смотрели друг другу в глаза доверительно и открыто. Но как быть и что делать, Луис не успел сообразить.

На кухне ухали, завывали на разные голоса «ведьмы» и «привидения». Вдруг их разноголосый хор стих, и тишину прорезал испуганный вскрик.

— А-а-а! Папа! — донесся до Луиса безмерно испуганный вопль Элли. — Папа! Миссис Крандал упала!

— О Господи! — простонал Луис.

Элли выскочила на веранду, как была в черном, «ведьмином» балахоне, с метлой в руке. Подведенное зеленым лицо вытянулось: ни дать ни взять — пигмей в последней стадии алкогольного опьянения. За ней с криками вылетели оба «привидения». Джад с необыкновенным для старика проворством и легкостью бросился на кухню. Нет, даже не бросился, а вихрем влетел. Окликнул жену.

Луис положил руки на плечи дочери.

— Элли, оставайся здесь. С веранды — ни шагу! Поняла?

— Пап, мне страшно, — прошептала девочка.

«Привидения» неслись по дорожке к машине и звали маму.

Луис тоже поспешил на кухню, не обращая внимания на хныкавшую Элли — она просила его остаться с ней.

Норма лежала на бугристом линолеумном полу, вокруг рассыпаны яблоки и шоколадки. Падая, она, очевидно, схватилась за блюдо и уронила его на пол. Как игрушечный пластиковый диск-бумеранг, блюдо приземлилось подле хозяйки. Джад наклонился, принялся растирать жене запястья, тревожно взглянул на Луиса.

— Помогите, Луис. Помогите Норме. Похоже, отходит она.

— Подвиньтесь. — Луис опустился на колени, раздавив пакетик с соком. Штанина намокла, по кухне разнесся яблочный аромат.

ОПЯТЬ ТЕНЬ ПАСКОУ, мелькнула мысль, но Луис ее тут же прогнал, быстро и решительно.

Нащупал пульс у Нормы — слабый, неровный, учащенный. Даже не пульс, а какие-то судорожные спазмы. Страшная аритмия, того и гляди, сердце остановится, КАК У ЭЛВИСА ПРЕСЛИ, подумал он.

Он расстегнул платье, под ним — шелковая кремовая нижняя рубашка. Повернув старушке голову вбок, принялся делать искусственное дыхание. ЛИШЬ БЫ РЕБРА НЕ СЛОМАТЬ. КОСТИ-ТО СТАРЫЕ, ХРУПКИЕ. СПОКОЙНО, БЕЗ ПАНИКИ. ВЫДЕРЖАЛИ БЫ ЛЕГКИЕ.

— Джад, послушайте: возьмите Элли, переведите ее через дорогу, только осторожно, под машину не угодите. Расскажите все Рейчел. Попросите, пусть достанет мой чемоданчик. Не тот, что в кабинете, а тот, что в ванной на полке. Скажите ей, чтоб позвонила в Бангор, вызвала «Скорую».

— Может, лучше в Бакспорт, все ближе.

— В Бангоре быстрее обернутся. Идите. Сами не звоните. Пусть Рейчел. И не забудьте про чемоданчик. Он понадобится. УЗНАЙ ОНА, ЧТО СТРЯСЛОСЬ, САМА НИ ЗА ЧТО НЕ ПРИНЕСЕТ.

Джад ушел. Хлопнула дверь из проволочной сетки. Луис остался наедине с Нормой Крандал и яблочным ароматом. Было слышно, как в гостиной тикают старые часы с недельным заводом.

Вдруг Норма всхрапнула. Дрогнули веки. Луиса прошиб холодный пот: СЕЙЧАС ОТКРОЕТ ГЛАЗА И ЗАГОВОРИТ О КОШАЧЬЕМ КЛАДБИЩЕ.

Но она взглянула на Луиса, кажется, признала его и вновь закрыла. Луису стало стыдно за себя, за то, что поддался глупому страху — на него это не похоже. И вместе с тем на душе полегчало, появилась надежда. Во взгляде старушки читалась лишь боль, а не предсмертная агония. Вряд ли это апоплексический удар, решил он с самого начала.

Луис устал, вспотел, дышал тяжело. Только на телевидении искусственное дыхание представляют легкой забавой. А глубокий массаж грудины отнимает столько сил, завтра руки и плечи будут болеть.

— Чем вам помочь? — услышал он за спиной.

Оглянулся: в дверях, прижав руку к груди, нерешительно застыла женщина в свободных брюках и коричневом свитере. Мать «призраков», что ли?

— Спасибо, ничего не нужно, — отказался было он, но тут же переменил решение: — Впрочем, намочите, пожалуйста, тряпицу, отожмите и положите ей на лоб.

Сам же взглянул на Норму. Та снова открыла глаза.

— Луис, я упала, — прошептала она, — наверное, сознание потеряла.

— Небольшой спазм сосудов. Ничего страшного. Сейчас не напрягайтесь и не разговаривайте.

Он снова проверил ее пульс. Частый, точно морзянка: сердце то билось ровно, то начинало трепыхаться, то мерцать, потом вновь ритм налаживался. Тук-тук-тук, шлеп-шлеп-шлеп, тук-тук, тук-тук, тук-тук. Не очень обнадеживающая картинка, но бывают случаи сердечной аритмии и похуже.

Женщина принесла влажную тряпицу, положила Норме на лоб и в нерешительности отошла. Вернулся Джад с чемоданчиком Луиса.

— Ну, как дела?

— Все образуется. — Луис смотрел на Джада, но говорил на самом деле для Нормы. — «Скорая» выехала?

— Ваша супруга им сейчас звонит, я уж дожидаться не стал, бегом — сюда.

— Только не в больницу! — прошептала Норма.

— Только в больницу! — твердо сказал Луис, — дней на пять. Там вас осмотрят, подлечат. А оттуда, Норма, своими ногами — домой. Будете упрямиться, заставлю съесть все эти яблоки с кожурой и сердцевиной.

Норма слабо улыбнулась и снова закрыла глаза.

Луис открыл чемоданчик, порывшись, достал пузырек, вытряхнул на ладонь крошечную таблетку— штук пять уместилось бы только на ногте. Закупорил пузырек, обратился к Норме, зажав таблетку меж пальцами.

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— Откройте рот. У меня для вас тоже гостинец. Держите пилюльку под языком, пока не рассосется. Немножко горчит, но потерпите. Хорошо?

Норма послушно открыла рот, запах тяжелый, затхлый. У Луиса защемило сердце: больно смотреть на старушку, распростертую на полу среди яблок и шоколадок. Ведь когда-то и ей было семнадцать, и соседские парни засматривались на ее высокую грудь. И все зубы у нее были свои, а не вставные, а сердце резво прыгало, точно норовистый жеребенок.

Поморщившись, она упрятала таблетку под язык — горькая. Все лекарства не сахар. Но, в отличие от Виктора Паскоу, она не безнадежна, она видит, слышит, говорит. Пожалуй, кризис наступит завтра, прикинул Луис. Вот она повела рукой. Джад положил ее к себе на ладонь.

Луис поднялся, взял с пола блюдо, принялся собирать праздничные гостинцы. Незнакомка представилась миссис Баддинжер, она жила неподалеку. Помогла Луису собрать яблоки и конфеты и попрощалась: при дороге ее ждала машина, а там — перепуганные сыновья.

— Спасибо, миссис Баддинжер.

— Не за что. Сегодня помолюсь о здравии Нормы. Слава Богу, что вы, доктор Крид, оказались рядом.

Луис лишь смущенно махнул рукой: мол, пустяки.

— Верно, верно, доктор, — поддержал соседку и Джад. И снова — спокойно и уверенно — взглянул Луису в глаза. Он уже взял себя в руки. Ни следа страха и растерянности. — Я ваш должник, Луис.

— Да бросьте. — И Луис помахал на прощание миссис Баддинжер. Та улыбнулась и помахала в ответ. Подняв яблоко, Луис откусил… и у него едва не свело челюсти, таким оно оказалось «сладким». Впрочем, все равно вкусно. РАЗВЕ Я НЕ ЗАСЛУЖИЛ ГОСТИНЦА? И с удовольствием доел. Только сейчас он почувствовал, что голоден как волк.

— Нет, нет, я ваш должник, — настаивал Джад, — если что у вас случится — первым делом ко мне.

— Договорились! — кивнул Луис. — К вам!

Через двадцать минут из Бангора приехала «Скорая». Луис со двора наблюдал, как санитары переносили Норму в машину, через дорогу в окне гостиной мелькнуло лицо Рейчел. Луис помахал ей, она — ему.

Луис с Джадом проводили взглядом машину, сейчас сирена не выла, зато вовсю светили фары.

— Мне, наверное, надо сейчас к ней, в больницу, — сказал Джад.

— Никто вас на ночь глядя к Норме не пустит. Сначала кардиограмму снимут, потом сердце уколами поддерживать будут. В первые сутки к ней никого не пустят.

— Как по-вашему, Луис, выдюжит она, а?

Тот лишь пожал плечами.

— Обнадеживать не стану. Все-таки сердце у нее прихватило. Но, по-моему, выкарабкается. Еще здоровее прежнего будет после лечения.

— Дай-то Бог. — И Джад закурил.

Луис улыбнулся, взглянул на часы. Поразительно: еще и восьми нет. А кажется, будто целая ночь пролетела.

— Я, Джад, пойду, пожалуй. Хочу дочурку еще по домам повозить. Сегодня для «ведьм» самое времечко гостинцы получать.

— О чем речь, Луис! И скажите ей, чтоб не стеснялась на людях.

— Непременно.

Луис вернулся домой. Элли еще не сняла своего «ведьминого» наряда, хотя Рейчел уговаривала ее переодеться в ночную рубашку — скоро спать. Но девочке так не хотелось расставаться с игрой, прерванной из-за сердечного приступа Нормы. Ведь вечер еще длинный.

— Надевай-ка пальтишко, — сказал Луис, и дочка закричала, захлопала в ладоши от радости.

— Уже очень поздно, Луис.

— А мы на машине. Ну, пойми, Рейчел, ведь она этого праздника месяц дожидалась.

— Ну, что с вами поделать… — сдалась мать, и Элли обрадовалась еще больше. — У Нормы ничего опасного?

— Кажется, обошлось. — Луис хоть и устал, но был доволен. — Сердце немного подкачало. Ей нужно поберечь себя, все-таки семьдесят пять, в таком возрасте надо понимать, что козочкой уже не попрыгать.

— Как удачно, что ты рядом оказался. Божий промысел.

— А мы с удачей накоротке, — улыбнулся Луис. Подошла Элли. — Ну, как, злодейка-чародейка, готова?

— Готова! Пойдем скорее! Ну, пойдем же!

Через час он привез дочку и полмешка гостинцев домой. Элли хоть и упрямилась, не хотела возвращаться, но, скорее, для вида — ее сморила усталость. Еще в машине она озадачила его внезапным вопросом:

— Пап, а миссис Крандал стало плохо из-за меня? Потому что я не хотела брать яблоко с мякушкой, да?

Луис удивленно и даже испуганно взглянул на дочь: откуда у нее такая странная мысль, прямо язычество какое-то. Вроде гадания на ромашке «любит-не-любит». Или бабы с пустыми ведрами навстречу, или черная кошка… Невольно вспомнилось Кошачье кладбище, могилки расходящимися кругами. Смешно, хотелось убедить самого себя. Но не получилось.

— Нет, милая, не потому. Когда ты прыгала и выла с «привидениями» на кухне…

— Это не привидения, это — близнецы Баддинжер.

— Ну, хорошо. Так вот, пока вы там резвились, мистер Крандал сказал мне, что у жены давно уже грудь побаливает. Скорее, наоборот, из-за тебя и твоих друзей нам удалось ее спасти. Во всяком случае, все могло бы обернуться хуже.

Теперь уже Элли испуганно посмотрела на отца.

— Да, дочка, ей был нужен врач. А я — врач. И оказался у Нормы дома только благодаря тебе, этому празднику.

Элли надолго задумалась, потом кивнула и уверенно сказала:

— Она, наверное, все равно умрет. У кого сердце болит, те умирают. Немножко поживут, а потом раз — и все!

— Откуда ж ты такой премудрости набралась?

Элли только пожала плечами, это ж его характерный жест, с радостным удивлением отметил Луис.

Дочь благосклонно разрешила ему нести ее мешок с гостинцами — это ли не высокое доверие! Луис задумался: при мысли о смерти Чера дочь едва ли не в истерику впадает, а мысль о смерти бабушки Нормы оставляет ее спокойной, эта смерть для нее нечто естественное, само собой разумеющееся. Как это она сказала? «Немножко поживут, а потом раз — и все!»

На кухне пусто, слышно, как Рейчел возится наверху. Он поставил дочкин мешок с добычей.

— Нет, совсем не обязательно умирают! У Нормы приступ был не сильный, и мне удалось сделать все необходимое. Думаю, сердце у нее не очень пострадало.

— Ну и что? — перебила его Элли и едва ли не весело продолжала: — Но она старая и все равно скоро умрет. И мистер Крандал тоже. Пап, можно мне перед сном яблоко?

— Нет. Иди чистить зубы. — И Луис проводил ее задумчивым взглядом.

И КТО ТОЛЬКО ПОЙМЕТ ДЕТИШЕК?

Уложив детей, Рейчел и Луис улеглись и сами.

— Лу, а Элли очень испугалась? Расстроилась? — тихонько спросила Рейчел.

Нет, подумал Луис. Наша дочь знает, что старики умирают один за другим, как и то, что кузнечика нельзя мучить… как и то, что, если оступишься на тринадцатом прыжке через скакалку, лучшая подруга непременно умрет… как и то, что могилки на Кошачьем кладбище выложены кругами, и каждый круг все меньше и меньше…

— Ни капельки! — ответил он. — Она держалась молодцом. Давай спать, Рейчел.

В ту ночь, когда Криды крепко спали у себя дома, а Джад Крандал бодрствовал у себя, ударил мороз. Поутру разгулявшийся ветер сорвал последние, уже некрасивые, бурые листья с деревьев.

Ветер и разбудил Луиса. Спросонья он приподнялся на локтях, прислушался. На лестнице послышались шаги, медленные, тяжелые… Неужели вернулся Паскоу?!! Прошло два месяца… Сейчас откроется дверь, и Луис увидит полусгнивший труп. Шорты поросли плесенью, кое-где обнажились кости, мозг превратился в слизь. Лишь в глазах останется жизнь, сатанинский блеск. Говорить Паскоу сейчас не будет — голосовые связки уже сгнили… А глаза… глаза будут манить, звать за собой.

— Нет! — выдохнул он. Шаги замерли.

Он поднялся, подошел к двери, распахнул… Все внутри сжалось от страха. Страхом полнился и взгляд, но губы сжаты твердо и решительно. Паскоу, наверное, стоит, воздев руки, точно дух давно покойного дирижера вот-вот скомандует невидимому оркестру, и грянет вступление к «Вальпургиевой ночи».

Ничего и в помине нет, сказал бы Джад. Лестничная площадка пуста… Ни звука, только воет ветер. Луис вернулся в спальню и быстро уснул.

21

Назавтра он позвонил в Медицинский Центр. Состояние Нормы все еще считалось «критическим». Луис знал, в первые сутки после сердечного приступа иного врачи и не говорят.

Зато доктор Уайбридж, лечивший Норму много лет, обнадежил:

— Я б это даже микроинфарктом не назвал. Не осталось и следа. Доктор Крид, Норма этим вам в первую очередь обязана.

Поддавшись настроению, дня через два Луис наведался в больницу с цветами. Норму уже перевели в общую палату — это хороший признак. С ней был Джад.

Старушка ахнула, обрадовавшись цветам, нажала кнопку звонка, вызвала сестру, попросила поставить букет в вазу. Послала Джада за водой, указала, какие цветы куда поставить. Вазу водрузили подле кровати на тумбочке.

— Ну, теперь моя старушка в одночасье поправится, — с прохладцей заметил Джад, в третий раз — по указанию Нормы — перебирая букет.

— Не ворчи, Джад.

— Не буду, женушка, не буду.

Наконец, отважившись, Норма взглянула на Луиса.

— Спасибо вам за все, — с неподдельной застенчивостью, и оттого еще более трогательно, произнесла она. — Джад говорит, я вам жизнью обязана.

Луис смутился.

— Джад преувеличивает.

— Да не так чтобы очень, — хмыкнул тот. С прищуром поглядел на Луиса. — Разве матушка не учила вас не отказываться от благодарности?

Нет, не учила, во всяком случае, Луис не помнит. Кажется, она говорила однажды, что ложная скромность, по сути, та же гордыня.

— Милая Норма, все, что в силах, всегда для вас рад сделать.

— Какой вы славный человек! — улыбнулась старушка. — Уведите моего старика, выпейте с ним пива. А то я спать хочу, а от него не отделаться.

Джад с готовностью поднялся.

— Надо ж! Пошли скорее, пока не передумала!

За неделю до Дня Благодарения выпал первый снег, потом — еще. Накануне праздника погода стояла ясная и холодная. Луис отвез семью в аэропорт — Рейчел с детьми отправлялась в Чикаго, навестить родителей.

— И все-таки нехорошо получается! — наверное, в двадцатый раз за последний месяц посетовала Рейчел. — В такой праздник ты будешь один по пустому дому слоняться! А день этот принято встречать в кругу семьи.

Луис пересадил Гейджа с руки на руку. Малыш в первой своей мальчиковой куртке казался едва ли не гигантом. Элли приникла к огромному окну и следила, как поднимается вертолет.

— Не бойся, грусть-тоску пивом заливать не стану. Норма с Джадом небось на индейку пригласят. Надо ж, опять, выходит, я виноват. Никогда не любил многолюдные праздничные посиделки. Придешь, бывало, на стадион футбол посмотреть загодя, часа в три, выпьешь чуток, потом — еще и еще. Глядишь, часам к семи уже тепленький. А отрубишься — так до утра. А назавтра голова трещит, будто в ней джаз играют. Думаешь, мне охота с тобой и детьми расставаться?

— Ну, о нас не беспокойся. Летим первым классом. По-королевски. А Гейдж проспит, наверное, до самого Чикаго.

— Дай-то Бог! — И они с Рейчел рассмеялись.

Объявили посадку, Элли нетерпеливо запрыгала подле матери.

— Мам — наш самолет! Пошли скорее! Пошли! А то улетит без нас!

— Не улетит, — успокоила ее Рейчел, зажав в руке три розовых посадочных талона. На ней было меховое манто (конечно, искусственного меха, но выглядело шикарно!) с претензией на ондатру. Да Бог с ней, с претензией, главное, Рейчел в этом манто — красавица.

Возможно, на лице отразилось все, о чем он думал. Рейчел неожиданно крепко обняла мужа, едва не раздавив Гейджа, оказавшегося посередине. Малыш удивился, но не испугался, не закапризничал.

— Луис Крид, я тебя люблю! — провозгласила Рейчел.

— Мам, ну, скорее же, пойдем, — канючила Элли.

— Идем, идем, — бросила мать. — Всего хорошего тебе, Луис.

— У меня-то все будет хорошо. — Он улыбнулся. — Передай привет своим старикам.

— Какой же ты… — И она наморщила нос. Ее не проведешь: она прекрасно понимала, почему Луис не едет с ними. — Какой же ты… чудак!

Они направились к стоянке самолета и скоро исчезли из вида… на неделю. А Луису уже в аэропорту стало одиноко и тоскливо. Он подошел к тому окну, где минуту назад стояла дочь, и засмотрелся на грузивших багаж рабочих.

Все проще простого. Родители Рейчел, мистер и миссис Гольдман, невзлюбили Луиса с первого взгляда. Беспутный малый. Что от такого ждать? Дальше — больше. Поступил в медицинский колледж и сел на шею жене. Добро б учился как следует. А то не сегодня-завтра вылетит с треском…

Такое отношение еще можно вынести, и Луис терпел, покуда не произошло событие, о котором Рейчел и по сей день не знает (и не узнает, во всяком случае, от него). Ирвин Гольдман согласился оплатить образование Луиса. При одном условии: шалопай должен оставить Рейчел в покое.

Такого нахальства Луис Крид снести не мог. Да и всякий нормальный мужчина, кому еще не стукнуло восемьдесят пять, не снес бы такого бесстыдного предложения — взятки, если называть вещи своими именами. В ту пору Луис был измучен и издерган: три часа в день просиживал в колледже, еще четыре — корпел над учебниками, вечером подрабатывал в пиццерии в престижном районе. В тот злополучный вечер мистер Гольдман неожиданно сменил холодную сдержанность на игривое панибратство. Старик зазвал Луиса к себе в кабинет, как думалось наивному студенту, чтобы угостить хорошей сигарой, но уж больно многозначительно переглянулся он с супругой. Позже, много позже, когда стали вырисовываться контуры беседы, Луиса охватило то же чувство, что и мустангов, почуявших пожар в прерии, — безотчетная и всепроникающая тревога. Наверное, сейчас старик Гольдман заявит, что ему известно: Луис спит с его дочерью.

Вместо этого, однако, мистер Гольдман сделал это невероятное предложение, даже достал чековую книжку из недр смокинга, как расческу — чтобы причесать лысину, подобно героям в фарсе Ноэля Кауарда. Тут уж Луис не выдержал, взорвался: нельзя держать дочь под семью замками, как музейный экспонат; нельзя уважать лишь свое мнение. И вообще, ее отец — тиран, тупой и подлый! Излив всю ярость, он испытал облегчение, хотя и не сразу признался себе в этом.

Верно определив черты папы Гольдмана, Луис не проявил хоть сколько-нибудь дипломатичности. Комедии в духе Ноэля Кауарда не получилось: вместо добродушного юмора в каждом слове — злая издевка. Гольдман приказал Луису убираться и пообещал пристрелить его как бешеного пса, сунься он еще раз. На что Луис посоветовал старику засунуть чековую книжку в задницу. Гольдман заметил, что даже последние подзаборные забулдыги не станут якшаться с Луисом. Луис, развивая свою мысль, предложил хозяину отправить туда же вслед за чековой книжкой и все кредитные карточки.

Такую беседу трудно назвать шагом будущих родственников к сближению.

В конце концов Рейчел с грехом пополам помирила их (и тот, и другой покаялись в сказанном, но мнения друг о друге не изменили ни на йоту). Не было истерики с выдиранием волос, не было сцены отречения от дочери. Хотя, несомненно, папа Гольдман вдоволь настрадался, ведь дочь выходила замуж за «чудовище вида ужасного». В день свадьбы лицо старика напоминало Луису посмертную маску на древнеегипетском саркофаге. В подарок молодожены получили столовый сервиз отличного фарфора на шесть персон и микроволновую печь. Деньгами — ни гроша.

Пока Луис учился-мучился, Рейчел подрабатывала в дорогом магазине дамского платья. С той поры и по сегодняшний день отношения Луиса с ее родителями оставались напряженными, особенно с отцом. И Рейчел не тешилась иллюзиями.

Конечно, он мог бы вместе с ней и детьми полететь в Чикаго. Правда, возвращаться ему пришлось бы на три дня раньше (к началу занятий в университете), но невелика беда. Зато три-четыре дня в обществе мумии-тестя и сфинкса-тещи сулили Луису беду куда большую. Правда, при детях и мумия, и сфинкс оживали, малыши пробуждали в них что-то человеческое. Да и сам бы Луис довершил «разрядку напряженности», намекни он, что давным-давно забыл тот вечер в кабинете папы Гольдмана. Даже если старик и заметит притворство — не беда. Но весь фокус в том, что Луис (честно признаваясь себе) не хотел «разрядки». Конечно, время — лучший лекарь, но все же остался у Луиса мерзкий привкус после того вечера — нет, отнюдь, не от выпитого бренди, — когда старик распахнул свой идиотский смокинг и извлек, как из теплого гнездышка, чековую книжку. Слава Богу, что так и не узнал мистер Гольдман о пяти ночах, проведенных его дочерью на узкой, продавленной кровати вместе с Чудовищем. Но это само по себе и дела не меняет: за долгие годы отношения зятя с тестем не наладились.

Конечно, Луис мог бы полететь в Чикаго, но удовольствовался тем, что отослал жену, детей и поздравительное письмо.

Самолет компании «Дельта» начал выруливать на взлетную полосу, и Луис неожиданно увидел в ближнем к носу иллюминаторе Элли — она махала, махала изо всех сил. Луис улыбнулся, помахал в ответ. Потом кто-то — может, Рейчел, а может, и сама Элли — поднял к иллюминатору Гейджа. Он тоже махал ручонкой, хотя вряд ли видел отца, скорее просто подражал сестре.

— Счастливого полета! — произнес Луис вслух, застегнул куртку и пошел к стоянке машин. Ветер выл, хватал за полы, норовил сорвать с головы охотничью шапку — пришлось придерживать ее рукой. Он отпер машину, но, прежде чем сесть, проводил взглядом самолет, под рев двигателей устремившийся в холодное голубое небо.

Луис помахал еще раз. Ему вдруг сделалось так одиноко, впору плакать.

И после вечерних посиделок за пивом с Джадом и Нормой настроение не поднялось. Норма даже выпила бокал вина по разрешению, даже, скорее, по настоянию доктора Уайбриджа. Отдавая дань наступившей зиме, они перебрались с веранды на кухню.

Джад растопил маленькую печку, подле нее так тепло и уютно, пиво приятно освежает. Джад неспешно рассказывает о том, как двести лет назад индейцы наголову разбили десант англичан. В ту пору племя микмаков наводило страх в округе, их и поныне побаивается кое-кто из землеторговцев.

Вечер, можно сказать, удался, да только Луис не забывал, что его ждет пустой дом. Еще на лужайке, шагая по хрусткой заиндевелой траве, он услышал, как звонит телефон. Бегом бросился он к дому, распахнул дверь, прокатился на скользких подошвах по линолеуму из прихожей прямо в кухню, схватил трубку.

— Слушаю!

— Луис, это ты? — услышал он далекий и такой милый голос жены. — Мы прилетели. Все в порядке.

— Молодцы! — Он присел подле телефона, продолжая говорить с женой. КАК МНЕ ВАС ВСЕХ НЕ ХВАТАЕТ, вертелось в голове.

22

В День Благодарения Джад с Нормой закатили настоящий пир. Луис возвращался от них сытым и сонным. Поднявшись в спальню, впервые ощутил прелесть тишины и покоя, скинул ботинки, лег. Сейчас начало четвертого, за окном — тусклый зимний день.

ВЗДРЕМНУ ЧУТОК, решил он и сразу заснул.

Разбудил его телефонный звонок. Луис не сразу нашарил трубку — уже собирались сумерки, — не сразу пришел в себя после сна. За стенами дома выл и стонал ветер. Потрескивал и пощелкивал электрический камин.

— Слушаю! — буркнул он. Наверное, снова звонит Рейчел из Чикаго поздравить его с праздником, даст поговорить с детишками… Как же его угораздило столько проспать, ведь он же собирался футбольный матч посмотреть по телевизору.

Но звонила не Рейчел, а Джад.

— Луис, боюсь, я к вам с недоброй вестью.

Луис соскочил с постели, пытаясь прогнать остатки сна.

— Что случилось, Джад?

— Да тут у нас на лужайке мертвый кот. Сдается мне, что это — вашей дочки.

— Чер? — У Луиса похолодело в животе. — Вы не ошиблись?

— Наверное не скажу, но, похоже, ваш.

— Вот незадача! Сейчас иду!

— Хорошо.

С минуту Луис недвижно сидел на кровати. Потом сходил в туалет, надел ботинки, спустился в прихожую.

МОЖЕТ, ЭТО И НЕ ЧЕР. ДЖАД СКАЗАЛ: НАВЕРНОЕ. ГОСПОДИ, ЗАЧЕМ КОТУ ПОНАДОБИЛОСЬ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ БЕЖАТЬ? ОН И В ДОМЕ-ТО ЛЕНИТСЯ НАВЕРХ ПОДНЯТЬСЯ, ЖДЕТ, ПОКА КТО НА РУКИ ВОЗЬМЕТ. ЗАЧЕМ ЖЕ ЕМУ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ?

Но в душе он уже уверился, что это Чер. Не дай Бог, позвонит сегодня Рейчел! Что он скажет ей и дочери?

И слова, как ни странно, пришли сами собой: «С любым живым существом всякое может случиться. Говорю это как врач. Постарайся сама объяснить Элли, что будет, если Чер попадет под машину…»

Да что это он, в самом деле? Не может, ничего не может случиться с их котом!

Вдруг вспомнилось: один из партнеров по покеру, Уикс Салливан, все допытывался, неужели врач, нормальный, здоровый женатый мужчина, может равнодушно осматривать каждый день голых женщин-пациенток. Луис пытался объяснить, что все иначе, чем Уиксу представляется. Он берет у женщины мазок или учит, как распознавать опухоль груди, но это не значит, что пациентка вдруг — раз! — сбросит с себя простыню и предстанет перед ним этакой Венерой в морской ракушке. Да, врач осматривает и грудь, и влагалище, и задницу. Остальное прикрыто простыней, да и сестра бдит, скорее как раз чтоб защитить честь врача. Но Уикс не верил. Сиська — она и есть сиська, говорил он. И либо тебя всегда от нее в жар бросает, либо вообще никогда. И Луис нашел лишь слабый аргумент: сиська сиське рознь, особенно когда вспоминаешь собственную жену.

Так же, как и семья семье рознь. И с Чером ничего не может случиться. Ведь он — часть СЕМЬИ, под ее защитой. Он так и не сумел растолковать Уиксу, что врач, так же, как и все, четко разделяет службу и быт. И сиська для врача (если он не дома, в постели с женой) — это лишь грудная железа. Можно спокойно и умно рассуждать перед учеными коллегами о детской лейкемии. У вас и в мыслях не укладывается, что Костлявая может позвонить и в ваш дом. Лейкемия? У моего ребенка? Вы шутите, доктор. Кошка моего ребенка? Погибла? Не может быть.

НИЧЕГО, НИЧЕГО! ВСЕ ПОСТИГАЕШЬ ШАГ ЗА ШАГОМ.

Нет, трудно смириться. Он вспомнил, какая истерика случилась с Элли, когда она представила, что когда-либо Чер умрет.

ЧЕРТОВ КОТ! И ЗАЧЕМ ТОЛЬКО МЫ ЕГО ЗАВЕЛИ?

Луис окликнул кота. Но мурлыкал лишь камин, пожирая доллар за долларом. Диван, на котором в последнее время Чер дневал и ночевал, был пуст. Не видно кота и на батареях отопления. Луис постучал его миской — на этот звук Чер отзывался и бежал стремглав… но только не сейчас. И больше никогда не прибежит, вдруг подумалось Луису.

Он накинул куртку, надел шапку. Направился было к двери, но вернулся. Нет, все-таки не обманывают его дурные предчувствия. Открыв шкафчик под раковиной на кухне, присел на корточки, пошарил меж пластиковых пакетов: белые — для домашних отходов, большие зеленые — для свалки. Луис выбрал зеленый. После кастрации Чер изрядно потолстел.

Сунув неприятный, скользкий и холодный пакет в карман куртки, Луис вышел из дома и двинулся к шоссе.

Половина шестого. Смеркалось. Только на горизонте за рекой догорала багровая полоса заката. Кругом будто все вымерло. Лишь ветер носился по шоссе, хлестал Луиса по щекам, выхватывал изо рта белый парок. Луис поежился, но не от холода. Ему стало тоскливо и одиноко. Тоска пробирала до костей: не выразить словами, не облечь в образ. Просто он живет в холодном, равнодушном мире и сам такой же — холодный и равнодушный.

Вон и Джад. Статуей стоит на побитой морозцем лужайке, лицо сокрыто меховой оторочкой капюшона — на Джаде была неуклюжая зеленая байковая куртка, какие носят туристы. Достойное дополнение к безжизненному ландшафту. Сумерки. Тишина, не слышно даже птиц.

Луис хотел было перейти дорогу, но Джад остановил его жестом и что-то крикнул. Слов не разобрать, ветер завывал все громче. Ураган, да и только, мелькнуло у Луиса. Не успел он отступить и на шаг, как мимо, взревев сиреной, пронесся бензовоз из Оринко — парусом захлопала по спине куртка — едва не задел! Черт, окажись Луис сейчас на середине дороги…

Он внимательно огляделся: нет, больше машин не видать, лишь удаляются огоньки бензовоза.

— Я испугался, думал, эта махина вас раздавит! Осторожней.

Даже вблизи Луис не мог разглядеть старика, странно, ему вдруг показалось, что это вовсе и не Джад.

— А где Норма? — спросил он, стараясь не глядеть на темнеющую у ног старика кучку.

— В церковь на праздничную службу пошла. К ужину вернется, не раньше. Поди, проголодалась… Да в церкви перекусит, надеюсь.

Ветер рванул капюшон с головы старика, и Луис убедился: верно, это Джад. Да и кому ж здесь еще быть?

— Бутерброд с куриным паштетом, — продолжал старик. — Сухомяткой пробавляется с полудня. А вернется часов в восемь.

Луис присел на корточки. ГОСПОДИ! ТОЛЬКО БЫ НЕ ЧЕР! — взмолился он, повернул рукой в перчатке мордочку, присмотрелся. ТОЛЬКО БЫ ДЖАД ОШИБСЯ! ПУСТЬ БУДЕТ ЧУЖОЙ КОТ!

Но, конечно же, перед ним лежал Чер. Не обезображен, не раздавлен в лепешку. Верно, попал под бензовоз (КСТАТИ, А ПОЧЕМУ ЭТО БЕНЗОВОЗ РАЗЪЕЗЖАЕТ ПО ПРАЗДНИКАМ? — мелькнула сторонняя мысль). Глаза приоткрыты, но уже остекленели. Изо рта тянется застывшая струйка крови, совсем немного, лишь чуть запятнан белый «воротничок» кота.

— Ваш, Луис?

— Наш, — вздохнул тот.

И понял вдруг, что любил этого кота, не так, конечно, пылко, как Элли, но по-своему любил. После кастрации Чер переменился, растолстел, стал меньше и медленнее двигаться, разве что по известному маршруту: от кровати Элли — к дивану, а оттуда — к миске с едой. Из дома он почти не выходил. Теперь же, в смерти, он напомнил Луису прежнего Чера. Хищный оскал, острые, точно иглы, зубы. Охотничий азарт еще не потух в омертвелых глазах. Словно после недолгой и унылой жизни скопца кот в смерти обрел былое естество.

— Да, это Чер, — подтвердил Луис. — Ума не приложу, как дочке все объяснить.

Вдруг его осенило: он похоронит Чера на Кошачьем кладбище, но таблички с именем не оставит. А Элли пока ничего не скажет, если она сегодня позвонит. А завтра между делом обронит, дескать, что-то Чера давно не видно. А послезавтра скажет: наверное, кот загулял. С ними такое случается. Элли, конечно, поплачет, потоскует, но не будет страшного сознания конца, смерти, чего так не выносит Рейчел. Мало-помалу все образуется, забудется…

ТРУС! — шепнула ему совесть.

ДА… КТО ЖЕ СПОРИТ? НО К ЧЕМУ ЛИШНЯЯ НЕРВОТРЕПКА?

— Элли, кажись, в этом коте души не чаяла? — спросил Джад.

— Да, — растерянно бросил Луис и вновь повернул кошачью голову. Чер уже одеревенел, а голова поворачивалась легко. Странно. Ага, значит, сломана шея. Что ж, можно почти наверное сказать, как все случилось: Чер переходил дорогу (зачем — одному Богу известно), и его, видно, сбила машина, легковая или грузовик; удар был так силен, что кота выбросило на лужайку Джада. Может, шею он свернул, ударившись о мерзлую землю. Впрочем, не столь важно. Ничего уже не поправишь. Чер мертв.

Он хотел было поделиться с Джадом своими наблюдениями, но старик отвернулся, заглядевшись на багровую полосу заката. Капюшон откинут, лицо задумчиво, сурово… даже неприветливо.

Луис достал зеленый пакет, развернул, придерживая другой рукой от ветра. Но с каждым порывом мешок хлопал, точно стрелял. Джад отвлекся от своих раздумий.

— Верно, крепко, ох, крепко она кота любит. — Жутковато слышать это «любит» о мертвом. И вообще все кругом жутковато: и сумеречные тени, и холод, и вой ветра.

Луису вспомнились сюжеты читаных страшных романов. Так и сейчас.

Взяв Чера за хвост, он раскрыл пакет пошире, сморщился, услышав, как тяжело упало на дно закостеневшее тело. Необыкновенно тяжелое, пакет сразу будто свинцом налился. Тяжелее, чем ведро с песком.

Джад помог завязать пакет, поддержал за край, Луис был рад: все, смерть — с глаз долой!

— Ну, и что вы с ним будете делать? — спросил Джад.

— До утра оставлю в гараже. А завтра схороню.

— На Кошачьем кладбище?

— Наверное.

— Дочке расскажете?

— Надо прикинуть, как ей объяснить.

Джад задумался на минуту-другую, потом, видно, решившись на что-то, сказал:

— Обождите меня здесь, Луис, — и уверенно, будто не сомневался, что Луис и впрямь захочет его дожидаться — на холоде, на ветру, — зашагал прочь. Легко и быстро, будто и нет за плечами восьмидесяти с лишком лет. А Луис даже ответить не смог, лишь покорно проводил старика взглядом. Сам не свой.

За Джадом захлопнулась дверь. Луис поднял голову навстречу ветру, трепавшему края зеленого пакета, его приходилось придерживать ногой. ПОКОРНО.

Не только покорно, но и довольно. Впервые в Мейне Луис вдруг почувствовал покой и довольство. Он почувствовал ДОМ. С далекого детства не испытывал он такого, как сейчас, здесь, в зимних сумерках, опечаленный и вместе с тем взволнованный: он цел и невредим, он живой, здесь его ДОМ.

ЧТО-ТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ! НЕПРЕМЕННО! ЧТО-ТО НЕОБЫЧНОЕ И СТРАШНОЕ!

Он задрал голову: на черном небе высыпали холодные звезды.

Странно, стоя там, он забыл о времени, о секундах и минутах, хотя скорее всего дожидался Джада не так уж долго. Вот на крыльце ударил луч фонарика, скакнул в сторону, спустился с крыльца. В другой руке Джад нес что-то, похожее на крест. Лишь вблизи Луис разобрал, что это кирка и лопата.

Старик протянул лопату Луису.

— Джад, что это вы задумали? Нельзя же прямо сейчас, ночью хоронить.

— Отчего ж нельзя? Можно и нужно. — В тени его лица не разглядеть.

— Но зачем же ночью? В такой холод?

— Пошли, — приказал Джад. — В два счета управимся.

Луис покачал головой, хотел наотрез отказаться, но нужных слов не нашел, слов убедительных и разумных. Все доводы казались пустячными перед завыванием ветра и мерцанием звезд на темном небе.

— Может, лучше завтра, тогда и…

— Ваша девочка любит кота?

— Да, но…

— А вы любите дочь? — продолжил мысль Джад.

— Ну разумеется, она же…

— Тогда пошли.

И Луис подчинился.

Раза два-три, пока шли к кладбищу, Луис пытался заговорить с Джадом, но тот не отвечал, и Луис не стал упорствовать. Удивительное и неуместное сейчас чувство довольства не проходило. Напротив, казалось, все вокруг укрепляло его: и усталость, налившая руки с пакетом и лопатой; и ветер, холодный и колючий, леденящий кожу, вьюном вьющийся меж голых деревьев — снега в лесу почти не было; и свет старикова фонарика успокаивал, вселял веру в хорошее. А еще Луиса неудержимо, точно магнитом, тянула близость тайны, страшной и мрачной.

Тьма расступилась. Поляна была чуть припорошена снегом.

— Передохнем малость, — сказал Джад, и Луис опустил пакет наземь, вытер пот со лба. ЧТО ЗНАЧИТ — ПЕРЕДОХНЕМ? Ведь они уже пришли. Вон и столбики с табличками, выхваченные лучом фонаря. Джад присел прямо на снег, уронил голову на руки.

— Джад, вам плохо?

— Нет-нет. Просто отдышаться надо, вот и все.

Луис сел рядом и раз пять глубоко вздохнул.

— Знаете, так хорошо, как сейчас, мне давно не было. Понимаю, такое дико слышать, когда хоронишь любимого дочкиного кота, но это правда, Джад. Мне сейчас необыкновенно хорошо.

Джад наконец отдышался.

— Понимаю, такое случается. Не подгадаешь, когда день хороший или плохой. Конечно, от места очень много зависит. Но особо этому не доверяйтесь. Вон наркоманы вколют себе дозу и счастливы. Но ведь они отравляют свои тела, отравляют души. Так и место может быть обманным. Не забывайте, Луис. Господи, наставь меня на правое дело! Сам ведь я могу и ошибиться. Иной раз в голове такой кавардак. Наверное, маразм начинается.

— Что-то не пойму, о чем вы толкуете.

— Это место не простое. Тут разные чары действуют… Не здесь именно, а подальше, куда мы путь держим.

— Неужели…

— Пошли, — оборвал его Джад и поднялся. Луч фонаря скользнул по груде валежника. Джад смело направился к ней. Луису тут же вспомнился свой лунатический кошмарный поход. Что там говорил Паскоу? НЕ ПЕРЕСТУПАЙ ЭТОТ БАРЬЕР, КАК БЫ ТЕБЕ НИ БЫЛО НУЖНО, ДОКТОР. ЕГО НЕЛЬЗЯ ТРОГАТЬ.

Но сегодня это предупреждение — наяву ли, во сне — казалось далеким-далеким, за много лет назад. Сейчас Луис силен и здоров, готов справиться с любыми невзгодами, готов к самым расчудесным чудесам. И все ж таки происходящее казалось ему сном.

Джад повернулся к нему, лица под капюшоном не видно, словно вообще нет, и Луису вдруг почудилось, что перед ним Паскоу. Скользни лучом фонаря по капюшону, и взору предстанет оскаленный череп. Ледяной волной накатил страх.

— Джад, может, не стоит туда лезть. Ноги, чего доброго, переломаем да и закоченеем — домой-то путь неблизкий.

— Держитесь за мной, — коротко сказал Джад. — И вниз не смотрите. Не останавливайтесь и не смотрите. Я знаю, как пройти. Только быстро, не мешкая!

Луису и впрямь стало казаться, что он еще не пробудился от дневной дремы. НАЯВУ Я Б И БЛИЗКО К ЭТОМУ ЗАВАЛУ НЕ ПОДОШЕЛ. ВСЕ РАВНО ЧТО ПЬЯНОМУ С ПАРАШЮТОМ ПРЫГАТЬ. НО, ПОХОЖЕ, ПРИДЕТСЯ ЛЕЗТЬ… ЗНАЧИТ, ЭТО СОН.

Джад взял чуть влево от середины завала. Пятачок света высветил кучу… костей?.. поваленных деревьев, сучьев и веток наверху. Джад подкрутил фонарь, пятачок света сделался уже и ярче. Даже не осмотревшись, старик стал карабкаться вверх. Нет, не карабкаться, а проворно лезть, будто по склону холма или на песчаную дюну. Легко, как по лестнице, забирался все выше. Видно, и впрямь знал, куда ступить.

Луис так же бойко полез следом, не задумываясь, куда ставить ногу, не выискивая сук покрепче. Странно: в душе жила уверенность, что ничего плохого с ним в этом месте не случится, разве что сам оплошает. Глупая уверенность. Вроде той, когда несешься на машине с заляпанными грязью окнами, но веришь, что все обойдется, лишь потому, что на шее — медальон с ликом святого Христофора, покровителя путников.

Однако уверенность помогла Луису. Ни одна веточка предательски не хрустнула под ногой, ни разу не ступил он в страшный прогал, с торчащими, как иглы, побелевшими от времени и дождей острыми сучьями, которые так и норовят проткнуть, распороть, оцарапать до крови. Ни разу мягкие туфли (не лучшим образом приспособленные для лазания по кучам валежника) не заскользили на бархатистых замшелых стволах. Он не споткнулся, не покачнулся под неистовыми порывами ветра, завывавшего в густом ельнике.

Луис заметил Джада — тот постоял на вершине и начал спускаться, точно проваливался: сначала по колено, потом по пояс… Луч фонаря выхватывал из тьмы ветви деревьев уже по другую сторону… барьера. Да, именно барьера. Преграда на пути. Так стоит ли притворяться, будто это обычная куча валежника.

Вот и Луис добрался до вершины, на миг задержался, уперев правую ногу в толстый сук, торчавший из кучи, левой нащупав не очень-то надежные, пружинящие ветви — может, сухие еловые лапы? Но вниз не посмотрел, лишь перекинул тяжелый пакет с Чером в левую руку, а лопату — в правую. Подставил лицо ветру, бесконечному и неистовому, ерошившему волосы. Вдохнул холод ясного и… бесконечного вечера.

Спокойно, даже небрежно начал спускаться. Раз толстая, с руку, ветвь вдруг с треском обломилась под ногами, но Луис и ухом не повел, лишь переставил ступню чуть ниже на сук потолще. Даже не покачнулся. Теперь он, похоже, понял, как офицеры во время первой мировой разгуливали под градом пуль по брустверам окопов и еще беспечно насвистывали. Безумие, но именно оно и упоительно.

Луис спускался, не сводя глаз с маячившего впереди фонарика. Вот Джад остановился, подождал. На земле Луиса охватила бесшабашная радость — точно бензину в костер плеснули.

— Перелезли-таки! — воскликнул он. Бросил лопату на землю, хлопнул Джада по плечу. Вспомнилось, как мальчишкой он залез на самую вершину яблони, тонкие ветви гнулись под ним. И сейчас, как и двадцать лет назад, он чувствовал себя молодым, все внутри пело. — Перебрались-таки!

— А вы что, сомневались? — спросил Джад.

Луис хотел было сказать что-нибудь вроде: А КАК ЖЕ? НАМ ЕЩЕ ПОВЕЗЛО, ЧТО ЖИВЫ ОСТАЛИСЬ! Но промолчал. Ведь никаких сомнений у него и не было. С того момента, как Джад подошел к завалу, ни страха, ни беспокойства — а как назад доберемся? — он не ведал.

— Не очень, — сказал он наконец.

— Пошли. Нам еще чуток, мили три осталось.

За «барьером» тропа продолжалась, местами очень широкая, и, хотя фонарик выхватывал лишь полоску посередине, Луис чувствовал, что деревья отступили, шагалось свободнее. Он даже приметил в вышине звезды — значит, кроны деревьев не смыкались над тропой. Раз что-то или кто-то прыгнул на свет фонаря впереди, сверкнули зеленые глаза — и ОНО исчезло.

Иногда тропа суживалась так, что кусты цепляли Луиса своими мертвыми пальцами за воротник куртки. Он все чаще менял руки с тяжелой поклажей, но плечи уже ныли. Наконец, поймав нужный ритм, зашагал без остановок, как робот. Или впрямь место это заколдованное, и он подпал под его чары? Вспомнилось, как еще школьником он с друзьями и подружками отправился за город. Сначала посидели у костра, потом все разбились на парочки. Забрели они к самой электростанции, там грунтовая дорога кончалась. Так вот, не успел он всласть нацеловаться с подружкой, как она запросилась домой или хотя бы подальше отсюда, потому что здесь вдруг ни с того ни с сего зубы (правда, почти все с пломбами!) заболели. Луис и сам был рад уйти оттуда. Казалось, сам воздух вокруг электростанции давит и тревожит. Нечто похожее и сейчас, только стократ сильнее, и вместо подавленности, наоборот, приподнятость. И еще…

Джад остановился. Дальше тропа сбегала под уклон. Луис, задумавшись, едва не столкнулся со стариком.

— Вот мы почти и на месте, — обернувшись, сказал тот. — Дальше идти трудно, почти как по валежнику. Но не робейте, тверже шаг. Идите за мной и под ноги не смотрите. Видите, спуск? Так вот, внизу начинается БОЖКИНА ТОПЬ, это индейское прозвище. А белые — туда в основном скупщики меха наезжали — назвали это место ГИБЛЫМ БОЛОТОМ. Правда, те, кому удавалось ноги унести, больше не наведывались.

— Там что: трясина, зыбучие пески?

— Вот-вот, пески эти самые. Они тут с допотопных времен, а изнутри бьют ключи, вот на поверхности-то все и пузырится да булькает вроде. Мы-то просто песками зовем, а как по-научному, не знаю. — И он пристально взглянул в глаза Луису. Тому почудился недобрый огонек в глазах старика. Но вот луч фонарика стрельнул в другую сторону, и огонек в глазах потух. Джад продолжал: — Тут много странного происходит… Даже воздух особый… электрический… даже не умею объяснить.

Луис вздрогнул.

— Что-нибудь не так?

— Нет-нет, все в порядке. — И Луису вновь припомнилась ночь у электростанции.

— Даже блуждающие огоньки можно увидеть, вроде тех, что морякам в океане мерещатся. Чудные такие, как сполохи. Но вы не бойтесь. Увидите что — отвернитесь. А то и прислышаться может, будто стонет кто. Это гагары, они в карьере обосновались, далеко к югу. А звуки ишь как разносятся. Странно.

— Какие гагары? — изумился Луис. — Зимой-то?

— Да, они самые, — кивнул Джад и прибавил что-то, но Луис не разобрал. Эх, увидеть бы сейчас его лицо. Тот недобрый взгляд.

— Джад, а куда вообще мы идем? Забрались к черту на рога.

— Придем — скажу. — И Джад отвернулся. — Выбирайте кочки, бугорки.

И они пошли, высматривая, где посуше. Собственно говоря, Луис шагал наугад и оступился лишь раз, попав ботинком в застывшую на морозе кашицу. Быстро вытащил ногу и поспешил за мелькнувшим впереди лучиком фонаря. Он выхватывал из мрака темные деревья, и Луису пришли на память книжки про пиратов, читанные в детстве. Злодеи, хоронящие золотые дублоны под покровом ночи… Разумеется, одному уготовано навеки остаться на сундуке с сокровищами — он получит всенепременную пулю в сердце. Ибо пираты (так, по крайней мере, утверждали сочинители мрачных романов) верили, что мертвец — самая надежная стража.

НО МЫ ИДЕМ ХОРОНИТЬ НЕ СУНДУК С ЗОЛОТОМ, А ДОЧКИНОГО КАСТРИРОВАННОГО КОТА. И едва подавил взметнувшийся, как пузырьки в шипучке, смех.

Никаких стонов он не слышал, никаких огоньков или сполохов не видел. Лишь, взглянув под ноги, заметил белый без единого просвета туман, окутавший чуть не до пояса. Точно сеял мелкий-мелкий и густой-густой снег.

Вокруг вроде бы посветлело и потеплело. Точно, потеплело. Впереди мерно шагал Джад, перекинув через плечо кирку (не иначе сокровища хоронить!).

Необъяснимое, чудовищно-неуместное волнение не отпускало. Вдруг Луису подумалось: а что, если сейчас домой названивает Рейчел, и телефон все тренькает и тренькает. А что…

Он снова едва не налетел на Джада. Старик остановился посреди тропы, скособочив голову, сурово подобрав губы.

— Джад, что слу…

— Тс-с-с!

Луис примолк, настороженно огляделся. Туман чуть поредел, но собственных ботинок все же не видно. Он услышал хруст ветвей, шорох кустов. ЧТО-ТО — и, видно, большое — двигалось по лесу.

Он хотел было спросить Джада, не лось ли это (хотя самому сначала подумалось: МЕДВЕДЬ), но промолчал, вспомнив слова Джада: ЗВУКИ ДАЛЕКО РАЗНОСЯТСЯ.

Невольно подражая старику, Луис тоже склонил голову набок, прислушался: сейчас вроде далеко, а сейчас совсем рядом, точно угрожая. По оцарапанным щекам заструился пот. Он снова переложил тяжелый пакет из руки в руку. Ладонь тоже вспотела, и пакет так и норовил выскользнуть. Вот треск сучьев совсем рядом, вот-вот ОНО покажется из леса, поднимется на задние лапы, застит небо огромным косматым туловом.

Да уж, конечно, не медведь.

А что именно? Мысли в голове путались.

Но вот шум и треск стали удаляться и мало-помалу смолкли.

Луис опять едва не спросил: ЧТО ЭТО? Даже открыл было рот. Но тут из тьмы раздался безобразный, истерический хохот, с надрывом, с захлебом, пронзительный и жуткий. У Луиса похолодел, превратился мигом в ледышку каждый мускул, каждый сустав налился невыразимой тяжестью. Попробуй он сейчас побежать, рухнет снопом в песчаную жижу.

А дикий хохот раскатывался все дальше, словно лавина камней неслась с гор. То поднимался до визга, то опускался до гортанного хрипа, то переходил во всхлип. И вот затих.

Где-то над головой слышалось журчанье, словно с неба на землю сбегал ручеек, неумолчно и заунывно гудел ветер. Больше — ни звука над Божкиной Топью.

Луиса забила дрожь, низ живота заныл, плоть его сжалась в тугой комок. Именно — сжалась. Казалось, все тело сжимается, хочет спрятаться, исчезнуть. Во рту пересохло, слюна будто иссякла. И при всем при этом сумасшедшее, радостное волнение не покидало его.

— Господи, что это? — хрипло прошептал он.

Джад обернулся. Луиса поразило, как враз постарело его лицо, сейчас можно и все сто двадцать лет дать. Огонек в глазах потух. Взгляд напрягся, в нем проявился ужас. Но голос оставался твердым, уверенным:

— Гагара стонет. Пошли. Самая малость осталась.

И они двинулись дальше. Зыбучие пески кончились, Луису показалось, что вышли на поляну, хотя воздух долее не светился, и видно лишь на метр окрест — одну старикову спину. Под ногами шуршала заиндевелая трава, как битое стекло. Вот, очевидно, снова вошли в лес: запах смолы, под ногами — хвоя.

Долго ли они идут и сколько километров прошли? Луис не мог сообразить. Вскоре Джад остановился, обернулся.

— Осторожно, ступеньки. В камне выбиты. Не помню сколько: то ли сорок две, то ли сорок четыре. — И начал подниматься, Луис — следом. Ступеньки оказались широкими. Иногда под ноги попадались камушки-голыши и осколки каменьев побольше. С каждым шагом Луису казалось, что он все дальше отрывается от земли. Двенадцать… тринадцать… четырнадцать. Ветер кусал больнее, студил лицо. Неужели мы поднялись выше деревьев? Задрав голову, он увидел россыпь звезд — холодные огоньки во тьме. И сам он показался себе ничтожно малым, бессмысленным атомом. Такого еще с ним не бывало. А ЕСТЬ ЛИ ТАМ РАЗУМ? — задался он извечным вопросом. Но вместо любопытства вдруг исполнился ужаса, будто спросил о чем-то мерзком, например: «Каково съесть пригоршню живых жуков?»

…Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь…

КТО СДЕЛАЛ ЭТИ СТУПЕНИ? ИНДЕЙЦЫ? ПЛЕМЯ МИКМАКОВ? УМЕЛИ ОНИ РЕЗАТЬ КАМЕНЬ? СПРОШУ У ДЖАДА. «Резать камень», «резать ухо». Что ж это все-таки за дикий хохот, резавший ухо, рвавший душу?

Луис оступился, невольно схватился за стену. Камень старый, выщербленный, выветренный. КАК СТАРАЯ, МОРЩИНИСТАЯ КОЖА.

— Не устали, Луис? — негромко окликнул Джад.

— Ничуть! — слукавил тот. Дышал он натужно, рука с тяжелым пакетом уже затекла.

…Сорок два… сорок три… сорок четыре…

— Сорок пять. Обсчитался на одну, — сказал Джад. — Лет двенадцать сюда не заглядывал. Да и вряд ли когда еще наведаюсь. Залезайте. Вот так. — Он взял Луиса за руку и помог взобраться на последнюю ступеньку.

Луис посмотрел вокруг. Света звезд доставало, чтобы разглядеть большой узкий и плоский камень, языком торчавший из земли, верхушки елей, почетным караулом застывших вокруг каменной лестницы. Она вела на ровную площадку, сотворенную природой (такие уместнее встретить в Аризоне или Нью-Мексико). Деревья на этой плоской, как блюдце, горе (холме? пирамиде?) не росли, и снег, естественно, растаял. Повернувшись к Джаду, Луис приметил пожухлую траву, прибитую к земле холодным, злым ветром. Нет, это не одиночная столовая гора, а холм, каких окрест несколько. Однако верхушка неправдоподобно ровная, обычно холмы в Новой Англии — этакие понурые горбуны.

А УМЕЛИ ИНДЕЙЦЫ РЕЗАТЬ КАМЕНЬ? — снова ворохнулась в голове полузабытая мысль.

Джад повел его к кучке старых елей метрах в тридцати. Ветер валил с ног, но воздух был приятен и свеж. Под елями (таких огромных и старых он в жизни не видел) чернели какие-то холмики. Пустынно и одиноко на этой вершине. Но пустота живая, напоенная какой-то силой.

Чернели под елями пирамидки, сложенные из камней.

— Индейцы срыли макушку горы и выровняли, а как — теперь уж и не помнит никто. Вроде этих майя с их пирамидами. Тоже свое прошлое позабыли.

— А зачем? Зачем им эта площадка?

— Здесь они своих хоронили. Я вас нарочно привел, чтоб дочкиного кота закопать. Индейцы ведь живность домашнюю прямо рядом с хозяевами погребали.

Луис невольно вспомнил: в Древнем Египте любимых кошек и собак фараонов по смерти хозяев убивали, дабы те могли сопровождать своих обожателей и в загробном царстве. Как-то у фараона умерла дочь, и по этому случаю извели десять тысяч домашних животных, одних павлинов две тысячи и шестьсот свиней, умащенных розовым маслом, столь любимым юной властительницей.

ЕГИПТЯНЕ ТОЖЕ СТРОИЛИ ПИРАМИДЫ, КАК И МАЙЯ. НО ИНДЕЙЦАМ-ТО ЗАЧЕМ? НИКТО НЕ ЗНАЕТ. ЕГИПТЯНЕ ВОЗДВИГАЛИ ГРАНДИОЗНЫЕ ПАМЯТНИКИ СМЕРТИ. «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ РАМЗЕС II. ОН БЫЛ ПАСЛУШНЫЙ».

Луис хмыкнул, даже хохотнул — непроизвольно и неуместно.

Джад взглянул на него без малейшего удивления.

— Принимайтесь за дело. А я пока покурю. Помогать нельзя, вы должны все сами. Всяк своего должен хоронить. Так повелось.

— Джад, к чему все это? Зачем вы меня сюда привели?

— Вы спасли Норме жизнь, — ответил старик, и хотя слова прозвучали искренне и Луис, без сомнения, поверил, вдруг у него мелькнула недобрая мысль: старик лукавит, может, даже без умысла, а по наущению, не забыть злобный огонек, мелькнувший в его глазах.

Но сейчас все это маловажно. Куда больше, чем мысли, докучает ветер, он накатывал волнами, трепал волосы.

Джад уселся на землю, прислонившись к дереву, сложил ладони лодочкой, чиркнул спичкой, закурил.

— Может, сперва отдохнете?

— Нет, нет, я не устал. — У Луиса нашлись бы и еще вопросы к старику, но так ли они важны? С одной стороны — да, с другой — нет, впрочем, хватит пока вопросов. Одно, пожалуй, выяснить необходимо.

— А удастся ли мне здесь ямку вырыть? Голый камень кругом. — И Луис показал на край площадки, рядом со ступенями.

— Верно, верно, — неспешно кивнул Джад. — Землицы здесь — с гулькин нос. Но раз трава растет, значит, и могилку удастся вырыть. И потом, здесь испокон веков хоронят. Попотеть, правда, придется.

Прав старик — попотеть пришлось. Очень скоро Луис убедился, что без кирки не обойтись. Так и работал: то киркой, разрыхляя твердый грунт, то лопатой. Руки быстро устали. Стало жарко. Ему очень хотелось как можно лучше справиться с делом. Начал тихонько напевать, как иной раз, накладывая швы пациенту. Нередко кирка попадала на камень, высекая искры, и по деревянной рукояти словно прокатывалась дрожь. На ладонях быстро появились мозоли. Внимания на них Луис не обращал, хотя, как всякий врач, очень ревностно относился к рукам. А вокруг все тянул и тянул заунывную песню ветер, все вилял и вилял меж деревьев.

Вдруг — резким диссонансом — позади камень стукнул о камень. Луис обернулся и увидел Джада — тот вытаскивал крупные камни и сваливал в кучу.

— Пирамидку поставите, — пояснил он, поймав взгляд Луиса.

— Ну-ну, — хмыкнул тот и вернулся к работе.

Он вырыл могилу с полметра в глубину и в ширину и с метр в длину — просторную, как «кадиллак». Дальше кирка то и дело высекала искры, натыкаясь на камень.

Джад придирчиво оглядел ямку.

— От такой могилы и я б не отказался, — усмехнулся он. — Впрочем, лишь бы вам понравилась.

— Может, хоть сейчас объясните, что к чему?

— Индейцы верили, что этот холм обладает чудодейственной силой. Как и весь лес окрест. И стали хоронить тут умерших, вдали от людей и суеты. Другие-то племена в этот лес и носа не совали — привидений боялись. А за ними и белые, пушниной промышлявшие, тоже стали лес стороной обходить. Наверное, увидели бегущие огоньки в песках, вот и решили, что привидения.

Джад улыбнулся, а Луису подумалось: А В МЫСЛЯХ У ТЕБЯ СОВСЕМ ДРУГОЕ.

— Потом уж и микмаки сюда дорогу забыли. Кто-то из них, по слухам, увидел здесь Вендиго, злого духа. Ну и решили, что земля эта проклята. Как горевали, как убивались! Я-то по рассказам знаю, еще мальцом слыхивал. Мне Стенли Бушар рассказывал, а он соврет — недорого возьмет, так что не поручусь, правда ли это.

Луис знал лишь, что Вендиго — злой дух северных народов. На всякий случай спросил:

— А вы тоже считаете, что земля эта проклята?

Джад снова улыбнулся, во всяком случае, обозначил улыбку, и тихо сказал:

— Я считаю, что место тут опасное. Но не для кошек, собак или хомяков. Чего остановились, Луис? Продолжайте.

Луис опустил тяжелый пакет в яму, присыпал землей. Он устал и замерз. Комочки земли глухо били в пакет и с зловещим шорохом скатывались со скользких боков. Луис по-прежнему не жалел, что пошел за стариком, но былая бесшабашная радость уже иссякла, хотелось, чтобы это ночное приключение побыстрее кончилось. Ведь еще домой возвращаться, а путь неблизкий.

Но вот, наконец, пакета не видать, не слышно и зловещего шороха. Бросил последнюю лопату земли в могилу (СКОЛЬКО НИ КИДАЙ, ВСЕ РАВНО МАЛО, вспомнились ему слова дядюшки, похоронных дел мастера. Будто тысячу лет назад говорил. ВСЕЙ ЗЕМЛИ НЕ ХВАТИТ МОГИЛУ ЗАКИДАТЬ). Повернулся к Джаду.

— Не забудьте пирамидку сложить.

— Ох, Джад, устал я что-то…

— Ваша дочка любила кота. — Джад говорил тихо, но твердо. — И ей бы, небось, хотелось, чтоб все честь по чести…

— Пожалуй, вы правы, — вздохнул Луис.

Еще минут десять громоздил он горку камней, Джад подавал по одному. И впрямь получилось что-то вроде пирамиды, Луису было даже приятно видеть плоды своих трудов. Не хуже других, прикинул он, хотя при свете звезд не разберешь. Хорошо хоть, что Элли никогда этого не увидит. Рейчел поседеет в одночасье, только услышь она о топях да зыбучих песках. Хватит и того, что он здесь побывал.

— Обвалились почти все пирамидки-то, — заметил Луис, отряхиваясь. Присмотревшись, он увидел там и сям небольшие кучки камней. Джад, однако, позволял Луису брать только камни, выбранные из вырытой им могилы.

— И то: лет-то этому кладбищу не счесть.

— Ну, теперь все?

— Вроде все. — И старик хлопнул Луиса по плечу. — Молодцом! Славно поработали. Иного и не ожидал. Теперь можно и по домам.

— Джад… — заговорил было Луис, но тот, подняв кирку, двинулся к каменным ступеням. Луис схватил лопату и чуть не бегом припустил вслед. Но скоро перешел на шаг, решил не сбивать дыхание. Обернулся, но под елями было черным-черно, не разглядеть каменной пирамидки — памятника дочкиному коту Уинстону Черчиллю.

СЛОВНО ПУСТИЛИ КИНОЛЕНТУ НАЗАД, все теперь в обратной последовательности: миновали лес, за ним — поле, вот-вот покажется дом. Луис потерял счет времени. Часы так и остались в спальне на подоконнике, он снял их, ложась подремать. Сейчас он чувствовал, что неимоверно устал, изнемог, выдохся. Так уставал он лишь однажды, лет семнадцать тому, когда на летних каникулах решил поработать мусорщиком.

Шли они обратно тем же путем, но Луису ничего не запомнилось, только то, пожалуй, как запнулся, перебираясь через завал, думая — ни к селу ни к городу! — о Питере Пэне. Джад подхватил Луиса сильной, твердой рукой, и минутой позже они уже шли мимо последнего пристанища ДЫМКА, ТРИКСИ, КРОЛЬЧИХИ МАРТЫ. А вот уже и тропинка, по которой он хаживал не только с Джадом, но и со всей семьей.

Несмотря на усталость, ему, кажется, вспомнился сон с Виктором Паскоу, тот, в котором Луис бродил как лунатик. Но никакой связи с сегодняшним ночным путешествием не обнаружилось. Еще, помнится, мелькнула мысль: а путешествие-то небезопасно. Нет, не в старомодно-сентиментальном духе Уилки Коллинза, а всерьез, взаправду. Кровавые мозоли, которые он натер, находясь в состоянии почти что лунатическом, — меньшая из бед. Как он только не свернул шею, перебираясь через завал. Равно и Джад. Можно ли вообще разумно и логично толковать его поведение? Усталый мозг с готовностью отнес все странности за счет душевного потрясения и расстройства, вызванного смертью любимого всей семьей кота.

Наконец подошли к дому.

Подошли вместе, молча. Остановились. Ветер выл и стонал. Не говоря ни слова, Луис протянул Джаду кирку.

— Я, пожалуй, сразу к себе, восвояси отправлюсь. Соседи должны были Норму домой привезти. Поди, обыскались меня.

— А который час? — спросил Луис. Не поздновато ли для Нормы разъезжать? Измученное тело и изнуренный мозг подсказывали, что уже за полночь.

— Сейчас взгляну. Часы всегда при мне, когда одет, конечно, а когда раздеваюсь, время мне до лампочки.

Он выудил часы-луковицу из кармана брюк, щелкнул блестящей крышкой.

— Уже половина девятого. — И закрыл крышку.

— Половина девятого?! — оторопело повторил Луис. — Всего-то?

— А вы как думали?

— Думал, что сейчас много позже.

— Ну, что ж, до завтра, Луис, — попрощался Джад и пошел прочь.

— Постойте!

Старик обернулся, вопросительно посмотрел на Луиса.

— Джад, что мы сегодня сделали?

— Схоронили кота вашей дочки.

— И только?

— И только! — отрезал Джад. — Луис, вы славный человек, только задаете больно много вопросов. Иногда нужно просто довериться чутью. Точнее, сердцу. А если поддаться сомнениям, появятся вопросы, вы все снова и снова начнете переваривать, только не кишками, а мозгами, глядь, и уже колеблетесь: а правильно ли поступили? Понимаете, о чем я?

— Понимаю, — кивнул Луис. Старик, похоже, прочитал все его мысли, пока возвращались.

— А надо б сперва сомнения проверить, а не то, что сердце подсказывает. Верно, а, Луис?

— Может быть, — пробормотал тот.

— Впрочем, мужику как-то негоже душу открывать, верно?

— Как сказать…

— Именно — негоже, — кивнул Джад, словно Луис безусловно согласился. И прибавил, уверенно и даже безжалостно, отчего у Луиса мороз прошел по коже: — Душа — это вечная тайна. Вот женщины вроде умеют тайны хранить, некоторые прямо могила. И все же ни одна — если умная, конечно, — не скажет, что знает до конца сердце мужчины. Непроницаемо, твердо мужское сердце, Луис, тверже камня на индейском кладбище. И каждый взращивает в своем сердце, что может… и возделывает.

— Джад!

— И не нужно сомнений, Луис. Что сделано, то сделано, доверься сердцу.

— Но…

— Никаких «но». ЧТО СДЕЛАНО, ТО СДЕЛАНО, ДОВЕРЬТЕСЬ СЕРДЦУ. Мы поступили, как нужно. Надеюсь, как нужно именно сейчас. В иное время то же самое могло и бедой обернуться — страшной бедой.

— Ну, хоть один вопрос позвольте.

— Вопрос позволю, а ответ не обещаю.

— Как вы узнали про это место? — Спросить об этом Луису не терпелось на обратном пути, тогда же закралось подозрение: а может, и сам Джад индеец-полукровка, хотя по виду не скажешь. Очевидно, предки его не на все сто процентов из англосаксов.

— От Стенли Бушара, от кого ж еще? — даже удивился Джад.

— Он просто рассказал и все?

— Нет, не просто. Тут рассказом одним не обойтись. Я там своего Пестрого похоронил. Мне в ту пору десять лет стукнуло. Раз Пестрый погнался за зайцем да напоролся на ржавую колючую проволоку. Видать, зараза какая попала, ну, он и сдох.

Что-то показалось Луису сомнительным, что-то явно не совпадало с прежним рассказом Джада о своей собаке. Но усталый мозг отказывался искать разгадку. Джад замолчал, лишь взглянул на Луиса, и взгляд его был непроницаемым.

— Спокойной ночи, Джад.

— Спокойной ночи. — И, прихватив кирку с лопатой, старик пошел через дорогу.

— Спасибо! — крикнул Луис вдогонку.

Джад не обернулся, лишь поднял руку, дескать, слышу вас.

Не успел Луис войти в дом, как зазвонил телефон.

Морщась от боли в спине и ногах, он бросился бегом на кухню, где так тепло и… все же не успел. Отзвенев пять или шесть раз, телефон умолк. Луис все же поднял трубку, но услышал лишь гудки.

НАВЕРНОЕ, РЕЙЧЕЛ. СЕЙЧАС ПЕРЕЗВОНЮ.

Но неожиданно даже набрать номер показалось ему усилием чрезмерным. Устал… Неохота выделывать деликатные словесные па с ее матушкой, а тем более с отцом, которому только бы чековой книжкой размахивать. Даже с Рейчел неохота говорить, даже с Элли — она, конечно, еще не спит, в Чикаго сейчас только половина восьмого. Дочка непременно спросит его о Чере.

А ЧТО — ЧЕР? ВСЕ РАСПРЕКРАСНО: ЕГО СБИЛ БЕНЗОВОЗ. СМЕРТЬ ПОД ЛЕГКОВОЙ МАШИНОЙ НЕ ТАК ДРАМАТИЧНА. ПОНИМАЕШЬ, О ЧЕМ Я? НЕТ, НУ И НЕ БЕДА. КОТ ПОГИБ, НО ШКУРКА ПОЧТИ НЕ ПОСТРАДАЛА. МЫ С ДЖАДОМ ЗАКОПАЛИ ЕГО НА ИНДЕЙСКОМ КЛАДБИЩЕ, ЭТО РЯДОМ С КОШАЧЬИМ. ПРОГУЛЯЛИСЬ ЧТО НАДО. СВОЖУ ТЕБЯ КАК-НИБУДЬ. ПОЛОЖИШЬ ЦВЕТЫ НА ЕГО МОГИЛКУ, ПАРДОН, НА ПИРАМИДКУ. СВОЖУ НЕПРЕМЕННО, ДАЙ ТОЛЬКО ТРЯСИНЕ ЗАМЕРЗНУТЬ И МЕДВЕДЯМ УСНУТЬ НА ВСЮ ЗИМУ.

Повесив трубку, пошел в ванную, наполнил раковину горячей водой, снял рубашку, ополоснулся до пояса. Вспотел он как свинья, хотя и холодно, и пахло от него соответственно.

В холодильнике нашел остатки мясного рулета, сделал бутерброд, приправил его сладким луком, поразмыслив, сдобрил еще и кетчупом, пришлепнул сверху другим ломтем хлеба. Случись рядом Элли или Рейчел, они бы брезгливо поморщились — фу, разве такое можно есть! Да, милые женщины, вы многое потеряли, подумал Луис, с наслаждением уплетая бутерброд. КОНФУЦИЙ ГОВОРИТ: КТО МНОГО ПОТЕЕТ, ТОТ МНОГО ЕСТ. Луис улыбнулся и запил кулинарный изыск молоком — прямо из пакета, что тоже не понравилось бы Рейчел. Поднялся в спальню, разделся и, не почистив зубы, лег спать. Все маленькие болести собрались вдруг воедино и застучали большим молотом внутри, отчего, как ни странно, становилось даже покойнее.

Да, часы, разумеется, лежали там, где он их оставил. И показывали десять минут десятого. Невероятно!

Он выключил свет, повернулся на бок и тотчас заснул.

Проснулся часа в три утра — захотелось в туалет. Стоя под ярким неоновым светом, созерцая струйку, бьющую в унитаз, он задумался и вдруг изумленно вытаращил глаза: вот оно — несоответствие! Не сходятся, не сходятся концы, не стыкуются Джадовы россказни!

Сегодня старик сказал ему, что похоронил Пестрого десятилетним мальчишкой и что тот умер от заражения крови, напоровшись на колючую проволоку. Но тем утром в конце лета, когда вел всю семью Луиса на Кошачье кладбище, рассказывал иное: дескать, собака его умерла от старости и похоронена рядом с другими зверушками. Даже колышек с табличкой показал, правда, надпись от времени стерлась.

Луис спустил воду, выключил свет, вернулся в спальню. Что-то еще царапало память, что-то еще напутал старик. Ага, нащупал: Джад — ровесник века. На Кошачьем кладбище он сказал Луису, что собака у него умерла в начале первой мировой, значит, либо в четырнадцатом году, когда занялась война в Европе, или в семнадцатом, когда вступила Америка. Соответственно и Джаду было либо четырнадцать, либо семнадцать лет.

А сегодня вечером он заявил, что похоронил своего Пестрого десятилетним мальчишкой.

НО ОН СТАРИК, А СТАРИКИ ВЕЧНО ПУТАЮТ, пытался найти оправдание Луис. САМ ГОВОРИЛ, ЧТО НАЧИНАЕТ ЗАБЫВАТЬ ИМЕНА, АДРЕСА. ДАЖЕ О ВАЖНЫХ ДЕЛАХ, ПРОСНУВШИСЬ ПОУТРУ, НЕ ПОМНИТ. ХОТЯ ДЛЯ СВОИХ ЛЕТ ОН ЕЩЕ МОЛОДЦОМ ДЕРЖИТСЯ. В МАРАЗМ НЕ ВПАЛ, ПРОСТО ПАМЯТЬ ПОДВОДИТ. НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО МОГ ЗАБЫТЬ, КОГДА И КАК СОБАКА ПОМЕРЛА. СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ КАК-НИКАК МИНУЛО. НЕ ЦЕПЛЯЙСЯ, ЛУИС.

Сон, однако, не шел. Долго лежал, прислушиваясь к ветру, гулявшему под крышей обезлюдевшего дома.

Все-таки он забылся, хотя и не заметил, когда. Ему прислышались шаги босых ног по лестнице…

ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ, ПАСКОУ, СУДЬБЫ НЕ ИЗМЕНИШЬ, МЕРТВОГО К ЖИЗНИ НЕ ВОРОТИШЬ. И шаги стихли.

И беспокойный дух Виктора Паскоу далее не донимал Луиса ни во сне, ни наяву, хотя много необъяснимого произошло в сгущавшихся сумерках года.

23

Проснулся он в девять утра. В окно ярко светило солнце. Зазвонил телефон. Луис дотянулся до трубки, рявкнул:

— Слушаю!

— Привет! — услышал он голос Рейчел. — Разбудила, никак? Ну, наконец-то!

— Да, разбудила, будь ты неладна!

— У-у-у, какой злючка-медведь в берлоге. Вчера весь вечер названивала. У Джада был, что ли?

— Да, — чуть поколебавшись, ответил Луис. — Норма ушла к кому-то на праздничный ужин, вот мы и решили по лишней банке пива выпить. Я сам тебе собирался позвонить, но… как-то не вышло.

Рейчел рассказала ему о своих родителях (без чего он прекрасно бы обошелся). Лысина у отца растет не по дням, а по часам (и поделом ему, злорадно ухмыльнулся Луис).

— Хочешь с Гейджем поговорить?

— Давай его сюда. Только скажи, чтоб трубку сразу не бросал, как в прошлый раз.

На другом конце провода зашуршало, зашептало: Рейчел учила малыша сказать «Здравствуй, папа».

— Здастуй, апа!

— Здравствуй, Гейдж! Как делишки? Как тебе там живется? Небось все дедушкины трубки со стеллажа пораскидал? Очень на это надеюсь. А еще, сынок, распотроши-ка его коллекцию марок.

Гейдж гукал и радостно пускал пузыри, впрочем, некоторые слова он уже выговаривал: мама, Элли, баба, деда, би-би (причем это получалось у него особенно гнусаво), ка-ка.

В конце концов Рейчел отобрала у малыша трубку, к его громогласному возмущению и к Луисову облегчению. Он, разумеется, души не чаял в сыне, но говорить с полуторагодовалым несмышленышем все одно что играть в карты с полоумным: и карты в раскидку, и запись наперекосяк.

— Как дома дела? — спросила Рейчел.

— Отлично, — не моргнув глазом соврал он. Да уж, семь бед — один ответ: ведь он уже слукавил, сказав, что вчера вечером был у Джада… Вдруг вспомнились слова старика: …МУЖСКОЕ СЕРДЦЕ, ЛУИС, ТВЕРЖЕ КАМНЯ… И КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В НЕМ ТО, ЧТО МОЖЕТ… И ВОЗДЕЛЫВАЕТ… — Скучаю, по правде говоря, без вас.

— Ты что ж, хочешь меня уверить, что не рад отдыху от семейной карусели?

— Да нет, покою я рад. Но вот прошел день, и, глядь, чего-то недостает.

— Я тоже хочу с папой поговорить, — донесся до него голос Элли.

— Слышишь? Дочь трубку просит.

— Хорошо, дай.

С Элли он проговорил минут пять. Она похвасталась новой куклой (подарок бабушки), рассказала, что ездила с дедушкой на скотоферму («Ну и вонища там!» — ахала дочь, а отец подумал: «Ну, дедушка у тебя, положим, тоже не букет роз»), как помогала печь хлеб, как Гейдж убежал от мамы, пока она его переодевала, и прямо на пороге дедушкиного кабинета навалил кучу. («Молодец, сынок!» — мысленно похвалил его Луис и улыбнулся.)

Ну, кажется, пронесло, подумал он и тут уже собирался попросить к телефону маму, как вдруг она спросила:

— А как там Чер? Скучает без меня?

Улыбка сползла с лица Луиса, но ответил он бодро и беспечно:

— Жив-здоров. Накормил его с вечера да и выставил на ночь. А утром пока не видел. Но я только-только поднялся.

С ТАКИМ ХОЛОДНЫМ СЕРДЦЕМ И ЖЕЛЕЗНЫМИ НЕРВАМИ ИЗ ВАС, ДОКТОР КРИД, ПОЛУЧИЛСЯ БЫ ОТМЕННЫЙ УБИЙЦА. КОГДА, ГОВОРИТЕ, ВИДЕЛИ ПОКОЙНОГО? ВЕРНО, ЗА УЖИНОМ. ВЕРНО, ВЫ ЕГО ХОРОШО ПОКОРМИЛИ… ТОЛЬКО ВОТ СКОЛЬКО ВЕЧЕРОВ-ТО МИНУЛО?

— Поцелуй его за меня.

— Непременно чмокну, — пообещал Луис, Элли засмеялась.

— Тебе дать маму?

— Да, конечно.

Поболтал с Рейчел еще минуты две. Но о коте не обмолвился ни словом. Попрощался, повесил трубку.

— Вот такие дела! — сказал он пустой, залитой солнцем комнате. Самое грустное: ему не стало совестно или хотя бы не по себе.

24

В половине десятого позвонил Стив Мастертон, предложил Луису приехать в университет, на спортивных площадках ни души, можно погонять мяч, в теннис поиграть. Мастертон был рад-радешенек, и Луис его прекрасно понимал: в будни на корт не протолкнешься, два дня нужно очереди дожидаться. Однако он отказался: нужно-де дописать статью для медицинского журнала.

— Смотрите, не заработайтесь. Делу время, потехе — час. Так вы про этот час не забывайте.

— Попозже позвоните, может, и соберусь, — попросил Луис.

На этот раз он соврал наполовину. Он и впрямь хотел поработать над статьей о лечении некоторых заразных болезней в условиях лазарета, но отказался он главным образом потому, что тело ныло, болело, руки не поднять, шаг лишний не сделать. Он почувствовал это сразу после разговора с Рейчел, когда пошел в ванную чистить зубы. В спине хрустело и скрипело, плечи натружены тяжелой ношей (кот в мешке — груз не шуточный!), мышцы ног точно перетянутые струны, вот-вот лопнут. ГОСПОДИ, И ТЫ, ЛУИС, НАИВНО ДУМАЛ, ЧТО ТЫ В ХОРОШЕЙ ФОРМЕ. Да, живописно б выглядел он на корте — словно старик, пораженный артритом.

Кстати, о стариках. Ведь не один же он вчера ходил на прогулку. Его вел почти восьмидесятипятилетний дед. Неужели и у Джада сегодня все косточки болят?

Часа полтора просидел он над статьей, но мысли разбредались. Тишина в доме уже действовала на нервы. Сложив все бумаги на полку над пишущей машинкой, он накинул куртку и пошел через дорогу к соседям.

Джада с Нормой дома он не застал, в щель входной двери был засунут конверт, на котором значилось его имя. Луис вытащил его, поддев пальцем краешек, вскрыл.

«Луис!

Я со своей благоверной отправился в Бакспорт за покупками. Норма уж давным-давно присмотрела там кухонный шкаф. В Бакспорте и пообедаем. Домой вернемся к вечеру. Заходите на пиво, коль пожелаете.

Не хочу совать нос в ваши семейные дела, но, будь Элли моей дочкой, я бы не торопился докладывать, что ее кота задавило на дороге, не след портить ей праздник.

Еще, я бы не стал распространяться о нашем походе. Окрест живут люди, знающие об этом индейском могильнике, и кое-кто сам своих четвероногих любимцев там хоронил. Вы, поди, решили, что это продолжение Кошачьего кладбища. Верите ли, там даже бык покоится. Его старый Мак Гаверн, что на Стоговой дороге жил, похоронил в шестьдесят седьмом или в шестьдесят восьмом году. Рассказывал, как с двумя сыновьями тащил этого быка — Ханратти его кликали, — я смеялся до упаду. Но здешний люд об этом кладбище помалкивает и не любит, когда «сторонние» о нем узнают. И вовсе не из-за всяких небылиц, которые уж три века об этом кладбище рассказывают. Наоборот: они свято верят тамошним колдовским силам, да боятся, что «сторонние» их засмеют. Ну, не глупо ли? Однако так оно и есть. Посему сделайте одолжение: никому ни полслова, хорошо?

Может, сегодня вечерком еще потолкуем об этом, многое для вас прояснится. Пока же скажу лишь, что вы вели себя достойно. Впрочем, иного я и не ожидал.

Джад.

P. S. Норма не знает, что в письме, — я ей совсем другое сказал. Вам ведь убытку никакого, верно? А я своей супружнице за пятьдесят восемь лет, что вместе живем, не первый раз вру. И, думается, не один я такой. Однако на Страшном Суде буду смотреть Всевышнему прямо в глаза.

В общем, заходите вечерком, выпьем чуток.

Дж.».

Луис задержался на крыльце, оглядел пустую веранду (удобные кресла и диваны черного дерева дожидаются в кладовке весны), задумался, насупив брови. Не докладывать Элли? Что ж, он и не доложил. Так, значит, там и другие животные похоронены? А небылицы, выходит, тоже не вчера, а три века тому появились?

…МНОГОЕ ДЛЯ ВАС ПРОЯСНИТСЯ.

Он подчеркнул ногтем эту строку и впервые заставил себя задуматься о вчерашнем походе. Трудно собрать все воедино, воспоминания расползаются, как гнилая ткань, мигают в памяти отдельные эпизоды — все как в наркотическом сне. …Вот он взбирается на гору валежника… вот почему-то посветлело кругом, когда они шли по зыбкому месту, да, посветлело и потеплело, причем значительно… Но все эти вспышки в сознании — будто сказанные невпопад последние слова на операционном столе, перед тем как по мановению анестезиолога погрузишься в забытье.

…НЕ ПЕРВЫЙ РАЗ СУПРУЖНИЦЕ ВРУ. И, ДУМАЕТСЯ, НЕ ОДИН Я ТАКОЙ.

И не только супружнице, хмыкнул Луис, но и дочке. Поразительно! Будто Джад доподлинно знал, о чем думал Луис утром, о чем говорил по телефону.

Медленно он сложил письмо, написанное на линованном, как из ученической тетрадки, листе, сунул в конверт, а конверт — в карман брюк и зашагал домой.

25

Около часу дня домой вернулся… Чер. Воистину: кот, который гуляет сам по себе. Луис в то время корпел в гараже, уже не одну неделю пытался он приладить там полки — мужчина ведь он в конце концов! — и на них сложить бутылки, банки с шампунями, антифризом, а также все острые и опасные инструменты. Чтобы Гейджу не достать. Луис вколачивал гвоздь, и в этот-то момент и вошел Чер, хвост трубой. Луис не выронил молоток, даже не зашиб палец. Сердце рванулось в груди, но не запрыгало от радости. В животе резануло, точно раскаленным железом, и враз сдавило холодом. Так, прежде чем перегореть, предсмертно ослепительно вспыхивает электрическая лампочка. Много позже Луису стало казаться, будто он и впрямь ждал все утро, когда вернется Чер. Будто в глубинах подсознания, на самом его первородно-первобытном донышке, жила уверенность, что неспроста навестил он старый индейский могильник.

Он отложил молоток, выплюнул гвозди, зажатые во рту, на ладонь, и сунул их в карман рабочего фартука. И лишь тогда подошел к коту, поднял.

ЖИВОЙ ВЕС — скривившись, оценил он, словно мясник, — НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ ДО БЕДЫ. МЕРТВОЕ ТЕЛО КУДА ТЯЖЕЛЕЕ.

Снова екнуло сердце, прыгнуло прямо к горлу, и на мгновение все закружилось перед глазами.

Чер прижал уши, но позволил взять себя на руки. Луис вышел с ним на солнце, сел на заднем крыльце. Кот хотел соскочить с колен, но Луис погладил его, придержал. Сердце теперь билось ровно, хотя волнение не улеглось.

Луис осторожно зарылся рукой в густой мех на загривке Чера, памятуя, сколь бессильно и безжизненно болталась у него голова на перебитой шее. Сейчас же под рукой — крепкие мышцы. Он поднял кота перед собой, вгляделся в мордочку… И тут же сбросил его на землю, зажмурившись, даже закрыв лицо рукой. Опять все каруселью поплыло перед глазами, его едва не вытошнило — такое бывало разве что с похмелья.

На кошачьей мордочке запеклась кровь, а на усах — две тонкие полоски зеленого пластика.

ЕЩЕ ПОТОЛКУЕМ ОБ ЭТОМ, МНОГОЕ ДЛЯ ВАС ПРОЯСНИТСЯ…

Господи, и так уж прояснилось больше, чем ему бы хотелось.

Ничего, я еще так все «проясню», что меня в ближайшую психушку упекут, подумал он.

Он впустил кота в дом, принес его голубую миску, открыл банку кошачьих консервов из тунца и печени. Пока он накладывал бурое месиво, Чер, мурлыкая, терся об его ноги. Луис едва сдержался, чтоб пинком не отшвырнуть его, руки покрылись гусиной кожей. Было что-то гадливо-скользкое в гладкой шкурке кота, в его округлых боках. Больше, пожалуй, к нему не притронусь, решил Луис.

Едва он поставил миску на пол, как Чер стремглав бросился к ней. Луис готов был поклясться: повеяло холодком сырой земли, точно мех впитал могильный запах.

Он отошел и стал смотреть, как кот ест. Жадно, чавкая. Неужто и раньше он чавкал? Может быть, да только Луис не замечал. Фу, до чего мерзко! Вот бы Элли рожицу состроила!

Луис резко повернулся и поднялся на второй этаж. Сначала шагом, потом едва не бегом. Разделся догола, бросил всю одежду в бельевую корзину (хотя с утра надел все свежее), набрал в ванну горячей воды и, обжигаясь, залез. Вокруг клубился пар, он чувствовал, как в тепле расслабляются, распрямляются и врачуются его измученные члены. Благотворно подействовала ванна и на голову — спало болезненное напряжение. Он начал задремывать. Когда вода остыла, он уже почти полностью оправился.

ИТАК, КОТ ВЕРНУЛСЯ. НУ И ЧТО? ЭКА НЕВИДАЛЬ!

Вообще произошло недоразумение. Неспроста ему вчера подумалось, странно, что кот целехонек. Как-никак под грузовик попал.

Достаточно вспомнить бедолаг-кошек, собак, сурков, которых он повидал по обочинам и шоссе: кровавое месиво, радужные кишки по всей дороге.

Ну, конечно! Чера просто оглушило! И Луис отнес к индейскому могильнику не мертвого кота, а живого, только без сознания. Недаром ведь говорят, что кошки живучи. Как хорошо, что не успел ничего сказать Элли. Теперь и не узнает, что жизнь ее любимца висела на волоске.

НО У НЕГО ЖЕ КРОВЬ НА МОРДЕ И ШКУРКЕ… И ШЕЯ БЫЛА ПЕРЕБИТА…

Что ж, в конце концов Луис не ветеринар. Ошибся с диагнозом, вот и все. Да и возможно ль было правильно установить: собирались сумерки, похолодало, да и времени в обрез. К тому же на руках перчатки, много ли в них…

На кафельной стене ванной выросла бесформенная тень — не то драконья голова, не то змеиная. Что-то мягкое коснулось его голого плеча… Луис вздрогнул всем телом, расплескав воду из ванны на коврик, обернулся, отпрянув: на него в упор глядели мутные зеленые с желтинкой глаза Чера. Кот восседал на унитазе, слегка покачиваясь взад-вперед, будто пьяный. Луис передернулся от отвращения, едва сдержался, чтоб не закричать, стиснул зубы. Никогда Чер так не раскачивался — как кобра, привораживающая добычу. Луис ухватился еще за одну соломинку (правда, тут же отпустил): а вдруг это чужой кот, просто похож на Чера. Случайно забрел в гараж, привлеченный стуком. А настоящий Чер покоится в индейском могильнике под каменной пирамидкой… Нет, все приметы их кота: и порванное ухо, и чуть искривленная лапка — Элли прищемила дверью, когда Чер был еще малышом.

Сомнений нет — это Чер.

— Пшел вон! — прошипел Луис.

Кот задержал на нем взгляд — глаза совсем другие, и глядит по-другому! — и спрыгнул на пол. Но не с изящной ловкостью, присущей кошкам, а тяжело, кулем свалился на кафель и ушел.

НЕТ, ЭТО УЖЕ НЕ КОТ. А БЕСПОЛОЕ СУЩЕСТВО, «ОНО».

Луис вылез из ванны, торопливо вытерся, побрился, оделся. И тут снова зазвонил телефон, застав Луиса врасплох: он испугался, резко повернулся, вскинул руки. Глаза выпучились, сердце застучало часто и быстро. В такие минуты в крови избыток адреналина.

Звонил Стив Мастертон, напоминал о теннисе. Луис согласился и договорился встретиться с ним у спортивного зала через час. И хотя Луису было жаль времени и совсем не хотелось играть в теннис, он готов бежать из дома куда глаза глядят. Только подальше от этого кота, странного и зловещего, которому совсем не место здесь.

Он наскоро запихал в сумку рубашку, майку, шорты, полотенце и бегом сбежал по лестнице. Чуть не сбил по дороге кота, разлегшегося прямо посередине, споткнулся, едва не упал, но успел схватиться за перила. Иначе кубарем слетел бы с лестницы.

Внизу он остановился, отдышался — сердце так и рвалось из груди. А излишек адреналина в крови, между прочим, вреден.

Чер встал, потянулся и… казалось, усмехнулся.

Луис выбежал вон. Выставить бы кота из дома, ну, да ладно. В ту минуту ему, пожалуй, все равно не заставить себя прикоснуться к зверюге.

26

На этот раз Джад раскурил сигарету от обычной деревянной спички, помахал ею, чтобы потушить, сунул в старую жестяную пепельницу с полустертой рекламной надписью на дне.

— Так вот, от Стенни Бушара я и узнал об индейском захоронении, — заключил он и задумался. На кухонном столе, покрытом клетчатой клеенкой, стояли два почти нетронутых стакана с пивом. Позади в бочонке с маслом для растопки плиты забулькало и смолкло. Словно дразнит, подумал Луис. Ему удалось заморить червячка вместе со Стивом в опустевшей «Берлоге» — пришлось довольствоваться пончиками. Привычных ему бутербродов — целый батон, разрезанный вдоль и напичканный всякой всячиной, — в Мейне не сыскать, более того: попроси он, его еще и не поймут. Зато пончик или гамбургер — всегда пожалуйста. Приглушив голод, он уже без страха вспоминал Чера, и все же возвращаться в пустой, мрачный дом к коту не очень-то хотелось.

Норма немного посидела с мужчинами, посмотрела телевизор, не выпуская из рук вышивки: судя по контурам, картина изображала деревенский молельный дом, за ним — закатное солнце. Особенно четко выделялся крест над входом. Норма пояснила, что ее рукоделие вместе с другими будет выставлено на благотворительной рождественской ярмарке. Событие значительное, к нему всегда готовились. Несмотря на артрит, Норма ловко управлялась с пяльцами и иглой; сегодня болезнь сжалилась над старушкой. Может, из-за погоды, предположил Луис: холодно, но сухо. От сердечного приступа Норма оправилась, даже округлилась и помолодела лицом. В тот вечер невозможно было бы предсказать, что не пройдет и трех месяцев, как Норма умрет от кровоизлияния в мозг. В тот вечер, глядя на нее, Луис ясно представлял, какой Норма была в молодости.

Без четверти десять она откланялась, и мужчины остались вдвоем. Джад молчал, заглядевшись на сигаретный дымок — так малец вглядывается в змейку пестрой ленты, обвивающей ярмарочный столб: где ж она кончается?

— Стенли Бушар… — вкрадчиво напомнил Луис.

Джад часто заморгал, отрешаясь от своих мыслей.

— Ах, да! У нас в округе его все называли Стенни Б… Так вот, когда мой Пестрый умер в 1910-м, то есть умер в первый раз, Стенни Б. уж стариком был и чуток не в себе. Про индейский могильник многие знали, но мне-то Стенни Б. рассказал, а ему — отец. Они сами-то из канадских французов. — Джад усмехнулся, отпил пива. — Так и слышу, как он на ломаном английском лопочет. Однажды встретил меня за извозчичьим двором — в ту пору нынешнего-то шоссе и в помине не было, а сейчас там завод стоит. Мой Пестрый последние минуты доживал, вот отец из дома меня и выгнал, вроде по делу — корму для кур купить. Только это видимость одна. Я-то сразу смекнул — почему.

— Собирался пристрелить пса, чтоб не мучился?

— Да, знал ведь, как я Пестрого люблю вот и отослал меня подальше. Ну, выполнил я отцово поручение, сел на старый жернов да и заревел. — Джад сокрушенно покачал головой, едва заметно улыбнулся. — А тут, глядь, Стенни Б., собственной персоной. Кто его недоумком считал, кто просто хулиганом. Дед у него мехами промышлял, как поговаривали. Был у него фургон большущий, весь обтянут полосками кожи, точно бинтами перевязан. Истый христианин был дед, все о Воскресении толковал, даже во хмелю. Это уж я со слов Стенни Б. рассказываю. Любил он деда вспомнить — и все ж многого он набрался от индейцев-язычников. Он твердил, что все индейцы от одного племени произошли, от народа Израилева, о котором в Библии написано. Может, говорит, Господь на них и прогневался, да только чудес у индейцев — хоть отбавляй, потому что они-де христиане, только шиворот-навыворот. Дед Стенни Б. у них меха скупал, дольше всех с ними торговал, потому как все у него по справедливости, да и из Библии он часто по памяти читал, а индейцы рады-радешеньки, помнят еще, что им в давние времена монахи в черных сутанах рассказывали, задолго до того, как охотники да лесорубы в их краях объявились. — Джад помолчал, Луис удержался от расспросов. — Вот индейцы-то, микмаки эти самые, и рассказали деду о могильнике. А забросили они его потому, что злой дух там землю опоганил. И о песках зыбучих рассказали, и о каменных ступенях, все, в общем. В те времена о злом духе Вендиго по всему северу сказания ходили. Вроде как у нас в Библии, тоже о чудесах всяких. Услышь меня сейчас Норма, безбожником бы обозвала, но, ей-ей, все, что говорю, — правда. Выпадали зимы холодные да голодные, и тогда индейцы приходили туда, где совсем худо, и… всякое непотребство чинили.

— Вы имеете в виду… людоедство?

— Не без этого. Да кто знает? — пожал тот плечами. — Может, они выбирали уже вконец ослабших или старых, тем и пробавлялись. А как бы в оправдание придумали легенду о том, что ходит по ночам средь них Вендиго, и к кому притронется, тот делается кровожадным людоедом.

Луис кивнул.

— Ну да, бес попутал.

— Вот-вот. Мне-то сдается, что и здешние индейцы человечинки отведали, а кости закапывали в том же могильнике.

— А потом бросили, дескать, злой дух землю опоганил, — проговорил Луис.

— Так вот, значит, Стенни Б. завернул в тот день на задки извозчичьего двора, чтоб выпить. В ту пору он уже свихнулся. Дед-то толковым был, говорят, в миллионщики выбился, а вот внук побирался. Подходит ко мне. Что, спрашивает, стряслось? Ну, я рассказал. Увидел он, что я белугой реву, наверное, сжалился, говорит, твоей беде можно помочь, нужно только захотеть и ничего не бояться. Да я, говорю, ради Пестрого ничего не пожалею. А вы что, ветеринара хорошего знаете? Никаких ветеринаров, отвечает, собаку твою и так можно оживить. Иди домой, попроси, чтоб отец ее бросил в мешок — будто бы похоронить, — а сам тащи ее на Кошачье кладбище и мешок положи прямо у кучи валежника. Вернешься домой, скажешь, так и так, похоронил. Я, конечно, ничего не понял, начал Стенни расспрашивать, а он одно талдычит: ночью глаз не смыкай, я, говорит, в твое окошко в полночь камушком брошу. Тогда выходи. А проспишь — пеняй на себя, знать тебя больше не знаю, и собаку тебе не воротить. Прямиком в ад провалится. — Джад закурил, взглянул на Луиса. — Как Стенни сказал, так я и сделал. Отец, когда я вернулся домой, признался, что пристрелил Пестрого — чтоб не мучился, и сам предложил мне его похоронить: дескать, Пестрому была бы по душе последняя забота хозяина. Сунул я, значит, пса в мешок — и на Кошачье кладбище. Отец было подсобить предложил, да я отказался — помнил наказ Стенни Б. В ту ночь глаз не сомкнул, все дождаться не мог, а время медленно ползет. Думаю, уж утро вот-вот забрезжит, глядь на часы — всего десять вечера, потом одиннадцать. Я клевать носом начал, и всякий раз меня будто кто за плечи встряхивал. «Проснись, Джад, проснись!» Будто какая сила заснуть не давала. — И старик пожал плечами.

Луис гадательно поднял брови.

— Вот пробили часы двенадцать, я мигом оделся, сижу, жду. В окно луна вовсю светит. Стенни все нет. Половина первого, час. Забыл, что ли, полоумный лягушатник! Чуть было не разделся да в постель опять не нырнул, как — тук! тук! — два раза в окошко камушком, едва стекло не разбил, слава Богу, трещина малоприметная, мать до зимы не увидела. Я — мигом к окну, поднял раму, а она скрипит, грохочет (это мне так казалось, мальцом ведь был)…

Луис рассмеялся. Хотя не припомнил в своем детстве, чтоб ему в полночь из дома хотелось сбежать. Впрочем, и захоти он в свои десять лет, наверное, и ему бы казалось, что податливая и бесшумная днем оконная рама не поддается и грохочет ночью.

— Ну, думаю, мои старики решат, что воры лезут, — продолжал Джад. — Выждал минуту-другую, сердце вроде унялось чуток. Слышу: отец в спальне внизу похрапывает. Выглянул в окно: стоит Стенни Б., шатается, будто ветром его колышет. Он бы, конечно, не пришел, не упейся так, что все равно уже не уснуть — каждые пять минут блевать тянет, а остальное ему до лампочки. И тут он пасть разинул да как заорет (на самом-то деле, наверное, шепотом позвал, да у страха глаза велики): «Ты выйдешь или силком тебя вытаскивать?» Я зашикал на него, трясусь, не ровен час отец проснется — несдобровать мне тогда. А Стенни не разобрал, еще громче вопит: «Чего, чего? Не слышу!» Будь у моих стариков спальня со стороны дороги, непременно бы проснулись, но они в глубине дома спали, где мы сейчас с Нормой, и окно на речку выходит.

— Небось вниз по лестнице летели как на крыльях, — улыбнулся Луис. — А пивка еще не найдется?

Он хоть и выпил сегодня на две банки больше обычного, но не беда: особый случай.

— Отчего ж, найдется. И вы прекрасно знаете, где искать, — ответил Джад, достал новую сигарету, подождал, пока вернется Луис. — По лестнице-то я и не осмелился. Мимо родительской спальни пришлось бы топать. У нас по стене плющ вился, для него решетки из жердочек, вот я по этим жердочкам и спустился, прямо из окна. Страшно, конечно. Но еще больше другого боялся: как бы не увидел отец, что я со Стенни Б. на Кошачье кладбище подался. — Джад все крутил сигарету, пока не раскрошил. — Добрались мы с грехом пополам. Стенни раз десять с ног валился, до того был пьян. Разило от него, как от винной бочки. Раз чуть суком горло себе не пропорол. Пьяный-пьяный, однако лопату с киркой прихватить не забыл. Я боялся: придем на кладбище, а он и вырубится. Ничего подобного. Даже протрезвел малость. Объяснил, что нам через завал перебраться нужно и еще лесом немного пройти. И там вроде как еще одно кладбище. Смотрю я на Стенни — он едва ноги переставляет. Как-то он гору валежника одолеет? Шею свернете, говорю, не лезьте лучше. Небойсь, отвечает, и я пройду, и ты, да еще и собаку в мешке протащишь. И шустро этак, как по ровному, полез, полез, под ноги ни разу даже не взглянул. Я — следом, мешок тяжелый, чуток полегче, чем я сам. Зато назавтра, скажу вам, Луис, я ни рукой, ни ногой пошевелить не мог. Небось как и вы сегодня?

Луис не ответил, лишь кивнул.

— Идем мы, значит, идем, и конца-краю не видать. А лес-то в ту пору пострашней, чем сейчас, был. Птиц полно, они, знай, кричат, ухают, стонут — поди распознай! В кустах кто-то возится, может, лось, а то и медведь или рысь. Иду я, значит, волоку Пестрого, а в голове чертовщина какая-то: будто впереди не Стенни Б., а индеец. Сейчас как обернется — а лицо все разрисовано, и оскал страшный! — взмахнет томагавком, что из тонюсенькой, острой, как бритва, пластинки сланца выточен или копьем ясеневым, и — прощай мой скальп! И шел-то он уже ровно, не спотыкался, голову этак горделиво вскинул, ну, ровно индеец. Дошли мы до песков тех зыбучих, обернулся он: слава Богу, вроде прежний Стенни Б. И протрезвел он так быстро лишь со страху. Рассказал мне все то же, что и я вам вчера: и про огоньки, и про голоса, чтоб я, дескать, внимания не обращал. Даже если с тобой заговорят, молчи. И пошли мы топью. Кое-что я и впрямь приметил. Не скажу, что. Только потом — а я еще раз пять туда хаживал — ничего подобного не видел. И уж больше не увижу. Потому как вчера, Луис, я к индейскому могильнику в последний раз ходил.

НЕУЖТО Я ВЕРЮ ВСЕМ ЭТИМ СКАЗКАМ? — спросил внутренний голос. После трех банок пива у Луиса прекрасно получался внутренний диалог. НЕУЖТО Я ВЕРЮ ЭТИМ РОССКАЗНЯМ ПРО ПСИХА-ФРАНЦУЗА, ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК, ОЖИВШИХ СОБАК И КОШЕК? ВЕДЬ МОЕГО-ТО КОТА ПРОСТО ОГЛУШИЛО. ВОТ И ВСЕ ОБЪЯСНЕНИЕ. СТАРИК ВПАДАЕТ В МАРАЗМ, А Я СЛУШАЮ.

И снова Луис почувствовал, что лжет самому себе, утешает, успокаивает, и пиво здесь ни при чем.

Во-первых, Чер был мертв. Сейчас ожил. Это факты. От них не уйти. Что-то в коте изменилось, что-то очень важное, если не главное. Вот еще один факт. Изменилось к худшему. Это тоже очевидно. Джад решил помочь Луису с котом, чтоб отплатить за помощь жене. Вот только средства исцеления на индейском кладбище оставляли желать лучшего, и по взгляду Джада Луис понял, что старик прекрасно об этом знает. Ему вспомнился мимолетный взгляд старика вчера ночью — недобрый, злорадный. И подумалось Луису, что не только по своей воле старик повел его к индейскому могильнику.

НО ЕСЛИ НЕ ПО СВОЕЙ, ТО ПО ЧЬЕЙ ЖЕ? Ответа не нашлось, и Луис прогнал неприятный вопрос.

— Закопал я своего Пестрого, сложил из камней пирамидку, — спокойно продолжал Джад. — Гляжу, а Стенни Б. спит без задних ног. Едва растолкал. Пока эти сорок четыре ступеньки одолели, спускаясь…

— Сорок пять, — поправил Луис.

— Верно, сорок пять, — кивнул Джад. — Так вот, пока спускались, он совсем протрезвел. Шли мы опять, шли, часов десять, мне показалось, а вернулся домой — еще ночь, хоть глаз выколи. Ну и дальше-то что, спрашиваю у Стенни. Потерпи, сам увидишь, говорит. И опять, шатаясь, поплелся прочь по дороге… Надо ж, как вышло: мой Пестрый его потом на два года пережил. Отказала у Стенни печенка, и нашли его детишки при дороге четвертого июля двенадцатого года уже остывшего… А той ночью я благополучно залез тем же путем к себе в комнату, едва в постель забрался, заснул как убитый. Поутру, часов в девять, проснулся. Слышу, мать зовет. Отец-то на железной дороге работал, спозаранку ушел. — Джад задумчиво примолк. — И не просто зовет, а кричит, словно с испуга. — Джад подошел к холодильнику, достал бутылку пива, сдернул крышку, стукнув о ручку ящика в кухонном столе, где стояли хлебница и тостер. Под лампой лицо его казалось желтым, даже бурым, как табак. Одним глотком вытянул с полбутылки, громко рыгнул, задержался взглядом на коридоре, за которым дверь в спальню Нормы. Потом посмотрел на Луиса.

— Трудно все это вспоминать. Хоть много воды утекло, а будто заново переживаешь. Ведь я никогда никому не рассказывал. О случившемся, конечно, все узнали, но с расспросами никто не лез. Вроде как неудобно. А вам, Луис, я рассказываю, потому что теперь кот у вас совсем другой, не то чтобы опасный, а просто другой… вы согласны?

Луису вспомнилось, как тяжело, кулем, не то спрыгнул, не то упал Чер с унитаза, вспомнился его мутный, почти бессмысленный взгляд в упор.

И Луис, соглашаясь, кивнул.

— Прибежал я на материн зов, смотрю, она в кладовке в угол забилась, меж ящиком со льдом и полками. На полу какая-то белая ткань — мать, видно, приготовила новые занавески. А на пороге стоит мой Пестрый. Грязный с ног до головы. Брюхо аж черное все. Мех свалялся, этакими сосульками висит. Не лает, не рычит, просто стоит, и все. Ну, ясное дело, мать из-за него в угол забилась. И в глазах — ужас. Не знаю, Луис, как вы к своим старикам относились, но я и отца, и мать любил крепко. Мне б обрадоваться — пес вернулся! — а я, наоборот, огорчился: надо ж, из-за меня мать вон как испугалась! Самое главное: я даже не удивился, увидев Пестрого!

— Мне такое уже знакомо, — вставил Луис. — Когда сегодня Чера увидел. Вроде как… — Он запнулся.

В ПОРЯДКЕ ВЕЩЕЙ? — эти слова первыми пришли на ум. Нет, не то.

— Вроде как все к этому шло.

— Именно. — Джад взялся за очередную сигарету. Руки чуть заметно дрожали. — Так вот, мать увидела меня и кричит: Джад, дай собаке поесть! Она же голодная, уведи ее скорее отсюда, а не то все занавески перемажет. Помню, начал я его приманивать каким-то куском, зову, а он словно кличку свою забыл. Я аж засомневался: а мой ли это пес? Может, просто похож, и все…

— Точно! — воскликнул Луис.

— Только на второй или на третий раз подошел. Да и то: не подошел, а рванулся ко мне, чуть с ног не сбил, когда я его на веранду выводил. Мигом проглотил все, что я ему дал. Первая оторопь прошла, понял я наконец, что Пестрый вернулся, и давай его тискать от радости. А он меня — в лицо лизать, только… — Джад поежился и допил пиво, — только вот язык у него был холодный, будто мне по лицу мертвой рыбиной водят…

С минуту мужчины сидели молча. Потом Луис попросил:

— Рассказывайте дальше.

— Ну, покормил я его, потом достал старое корыто — нарочно для пса держали — да и вымыл Пестрого хорошенько. Раньше он терпеть не мог мыться. Бывало, мы с отцом вдвоем его едва в корыто затащим, сами до нитки вымокнем, прежде чем его выкупаем, а уж для пса унижение великое — прямо на морде написано. Он, злодей, частенько после мойки вываляется в грязи и носится как угорелый меж простынями, что мать только что постирала и развесила. Она — в крик: «Пристрелю подлюгу, не посмотрю, что ваш пес!» Но в тот день Пестрый и не думал сопротивляться. Не шелохнулся, пока я его отмывал. Но что-то не очень мне это понравилось: будто шмат мяса моешь. Вытираю я его старым полотенцем и вижу отметины от колючей проволоки — этакие проплешинки с ямочками. Дай Бог, если б лет через пять так зажило!

Луис понимающе кивнул. Уж ему-то по работе часто приходится сталкиваться с плохо заживающими ранами, кровь и гной сразу напоминают о смерти, могилах, гробах, которые делал его дядюшка и кому Луис в детстве помогал. «Земли не хватит, чтоб все могилы засыпать».

— На голове у него тоже отметина. Но уже поросшая седой шерстью — этакий белый пятачок возле уха.

— Куда пуля угодила, — догадался Луис.

Старик кивнул.

— Знаете, Джад, прострелить голову — еще не значит убить наверняка. Сколько неудачных самоубийств или покушений, и все из-за невежества. Не знают люди, что черепные кости крепки, пуля может отрикошетить и по дуге, не затронув мозг, выйти с другой стороны. При мне был случай: парень выстрелил себе в правое ухо, пуля виляла-виляла по периметру всей головы, вышла, наконец, задела яремную вену — от этого парень и умер.

Джад усмехнулся, кивнул.

— Я что-то подобное читал в одной из газет, что Норма выписывает, то ли в «Звезде», то ли в «Спрашивай — отвечаем». Ну, уж коли мой отец сказал, что Пестрый мертв, можно не сомневаться.

— Ну, что ж, значит, так все и было, — согласился Луис.

— Ведь дочкин кот тоже был мертв?

— Да, несомненно.

— Себе-то вы быстрее поверите. Как-никак вы врач.

— Вы, Джад, так сказали, будто я — Бог. А я, увы, простой смертный. И в темноте…

— И в темноте вы пощупали шею. Перебита. Голова болтается. И к тому же он уже примерз к земле, вам его чуть не силой отдирать пришлось. С живыми такого не бывает. Коченеют и примерзают только неживые.

В соседней комнате часы пробили половину одиннадцатого.

— А что ваш отец сказал, когда домой вернулся? — поинтересовался Луис.

— Я его загодя на дороге поджидал. Знаете, такое чувство, будто нашкодил, и хорошей взбучки не миновать. Приехал он часов в восемь. В комбинезоне, в кожаной кепке, что тебе боксерская перчатка — вы уж небось таких и не застали?

— Застал. — Луис зевнул, прикрыв ладонью рот.

— Засиделись мы, — покачал головой Джад. — Пора закругляться.

— Еще не поздно, — возразил Луис. — Просто меня ко сну клонит, пива перебрал. Продолжайте, Джад. Я с удовольствием слушаю.

— Идет, значит, отец, ведерком жестяным помахивает (в нем обед носил), насвистывает. Смеркается уже. Увидел меня, спрашивает: «Чего поделываешь, сынок? А где…» И тут, глядь, Пестрый навстречу! Обычно-то бежит, бросается прямо на грудь, а сейчас идет этак степенно, хвостом помахивает. Отец ведерко выронил, попятился. Наверное, деру бы дал, да в забор уперся. Стоит, во все глаза на Пестрого смотрит. Ну, Пестрый к нему — прыг! Отец поймал его за передние лапы, будто с ним танцевать собрался. Пристально-пристально на пса посмотрел, потом на меня и говорит: «Помой его, Джад. От него сырой землей пахнет». И в дом пошел.

— А вы что же?

— Пришлось снова мыть. И снова он в корыте покорно сидел. Домой прихожу, мать уже спать легла, хотя и девяти еще не было. Отец позвал: «Поговорить нужно, сынок». И впервые в жизни он говорил со мной как с мужчиной. А со двора, точнее, через дорогу, где ваш дом теперь, жимолостью пахнет, у нас под окном от шиповника дух тонкий такой, приятный. — Джад вздохнул. — Как долго я ждал серьезного разговора с отцом. И вот… Радости он совсем не принес. Напротив, скорее, озадачил. Будто сидишь и смотришь на себя в зеркало, а в нем — другое зеркало, и еще… еще… без конца. Сколько уж людей пересказало историю индейского кладбища? И все одно и то же, меняются лишь имена, как женщины в постели…

— И отец ваш знал эту историю.

— Знал, конечно. «Кто тебя, сынок, туда отвел?» — спрашивает. Ну, я все и рассказал. Он лишь кивал, дескать, так и думал. И не лукавил. Хотя у нас в Ладлоу человек шесть — восемь могли бы меня на индейское кладбище сводить. Могли-то могли, только нужно быть чокнутым, вроде Стенни Б., чтоб решиться.

— А вы не спросили, почему он сам вас туда не отвел?

— Спросил. Долго мы с ним проговорили, на все вопросы времени хватило. Он сказал, что место это плохое, ни умершим животным, ни хозяевам добра не приносило. А тебе разве нынешний Пестрый нравится? — спрашивает. И, верите ли, нет, Луис, так трудно мне было отвечать… Я все свои чувства так подробно пересказываю, потому что — важно. Вы ведь тоже в один прекрасный день спросите, зачем я вас с котом туда потащил, раз место плохое. Ведь спросите?

Луис кивнул. Что-то заметит Элли, когда вернется? Этот вопрос вертелся у него в голове все время, пока он играл в теннис со Стивом Мастертоном.

— Может, поступил я так, чтоб дети поняли: иногда смерть лучше жизни, — с натугой проговорил Джад. — Ваша Элли пока это не понимает, и, думается мне, потому, что не понимает ее мать. Ну, теперь возразите, скажите, что я не прав, и покончим с этим разговором.

Луис хотел было что-то сказать, но передумал.

А Джад продолжал говорить, теперь медленно, каждое слово давалось с трудом, точно каждый шаг — по зыбучим пескам.

— На моем веку такое не раз повидал, по-моему, рассказывал, как Лестер Морган там даже быка — Ханратти, ну и имечко! — похоронил. От язвы, что ли, умер. Так Лестер особые полозья придумал, чтоб тащить. Уж и не представляю, как он такую тушу через завал переправил. Было б желанье, как говорится. А уж касательно нашего кладбища это сущая правда. И вернулся Ханратти, да только через две недели пришлось Лестеру его пристрелить. Злой стал бык, вроде как бешеный. Ни с одним такого не было. Кошки там, собаки… делались чуть глупее… медлительнее… будто еще не отошли от смерти.

— Не отошли от смерти?

— Да. Именно. Будто очнулись, но еще не совсем в себе. А дочке ничего не сказывайте. И про то, что кота машиной сбило, и про то, что он вернулся. Нельзя ребенка ничему научить, если он сам не захочет. Хотя…

— Бывают и исключения, — подхватил Луис, но сказал он это скорее себе, нежели Джаду.

— Бывают, — согласился Джад. — Может, Элли научится понимать смерть, эту дверку, за которой кончается боль и начинаются добрые воспоминания. Именно не жизнь кончается, а боль. Не говорите только ей, она до всего должна дойти сама. И, случись, она в чем-то похожа на меня, будет любить своего кота и впредь. Он ведь не укусит, не поцарапает — совсем безобидный. Она будет любить его… но крепко задумается, а когда наконец он умрет, вздохнет с облегчением.

— Так вот зачем вы меня отвели туда. — Настроение у Луиса поднялось. Многое объяснилось, пусть не на уровне логики и разума, а на уровне чутья и инстинктов. Но он сейчас и этому рад. Значит, можно спокойно выбросить из памяти зловещий блеск в глазах Джада, появившийся на мгновение. — Тогда понятно…

Вдруг старик неожиданно закрыл лицо руками. У Луиса мелькнула мысль: может, какой болезненный приступ? Он даже привстал, но сразу же понял, что тот едва сдерживает рыдания — грудь и плечи заходили у него ходуном.

— Понятно, да не совсем! — сдавленным голосом проговорил он. — А повел я вас туда затем же, зачем Стенни меня, затем же, зачем Лестер Морган — Линду Лавеск, чью собаку тоже машиной сбило. Ведь знал же, что его бык взбесился и гоняется за ребятишками, так нет, ВСЕ РАВНО потащил Линду на это кладбище. Ну что, Луис, вам и теперь все понятно?

— О чем вы, Джад? — тревожно спросил тот.

— И Лестер туда кого-то водил, и Стенни Б. И все по одной и той же причине. Привораживает это место! Своей тайной привораживает, а тайну хранить ох как трудно, охота с кем-либо поделиться, и начинаешь выискивать благовидный предлог… — Джад отнял руки от лица. Измученный взгляд, вмиг до неузнаваемости постаревшее лицо. — И в конце концов, тащишь кого-нибудь. Конечно, причина будто бы самая что ни на есть благородная… Но ведь идешь туда только потому, что мочи нет удержаться. Тянет, и все тут! Или нужно позарез! Отец-то меня туда не водил, потому что и сам ни разу не был, только по слухам об этом месте знал. А Стенни был… и меня отвел… и вот семьдесят лет прошло, и — на тебе! — Он недовольно покачал головой, кашлянул в кулак. — Но, по правде говоря, Луис, ведь только Лестеров бык стал хуже, а у Линды Лавеск собачонка какой была, такой и осталась, ну, разве что почтальона разок тяпнула. Очень редко кто из зверушек портился… Вот мой Пестрый отличным псом остался. Да, землей весь пропах, сколько ни мой. А в остальном — отличный пес. И пусть мать его с той поры ни разу не погладила, все равно — отличный! Но вам, Луис, и слова поперек не скажу, вздумай вы сегодня кота жизни лишить… Понимаете, то кладбище, как магнитом, притягивает… и вы начинаете придумывать самые-самые благовидные предлоги… Впрочем, может, я и ошибаюсь. Может, и Лестер ошибался, и Стенни. Я ведь тоже не Бог… но так заманчиво возвращать к жизни мертвых, чувствовать себя всемогущим, почти что Богом.

Луис снова открыл было рот, но снова промолчал. Ибо слова прозвучали глупо и жестоко. НЕ ДЛЯ ТОГО Я СТОЛЬКО ПРЕТЕРПЕЛ ВЧЕРА, ЧТОБЫ СНОВА УБИТЬ КОТА.

Джад допил пиво, отставил пустую бутылку. Выговорился до дна!

— Ну, кажись, все.

— Можно ли еще кое о чем спросить?

— Отчего ж нельзя?

— А хоронили там когда-нибудь ЛЮДЕЙ?

Рука у Джада непроизвольно дернулась, две бутылки упали со стола, одна разбилась.

— Господи, помилуй! Нет! Да и кто б решился? О таком, Луис, даже говорить не след.

— Я из чистого любопытства, — выдавил из себя Луис.

— Кое о чем даже любопытствовать грех! — заключил Джад, и впервые перед Луисом предстал очень-очень старый, просто дряхлый человек, одной ногой стоящий в могиле.

А уж дома к этому впечатлению у Луиса добавилось еще одно: вид у Джада был такой, будто он говорил неправду.

27

Лишь у гаражной двери Луис сообразил, что пьян. Ночь выдалась звездная, вовсю светила луна. Теней, правда, нет, но видно, как днем. В гараже, однако, тьма кромешная. Где-то совсем рядом выключатель, но в темноте не найти. Луис пробирался медленно, на ощупь, осторожно переставляя ноги. Голова кружилась. Сейчас на что-нибудь наткнется, обо что-нибудь запнется, упадет, чего доброго. Тут и дочкин красный тренажер, и сынишкина машина-крокодил на колесиках.

А где же кот? Дома, что ли, весь вечер сидел?

Все-таки Луис сбился с курса и наткнулся на стену, занозив вдобавок ладонь. «Черт!» — вырвалось у него скорее со страху, нежели от боли. Он совсем потерялся: не то что выключателя, двери-то в кухню не найти! Как в совсем незнакомом месте.

Он пошел вдоль стены, ладонь саднило. ТАК ВОТ КАКОВО СЛЕПОМУ, подумал он, и сразу вспомнился слепой певец Стиви Уандер, они с Рейчел ходили на его концерт. Когда ж это было? Лет шесть назад? Да, уж шесть лет промелькнуло. Невероятно! В ту пору Рейчел Элли носила… На концерте двое парней подвели Стиви Уандера к синтезатору, помогая перешагивать через змеящиеся по сцене провода. А потом, когда Стиви принялся танцевать с одной из хористок, та бережно повела его на свободное место, чтоб не споткнулся. Танцевал он отменно, Луис до сих пор помнит. Лишь бы рядом была рука, которая выведет.

ГДЕ Ж ТА РУКА, ЧТО ВЫВЕДЕТ НА КУХНЮ МЕНЯ? — подумал он и даже поежился: ведь случись и впрямь рука, он бы завопил от страха. Он остановился, стараясь унять бешено стучащее сердце. Ну, хватит, ХВАТИТ, НУ, УСПОКОЙСЯ…

ГДЕ ЭТОТ ЧЕРТОВ КОТ?

Тут снова на что-то наткнулся, оказалось — на свою большую семейную машину. Сильно ударился ногой, даже слезы выступили. Он потер больное место, стоя, как цапля, поджав ногу. Зато сразу определил, в каком углу гаража находится. К тому же мало-помалу он стал различать предметы во тьме. Слава Богу! Да, он вспомнил: кот остался в доме, он, Луис, даже прикасаться к нему не хотел, противно было брать на руки…

И в этот момент что-то теплое, мягкое, пушистое потерлось о его ногу, точно теплой водой обдало, и кошачий хвост змеей обвил голень… Луис закричал громко, во весь голос.

28

— Папа! — громко, во весь голос позвала Элли. И понеслась к нему прямо от самолета, обегая идущих пассажиров, как слаломист — флажки. Перед ней с улыбкой расступались. Луису даже стало неловко за дочь, но и он не удержал широкой, бестолковой улыбки.

А вон и Рейчел, у нее на руках Гейдж. Когда Элли крикнула и бросилась навстречу отцу, малыш тоже завопил: «Па-а-а!» и стал вырываться. Рейчел улыбнулась (устала, отметил Луис), поставила его на ноги, и он припустил вслед за сестрой, бойко перебирая ножонками: «Па-а-а! Па-а-а!»

Луис приметил на сынишке новый свитер — небось дед постарался. Но тут налетела Элли и обезьянкой вскарабкалась на грудь.

— Папуленька, здравствуй! — И чмокнула его в щеку.

— Здравствуй, кисонька! — Луису пришлось нагнуться, чтобы подхватить и Гейджа. Крепко обнял детей. — Как я рад, что вы дома!

Подошла Рейчел. На одном плече висела дорожная сумка и маленькая дамская сумочка, на другом — мешочек с пеленками и ползунками Гейджа. На мешке красовалась надпись: СКОРО Я БУДУ БОЛЬШИМ. Скорее в утешение родителям, нежели для самого малыша. Рейчел походила на фотографа после долгой, изнурительной командировки.

Луис просунул голову меж детьми и поцеловал жену в губы.

— Здрасьте, доктор! — улыбнулась она.

— Потрясающе выглядишь!

— Чего-чего, а потрясений хватило. До Бостона долетели без забот. Пересели — все чин чином. Самолет взлетел, Гейдж взглянул в иллюминатор: «К’асиво! К’асиво!» И как его затошнит. Я бегом с ним в туалет.

— Господи, что за напасть!

— Помыла, переодела. Вряд ли что с кишечником или желудком, просто в самолете укачало.

— Поехали скорее домой. Сегодня на обед у нас мясо под перечным соусом.

— Ура! Ура! — прямо в ухо отцу радостно закричала Элли.

В другое ухо так же громко гукал Гейдж.

— Поехали! Забирайте вещи и бегом отсюда.

— Пап, а как там Чер? — спросила Элли, как только Луис опустил ее на землю. Он ждал этого вопроса, но откуда у дочки озабоченность в голосе? Откуда суровая складка между бровей? Луис нахмурился, взглянул на Рейчел.

— В воскресенье она ночью вдруг как закричит! Плохой сон приснился, — спокойно пояснила та.

— Мне приснилось, что Чера машина переехала, — вставила дочка.

— Просто индюшатины на ночь не надо было есть, так я думаю, — продолжала Рейчел. — Даже живот заболел. Успокой ее, Луис, и поедем-ка домой. Меня уж мутит от аэропортов. Лет на пять вперед налеталась.

— Не волнуйся, доченька. Чер жив-здоров.

ЖИВ-ЗДОРОВ! ЛЕЖИТ ВЕСЬ ДЕНЬ-ДЕНЬСКОЙ ДА СМОТРИТ НА МЕНЯ МУТНЫМИ ГЛАЗАМИ, И ВЗГЛЯД ТАКОЙ, БУДТО ЕМУ ВЕСЬ КОШАЧИЙ УМ ВЫШИБЛО. ЖИВЕЕ НЕКУДА! ТОЛЬКО Я ЕГО ЩЕТКОЙ ВСЯКИЙ РАЗ НА НОЧЬ ИЗ КОМНАТЫ ВЫГОНЯЮ — ДОТРАГИВАТЬСЯ ПРОТИВНО. НИЧЕГО, УХОДИТ. А НА ДНЯХ МЫШЬ ПРИТАЩИЛ, ТОЧНЕЕ, ОБЪЕДКИ. ВСЕ НУТРО ВЫЕЛ — ЧЕМ НЕ ЗАВТРАК? КСТАТИ, О ЗАВТРАКЕ. СЕГОДНЯ Я ТАК И НЕ…

— Да, жив-здоров, — повторил он.

— Правда? — Суровая складка исчезла. — Вот хорошо! Когда я сон видела, уверена была, что Чер умер.

— Неужто? — Луис заставил себя улыбнуться. — Какая ерунда только не приснится! Верно?

— Еунда! — эхом отозвался Гейдж, он вошел в пору попугайского повторительства, Луис помнил такое время у дочки. — Е-у-у-нда! — И сын крепко дернул отца за волосы.

— Пойдемте же, — поторопил родных Луис, и все направились получать багаж.

Уже на стоянке машин Гейдж вдруг залопотал, захлебываясь:

— К’асиво! К’асиво!

На этот раз его вытошнило на новые брюки Луиса. Очевидно, своим «К’асиво!» он пытался предупредить, что сейчас его стошнит и лучше держаться подальше.

Потом выяснилось, что виной всему — вирус.

Когда проехали миль семнадцать, Гейджа забил озноб, потом сморила какая-то болезненная дремота. Заведя машину в гараж, Луис увидел краем глаза Чера, тот крался вдоль стены, не сводя мутного, неосмысленного взгляда с машины. Вот он скрылся в сумеречных тенях, и чуть не сразу же Луис заметил еще одну выпотрошенную мышь, рядом со сложенными горкой автомобильными покрышками на лето. Мышь уже чуть припорошило снегом, кровь запеклась и потемнела. Луис сделал вид, что споткнулся, и нарочно свалил наземь, прямо на дохлую мышь, верхнюю покрышку.

— Ух ты!

— Как медведь неуклюжий! — добродушно рассмеялась Элли.

— Ну и ладно, пусть медведь! — весело подхватил Луис, хотя ему больше хотелось крикнуть: «К’асиво! К’асиво!» и оставить на земле все съеденное вчера. Ему вспомнилось, что до своего страшного «воскрешения» Чер лишь однажды съел мышь. Конечно, случалось ему и раньше ловить их, играть, доводя бедняг до смерти. Правда, всякий раз либо Рейчел, либо Элли успевали вовремя вмешаться. Обычно после кастрации коты очень редко выказывают интерес к мышам, во всяком случае, когда сыты.

— О чем замечтался? Может, все-таки поможешь мне с ребенком? — донесся до него голос Рейчел. — Доктор Крид, спуститесь на землю. Вы еще нужны здесь!

Жена, видно, устала и сердилась.

— Прости, родная.

Он принял из ее рук Гейджа, озноб сменился у малыша жаром.

Итак, за обеденным столом отведать Луисов кулинарный изыск собралось лишь трое. Гейджа положили в гостиной на диване. Был он вял, глазенки лихорадочно блестели. Он равнодушно смотрел мультфильм по телевизору, потягивая теплый куриный бульон из бутылочки с соской.

После обеда Элли подошла к двери в гараж и позвала Чера. Рейчел принялась разбирать чемоданы, а Луис — мыть посуду. Он надеялся, что Чер не объявится, ан нет! Тут как тут. Бесшумно, словно крадучись, неторопливо подошел и вдруг возник прямо перед девочкой. Словно выжидал, затаясь, рядом. ЗАТАЯСЬ! Слово это сразу пришло Луису на ум.

— Здравствуй, Чер! — обрадовалась Элли. — Чер, милый!

Подняла кота, прижала к груди. Луис следил за ней краем глаза, нашаривал в раковине грязные ножи и вилки. Вот радостная улыбка на лице дочери сменилась недоумением. Кот спокойно сидел у нее на руках, прижав уши, не сводя с хозяйки взгляда.

Через некоторое — очень долгое, как показалось Луису, — время она выпустила кота на пол, и тот важно, даже не оглянувшись, удалился в столовую. МЫШИНЫЙ ПАЛАЧ, вдруг ни с того ни с сего подумалось Луису. ГОСПОДИ, ЧТО Ж МЫ ВСЕ-ТАКИ СДЕЛАЛИ В ТУ НОЧЬ?

Но тщетно он старался припомнить, воспоминания казались далекими, их уже подернула дымка забвения, как и воспоминания о Викторе Паскоу, о его страшной смерти на полу приемного отделения в лазарете. Помнились ему только завывание ветра за домом, а дальше — черная кромка леса. И больше ничего.

— Пап, а, пап? — тихо и горестно проговорила Элли.

— Что, милая?

— От Чера плохо пахнет.

— Неужели? — изобразил беспечность Луис.

— Да, пахнет! Никогда так плохо не пахло! Какашками!

— Ну, может, в грязи где повалялся, мало ли, — успокоил Луис. — Выветрится этот запах, не бойся.

— Очень надеюсь, — вдруг чопорно, как старая светская дама, сказала Элли и удалилась.

Луис вымыл последнюю вилку, закрыл кран. Постоял у раковины, глядя в ночное небо за окном, слушая, как убегает, булькая, мыльная вода. Напоследок в трубе чмокнуло, хлюпнуло. И сразу пронзительно завыл ветер, северный, холодный. Луиса охватил нелепый беспричинный страх. Он нападает вдруг, когда туча застит солнце или раздается мерный, неизвестно откуда, звук.

— Тридцать девять и три? — ахнула Рейчел. — Ты не ошибся, Луис?

— Нет, это типично для вирусных заболеваний. — Луис старался не поддаваться раздражению, сквозившему в голосе жены. Ей сегодня нелегко пришлось: с двумя детьми чуть не через всю страну летела. Время к полуночи, а хлопот еще полон рот. Элли крепко спит у себя в комнате. А Гейдж в полудреме-полуобмороке лежит на их с Рейчел кровати. Час назад Луис дал ему аспирин. — К утру температура спадет.

— Может, антибиотики попробовать?

— Если б у него простуда была — другое дело. А вирус к антибиотикам не восприимчив, — терпеливо растолковал он жене. — От них только понос и рвота усилятся. Значит, организм будет еще больше обезвожен.

— А ты уверен, что это вирус?

— Если тебе моего мнения мало, убедись сама, милости прошу!

— Не кричи на меня! — Рейчел и сама сорвалась на крик.

— А я и не кричу! — ответил Луис в том же духе.

— Нет, кричишь! — Губы у Рейчел задрожали, она закрыла лицо руками.

Луис заметил темные круги под глазами жены, набрякшие веки, и ему сделалось стыдно за себя.

— Прости. — Он присел подле Рейчел. — сам не знаю, какая муха меня укусила. Прости, пожалуйста.

— Не согрешишь — не покаешься, — слабо улыбнулась Рейчел. — Не ты ли мне это говорил? Дорога, конечно, тяжелая, да и я боялась страшно, что ты будешь рвать и метать, увидев обновки Гейджа. Ладно, теперь уж скажу, пока ты передо мной виноват.

— Из-за чего ж я должен был рвать и метать?

Она снова чуть улыбнулась.

— Мама с папой купили ему десяток костюмчиков. И один он сегодня обновил.

— Да уж заметил, — бросил Луис.

— Я тоже заметила, что ты заметил. — И она скорчила рожицу. Луис рассмеялся, хотя ему было не до смеха. — А еще они купили шесть платьиц для Элли.

— Шесть платьиц! — чуть не взвыл Луис. Вдруг накатили злоба и обида комком в горле — не продохнуть. — Зачем, Рейчел?! Зачем?! Зачем ты позволила? Мы, что, сами не в состоянии… что, мы — нищие побирушки?.. — Он осекся. Комок в горле мешал говорить. Ему представилось, как он бредет по лесу с мертвым дочкиным котом, как перекладывает тяжелую ношу из руки в руку, а в это самое время Ирвин Гольдман, чтоб ему пусто было, покупает его, Луиса, дочку, ее любовь и расположение. Размахивает своей самой жирной на свете чековой книжкой, строчит самым золотым на свете вечным пером. Едва-едва Луис удержался, не крикнул: ТВОЙ ОТЕЦ КУПИЛ ЭЛЛИ ШЕСТЬ ПЛАТЬЕВ, А Я ВОСКРЕСИЛ ЕЕ КОТА. ТАК КТО ЖЕ ИЗ НАС ЕЕ ЛЮБИТ? Нет, конечно, он никогда ничего подобного не скажет. НИКОГДА.

Рейчел погладила его по щеке.

— Луис, пойми, папа с мамой вдвоем подарки покупали, понимаешь, вдвоем! Они ведь любят внуков, скучают по ним. Видимся-то мы редко. А мои уже старенькие. Папу ты и не узнаешь.

— Я его в любом виде узнаю, — проворчал Луис.

— Ну не сердись, дорогой. Относись к ним добрее. Тебя не убудет.

Он смерил жену долгим взглядом.

— Представь себе, убудет! — наконец изрек он. — Убудет, хотя я и не оправдываюсь!

Не успела Рейчел ответить, как из комнаты Элли раздался крик:

— Пап! Мам! Скорее!

Рейчел вскочила было на ноги, но Луис остановил ее:

— Оставайся с Гейджем. Я сам!

Он догадывался, в чем дело. Черт возьми, он ведь выставил же кота на ночь! Элли легла спать, а он выследил кота на кухне — тот обнюхивал свою миску — и выставил за дверь. Не хватало только, чтобы Чер спал в постели дочки. Мало ли, зараза какая, да и сам в детстве насмотрелся всякого в похоронном бюро дядюшки Карла. Нет, не след коту валяться в дочкиной постели.

БЕДНЯЖКА ПОЙМЕТ РАНО ИЛИ ПОЗДНО, ЧТИ ЧЕР ИЗМЕНИЛСЯ, ОН БЫЛ ЛУЧШЕ.

Луис прекрасно помнил, что выгнал кота на улицу, однако, когда вбежал в спальню дочери, Элли сидела в постели, толком еще не проснувшись, а Чер… возлежал на одеяле в ногах, распластавшись, словно летучая мышь в полете. Глаза широко раскрыты и тускло поблескивают.

— Папа, убери! — почти простонала Элли. — От него ужасно пахнет!

— Тише, доченька, спи спокойно. — Луис сам удивился своему ровному голосу. На память пришло утро после лунатической прогулки, днем позже смерти Виктора Паскоу. Тогда он заперся в лазаретном туалете: взглянуть в зеркало и удостовериться, что и сам похож на привидение. Но, однако, никаких разительных перемен в своей внешности не обнаружил. Сколько ж страшных тайн сокрыто в заурядных с виду прохожих!

НИКАКИХ ТАЙН! СЕЙЧАС РЕЧЬ О КОТЕ!

Да, Элли права. Воняло от кота прескверно. Луис вытащил его из комнаты, отнес вниз, стараясь не вдыхать носом. По правде говоря, бывают и хуже запахи, дерьма, например; месяц назад объезжала округу ассенизационная команда, и, глядя, как чавкает прожорливый насос, Джад заметил: «Да уж, прямо скажем, «Шанель № 5» лучше пахнет!» Или запах разлагающегося мяса при гангрене; доктор Брейсерман в медицинском колледже называл такие раны «тухлятиной». Даже запах химического преобразователя в машине «Скорой помощи» противнее.

Но и от кота разило страшно. И как он только в дом попал? Ведь Луис вечером выгнал его шваброй за дверь, пока дети с Рейчел были наверху. И вот сейчас, впервые за неделю после «воскрешения» Чера, Луису пришлось взять его на руки: тяжелое, теплое тело не шелохнулось. ГДЕ ТЫ НАШЕЛ ЛАЗЕЙКУ, СУКИН СЫН?

Ему вспомнился недавний сон: Паскоу молча прошествовал из кухни в гараж. Может, и лазейки никакой не нужно. Может, и кот, как привидение, сквозь стену прошел.

— Нечего церемониться, — прошептал Луис. Ему вдруг подумалось, что кот сейчас начнет царапаться и сопротивляться. Но тот не пошевелился. От него так и веяло смрадным теплом. Кот посмотрел на Луиса и, казалось, прочитал его мысли.

Луис распахнул дверь в гараж, безжалостно сбросил на пол кота.

— Пшел! Иди мышей лови!

Чер плюхнулся наземь, поджав задние лапы, перевернулся, злобно зыркнул на Луиса. Поднялся и, словно пьяный, пошатываясь, скрылся из вида.

ГОСПОДИ, ДЖАД, взмолился Луис, И ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ ВСЕ РАССКАЗАЛ?

Луис подошел к кухонной раковине, тщательно вымыл руки по локоть, словно готовился к операции.

МОЧИ НЕТ УДЕРЖАТЬСЯ… ТЯНЕТ ТУДА… УБЕЖДАЕШЬ СЕБЯ, ПРИДУМЫВАЕШЬ ПРИЧИНУ — БЛАГОРОДНУЮ, КОНЕЧНО… КЛАДБИЩЕ КАК МАГНИТОМ ПРИТЯГИВАЕТ…

Нет, Джада винить не в чем. Сам пошел, никто не принуждал. Джада винить не в чем.

Выключил воду, вытер руки и замер, вперив взгляд в темное ночное окно над раковиной.

ЗНАЧИТ, И МЕНЯ КЛАДБИЩЕ БУДЕТ ПРИТЯГИВАТЬ? КАК МАГНИТОМ? НЕТ, ТОЛЬКО ЕСЛИ Я САМ ЗАХОЧУ.

Он повесил полотенце на крюк и пошел наверх.

Рейчел лежала в постели, до подбородка закутавшись в простыню, рядом, тщательно завернутый в одеяло, спал Гейдж. Она виновато взглянула на Луиса.

— Милый, пусть он побудет со мной, мне так спокойнее. У него жар. Ты не обижаешься?

— Да что ты! Лягу внизу на раскладушке.

— Правда, не обиделся?

— Правда. Так и Гейджу лучше и тебе. — Он помолчал, улыбнулся. — Конечно, и ты его вирус подхватишь. Могу с уверенностью сказать. Но ведь тебя и это не остановит.

— Конечно, нет. — И она улыбнулась в ответ. — А что там с Элли стряслось?

— Да все Чер. Элли просила, чтоб я его из спальни убрал.

— Сама Элли? Чера — из спальни? Невероятно!

— Представь себе. Говорит, от него плохо пахнет. Да и мне показалось: есть какой-то душок. Будто в навозе вывалялся.

— Какая досада! — Рейчел перевернулась на бок. — Ведь Элли так по нему скучала, почти как по тебе.

— Вот оно что, — хмыкнул Луис, поцеловал жену. — Спи, не беспокойся.

— Лу, я люблю тебя. И наш дом. Так рада, что наконец вернулась. Прости, что прогоняю тебя на ночь.

— Не беда, — шепнул Луис и выключил свет.

Внизу он собрал диванные подушки, вытащил раскладушку, представляя, как всю ночь он промается на жестком каркасе и скрипучих пружинах — тонкий матрац не спасал. Слава Богу, что простыней да одеял вдоволь, не придется с бору по сосенке постель собирать. Из шкафа в стене он достал два одеяла, расстелил. Начал было раздеваться, но остановился.

НЕ ЗАБРАЛСЯ ЛИ ЧЕР СНОВА? НАДО ОБОЙТИ ДОМ. ХУЖЕ НЕ БУДЕТ. А ПРОВЕРИТЬ ЗАМКИ ДА ЗАСОВЫ — ПУСТЯК. НЕ НАДОРВЕШЬСЯ, ВИРУС НЕ ПОДХВАТИШЬ.

Луис нарочито внимательно проверил, надежно ли заперты все двери и окна внизу. Чера нигде не видно. Впервые он проводил такой тщательный осмотр. Попробуй, сунься теперь, чертово отродье, мысленно пригрозил Луис, пожелав вдобавок, чтобы кот отморозил себе яйца. Впрочем, уже нечего отмораживать.

Выключил свет, забрался в постель. Железный прут в каркасе уперся в задницу. Всю ночь промучаюсь, подумал Луис и тут же заснул. На боку, на жесткой, ребристой раскладушке. Зато проснулся он…

…подле могильника за Кошачьим кладбищем. На этот раз он пришел один. Недавно он собственными руками убил Чера, и вот сейчас, непонятно почему, решил вернуть его к жизни.

Одному Богу известно. Закопал Чера поглубже и тому, видно, не выбраться из-под земли. Луис слышал: кот жалобно мяукает, плачет, как дитя. Плач доносился из-под земли, из-под камней и вместе с ним — невыносимый, приторный запах разлагающегося мяса. Каждый вздох наполнял грудь тяжелым, удушливым смрадом. А плач все не смолкал.

…плач все не смолкал.

…и в груди все давит и давит…

— Луис! — донесся до него голос Рейчел. — Подойди, пожалуйста!

Не только тревога слышалась в ее зове. Казалось, она до смерти перепугана. А в плаче угадывалось отчаяние. Плакал Гейдж.

Луис открыл глаза: в упор, не мигая, на него уставились желто-зеленые глазища Чера. Кот сидел у него на груди. Поневоле вспомнишь россказни о кошках, что вздохи воруют. От кота-то и исходил тяжелый смрад. Сам же Чер довольно урчал.

От удивления и гадливости Луис вскрикнул. Вскинул руки, отгораживаясь и защищаясь. Кот тяжело спрыгнул с постели, упав на бок, и, медленно, нетвердо ступая, пошел прочь.

ГОСПОДИ ИИСУСЕ! ОН СИДЕЛ НА МНЕ! ПРЯМО НА ГРУДИ!

С тем же чувством он обнаружил бы паука во рту. Его чуть не стошнило.

— Луис!

Откинув одеяло, он, спотыкаясь, пошел наверх. У них в спальне горел огонь. На лестничной площадке уже поджидала Рейчел, неприбранная, в ночной рубашке.

— Луис! Гейджа опять тошнит… Он задыхается! Я так боюсь…

— Иду, иду!

А в голове у него крутилось:

ПРОБРАЛСЯ-ТАКИ! ЧЕРЕЗ ПОДВАЛ, ЧТО ЛИ? МОЖЕТ, ТАМ ОКНО РАЗБИТО. ДА, СКОРЕЕ ВСЕГО. ЗАВТРА ЖЕ ПОСЛЕ РАБОТЫ ПРОВЕРЮ. НЕТ, ЛУЧШЕ ДО РАБОТЫ. Я…

Гейдж перестал плакать, в горле у него противно заклокотало.

— Что делать, Луис?! — вскрикнула Рейчел.

Он влетел в спальню. Сынишка лежал на боку, из открытого рта струйкой сбегала на старое полотенце, подложенное матерью, рвотная жижа. Да, Гейджа тошнило, но, видно, позыв был недостаточно силен, чтобы сразу очистить желудок, и сейчас малыш задыхался, лицо у него побагровело.

Луис подхватил ребенка под мышки (горячие, влажные), резко подался назад, увлекая малыша, а потом — вперед, голова у Гейджа дернулась, в горле булькнуло, и изо рта ударил фонтан кашеобразной, густой массы, запачкав и пол, и тумбочку у постели. Гейдж снова заплакал, но сейчас его плач для Луиса был милее музыки. Чтобы так реветь, нужен хороший доступ воздуха к легким.

У Рейчел подогнулись колени, и она свалилась на кровать, обхватив голову руками, сотрясаясь от рыданий.

— Еще б немного, и он умер, да, Луис? Ведь он чуть не за-за-задохнулся… Господи!

Луис шагал взад и вперед по комнате, успокаивая сынишку. Рев скоро сменился всхлипами, Гейдж задремывал.

— Да вовсе нет! И сам бы освободился — я почти уверен. Просто решил чуть-чуть ему помочь.

— Что ж я, не видала?! Он едва не задохнулся! Еще б немного… — Она воззрилась на него враз посветлевшими глазами, все еще не веря, так сильно было ее потрясение. — Еще б немного…

Он вспомнил, как совсем недавно она кричала на кухне. НЕТ, ЗДЕСЬ НИКТО УМИРАТЬ НЕ СОБИРАЕТСЯ И НЕ УМРЕТ!

— Знаешь, дорогая, — мягко сказал Луис. — Мы все смертны…

За полночь Гейджа снова начало тошнить. Из-за молока, сомневаться не приходилось. Проснувшись ночью, он захныкал (Луис к тому времени уже спал внизу), «есть захотел», как объяснила Рейчел. Она сунула ему бутылочку с молоком и задремала. Часом позже у него опять открылась рвота.

— Ни капли молока! — строго-настрого приказал Луис, и Рейчел безропотно согласилась. Потом — уже около двух по полуночи — он принялся выслеживать кота. Ну и, конечно же, обнаружил, что дверь из кухни в подвал распахнута настежь. Вспомнилось: мать рассказывала, что знавала кошку, научившуюся лапой отодвигать засов на двери. Залезет, говорит, на дверную скобу и давай засов лапой толкать, пока не откроет дверь. Умница кошка, ничего не скажешь! И хотя у них на двери засов такой же, Черу не след с ним забавляться, решил Луис. В конце концов, дверь в подвал и на ключ можно запереть. Чера он нашел под плитой, нарушил мирный сон и бесцеремонно выгнал кота на крыльцо. Возвращаясь в гостиную, запер дверь в подвал. Накрепко.

29

К утру температура у Гейджа упала. На щеках его играл нездоровый румянец, но взгляд прояснился, малыш улыбался, ему уже не лежалось. Вдруг, за неделю, а то и быстрее, бессмысленное гуканье образовалось в слова. Он повторял за взрослыми почти все без ошибок. Элли учила его всяким непотребным словам.

— Скажи «какашка», Гейдж.

— Какаска Гейж, — охотно повторял малыш, не отрываясь от овсянки. Луис разрешил ее на завтрак, но только с сахаром — и никакого молока. Разумеется, больше овсянки попадало на стол, за воротник, но только не в рот.

Элли потешалась вовсю.

— Скажи «вонючка», Гейдж.

— Вонючка Гейж, — радостно улыбался тот, размазывая овсянку по щекам. — Какаска, вонючка.

Не в силах сдержаться, Луис тоже покатился со смеху.

Зато Рейчел, пожалуй, даже рассердилась:

— Хватит глупости говорить! Дай спокойно позавтракать. — И протянула Луису вареные яйца.

Но Гейджа было уже не унять.

— Какаска-и-вонючка, какаска-и-вонючка, — самозабвенно выпевал он. Элли хихикала в кулачок, а Рейчел все суровее поджимала губы.

Выглядит она сегодня во сто крат лучше, чем вчера, хотя и ночью поспать не удалось, подметил Луис. Вот что значит — гора с плеч долой! До дому добрались, сынишка на поправку пошел.

— Гейдж, прекрати! — строго сказала мать.

— К’асиво! — успел предупредить малыш, и только что проглоченная овсянка опять оказалась в тарелке и на столе.

— Ну, ты даешь! — воскликнула Элли и выбежала из-за стола.

Луис захохотал пуще прежнего. До слез! Наконец он просмеялся. Жена с сыном смотрели на него, как на полоумного.

НЕТ! — хотелось крикнуть ему. ПОЛОУМНЫМ Я БЫЛ, А ТЕПЕРЬ ТОЖЕ, КАЖЕТСЯ, ВЫЗДОРАВЛИВАЮ.

Он не мог, конечно, сказать наверное, позади ли все его страхи. Но на душе вдруг так полегчало… До поры.

30

Нездоровилось Гейджу еще с неделю. Но не успел он оправиться, как снова слег, на этот раз с бронхитом. А следом и Элли, и Рейчел. Накануне Рождества в доме раздавался натужный, прямо-таки стариковский кашель. Один Луис остался здоров, и Рейчел, похоже, сердилась на него даже за это.

Последняя неделя перед каникулами оказалась очень беспокойной для всех сотрудников лазарета: и для Луиса, и для Стива Мастертона, доктора Шурендры и сестры Чарлтон. Грипп пока не добрался до университета, зато свирепствовал бронхит, обнаружилось несколько случаев воспаления легких, мононуклеоза. За два дня до перерыва в занятиях в лазарет привели шестерых пьяных, стонущих бедолаг. На короткое время врачам вспомнился Виктор Паскоу. Как объяснили встревоженные друзья, лихая шестерка вздумала прокатиться на санях, но нашли слишком маленькие, кое-как втиснулись (последний сидел чуть не на плечах товарища) и пустились с холма, что за котельной. Радости не было предела. Правда, разогнавшись, они не смогли вырулить и врезались прямо в старинную пушку времен Гражданской войны. И вот результат: сломанные руки, ребра, сотрясения мозга, несчетные шишки и синяки. Лишь шестой, последний ездок отделался легко: при столкновении его выбросило из саней. Он перелетел через пушку и воткнулся в сугроб. Да, Луису, конечно, не доставляло особой радости копаться в человеческих обломках, и он не поскупился на бранные слова, пока накладывал швы, бинтовал раны, вглядывался в зрачки каждого, определяя, нет ли сотрясения мозга.

Но вечером, рассказывая обо всем Рейчел, опять хохотал до слез. И опять жена удивленно смотрела на него. И Луис почему-то не удосужился растолковать ей, что несчастный случай — результат ребячьей глупости. Да, они пострадали, но скоро все пройдет, забудется. И смеялся он, как и накануне, от облегчения и радости: на этот раз он победил!

К началу дочкиных каникул выздоровела и его семья. Так что все четверо готовились по-простому, по-деревенски встретить Рождество. Уже не верилось, что их дом, здесь, в Ладлоу, еще в августе, когда они только что приехали, казался чужим и негостеприимным. Еще бы: Элли поранила ногу, Гейджа ужалила оса.

Уложив рождественской ночью детей, Луис и Рейчел, крадучись, точно воры, слазили на чердак и спустились с охапками подарков: набором маленьких гоночных машинок для Гейджа — он совсем недавно открыл всю прелесть машин; куклы — Барби и Кен — для Элли; большой трехколесный велосипед, множество кукольных платьев, игрушечная плита с огоньками и немало других подарков.

Супруги сели за стол, заваленный коробками и пакетами. Мерцали свечи на рождественском дереве. На Рейчел была шелковая домашняя пижама, на Луисе — халат. Даже и не припомнить, когда выпадал такой приятный вечер. В камине потрескивает огонь, время от времени то Луис, то Рейчел подбрасывали березовые поленья.

Раз о его ноги потерся Чер, но Луис оттолкнул кота, скорее с неприязнью, нежели с отвращением. От кота по-прежнему плохо пахло. Потом Чер пытался присоседиться к Рейчел, но и она отпихнула его ногой. «Пшел прочь!» И стала тщательно тереть ногу — будто отскабливала грязь, до единого микроба, прикоснувшись к чему-то гадкому, мерзкому. Вряд ли она сделала это осознанно, подумал Луис.

Чер неприкаянно поплелся к камину и плюхнулся на пол. Куда девались его изящные кошачьи повадки! Бесследно исчезли, пропали за одну ночь, о которой Луис не позволял себе даже вспоминать. Что-то еще потерял Чер, это несомненно. Только вот что? Луис понял это лишь через месяц: кот перестал урчать. Раньше — особенно во сне, пригревшись — его было слышно издалека. Луису порой приходилось даже вставать по ночам и плотнее прикрывать дверь в спальню дочки, иначе не уснуть.

Теперь же кот спал тихо. Как убитый.

Впрочем, вспомнилось Луису, было и исключение: когда он спал на раскладушке, кот развалился у него на груди этаким вонючим одеялом. Тогда он урчал, во всяком случае, какие-то звуки издавал.

Но правильно говорил Джад: не все так уж плохо с этими ожившими четвероногими друзьями. Например, Луис обнаружил разбитое окно в подвале за отопительным баком, вставил стекло — вот и сберег тепло. А не будь кота, не заметил бы месяц, а то и год. Так что Чера еще и поблагодарить можно.

Элли больше не пускала его к себе в постель, лишь изредка, пока смотрела телевизор, разрешала коту подремать у нее на коленях. Но чаще она сгоняла его на пол: «Фу, Чер, вонючка! Брысь!» Луис потянулся к коробке с детским сборным велосипедом. Правда, дочка, как и прежде, заботливо кормила кота. Да и Гейдж иной раз снисходил: дергал его за хвост, по дружбе, конечно, а не по злобе. Велик соблазн подергать за мохнатую колокольную веревку, не звона, так мяуканья дождешься. Однако Чер равнодушно отходил и забирался под радиатор, где Гейджу его не достать.

НАВЕРНОЕ, В ПОВЕДЕНИИ СОБАКИ ПЕРЕМЕНЫ БЫЛИ БЫ БОЛЕЕ ЗАМЕТНЫ. А КОШКИ НЕЗАВИСИМЫ И НЕПОНЯТНЫ. Неспроста египетские фараоны и царицы повелевали хоронить мумии своих кошек вместе с хозяевами в пирамидах, дабы те указывали им путь в царство мертвых. В кошках есть какая-то загадка.

— Ну, как успехи, шеф? — спросила Рейчел.

— Вот смотри. — И Луис протянул ей собранный трехколесный велосипед.

— А это что? — Жена указала на оставшиеся детали.

— Запчасти, — виновато улыбнулся муж.

— Хорошо бы! А вот если дочь свернет шею, запчастей не найдешь.

— Это еще не скоро случится! — мрачно пошутил Луис. — Подожди лет до двенадцати, когда она на роликовой доске кататься начнет.

Рейчел даже застонала.

— Побойся Бога, доктор!

Луис встал, упер руки в бедра, потянулся всем телом, в спине хрустнуло.

— Вот тебе и игрушки!

— А помнишь, как в прошлом году? — Рейчел засмеялась. Улыбнулся и Луис. В прошлом году почти все игрушки-подарки были сборные, и супруги провозились до четырех утра, устали, переругались. А днем выяснилось, что дочку больше занимают коробки и пакеты, чем сами игрушки.

— Ну, ты даешь! — сказал Луис сам себе, подражая Элли.

— Пойдем-ка спать, — предложила Рейчел, — мой подарок ты получишь раньше других.

— Женщина! — Луис напыжился, встав на цыпочки. — Твой подарок принадлежит мне по праву!

— И он тебе не по душе? — лукаво, прикрыв глаза руками — совсем как Элли, даже как Гейдж, — спросила Рейчел.

— Обожди минутку. Мне еще кое-что нужно сделать.

В передней он извлек из обувного ящика резиновый сапог, принес в гостиную, отодвинул каминную решетку.

— Луис, что ты собираешься…

— Сейчас увидишь.

В левом углу камина горкой лежал серый пушистый пепел.

Луис поставил туда сапог, оставив глубокую отметину. Потом «напечатал» сапогом черный след и снаружи, около камина.

— Ну, как, нравится? — спросил он жену, вернув сапог в обувной ящик.

— Луис, да Элли просто с ума сойдет от радости! — воскликнула жена.

Недели две назад дочка подхватила у себя в малышовой школе слух — вредный и тревожный, — что Санта-Клаус на самом деле всего лишь мама с папой. Слух этот подкрепился фактами. В центре Бангора, на площади, повстречался Элли некий тощий Санта-Клаус, и его же она видела мельком в кафе. Сдвинув бороду (чтобы не мешала), он ел бутерброд с запеченным сыром, скособочившись на высоком табурете. Вера девочки в Санта-Клаусов была изрядно подорвана (не столько из-за бороды, сколько из-за бутерброда), несмотря на объяснения Рейчел. Дескать, Санта-Клаусы от Армии Спасения — действительно живые люди, они просто помогают. Но назначает их самый-пресамый настоящий Санта, ведь одному ему не справиться: нужно и подарки детям приготовить, да их новогодние послания прочитать, да на все детские утренники успеть по всей Земле — и на ракете не облетишь.

Луис поставил каминную решетку на место. Ну вот, теперь отчетливо видны два рубчатых следа — один в каминной золе, другой уже на полу в комнате. Оба вели к рождественскому дереву. По замыслу автора выходило, будто, приземлившись в камине, Санта-Клаус незамедлительно шагнул вперед, чтобы поскорее оставить подарки, предназначенные семейству Крид. Замысел был бы совершенен, но внимательный глаз определит, что шагал Санта-Клаус почему-то лишь одной левой ногой. Впрочем, Элли не такая дотошная, утешал себя Луис.

— Луис Крид, я люблю тебя. — И Рейчел нежно поцеловала мужа.

— Со мной не пропадешь, — самодовольно улыбнулся он. — Держись меня, и я тебя звездой сделаю.

Поднялись наверх. Около телевизора Элли поставила ломберный столик, на нем разложила овсяное печенье, две конфетины, банку с пивом. «Санте-Клаусу» — гласила записка, начертанная прямыми печатными буквами.

— Что хочешь: печенье или конфету?

— Конфету. — Рейчел откусила половинку и положила обратно. Луис открыл банку с пивом.

— От пива в такой час непременно изжога будет, — вздохнул он.

— Не выдумывай! — беспечно бросила жена. — Пей давай!

Что Луис тут же и сделал. Потом, будто вспомнив, пошарил в кармане халата, хотя, конечно же, весь вечер помнил о маленькой изящной коробочке.

— Это тебе. К празднику. Открой прямо сейчас. Уже за полночь. С Рождеством тебя, дорогая!

Рейчел повертела маленькую, в серебряной обертке, коробочку с голубой шелковой лентой.

— Луис, что это?

— Да так. Кусок мыла для стирки. Я уж, право, и не помню. — Он даже пожал плечами.

Рейчел прямо на лестнице раскрыла подарок и восторженно взвизгнула: коробочка была от известного ювелирного дома Тиффани.

— Ну как? — насторожился Луис. Он еще ни разу не дарил жене настоящих украшений и волновался. — Нравится?

Она вытащила из коробочки изящное колье: маленький сапфир на золотой цепочке. Камень, казалось, лучился синим холодным светом.

— Луис! До чего ж красиво! — На глазах у нее показались слезы. И волнение, и смутная тревога запечатлелись у нее на лице.

— Ну-ну, родная, вот только плакать не нужно. Надень-ка!

— Луис, но ведь нам… тебе такое… не по карману.

— Ни слова больше! Я с прошлого Рождества помаленьку откладывал, да и не так уж дорого это стоит.

— А сколько?

— Ни за что не скажу. Хоть китайские пытки устраивай, не добьешься!.. Две тысячи.

— Две тысячи! — ахнула Рейчел и вдруг так крепко обняла мужа, что тот едва удержался на ногах. — Луис, ты сумасшедший!

— Надень-ка лучше, — снова попросил он.

— Помоги с замочком сзади. — Рейчел обернулась. — Пойду в зеркало взгляну. Небось залюбуюсь!

— Иди, любуйся. А я пока кота на двор выпущу да свет везде потушу.

— Лягу в постель, — Рейчел взглянула ему прямо в глаза, — разденусь догола, оставлю только это.

— Тогда поторапливайся. У зеркала долго вертеться не дам.

Рейчел засмеялась.

Луис схватил Чера, перекинул как тряпку через руку — шваброй он больше не пользовался. Несмотря ни на что, он начал снова привыкать к коту. На пути везде выключил свет. Распахнул дверь из кухни в гараж, сразу по ногам прошел холодный ветерок.

— Гуляй, Чер. Счастливого Рожде… — И осекся.

На коврике под дверью валялась большая мертвая ворона. Голова размозжена. Одно крыло оторвано и валялось поодаль, как лист обуглившейся бумаги. Чер вывернулся из рук Луиса, принялся обнюхивать мертвую птицу, подав голову вперед, прижав уши. Проворно вырвал оледенелый, белеющий в темноте вороний глаз. Луис с отвращением отвернулся, но все же успел заметить пурпурную пустую глазницу. Его едва не стошнило. ЧЕР НЕ УНИМАЕТСЯ. НО КАКОЕ МНЕ ДЕЛО? Я И ПОСТРАШНЕЕ ВИДЕЛ. ПАСКОУ, НАПРИМЕР. КУДА СТРАШНЕЕ… К ЧЕМУ ТРЕВОЖИТЬСЯ?

Но тревога снедала, переворачивала все нутро. Сладкая истома — предвкушение приятной ночи с женой — улетучилась. ВЕДЬ ВОРОНА ЕДВА ЛИ НЕ КРУПНЕЕ КОТА. КАК ЖЕ ОН ЕЕ ПОЙМАЛ. НЕБОСЬ КАРКНУЛА ВО ВСЕ ВОРОНЬЕ…

Нужно, конечно, все убрать. Не очень-то приятный подарок на Рождество. И кому, как не ему самому, убирать? Только ему. Он должен скрывать проделки кота — эта мысль прочно угнездилась в подсознании. Еще с того дня, когда семья вернулась домой и Луису пришлось порушить горку автомобильных покрышек, дабы сокрыть недоеденную Чером мышь.

МУЖСКОЕ СЕРДЦЕ, ЛУИС, ТВЕРЖЕ КАМНЯ.

Слова Джада вспомнились так отчетливо, что Луис вздрогнул. Будто сам старик объявился подле него и повторил их вслух.

И КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В НЕМ, ЧТО МОЖЕТ, И… ВОЗДЕЛЫВАЕТ.

Чер с жадностью пожирал добычу. Принялся за второе крыло. Вцепился зубами и стал мотать головой вправо-влево, пытаясь отодрать. Крыло зловеще похрустывало. Фу, трогать-то противно. Птица мертвехонька, может, проще скормить ее целиком коту?

Неожиданно он дал Черу пинка, хорошего пинка, крепкого. Кот покатился кубарем, лапы у него разъехались, он не сразу смог встать. Обернулся, зыркнул на Луиса ненавидящим желто-зеленым глазом и пошел прочь.

— Что, и меня готов сожрать? — почти по-кошачьи прошипел Луис вслед.

Сверху из спальни позвала Рейчел:

— Дорогой, ты скоро?

— Иду, иду! — крикнул он. ВОТ ТОЛЬКО ПРИБЕРУ, ХОРОШО? ЗА СОБОЙ ПРИБЕРУ.

Он нашарил выключатель на стене. Подошел к раковине на кухне, достал из-под нее мусорный зеленый пакет. Вернулся в гараж, снял со стены лопату, подцепил дохлую ворону, оторванное крыло, бросил в пакет, туго узлом завязал горловину и отнес в мусорный бак на задворках. Ступни уже изрядно замерзли.

В дверях гаража стоял Чер и смотрел. Луис замахнулся на него лопатой, и кот растворился в ночи — как в черный омут канул.

Рейчел уже лежала в постели, раздевшись догола, как и обещала. Лишь на шее поблескивал сапфир на цепочке. Томно улыбнулась мужу.

— Что так долго, шеф?

— На кухне лампочка перегорела, пришлось менять.

— Иди сюда. — И, крепко обняв, притянула к себе. Но не за руку. — Санта-Клаус все видит: когда ты спишь и когда бодрствуешь. Луис, дорогой, что это?

— А это кое-что пробуждается. — Луис скинул халат. — Может, вздремнем сначала, до прихода Санта-Клауса?

Жена оперлась на локоть, наклонилась к нему.

— Санта знает, хорошо ли ты себя вел или плохо… Так что будь паинькой. Ты ведь у меня хороший мальчик, правда?

— Вроде бы да. — Луис все еще не мог успокоиться.

— Это на взгляд, а каков ты на вкус?

Как ни хорошо было с женой, близость не принесла Луису привычной легкости и довольства собой, женой, жизнью. Он лежал той рождественской ночью, не сомкнув глаз, слушал глубокое ровное дыхание жены и думал о мертвой вороне на пороге — славный подарок преподнес Чер.

НЕ ЗАБЫВАЙ ОБО МНЕ, ДОКТОР КРИД. Я ЖИЛ, ПОТОМ УМЕР, ПОТОМ СНОВА ОЖИЛ. Я ЗАМКНУЛ КРУГ И ВОТ Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ НАПОМНИТЬ ТЕБЕ: ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. ТИХИЙ КОТ БОЛЬШЕ НЕ МУРЛЫЧЕТ, ОН СТАЛ КРОВОЖАДНЫМ. Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ НАПОМНИТЬ ТЕБЕ: КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В СЕРДЦЕ ТО, ЧТО МОЖЕТ… И ВОЗДЕЛЫВАЕТ. НЕ ЗАБЫВАЙ, ДОКТОР КРИД, Я — ЧАСТЬ ТОГО, ЧТО СКОРО ВЫРАСТЕТ В СЕРДЦЕ ТВОЕМ, ТАМ НЕ ТОЛЬКО ЖЕНА, ДОЧЬ, СЫН… НО И Я. ПОМНИ О СВОЕЙ ТАЙНЕ И ВОЗДЕЛЫВАЙ САД СВОЙ…

Луис не заметил, как уснул.

31

Зима пошла на убыль. Следы подле камина вернули (пусть и на время) Элли веру в Санта-Клауса. Гейдж в то рождественское утро разворачивал подарки на удивление медленно: всякий приглянувшийся клочок оберточной бумаги с узором он отправлял в рот. На это Рождество уже оба малыша отдали явное предпочтение не самим подаркам, а коробкам да оберткам.

Под Новый год заглянули Крандалы — отведать рома со взбитыми яйцами, приготовленного Рейчел. Луис машинально окинул Норму взглядом врача: бледна, почти прозрачна, такое он уже видел. Бабушка бы сказала, что Норма «сильно сдала», что, пожалуй, еще мягко сказано. Руки у старушки, корявые и неуклюжие из-за артрита, покрылись вдруг и сразу коричневыми «печеночными» крапинами. Поредели волосы. Около десяти вечера Крандалы ушли домой, и Луис с семьей встретил Новый год у телевизора. В тот вечер они в последний раз принимали Норму.

В студенческие каникулы погода не баловала: сыро, слякотно. С одной стороны, меньше топить — меньше платить, и Луис радовался оттепели, но в целом настроение было под стать погоде — унылым и подавленным. Он много делал по дому: сооружал книжные полки, посудные шкафчики для жены, уединившись в кабинете, собрал модель «порше». Занятия возобновились двадцать третьего января, и Луис с радостью вернулся на работу.

Тут подоспел и грипп, его вспышка в университете пришлась как раз на первую неделю весеннего семестра. Луис вертелся как белка в колесе, не выходил из лазарета по десять, а то и по двенадцать часов кряду. Домой возвращался не чуя под собой ног… и все же довольный.

С первой учебной неделей кончились и холода: вьюга со студеным ветром сменилась оттепелью. А с ней пришло и несчастье. Луис у себя в приемной осматривал одного студента: как-то у бедняги срастается сломанная рука. Напрасно тот надеется, что Луис разрешит ему по весне играть в бейсбол. В комнату заглянула санитарка, сказала, что Луису звонит жена.

Пришлось идти в кабинет. Рейчел плакала, и у Луиса екнуло сердце: НАВЕРНОЕ, С ЭЛЛИ БЕДА. УПАЛА С САНОК И СЛОМАЛА РУКУ. ИЛИ СВЕРНУЛА ШЕЮ. Сразу припомнились незадачливые хмельные саночники.

— Что-нибудь с детьми? — спросил он. — Говори же, Рейчел.

— Нет, нет. — И она зарыдала еще горше. — Нет, не с детьми. С Нормой. Она умерла утром. Часов в восемь, сразу после завтрака, Джад говорит. Он пришел, тебя спрашивает, а сам такой потерянный… старый. Я сказала, что ты с час как на работу уехал. Слава Богу, Элли в школе, а Гейдж еще несмышленыш.

Луис насупился. Известие, конечно, печальное, но сейчас, как ни странно, думал он о Рейчел, об ее отношении к смерти. Снова ее истерические страхи. И ничего с этим не поделать. Для нее смерть — тайна, ужас, который нужно спрятать подальше от детей. Так же благонравные леди и джентльмены викторианских времен скрывали от детей «ужасную» правду о половой жизни, не пускали их в эту темную пещеру.

— Сердце отказало? — спросил Луис.

— Не знаю. — Рейчел далее не плакала, лишь говорила баском, как всегда, после слез. — Приезжай, Луис! Ведь Джад твой друг, и без тебя ему сейчас плохо.

ДЖАД ТВОЙ ДРУГ.

Да, друг, с неожиданным удивлением признал Луис. Думал ли он когда, что подружится с древним стариком? И дружбу эту рушить нельзя, ведь их связывает тайна. Очевидно, Джад еще раньше проникся к Луису теплыми чувствами. Да, он всегда готов помочь… Вот и той ночью… Что бы ни случилось потом, какие бы сюрпризы вроде обглоданных мышей и дохлых ворон ни поджидали, Луис твердо верил: Джад поступил правильно, даже если и неправильно — двигало им сострадание. И сейчас он, Луис, сделает все для Джада, все устроит, проводит Норму в последний путь.

— Еду! — И он бросил трубку.

32

Отказало не сердце. Произошло кровоизлияние в мозг — смерть быстрая и безболезненная. Когда Луис предупредил по телефону Стива Мастертона, куда и зачем должен отлучиться, тот даже позавидовал Норме.

— Вот бы и мне так — в одночасье. А то и не знаешь, что там Господь уготовил, сколько еще отмерено, вдруг прямо сейчас и призовет.

Рейчел ни словом больше не обмолвилась о смерти и Луису не позволила говорить об этом.

Элли не столько огорчилась, сколько заинтересовалась. Как и всякий нормальный пятилетний ребенок, подумал Луис.

Она спросила, умерла миссис Крандал с открытыми или закрытыми глазами. Луис признался, что не знает.

Джад держался молодцом, насколько возможно. Как-никак с Нормой он делил постель и кров почти шестьдесят лет. Луис застал его на кухне: старый, враз сдавший человек — теперь ему все его года можно дать — сидел за столом за бутылкой пива, курил, вперив взгляд в дверь гостиной.

Заслышав Луиса, поднял голову.

— Вот так-то. Покинула меня Норма, — сказал он просто, даже буднично. Луис было решил, что старик еще до конца не понял, что осознание заблудилось в дебрях прожитых лет. Но тут губы у Джада задрожали, он прикрыл глаза рукой. Луис подошел, обнял старика, и тот дал волю слезам. Нет, все-то он понял и осознал. Жена у-м-е-р-л-а.

— Не стыдитесь слез, Джад. Может, Норме ваши слезы по душе. Может, не заплачь вы, даже бы обиделась. — И у него самого защипало глаза. Джад обхватил его руками, так и сидели, обнявшись.

Минут через десять старик перестал плакать и заговорил. Луис заботливо и внимательно слушал — как врач и друг. Он отмечал повторы, следил, не нарушилось ли у Джада чувство времени и места (хотя последнее нарушить трудно: Джад Крандал всю жизнь прожил в Ладлоу). О Норме он не говорил в прошедшем времени. Нет, психика у старика устойчива. И еще Луис многое понял. Да, случаются супружеские пары, рука об руку шагавшие по жизни из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день, для кого тяжек даже час в разлуке. И сейчас Джад не столько горюет по умершей, сколько рвется вслед. (Удивительно: до возвращения ожившего Чера подобные мысли и в голову не приходили. Но с тех пор мало-помалу его представления о духовном и о сверхъестественном претерпевали изменения.) Заключение таково: Джад очень тоскует, но остается в здравом уме и твердой памяти. Да и телом он не истоньшился до той прозрачности, которую Луис наблюдал в Норме накануне Нового года, когда обе семьи собрались за столом в гостиной Кридов на бокал рома со взбитыми яйцами.

Джад принес Луису пива из холодильника. Лицо у него покраснело, опухло от слез.

— Раненько мы сегодня, — начал он. — Да все одно: солнце закатилось, и на сердце ночь…

— Не нужно так. — Луис открыл бутылку, взглянул на Джада. — Давайте за Норму выпьем, за упокой ее души.

— Пожалуй, — согласился Джад. — Эх! Видели бы вы ее, когда ей шестнадцать стукнуло. Бежит, бывало, из церкви, пальтишко внакидку… Глаз не оторвать! Хорошо, что она меня никогда выпивкой не попрекала. Такая ведь самого дьявола трезвенником сделает.

Луис кивнул.

— За Норму!

У Джада из глаз снова покатились слезы, но он улыбнулся.

— Пусть душеньке ее спится спокойно и чтоб не мучил ее там проклятый артрит.

— Аминь. — И оба осушили бутылки с пивом.

В тот вечер Луис впервые видел Джада во хмелю, нет, не пьяным, тот полностью владел собой. Старик ударился в воспоминания: нежные, смешные, яркие, порой увлекательные, они лились рекой. Рассказывая о прошлом, Джад не забывал и о настоящем. Луису оставалось только изумляться выдержке друга. Ведь Рейчел, узнав о смерти Нормы, едва сама не упала замертво, не успев допить сок и доесть овсянку. Да и сам Луис, пожалуй, не сумел бы так держать себя в руках.

Джад позвонил в похоронное бюро в Бангоре и обговорил по телефону все, что не требовало его присутствия. Впрочем, назавтра обещал приехать сам. Да, тело забальзамировать; платье он привезет, белье тоже. Нет, туфли со шнуровкой сзади, предоставляемые бюро, не понадобятся. Найдется ли у них человек, который вымыл бы покойной голову. Норма мыла давно, волосы уже засалились. Джад внимательно слушал, а Луис, чей дядюшка подвизался на похоронном поприще, знал, что тому говорят: мытье и укладка волос входят в предоставляемые услуги. Джад кивнул, поблагодарил, снова прислушался. Да, грим наложить можно, только совсем немного.

— Ведь она умерла, косметикой ее не оживить, — сказал он и закурил. — Не нужно разукрашивать.

На похоронной процессии гроб должен быть закрыт, но накануне все желающие смогут попрощаться с Нормой. Хоронить будут на кладбище у подножия Горы Надежды, там они еще в 1951 году купили себе участок. Перебрав бумаги, он назвал номер участка. А следующий номер — для его собственной могилы, сообщил он немного погодя.

Повесив трубку, повернулся к Луису.

— По мне, так красивее бангорского кладбища на свете не сыскать. Может, хотите еще пива, а, Луис? Канители еще много.

Луис хотел было отказаться — голова уже немного кружилась, — но вдруг перед глазами возникло страшное и нелепое видение: Джад тащит за собой на рогожке тело Нормы. По лесу, к индейскому могильнику за Кошачьим кладбищем.

Будто обухом по голове! Луис встал, сам достал из холодильника бутылку пива. Джад удовлетворенно кивнул и принялся набирать очередной телефонный номер. В три часа Луис сбегал домой перекусить. К этому времени Джад уже почти обо всем договорился, он учитывал каждую мелочь, словно готовился к званому обеду. Позвонил в местную методистскую церковь — тело должны доставить сначала туда, связался с дирекцией кладбища. Все хлопоты могли бы взять на себя люди из похоронного бюро, но Джад благородно сделал все сам. Кто из понесших такую утрату способен даже задуматься об организации похорон, не то чтобы ими заниматься! Луис восхищался Джадом. Потом старик обзвонил родных Нормы и своих, ему долго пришлось листать потрепанную адресную книжицу в кожаном переплете и уточнять номера. Иногда он прерывался, делал глоток-другой пива и снова пускался в воспоминания. А в сердце Луиса вместе с восхищением росло и другое чувство к старику. Любовь? Да, именно! Любовь!

Как всегда перед сном Элли в одной пижаме пришла в родительскую спальню — поцеловать маму с папой и пожелать покойной ночи.

— А миссис Крандал будет на небе? — шепотом спросила она у отца, словно боялась, что ее подслушают. Рейчел возилась на кухне, пекла курник для Джада.

Видны освещенные окна в его доме через дорогу. Множество машин стояло по обочине дороги, цепочка растянулась метров на тридцать. Прощание с покойной назначено на завтра в ритуальном зале, а сегодня люди съехались, чтобы поддержать Джада, послушать его воспоминания, помянуть усопшую, как говаривал сам Джад, «добрым словом на дорожку». А по шоссе носился равнодушный ко всему февральский ветер. Кое-где дорога обледенела. Хотя весна не за горами, злючка зима напоследок стращала холодом.

— Я, доченька, право не знаю. — Он усадил Элли на колени. На экране телевизора отчаянно палили на бегу какие-то люди. Вот один завертелся волчком и упал. Ни дочь, ни отец не обмолвились и словом о фильме. Луису взгрустнулось: и впрямь, дочь знает куда больше о всех сказочных героях, суперменах, чем о Моисее, Иисусе и апостоле Павле. Мать у нее из еврейской, но далекой от религии семьи, отец вроде бы когда-то числился прихожанином методистской церкви. И представления дочери о душе и духе самые смутные, основанные не на библейских сюжетах, а на собственном детском мифотворчестве. И ПОЗДНО ЕЕ МЕНЯТЬ, — неожиданно забрела в голову мысль. ЕЙ ВСЕГО ПЯТЬ ЛЕТ, А МЕНЯТЬ ПОЗДНО? ГОСПОДИ, ПОЧЕМУ ТАК: НЕ УСПЕЕШЬ ОГЛЯНУТЬСЯ — И УЖЕ ПОЗДНО.

Но Элли пытливо смотрела на отца, нужно что-то посущественнее ответить.

— Понимаешь, люди верят, что после смерти с ними много чего происходит. Некоторые верят в ад и рай. Другие — что родятся на свет снова.

— А, это я знаю. Помнишь Одри Роуз, девочку по телевизору? Она тоже второй раз родилась. У нее перевобщение было.

— Перевоплощение. А ты что, видела? Не может быть!

Узнай Рейчел об этом, ее бы непременно хватил удар.

— Мне Мери в школе рассказала, — призналась Элли. Мери считалась по своему же убеждению лучшей подружкой Элли. Дурно воспитанная и вечно грязная, кажется, не сегодня-завтра запаршивеет или — того хуже — завшивеет. Однако ни Луис, ни Рейчел не запрещали этой дружбы, напротив, поощряли ее. Правда, Рейчел однажды призналась Луису: после того, как у них погостила Мери, захотелось проверить, не завелись ли у дочери вши да блохи. Луис рассмеялся, но согласился с опасениями жены.

— Мама Мери разрешает ей смотреть все по телевизору, — с очевидной укоризной заявила дочь, но Луис будто и не заметил.

— Перевоплощение, — повторил он, — ты, наверное, все правильно поняла. Католики, например, полагают, что, кроме ада и рая, есть еще и чистилище. А индуисты и буддисты считают, что человек впадает в особое состояние — нирвану.

По стене столовой скользнула тень. Рейчел. Подслушивает.

Луис заговорил громче и отчетливее.

— Много всяких верований, но точно никто не знает. Люди говорят, что знают, но все их знания основываются лишь на вере. Понимаешь, что такое вера?

— Ну, это…

— Смотри. Вот я сижу на стуле. Как, по-твоему, этот стул будет здесь завтра?

— Конечно!

— Вот, значит, у тебя есть вера в это. Я тоже верю. Вера — это убежденность в том, что есть, что будет. Понимаешь?

— Да. — И Элли тряхнула головой.

— Но знать, что этот стул будет стоять здесь завтра, мы не можем. А вдруг какой чокнутый вор залезет да утащит его?

Элли захихикала. Луис улыбнулся.

— Но мы верим, что такого не случится. Вера — великая сила. Люди религиозные пытаются внушить нам, что знания и вера — одно и то же. Но я в это не верю. Слишком много разных мнений, теорий, учений. А знаем мы лишь одно: либо душа и разум переживут смерть тела, либо нет. Если переживут, открываются безграничные возможности, если нет, тогда все, точка, конец.

— Как будто спим?

— Скорее как усыпляют на операциях, — подумав, ответил Луис.

— А ты, пап, в которое веришь?

Тень на стене дернулась и снова замерла.

Почти всю свою взрослую жизнь, начиная с колледжа, Луис думал, скорее верил, что смерть — это конец. Сколько раз умирали на его глазах люди, и что-то не видел он, чтоб мимо промелькнула отлетающая душа, в рай ли, в ад ли — неважно. Разве что иное подумалось ему, когда отходил Виктор Паскоу? Он полностью соглашался с учителем физиологии: все факты о жизни после смерти, собранные поначалу в медицинских журналах, а затем опошленные прессой, не что иное, как последняя линия обороны, которую слабеющий мозг держит под натиском смерти: иллюзия бессмертия — вот что создает напоследок неисчерпаемое человеческое воображение перед полным помрачением. Так же соглашался он и с приятелями по общежитию в долгих — на всю ночь — разговорах. Особенно участились споры на втором курсе. Один из друзей утверждал, что в Библии подозрительно много всяких чудес, которые вдруг перестали твориться с приходом «века разума». (Поначалу даже утверждал, что сейчас чудес вообще не бывает, но ему достойно возразили, приведя множество примеров. И сегодня в мире, вроде бы открытом и понятом, где высвечены все доселе темные уголки, происходит много удивительного, странного. И взять хотя бы туринскую Плащаницу — она выдержала все испытания и проверки.) «Говорят, Христос воскресил Лазаря, — не унимался сомневающийся. — Прекрасно. Ничего против не имею. Как и против того, что на лекциях по физиологии мне талдычат, будто один из зародышей близнецов может поглотить другой прямо в утробе — этакий сверхъюный людоедик! — и потом лет через двадцать-тридцать как доказательство, у него в легких или в мошонке найдут, например, уже проросшие зубы нечаянно убиенного. Но тут налицо доказательство, потому я и верю. Так дайте же мне доказательство и с Лазарем! Где его свидетельство о смерти? Я к тому, что он из-под земли, может, и выбрался! Но кто докажет, что он был мертв?! Да, я вроде Фомы: тот сказал, что поверит в воскресение Иисусово, только увидев на руках раны от гвоздей и развороченный копьем бок. По мне, так он из всех апостолов и был настоящим врачом. А вовсе не Лука».

Нет, Луис определенно не верил в воскрешение. Во всяком случае, до оживления Чера.

— А я, дочка, верю, что душа и дальше живет, — медленно произнес он. — Но как именно — понятия не имею. Может, у всех по-разному. Может, сбудется то, во что каждый верил. Но я верю, что душа не умирает, и верю, что миссис Крандал сейчас хорошо.

— Ты и в это веришь, — не спросила, а утвердила дочь, и в ее словах Луису почудился страх.

Луис остался доволен собой, хотя разговор его смутил.

— Да, верю. А еще я верю, более того, уверен, что тебе давно пора спать.

Он поцеловал ее в губы и в нос.

— А у зверей души тоже не умирают?

— Не умирают, — механически поддакнул он, чуть не добавив: «Особенно у котов». Слова едва-едва не сорвались с языка, от ужаса даже мурашки но спине побежали.

— Пойду поцелую мамулю. — И Элли спрыгнула на пол.

— Давай-давай.

И посмотрел дочери вслед. На пороге она обернулась:

— Какая ж я глупая, что по Черу тогда плакала, правда?

— Нет, ты совсем не глупая.

— Если бы он сейчас умер, я бы уже не стала плакать. — Она помолчала, подумала, словно сомневалась в своих же словах. Потом уверенно прибавила: — Нет, не стала бы, — и пошла к Рейчел.

Уже лежа в постели, Рейчел призналась:

— А я слышала, о чем ты с ней разговаривал.

— Ты со мной не согласна? — спросил Луис. Раз уж Рейчел сама завела этот разговор, лучше расставить все точки над «i».

— Нет, почему же, — нерешительно (что так на нее непохоже!) сказала жена. — Согласна — не согласна, разве в этом дело? Мне просто стало страшно… Ты ведь меня знаешь. Я тогда начинаю защищаться… царапаться.

Странно, Рейчел еще никогда не говорила с ним так натужно. Придется, как и с дочкой, держать ухо востро. Луис чувствовал себя сапером на минном поле.

— Стало страшно? Чего? Смерти?

— Нет, не за себя страшно… о своей смерти я уже давно не задумываюсь, с детства. Тогда я ночи напролет об этом думала. Чудилось: вот придут страшилища и сожрут меня прямо в кроватке. И все на одно лицо, все похожи на Зельду.

Наконец-то! Луис вздохнул с облегчением. Столько лет прожили вместе, и вот только сейчас это признание.

— Ты нечасто о ней вспоминаешь.

Рейчел улыбнулась, погладила мужа по щеке.

— Какой ты у меня милый, тактичный! Я вообще о ней не говорю. И стараюсь не вспоминать.

— И не без оснований, очевидно.

— Да, ты прав… — Она замолчала, задумавшись.

— Ведь она, кажется, умерла от менингита.

— Да… менингит спинного мозга. У нас дома больше нет ее фотографий.

— А у твоего отца?

— Ах да, в кабинете. Забыла. И, наверное, у мамы в сумочке… Зельда была на два года старше меня… Она заболела… ее поместили в самую дальнюю спальню… И скрывали от всех, как… непристойную тайну. Понимаешь, Луис, в доме умирает моя родная сестра, а все пришипились, тсс-с-с! Неприлично говорить о ней. Так и умерла! Почему они ее прятали, как что-то непристойное?! — Рейчел сорвалась на крик и зарыдала. Похоже, начинается истерика, с тревогой подумал Луис. Он хотел было обнять ее за плечо, но Рейчел вырвалась, зашуршав халатом.

— Рейчел, родная, не надо…

— Не надо мне твоих «не надо»! — крикнула она. — И не прерывай меня. Больше я с силами не соберусь, чтобы рассказать. И так, считай, бессонная ночь обеспечена.

— Да что же такого ужасного? — спросил он, хотя заранее знал ответ. Все разрозненные эпизоды вдруг слились в одну картину, обрывки домыслов и догадок вдруг связались воедино. Рейчел — за всю их совместную жизнь — ни разу не ходила с ним на похороны. Даже когда погиб его однокашник Эл Лок (его мотоцикл столкнулся с автобусом). Он часто бывал у них в доме и нравился Рейчел. Однако хоронить его она не пошла.

ЗАБОЛЕЛА В ТОТ ДЕНЬ, вспомнил неожиданно Луис. ПОХОЖЕ НА ГРИПП. ДАЖЕ СЛЕГЛА. НО НАЗАВТРА УЖЕ ВЫЗДОРОВЕЛА.

На следующий после похорон день она выздоровела, поправил он себя. Даже тогда ему подумалось, что болезнь ее вызвана психическим состоянием.

— Да все, все было ужасно! Ты даже представить не можешь! Луис, она на наших глазах чахла, и никто не в силах помочь. Постоянные боли. Тело будто усыхало… плечи заострились… лицо превратилось в маску. Руки — точно птичьи лапки. Мне случалось ее кормить. Я едва терпела, но ни разу и слова худого никому не сказала. Потом боль уже сделалась невыносимой, ей стали колоть наркотики и все увеличивали, увеличивали дозу. Останься она в живых, до конца дней сидела бы на игле. Но все знали, что она умрет. Может, поэтому не говорили о ней, замалчивали… по-моему, мы все ждали: поскорее бы… Да, да, Луис, хотелось, чтоб она поскорее умерла. Мы хотели не столько избавить ее от боли, сколько себя. Ведь она под конец стала страшилищем, сущим страшилищем… Господи, прости за эти жуткие слова! — И она закрыла лицо руками.

— Рейчел, в этих словах нет ничего жуткого. — Луис легонько тронул жену за плечо.

— Жуткие! — сквозь слезы воскликнула она. — Я знаю, что жуткие!

— Все, что ты говоришь, понятно и естественно. Когда человек долго болеет, он невольно превращается в тирана, чудовище. Когда нам показывают смиренных страдальцев, которых точит долгая болезнь — не верь, это все романтический вздор! Стоит больному, прикованному к постели, обнаружить первые пролежни, он тут же ополчается на весь белый свет, все вокруг пропитывается страданием. С больного спрос не велик, но ведь и окружающим от этого не легче.

Рейчел изумленно воззрилась на него… почти с надеждой. Но потом во взгляде опять проступило недоверие.

— Ты это нарочно, ради меня, придумал.

Луис сдержанно усмехнулся.

— Тебе мои медицинские книги показать? А может, статистику самоубийств? Хочешь? В семьях, где неизлечимо больной находился дома, количество самоубийств вырастает стократ за первые полгода после его смерти.

— САМОУБИЙСТВ?

— Родные и близкие глотают всякие таблетки, наркотиками злоупотребляют, стреляются. Их гнетет и злоба, и усталость… и отвращение… и печаль. — Он повел плечами, беспокойно сжал кулаки, свел их вместе. — Понимаешь, родные покойного чувствуют себя убийцами. И не выносят этого.

В заплаканных опухших глазах Рейчел мелькнуло облегчение, словно прорвался наконец долго мучивший нарыв.

— …Она была такой привередливой… злобной. Иногда нарочно мочилась в постель… ведь мать то и дело спрашивала, не отвести ли ее в туалет. Ну а потом, когда уж она совсем ослабела, мама ей судно подкладывала. Так Зельда, бывало, от судна отказывалась и тут же пачкала постель, и нам с мамой приходилось без конца менять простыни. Зельда, конечно, извинялась, но видел бы ты ее улыбку! И комната вся пропахла мочой и лекарствами… у нее была какая-то микстура с приторно-тошнотворным запахом… Мне он до сих пор по ночам чудится. Проснусь, принюхаюсь… и вроде опять в ту пору возвращаюсь. И уж не знаю, право, а умерла ли Зельда или нет?.. Лежу и думаю… — Голос прервался, она судорожно сглотнула, Луис взял ее за руку, она крепко, неистово вцепилась в его ладонь.

— …Когда ее переворачивали, видели, какая у нее спина, кривая, вся в буграх… А уж перед концом, да, перед самым концом… она так исхудала, усохла, сократилась, что попка как бы в середине спины оказалась.

В глазах у Рейчел снова застыл испуг, как у маленькой девочки, рассказывающей страшный сон.

— …Когда она касалась меня этими тонкими, почти птичьими лапками, я едва сдерживалась, чтобы не закричать… А однажды, когда я кормила ее, она коснулась моего лица… Так я даже суп пролила, не сдержалась… А она смотрит и улыбается… А вскоре уж она криком кричала — наркотики перестали помогать. И все в доме так свыклись с тем, что в дальней комнате живет этот мерзкий комок злобы и боли, что забыли, какой Зельда была прежде. Даже мама забыла. Свыклись с тем, что в доме — страшная тайна. — В горле у Рейчел запершило, она откашлялась.

— Родителей дома не было, когда… когда все… кончилось, в общем, когда она… умерла, — пересилив себя, Рейчел все-таки произнесла столь пугающее и отвращающее слово. — С Зельдой оставалась только я… Случилось это как раз на Пасху, и мама с папой отлучились — совсем ненадолго — к знакомым. Я читала журнал на кухне. Слышу, кричит, значит, пора лекарство давать. Уже не до чтения… И тут вдруг она умолкла… Луис, мне было восемь лет, по ночам мучили кошмары… Наверное, думала я, Зельда меня ненавидит за то, что у меня спина прямая, за то, что ничего у меня не болит, что я могу ходить, что буду еще долго жить… Мне уже мерещилось, что она хочет меня убить… Но, Луис, даже сию минуту я уверена, что все это не плод моего больного воображения. Она и впрямь ненавидела меня. Вряд ли она хотела убить меня, нет… скорее как в сказке: ей хотелось завладеть моим телом… Когда она вдруг умолкла, я пошла взглянуть, все ли в порядке: не завалилась ли на бок, не сползла ли с подушек. Вхожу и вижу: она задыхается, будто собственным языком подавилась. — Рейчел опять всхлипнула, голос снова сделался по-детски испуганным.

— Луис! Я растерялась! Не знала, что делать! Ведь мне было только восемь лет!

— Да кто ж тебя обвиняет! — воскликнул Луис, обнял жену, и она прильнула к нему всем телом, ища спасения — словно, не умея плавать, оказалась посреди озера в лодке, которая идет ко дну. — Неужто кто-нибудь хоть слово дурное сказал?

— Нет, никто не упрекал, не бранил. Но никто и не помог. Да и что можно было изменить?! Ничего не поправишь! Нет, Зельда не подавилась своим языком. Она даже пыталась что-то сказать, вроде к-а-а-а… но слов не выговорила…

Сейчас жена, хотя и в подавленном состоянии, верно передает предсмертный хрип сестры, столь схожий с хрипом Виктора Паскоу. Луис обнял ее еще крепче.

— …Потом побежала слюна…

— Хватит, Рейчел, не нужно, — робко попросил он. — Эти симптомы мне известны.

— Но я хочу объяснить, — упрямо продолжала она, — почему НЕ МОГУ пойти на похороны Нормы — это во-первых, а во-вторых, почему мы тогда так глупо поссорились.

— Не помню никакой ссоры.

— Зато я помню! Отлично помню! Как и то, что моя сестра Зельда умерла от удушья четырнадцатого апреля 1965 года.

Наступило долгое томительное молчание.

— Я перевернула ее на живот, похлопала по спине. Я видела, так делают, когда подавишься. Но больше я ничего не умела. Зельда била ногами, извивалась… Помню резкий звук — будто пукнул кто. Я думала, что Зельда или сама я с натуги. Только дело в другом. Это лопнула блузка у меня под мышками, когда я сестру переворачивала… Потом она задергалась еще сильнее. Смотрю, а лицо у нее в подушку зарылось. Ведь задохнется, думаю. А папа с мамой придут, скажут, что это я ее задушила, скажут: ТЫ ЕЕ НЕНАВИДЕЛА. И БУДУТ ПРАВЫ. СКАЖУТ: ТЫ ДАВНО ЖДАЛА ЕЕ СМЕРТИ, и опять-таки, верно. Ведь когда я увидела, как ходуном ходит ее тело на постели, то сразу подумала: НУ, ВОТ И ХОРОШО, ЗЕЛЬДА ЗАДОХНЕТСЯ, И ВСЕ МУКИ КОНЧАТСЯ. Я снова ее на спину перевернула. Лицо у нее почернело, глаза выкатились, шея — что свитые жгуты. Скоро она умерла. Я бросилась из комнаты, как слепая, наткнулась на стену, сбила картину на пол — Зельдину любимую: портрет Великого и Ужасного из «Волшебника Изумрудного города». Зельда «л» не выговаривала, у нее получалось: «Веуикий и ужасный». Мама даже в раму под стекло портрет поместила, потому что… потому что это Зельдин любимый герой… Так вот, картина упала, стекло разбилось, я закричала, подумала, что это ее дух за мной явился, и тоже меня ненавидит, только ведь дух-то к постели не прикован… вот я и закричала. Выбежала из дома. «Зельда умерла! Зельда умерла!» Соседи повыскакивали, смотрят: я бегу по улице, блузка под мышкой порвана, ору благим матом… вроде плачу. Но мне-то помнится, что я смеялась. Да, Луис, я, кажется, смеялась.

— Только похвалю, если так.

— Не шути этим, — отрезала Рейчел убежденно. Ведь сейчас она снова и снова переживала прошлое потрясение. Луис промолчал. Дай Бог, чтобы она наконец отделалась от страшных, навязчивых воспоминаний, только вот этот, последний эпизод, ей никогда не забыть. Луис Крид, хотя и не занимался психоанализом, знал, что в каждом человеке сокрыты стародавние воспоминания. Как ржавые, но острые занозы торчат они в памяти, колют при каждом прикосновении, но люди все равно раз за разом хватаются за них, пытаются вытащить целиком. И сегодня Рейчел почти что вытащила эту занозу. Впрочем, у нее, скорее, это подобно больному гнилому зубу, уже почерневшему, зловонному. Почти вытащила, осталась лишь маленькая, но ядовитая частичка, осколочек. Бог даст, это больше никак не проявится, разве что в самых отдаленных уголках сновидений. Невероятно, непостижимо, как она справилась, освободилась от такого бремени. Честь и хвала ее мужеству! Луис с благоговением смотрел на жену. Как хотелось поддержать, ободрить ее.

Он привстал, включил свет.

— Ну как же тебя не похвалить! Молодчина! А твоих родителей я после этого еще больше невзлюблю. Нельзя было тебя одну с больной оставлять. Понимаешь, Рейчел, нельзя!

— Но ведь Пасха все-таки, — по-детски, словно ей и сейчас столько же лет, как и в тот ужасный день, попыталась оправдать родителей Рейчел.

— Да хоть Судный День! — хриплым и сдавленным от злости голосом проговорил Луис. Рейчел даже вздрогнула. А Луису вспомнились его студентки-санитарки, которым в первый же рабочий день выпало тяжкое испытание — на их глазах умирал Виктор Паскоу. На следующий день одна из санитарок, коренастая, крепкая — Карла Шейверс, — пришла на работу как ни в чем не бывало, даже Чарлтон поразилась ее спокойствию и хладнокровию. Вторую санитарку в лазарете больше не видели. Луис не винил ее, даже не удивился ее бегству.

А почему, кстати, не было сестры-сиделки в доме Гольдманов? Почему родители ушли, бросив, да, именно бросив восьмилетнюю дочь. Оставили ее один на один с умирающей сестрой, и к тому же, вероятно, повредившейся в рассудке. Почему?! Видите ли, у них великий праздник — Пасха. А изысканной Доре Гольдман так осточертела вонь в доме, что захотелось хоть немного отвлечься. А присматривать за сестрой оставили маленькую Рейчел — косички-хвостики, матроска навыпуск, восемь лет от роду. Ее оставили дома! Ей вонь не надоела! Зачем, спрашивается, каждый год ее отправляли в скаутские лагеря, где суровые, спартанские условия? Да затем, чтобы потом ей легче было выносить все тяготы дома при умирающей, ополоумевшей сестре! Ах, десять костюмчиков для Гейджа, ах, шесть платьиц для Элли. Ах, я оплачу твою учебу в колледже, только оставь мою дочь в покое!.. Но что-то папа Гольдман не размахивал своей жирной чековой книжкой, когда умирала его старшая дочь, а младшая оставалась при ней одна-одинешенька! Что, сукин сын, пожалел денег на сиделку?..

Луис слез с постели.

— Ты куда? — встрепенулась Рейчел.

— Принесу тебе снотворного.

— Но я таблеток не принимаю.

— Сегодня примешь.

Она послушалась и продолжала рассказывать, но уже спокойнее: таблетка делала свое дело.

Сосед приметил ее за деревом. Девочка сидела на корточках и все кричала: «Зельда умерла! Зельда умерла!» Из носа сочилась кровь. И руки, и матроска — все в крови. Сосед вызвал «Скорую помощь», по телефону стал разыскивать старших Гольдманов. Когда кровь остановили, напоили девочку чаем, дали две таблетки аспирина, она вспомнила, что родители, кажется, поехали в гости к мистеру и миссис Каброн — те жили в другом конце города. Питер Каброн служил у Гольдмана бухгалтером.

К вечеру в доме произошли большие перемены. Увезли Зельду. Ее комнату вымыли и продезинфицировали, вынесли всю мебель. Много позже Дора Гольдман обосновалась там со своей швейной машинкой.

В ту же ночь Рейчел начали мучить кошмары. Проснувшись в два часа ночи девочка позвала маму и тут же с ужасом обнаружила, что не может повернуться! Спину пронзила страшная боль. Видно, переворачивая Зельду, Рейчел потянула мышцы. Конечно, в критические минуты, за счет выброса в кровь адреналина, силы удесятеряются, и Рейчел сумела приподнять и перевернуть сестру, правда, усилие было столь велико, что лопнул рукав под мышками.

Конечно, она просто перенапряглась — это яснее ясного, «элементарно, дорогой Ватсон». Для всех и каждого, но не для Рейчел. Она-то не сомневалась, что это посмертная месть Зельды, знавшей, что Рейчел рада ее смерти; ее душа видела, как Рейчел выбежала из дома с криком: «Зельда умерла! Зельда умерла!» — смеясь при этом, а не рыдая от горя. Зельда знала, что ее убили, вот и передала ненавистнице-сестре свою болезнь: менингит спинного мозга. Скоро и Рейчел скрючится и начнет усыхать, потом уже не сможет встать с постели, мало-помалу превратится в такое же страшилище, руки сделаются как птичьи когтистые лапы. Потом станет криком кричать от боли, писать в постель и в конце концов задохнется, подавившись собственным языком. Такова месть Зельды.

Никто не мог разубедить бедняжку: ни мать, ни отец, ни доктор Маррей, определивший легкое растяжение спинных мышц, он строго выговорил Рейчел за плохое поведение (Луис держался другого мнения: не выговорил, а, скорее всего, просто наорал). Дескать, она должна помнить о смерти сестры; и о том, что родители убиты горем; и сейчас не время, как малому дитяте, требовать к себе повышенного внимания. Постепенно боль отступила, и только тогда Рейчел перестала верить в колдовские сестрины чары из потустороннего мира. Поняла она также, что это и не кара Господня за грехи. Но не один еще месяц преследовали ее кошмары по ночам. Рейчел слукавила: на самом деле, страшные сны мучили ее целых восемь лет. Снова и снова на ее глазах умирала сестра, и Рейчел инстинктивно хваталась за спину: все ли в порядке? А потом ей чудилось: вот-вот откроется шкаф, вывалится оттуда Зельда, посиневшая, скрюченная, глаза закатились так, что видны лишь белки, изо рта торчит черный язык, и тянутся когтистые лапы — шарят, шарят во тьме: нужно убить убийцу, затаившуюся в постели с прижатыми к пояснице руками.

Рейчел не пошла хоронить Зельду. И с тех пор никогда не присутствовала на похоронах.

— Что ж ты мне раньше не рассказала, — покачал головой Луис. — Очень многое бы объяснилось.

— Не могла, Лу, — просто ответила она. Ее уже клонило ко сну. — С тех пор для меня смерть — вроде навязчивой идеи.

ВРОДЕ! — хмыкнул про себя Луис. МЯГКО СКАЗАНО.

— Я не могла… перебороть себя. Умом я с тобой согласна, да, смерть естественна, даже порой желанна. Но все пережитое… все, что в сердце…

— Понимаю.

— Когда я поругалась с тобой, понимала ведь, что Элли плачет от осознания смерти, так и должно быть… Но совладать с собой не могла. Прости.

— За что? — Луис нежно погладил ее по голове. — Впрочем, прощаю, если тебе от этого полегчает.

— Представь себе, полегчало, — улыбнулась Рейчел. — Мне сейчас лучше. Будто выплюнула яд, годами отравлявший меня.

— Наверное, так и есть.

Глаза у Рейчел закрылись, но тут же открылись снова.

— Только не вини во всем папу. Пожалуйста. В ту пору им тяжко жилось. Пока Зельда болела, по счетам приходилось астрономические суммы платить, а отцу все не удавалось открыть филиал фирмы в пригороде, потом и основной-то магазин перестал доход приносить. Да к тому же у матери нервы пошаливали, она тоже как полоумная сделалась. Но, как только Зельда умерла, все беды кончились. Жизнь пошла на лад. В экономике начался подъем, папа получил ссуду, и больше мы уже не знали нужды. А надо мной они так тряслись… что ж, и это объяснимо. Ведь больше у них никого не осталось.

— Нет, они просто почувствовали за собой вину!

— Может, и так… Ты не рассердишься, если завтра я приболею и не пойду на похороны, а?

— Нет, дорогая, не рассержусь. — Луис помолчал, потом взял жену за руку. — Можно, я возьму с собой Элли?

Пальцы ее сжались в мужниной ладони.

— Не знаю, право… Мала она еще…

— Но уж с год как знает, откуда дети берутся, — напомнил Луис.

Рейчел закусила губу, уставилась взглядом в потолок.

— Ну, если ты считаешь, что так нужно… если ей это не повредит…

— Иди-ка сюда, ко мне поближе. — И Луис обнял жену.

Так в объятиях мужа она и заснула. Посреди ночи вдруг пробудилась, дрожа всем телом. Луис нежно погладил ее, шепнул на ухо: «Все хорошо, дорогая». И Рейчел снова уснула.

33

— …Ибо мужчина и женщина — что кустик в долине: сегодня цветет, а завтра его бросят в огонь. Быстротечно время людское между началом жизни и ее концом. Помолимся же, братья и сестры…

По такому важному случаю Элли нарядилась в новое синее платьице — глаз не оторвать. Она так резко уронила голову на грудь, что Луис, сидевший рядом, услышал, как хрустнуло в шее. В церкви ей доводилось бывать и раньше, но на панихиде — никогда. Она притихла, присмирела, что так на нее не похоже.

Луису тоже выпала редкая возможность приглядеться к дочери. Нет, не любящим весьма подслеповатым оком (каким он видел и Гейджа), а отстраненно и трезво. Да, перед ним сейчас прямо-таки хрестоматийный эпизод: заканчивается первая значительная стадия развития детской личности, любопытство — движитель детского восприятия — сменяется накоплением и осознанием узнанного, жадным и беспредельным. Даже увидев Джада, такого непривычного в черном костюме и штиблетах на шнурках (иначе как в резиновых сапогах или мягких мокасинах они его не видели), Элли осталась тихой и сосредоточенной.

— Рад, детка, что ты пришла. Уверен, Норме тоже приятно.

Элли подняла на него широко открытые глаза.

Священник, преподобный Лафлин, прочитал молитву, прося Господа призреть рабов своих и даровать им мир и покой. Потом позвал тех, кому нести гроб. Луис приподнялся было с места, но Элли отчаянно вцепилась ему в руку.

— Куда ты, папа? — громко прошептала она.

— Меня позвали, доченька. — На секунду-другую он присел, обнял Элли. — Я должен помочь вынести Норму. Нас четверо: я, двое племянников Джада и брат Нормы.

— А где я потом тебя найду?

Луис взглянул в проход. Трое мужчин и Джад уже стояли подле гроба. Народ стал выходить, кое-кто плакал.

— Жди на крыльце. Я сам к тебе подойду. Договорились?

— Договорились. Только смотри не забудь про меня.

— Не забуду. — Он снова поднялся, и опять Элли потянула за рукав.

— Пап, а пап.

— Что, кисонька?

— Смотри, не урони ее, — прошептала дочь.

Луис подошел к мужчинам, Джад познакомил его с племянниками, оказавшимися на поверку троюродными родичами старика, они приходились внучатыми племянниками отцу Джада. Здоровенные парни лет по тридцать, удивительно похожие друг на друга. Брату Нормы было за пятьдесят, Луис видел, что утрата для него тяжела, но держался он достойно.

— Очень рад знакомству, — сконфуженно поклонился Луис. Кто он? Чужак в чужом семейном кругу.

С ним раскланялись в ответ.

— Как Элли? — спросил Джад, посмотрел в ее сторону, приветливо кивнул. Девочка стояла у выхода и внимательно наблюдала за отцом.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ. ОНА ТОЛЬКО БОИТСЯ, КАК БЫ Я ТОЖЕ НА НЕБО НЕ ВОЗНЕССЯ, подумал Луис и едва сдержал улыбку. Но следом пришли на память другие слова: ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ, и улыбка в душе погасла.

— Отлично! — ответил он и помахал дочке рукой. Она тоже махнула ему и пошла, кокетливо вильнув оборками синего платьица. Да она совсем уже взрослая! Луиса такое открытие неприятно поразило — он даже оцепенел на минуту.

— Ну, все готовы? — спросил один из «племянников». Луис и брат Нормы молча кивнули.

— Вы уж поосторожнее с ней, — сипло проговорил Джад и, понурясь, медленно отошел. Луис зашел слева, сзади оцинкованного гроба, который выбрал для жены Джад. Взявшись за поручни, медленно понесли Норму к выходу — навстречу холодному, первофевральскому солнцу. Кто-то, скорее всего церковный сторож, посыпал уже утоптанный снег золой. При дороге, пофыркивая и попыхивая белым парком, дожидался автокатафалк.

Рядом стояли глава похоронного бюро и его здоровяк сын, готовые прийти на помощь, случись кому оступиться или упасть в обморок. С ними был и Джад. Он придирчиво следил, как гроб медленно вползает во чрево катафалка.

— До свидания, Норма, — проговорил он и закурил. — До скорого, старушка моя!

Луис поддержал старика за плечи с одной стороны, с другой — брат Нормы, невольно оттеснив похоронных дел мастера и его сына. Здоровяки племянники (или внучатые, троюродные, в общем, самые-самые) уже отчалили, сочли, что обязанности свои они выполнили — тащить и погружать на катафалк гроб. Выросли они вдалеке от стариков. Норму знали больше по фотографиям да по двум-трем «визитам вежливости»: выпить пивка с Джадом, отведать стряпню Нормы, терпеливо выслушать истории о временах далеких и неведомых, отмечая, что даже в ту доисторическую пору, оказывается, люди тоже мыли и до блеска надраивали машины, играли в шары, даже смотрели с друзьями по телевизору боксерские поединки. Но вот званый вечер подходил к концу, и гости, облегченно вздохнув, откланивались.

Джад для семьи был осколком прошлого, этаким астероидом: оторвался от планеты и несется прочь, все меньше и меньше — едва разглядеть, все дальше и дальше в былое. Фотографии в альбоме. Рассказы старика в душной, жарко натопленной гостиной. Но сами-то гости не старики. Их не мучает артрит. У НИХ кровь исправно бежит по жилам. Прошлое неслось мимо них, иногда они лениво придерживали его, разглядывали и равнодушно отпускали. Что им человеческое тело? Всего лишь конверт, в который Господь запечатывает свое послание Вселенной, душу человека — так учат многие церкви. Ну, а оцинкованный гроб призван и конверт сохранить, и послание. Хотя для этих молодых людей прошлое — послание давно прочитанное — нужно отложить в сторону, чтоб не мешало.

БОЖЕ, СПАСИ ПРОШЛОЕ! — взмолился Луис.

Его бросило в дрожь при мысли, что наступит день и его собственные внуки воззрятся на него как на ЧУЖОГО — с головы до пят. И неважно, что это и его плоть и кровь, дети его детей, если, конечно, у Элли и Гейджа будет потомство, и он, Луис, доживет до той поры. Да, вот так меняется представление о прошлом и настоящем, так приходят в упадок семейные узы, а со старых фотографий смотрят совсем юные лица.

БОЖЕ, СПАСИ ПРОШЛОЕ! — снова взмолился он и еще крепче обнял старика. В изножье гроба положили цветы, и задняя дверца катафалка автоматически опустилась. Луис вернулся за дочкой к церкви, и вдвоем они пошли к своей машине. Луис крепко держал девочку за руку: неровен час — поскользнется, туфельки у нее новые, на кожаной подошве. Одна за другой, урча моторами, машины разъезжались.

— А почему у них фары горят? — с тихим удивлением спросила Элли. — Ведь сейчас и так светло.

— Это, малышка, в честь покойной. — И Луис включил фары своей машины. — Поехали!

Наконец-то! Они едут домой, похороны — позади. Собственно, не похороны, а лишь панихида в церкви у Горы Надежды. А земле Норму предадут лишь по весне, когда выроют могилу на кладбище. Элли вдруг ударилась в слезы.

Луис удивленно, не без тени тревоги, посмотрел на дочь.

— В чем дело, родная моя?

— Не будет больше печенья, — сквозь слезы сказала Элли. — У нее самое вкусное овсяное печенье было… и больше не будет… Потому что она умерла. Пап, ну почему люди непременно умирают?

— Не знаю даже, — смутился Луис. — Может, чтоб новым людям место освободить, тем, кто подрастает, ну, вот как ты или Гейдж.

— Ни за что не выйду замуж! Ни за что не рожу детей! — решительно заявила кроха. — Тогда и не умру! Это так ужасно! Так ди-и-и-ко!

— Но со смертью кончаются и страдания, — спокойно возразил Луис, — я врач и вижу, как люди мучаются. Невыносимо изо дня в день видеть их мучения. Поэтому я и перешел в университетский лазарет. Молодые, конечно, тоже болеют… им тоже бывает плохо, но с настоящими страданиями их болезни не сравнить. — Луис помолчал. — Поверь, малышка, в старости людей смерть уже не так страшит, не кажется ужасной или дикой, как тебе. А перед тобой долгая-предолгая жизнь.

Элли уже не плакала, лишь всхлипывала, а вскоре и совсем успокоилась и даже спросила, нельзя ли включить радио. Луис кивнул, и дочка тут же поймала песню популярного ансамбля «Этот старый дом», принялась подпевать. А дома стала увлеченно рассказывать матери о похоронах. Рейчел — молодец, выслушала дочь спокойно, с пониманием и сочувствием… только вот лицом была бледнее обычного да и задумывалась то и дело о чем-то своем.

Элли спросила, умеет ли мама печь овсяное печенье.

Рейчел словно дожидалась этого вопроса: тут же отложила вязанье, встала.

— Хочешь, сейчас напечем?

— Ура! — обрадовалась Элли. — Честное слово, прямо сейчас?

— А что нам мешает? Пусть только наш папа с Гейджем посидит часок.

— Посижу с удовольствием, — откликнулся Луис.

Вечером он просмотрел медицинский журнал, сделал несколько пометок. Снова всколыхнулся старый, как мир, спор: в каких случаях накладывать швы, и как они должны заживать. Поистине, тесен мир хирургов. Обе спорящие стороны кивают на природу, и к соглашению им не прийти, свои взгляды и психологию не переделать.

Луису захотелось тем же вечером написать бунтарское письмо: точка зрения автора статьи неубедительна; приведенные примеры — лишь частные случаи, и не стоит обобщать; а само исследование грешит серьезнейшими, если не преступными, недочетами. Короче говоря, Луис преисполнился решительности ниспровергнуть наглого автора, причем непринужденно и остроумно. Он начал рыться в книжном шкафу в поисках монографии Траутмена «Лечение ран». Но тут заслышал на лестнице шаги Рейчел.

— Ты спать собираешься, Лу?

— Немного погодя. — Он оглянулся на жену. — Все в порядке?

— Да, дети уже спят.

— Они-то спят, а вот ты почему-то не спишь. — И взглянул на Рейчел пристальнее.

— Не беспокойся за меня, Лу. Я просто сидела и читала.

— Честное слово? Не лукавишь?

— Честное-пречестное, — Рейчел улыбнулась. — Луис, до чего же я тебя люблю!

— И я тебя. — Он снова бросил взгляд на книги, и, конечно же, на самом виду оказался Траутмен! Луис взялся за солидный том.

— Пока вас не было, Чер крысу притащил, — продолжала Рейчел и попыталась беспечно улыбнуться. — Фу, такая мерзость!

— Да, незадача, — сконфуженно пробормотал Луис, боясь тоном выдать свою вину. — Тяжело тебе пришлось?

Рейчел уселась на ступеньки. Во фланелевом розовом халатике, без краски и помады, с собранными в хвостик волосами, она казалась маленькой девочкой.

— Я, конечно, ее выбросила. Но, знаешь, кота мне пришлось шлангом от пылесоса отгонять. Не отходил, понимаешь от… от трупа. Даже рычал на меня. Не шипел, а именно рычал! Такого в жизни не было! Он изменился в последнее время. Как по-твоему, Луис, у него с головой все в порядке?

— Надеюсь, что в порядке, но, если хочешь, свожу его к ветеринару, — деланно спокойно ответил Луис.

— Да, ладно, обойдется. — И с неприкрытым желанием взглянула на мужа. — Может, все-таки пойдем спать? Я понимаю, ты работаешь, но…

— О чем речь! — Луис тут же вскочил на ноги, будто и не делом занимался, а просто валял дурака. Да и впрямь какое ж это дело? Ну, не напишет он язвительного письма, и только. Конечно, завтра его поглотят новые, более важные заботы. А, может, все-таки он покорился жене, потому что чувствует себя виноватым из-за крысы? Из-за «мерзкой», наверняка изодранной Чером в клочья крысы: кишки наружу, голова скорее всего откушена. Да, все-таки из-за вины. В крысе повинен только он. — Конечно, пошли спать! — И выключил свет.

Уже на лестнице он обнял жену… В постели он ласкал ее жарко и страстно, но даже в те минуты прислушивался к стонам ветра за подернутым инеем окном, думал о Чере, некогда дочкином баловне, теперь же — его собственном кресте. Где-то он сейчас? Рыщет, поди, или охотится. Да, твердо мужское сердце, тверже камня, вспомнилось ему. А ветер все стонал, выл, рычал, и где-то совсем недалеко Норма Крандал, некогда вязавшая сыну и дочке одинаковые шапочки, лежит теперь в оцинкованном гробу на каменном постаменте в склепе у Горы Надежды. И белоснежная вата, которую человек из похоронного бюро насовал ей за щеки, сейчас, наверное, уже почернела.

34

Элли исполнилось шесть. Вернулась из школы в тот день в бумажной шапке набекрень, с пачкой своих портретов (ее друзья нарисовали как могли, на лучшем дочка смахивала на довольно-таки приветливое огородное пугало) и сетованиями, как на переменах ей надирали уши. Эпидемия гриппа прошла. Двоих студентов пришлось отослать в медицинский центр в Бангоре, а доктор Шурендра Харду спас жизнь одному первокурснику с расчудесной фамилией Угробилл. Состояние его было плачевным, парня дергали судороги.

Рейчел невинно увлеклась молодым блондином-упаковщиком из большого продовольственного магазина и как-то ночью, мурлыкая, поддразнила Луиса: дескать, у того парня судя по тому, как спереди бугрятся джинсы, о-го-го какие достоинства. Но тут же пошла на попятный: «Наверное, бумага подложена». «А ты пощупай да дерни посильнее, — предложил супруг. — Если заорет, значит, все без обмана». Рейчел смеялась до слез.

Скудные холодные февральские дни сменились слякотными мартовскими: появились лужи, потом гололед, рытвины на дорогах и восхитительные знаки предупреждения. Боль утраты, тоска по жене, резавшие поначалу Джада Крандала ножом, утихли. Психологи утверждают, что по-настоящему горевать человек начинает через три дня после смерти близкого. И душевная боль не отпускает месяц, а то и все полтора. Выходцы из Новой Англии называют это «студеной порой». Но проходит время. Настроение меняется, одно наслаивается на другое, как радуга. Боль светлеет, отходит, сменяется печалью, печаль размывается до воспоминаний. Перемена эта не быстрая, может занять от полугода до трех лет, и все в пределах нормы.

Промелькнула первая стрижка Гейджа. А когда Луис увидел, что отрастающие волосы много темнее прежних, хоть и пошутил вслух, но в душе взгрустнул.

Пришла весна, и бег времени, казалось, приостановился.

35

Последний счастливый день в жизни Луиса Крида пришелся, по его собственному мнению, на 24 марта 1984 года. Незримым лезвием гильотины нависли грядущие беды — оставалось меньше двух месяцев. Но даже и не случись всего ужасного впоследствии, Луис бы навсегда запомнил этот день. Удивительно хороший, добрый день, с утра и до вечера. Таких дней в жизни выпадает немного, не больше месяца наберется, в лучшем случае. Похоже, Господь Бог по безграничной мудрости своей щедрее раздает боль и лишения.

То была суббота. Луис сидел с Гейджем, а жена и Элли уехали за продуктами вместе с Джадом на его старой развалюхе пятьдесят девятого года выпуска. Машина Кридов была в исправности, но очень уж хотелось ублажить старика — такой компании он искренне рад. Рейчел сто раз спросила, справится ли Луис с Гейджем, и сто раз Луис отвечал, что, конечно, справится. Он был рад выпроводить жену. После долгой зимы в четырех стенах ей просто необходимо почаще выбираться из дома. Раньше, бывало, она все время куда-то рвалась, ей не сиделось на месте. Сейчас же, думалось Луису, ее непоседливая натура стреножена, а это до добра не доведет.

Гейдж, поспав после обеда, проснулся часа в два не в духе, начал капризничать. Луис, как умел, старался развлечь сына, но Гейджа ничто не радовало. Но то были еще цветочки. Противный мальчишка еще и обкакался, причем наложив, на удивление, огромную кучу. Но удивился Луис другому: в этой куче обнаружил он синий стеклянный шарик — у Элли таких много. Как только малыш не подавился! Все: стеклянных шариков он больше не увидит. Что бы ни попало к нему в руки, малыш тут же тянул в рот. Спору нет, решение похвальное, но, увы, настроение Гейджа не поправившее.

Луис прислушивался к резкому, по-весеннему порывистому ветру, по небу неслись облака, и соседское поле то высвечивалось лучами солнца, то закрывалось хмурой тенью. Луис вспомнил: месяца полтора назад он купил большой воздушный змей, «ястреб», возвращаясь домой из университета. Нашлась бы только бечева. Есть, вспомнил!

— Гейдж! — позвал он.

Сын отыскал под диваном зеленый карандаш и преспокойно черкал в любимой книжке Элли. ВОТ ИЗ-ЗА ТАКОГО МЕЖДОУСОБНЫЕ ВОЙНЫ И РАЗГОРАЮТСЯ! Луис улыбнулся: что ж, если дочка начнет сокрушаться об испорченной книге, он тут же покажет ей сокровище, найденное в экскрементах Гейджа.

— Чо! — откликнулся смышленый ребенок. Он уже говорил достаточно связно и осмысленно. Почти что гением растет, возгордился Луис.

— Хочешь гулять?

— Хочь гуять! — радостно кивнул малыш. — Хочь гуять! Где тапи, па? — что в переводе с гейджинского языка означало: «Где мои тапочки, папа?»

Луиса часто поражала речь Гейджа, и отнюдь не милым воркованием. Все детишки, по его разумению, говорят точно иностранцы, которые учат чужой язык бестолково, но занятно. Ведь детям даются любые звуки, характерные для любого языка: и французская картавость — камень преткновения для начинающих взрослых студентов; и гортанные всхлипы-всхрипы австралийских аборигенов; и тяжелые, резкие немецкие согласные. Но начинают учить английский, и все их врожденные способности исчезают. И в который уже раз Луис подмечал: в детстве не столько приобретают навыков, сколько теряют.

Нашлись «тапи» Гейджа… конечно же, под диваном. С этим у Луиса было связано еще одно наблюдение: в семьях с малыми детьми все поддиванье обретает сверхъестественную силу, как магнитом притягивает нужные и ненужные предметы: пустые пузырьки, тесемки и застежки от малышовых одежек, детские журналы и книжки, богатые россыпи некогда вкусных кусков и кусочков.

Но куртки Гейджа под диваном не оказалось, она отыскалась на лестнице. Зато шапки с козырьком — как у бейсболистов из команды «Красные гетры» — нигде не найти. А без нее Гейдж отказывался идти гулять. Как ни странно, она висела на месте в шкафу, куда, естественно, Луис заглянул в последнюю очередь.

— Мы куда, па? — Гейдж с готовностью ухватил отца за руку.

— На поле к соседке, миссис Винтон, — объяснил Луис. — Будем змея запускать.

— Змея? — насторожился Гейдж, услышав незнакомое слово.

— Тебе понравится. Погоди-ка минутку.

В гараже Луис взял связку ключей, отпер маленькую кладовку, включил свет, быстро отыскал «ястреба», в коробке, нераспакованного, с ярлыками на крышке. Купил его Луис еще в феврале, когда душа так чаяла надежды.

— Па! — требовательно крикнул Гейдж, что переводилось как: «Чего ты там копаешься, папа?»

— Змея ищу. — Луис вытащил его из коробки, развернул, расправил большие полутораметровые крылья гибкого пластика. Насадил на бледную тощую голую шею «ястреба» маленькую клювастую голову с выпуклыми, налитыми кровью глазами.

— Тица! — закричал Гейдж. — Тица!

— Верно, сынок, это птица, — кивнул Луис, пристегнул к хвосту «ястреба» конец бечевки, ухватил весь моток и, уже выходя, оглянулся и повторил: — Тебе понравится, вот увидишь!

Гейджу и впрямь понравилось.

Они пошли на поле к миссис Винтон, и Луис лихо запустил «ястреба» в ветреное мартовское небо. Последний раз он пускал змея… — не может быть! — двенадцатилетним пареньком. Значит, без малого двадцать лет назад! С ума сойти!

Соседка, миссис Винтон, почти что ровесница Джада (правда, далеко не такая крепкая), жила в кирпичном доме за полем, но выходила редко. К дому подступал лес, в котором таилось Кошачье кладбище, а за ним — могильник индейцев-микмаков.

— Па, змей итит! — крикнул Гейдж.

— Смотри смотри! — радостно засмеялся Луис, так быстро разматывая бечевку, что она обжигала руку. — Каков наш «ястреб», а? Красавец!

— К’асавец! — подхватил сын и тоже засмеялся.

Из-за пухлой весенней тучки выглянуло солнце, и сразу потеплело. Луис и малыш стояли на жухлой, некошеной с лета траве, радуясь переменчивому мартовскому солнышку, любуясь парящим в небе «ястребом»: ветер парусом надувал его крылья и увлекал все выше. Луису, как и в детстве, казалось, что он тоже уносится ввысь, парит над землей, и внизу перед ним расстилается земля, какой ее видят, наверное, даже во сне картографы: белый прямоугольник поля с серыми пятнами прошлогодней травы в проталинах, слева и справа — каменная стена, спереди — черной полоской дорога, за ней долина. Вот что видел «ястреб» зоркими, налитыми кровью глазами. Еще он видел свинцово-серую реку с крапинками льда, а за ней — окрестные городки: Хемпден, Ньюберг, Уинтерпорт, где в доке, наверное, зимует корабль. Еще он видел завод в Бакспорте, над которым клубился дым, а за ним, пожалуй, уже край земли — там о скалистый берег били волны Атлантики.

— Ты посмотри, посмотри, как летит! — кричал Луис.

Гейдж так запрокинул голову, что едва не упал навзничь. Широченная улыбка не сходила с его лица. Он все махал и махал величавому «ястребу», не сводя с него глаз: ветер кружил змея в замысловатом танце, по полю бежала его большая тень. Луис намотал бечевку на кулачок Гейджа, и тот с удивлением смотрел себе на руку, которую тянуло, толкало, тащило вверх.

— Чо! — выразил он свое отношение.

— Теперь тебе вести «ястреба», — пояснил отец. — Твой змей, тебе им и управлять!

— Гейдж уп’авлять? — спросил малыш скорее себя, нежели отца и попробовал дернуть бечевку. Змей послушно кивнул ему с неба. Гейдж дернул посильнее. Змей резко нырнул к земле. Отец и сын рассмеялись. Свободной рукой малыш поймал отцовскую ладонь. Так, рука об руку, они и стояли посреди соседского поля, любуясь «ястребом».

Этой минуты Луису не забыть вовек. Будто вернулось его детство, и он — одно целое с парящим воздушным змеем. Сейчас же он слился с душой сына и смотрел на белый свет глазами малыша: огромный, сияющий мир, огромное, необозримое поле миссис Винтон, огромное, бездонное небо, где в недосягаемой вышине парит змей, а в руке живым нервом трепещет тугая бечевка, а ветер вьется-вьется вокруг него и ерошит волосы.

— Змей итит! — крикнул Гейдж отцу, тот обнял сына, поцеловал в разрумянившуюся щеку.

— Как же я люблю тебя! — не удержался он, впрочем, с глазу на глаз такое признание уместно.

А Гейдж, не подозревавший, что жить ему осталось меньше двух месяцев, смеялся до упаду от радости.

— Змей итит! Па, змей итит!

Они были еще на поле, когда вернулись Рейчел и Элли. Луис очень обрадовался жене и дочке. «Ястреб» парил теперь так высоко, что виделся с земли лишь неясными очертаниями — его отпустили на всю бечевку и вверили Элли. Но бечевка тут же вырвалась из рук, и девочка бросилась ее догонять. Луис покатился со смеху. Элли успела ухватить катушку вовремя: бечева размоталась до конца.

Странно: собралась вся семья, и что-то изменилось. Луис с охотой пошел домой минут через двадцать, когда Рейчел сказала: «Довольно Гейджу на ветру студиться!»

Бечеву смотали, змей, хотя и не хотел покидать небеса, сдался. Луис захватил черного, грозноокого «ястреба» под мышку и посадил в кладовку — жить ему в неволе до следующего полета.

Гейдж проголодался и на ужин съел огромную тарелку запеченных в тесте сосисок с фасолью. Потом Рейчел пошла укладывать его спать, а Луис выговорил дочери, оставшись с нею с глазу на глаз, чтоб не разбрасывала где попало стеклянные шарики. В другой раз Луису, может, пришлось бы и наорать, ибо на критику дочь порой отвечала пренебрежительно, а то и дерзко, ошибки свои она зачастую не признавала, и Луиса это приводило в бешенство. Но в тот день он явно благодушествовал, да и у Элли хватило ума не перечить отцу. Она просто пообещала впредь не раскидывать свои стеклянные драгоценности и пошла вниз: по субботам ей до половины девятого разрешалось смотреть телевизор. ВОТ ОДНОЙ ЗАБОТОЙ МЕНЬШЕ. ТАКОЙ РАЗГОВОР ДОЧКЕ ТОЛЬКО НА ПОЛЬЗУ. Да, не предполагал Луис, что беду принесут не стеклянные шарики, не колючий весенний ветер, а большой грузовик из Оринко и коварное шоссе…

Как и предупреждал Джад, беда может накатить к лету.

Минут через пятнадцать после того, как Рейчел уложила Гейджа, поднялся наверх и Луис. Малыш еще не спал. Он посасывал молоко из бутылочки и задумчиво смотрел в потолок.

Луис приподнял его ножонку, чмокнул в пятку.

— Покойной ночи, Гейдж!

— Змей итит! — откликнулся тот.

— Летел наш змей, ох как красиво летел, верно, — кивнул Луис и вдруг почувствовал, как на глаза навернулись слезы. — Прямо в небо, высоко-высоко!

— Пьямо в небо, соко-соко! — эхом отозвался малыш, перевернулся на бок, закрыл глаза и тут же уснул. Вот так!

Луис, уже выходя, с порога обернулся и поймал взгляд светящихся во тьме шкафчика желто-зеленых глаз. Дверца была приоткрыта. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, губы брезгливо дернулись. Он распахнул дверцы шкафа.

ЭТО ЗЕЛЬДА ТАМ ПРИТАИЛАСЬ, И ЧЕРНЫЙ ЯЗЫК ВЫВАЛИЛСЯ ИЗО РТА.

Конечно, это оказался всего лишь кот. Увидев Луиса, он выгнул спину дугой, точь-в-точь, как черный кот с открытки, посвященной Ведьмину дню. Чер грозно зашипел, ощерился. Зубы белые, острые как иглы.

— Пшел вон! — шепотом приказал Луис.

Кот не шевельнулся, лишь снова зашипел.

— Пшел вон, говорю! — Он схватил первую попавшую под руку игрушку Гейджа — бордовый пластмассовый паровоз, казавшийся кровавым в неярком свете, — замахнулся, но Чер и не думал двигаться. Лишь отчаянно зашипел.

Не раздумывая, Луис запустил паровозом в кота, не на шутку рассердившись и испугавшись: вдруг кот останется, не убежит, затаится в темном чреве шкафа.

Паровозик угодил Черу прямо в лоб. Кот противно мяукнул, ударился бежать, явив на ходу уже привычную неуклюжесть: ткнулся в дверь, шарахнулся в сторону, едва не упал.

Гейдж заворочался, что-то пробормотал, перевернулся на спину и затих. Луис почувствовал дурноту. На лбу капельками проступил пот.

— Что там, Луис? — тревожно спросила снизу Рейчел. — Гейдж из постельки не вывалился?

— Нет, нет. С ним все в порядке. Это Чер игрушки на пол свалил.

— А, ну это не беда.

Луис чувствовал, что страх его — пусть глупый, необоснованный, — сродни тому, заметь он гадюку или крысу у постели сына. Да, да, глупый, да, да, необоснованный. Но кот так шипел на него из темного шкафа…

(ЧТО, И ВПРАВДУ ЗЕЛЬДА… И ВПРАВДУ ЗЕЛЬДА… И ВПРАВДУ ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ?)

Луис ногой поддел и закинул в шкафчик разбросанные игрушки, закрыл, щелкнул задвижкой. Подумав, запер — сверху и снизу — каждую дверцу. Подошел к постели сына. Гейдж во сне сбросил одеяльце к ногам. Луис расправил его, укрыл сынишку и долго-долго смотрел на него.

Часть вторая

ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК

«Иисус, пришед (в Фифанию), нашел, что он (Лазарь) уже четыре дня в гробе…

…Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой; но и теперь знаю, что, чего Ты попросишь у Бога, даст тебе Бог. Иисус говорит ей: Воскреснет брат твой».

(Евангелие от Иоанна, гл. XI: 17, 21, 22, 23)

…«Раз-два, горе не беда!»…

(Из популярной песни)

36

Не правы те, кто утверждает, будто ужасу человеческому есть предел. Напротив, темный кладезь зла всегда видится нам бездонным. Волей-неволей, приходится признать, что наш опыт учит: страх порождает страх, зло — новое зло, случайная беда вырастает в закономерность, и вот уже все вокруг — ужас и мрак. Самый, пожалуй, пугающий для человеческого разума вопрос в том, сколько долго он (то бишь разум) может противиться страшному, сохраняя трезвость и твердость. Ибо за критической чертой происходит самое непредсказуемое и нелепое. Например, ужас вдруг представится чрезвычайно забавным. С одной стороны, это, быть может, последняя попытка разума спастись, с другой — его полная и безоговорочная капитуляция. Да, в такую минуту чувство юмора выходит на первый план.

К таким заключениям пришел бы Луис Крид, будь он в состоянии мыслить разумно семнадцатого мая после похорон сына, Гейджа Уильяма Крида. Но разум отказал ему еще накануне, во время церемониального прощания с сыном: Луис подрался со своим тестем, что само по себе ужасно. Но последствия оказались еще ужаснее: после этой сцены хрупкое самообладание Рейчел разбилось вдребезги, она впала в истерику, ее пришлось вывести из зала, где в закрытом гробу покоился Гейдж. Прямо в коридоре доктор Шурендра Харду сделал ей укол, и она затихла.

Лишь по иронии судьбы или, скорее, по ее злой прихоти стала Рейчел свидетельницей столь безобразной сцены. Надумай Луис Крид и Ирвин Гольдман подраться во время утренней прощальной церемонии (с 10 до 11.30 утра), а не на дневной (с 2 до 3.30), Рейчел бы и не узнала об этом. Ее просто не было в ритуальном зале, не нашлось сил прийти. Она осталась дома с Джадом и Стивом Мастертоном. Не окажись рядом друзья, неизвестно, выдержал бы Луис два страшных дня.

Его счастье — и счастье жены с дочкой, — что Стив оказался рядом, ибо Луис на некоторое время утерял всякую способность решать и действовать. Так, он не догадался сделать жене укол, чтобы приглушить ее горе; он не заметил, что утром она собралась на прощальную церемонию в домашнем халате, застегнув его вкривь и вкось. Волосы она забыла вымыть и расчесать. Глаза запали, взгляд сделался пустым, щеки провалились, не лицо, а мертвый череп. Кожа посерела и обвисла. За завтраком жевала поджаренный хлебец, забыв намазать маслом, и бросала время от времени короткие, лишенные смысла фразы. Вдруг вспомнила о каких-то вещах, которые Луис собирался купить три года назад.

Он лишь кивал и продолжал молча жевать овсянку, «шоколадных медвежат», любимый сорт сына. Сегодня Луису хотелось есть именно это. По правде говоря, от «медвежат» его чуть не тошнило, но он упрямо поглощал их, подчиняясь необъяснимому желанию. Он надел лучший свой костюм — темно-серый, черного у него не было, побрился, вымылся, тщательно причесался. И выглядел настоящим щеголем, если бы не потерянный и потухший взгляд.

Элли сидела за столом в джинсах и желтой рубашке. Рядом она поставила фотографию — увеличенный портрет Гейджа, сделанный Рейчел новым фотоаппаратом, подаренным детьми и мужем, Гейдж улыбался из недр глубокого капюшона, сидя на санках, которые везла сестренка. Она с улыбкой глядела на брата.

Элли молча, без объяснений поставила фотографию подле себя.

Луис не глядел ни на дочь, ни на жену, да и погляди он на них, вряд ли бы понял их состояние. Механически глотая овсянку, он снова и снова, как киноленту, мысленно прокручивал трагедию, внимательно вглядываясь в каждый кадр. Только всякий раз в этом «кино» он виделся себе более проворным и удачливым. И все оканчивалось счастливо, и Гейдж получал лишь шлепок за непослушание.

За близкими Луиса присматривал Стив Мастертон. Он не пустил Рейчел на утреннее «прощание» (собственно, прощались с закрытым гробом. Открой его, думалось Луису, и всех прощающихся с воплями ужаса как ветром сдует), а Элли вообще наказал сидеть дома. Рейчел все порывалась пойти, а дочь молча смирилась, так и осталась задумчиво сидеть за столом с фотографией в руках.

Стив догадался сделать Рейчел успокоительный укол, а Элли дал ложку прозрачной микстуры. Обычно девочка противилась любому лекарству — хныкала, морщилась. Сейчас же безропотно послушалась Стива и к десяти утра уже спала в постели, все сжимая в руке фотографию. Рейчел сидела перед телевизором, уставясь на экран: шло «Колесо фортуны». На вопросы Стива она отвечала не сразу и невпопад. Очевидно, укол подействовал, во взгляде пропала внутренняя сосредоточенность, как у тихо помешанной, напугавшая распорядителя похорон — он заглянул к Кридам в начале девятого.

Всю подготовку к похоронам взял на себя Джад. Делал он все так же спокойно, уверенно и споро, как и три месяца назад. Когда Луис уже выходил из дома, Стив Мастертон отозвал его в сторону.

— Если к полудню Рейчел оправится, я приведу ее в ритуальный зал.

— Ладно…

— К тому времени укол уже не будет действовать. А мистер Крандал согласился посидеть с Элли дома.

— Хорошо…

— Поиграет с ней в «Монополию» или еще как.

— Угу…

— А если…

— Сойдет…

Стив замолчал. Они стояли в гараже — любимом пристанище кота. Сюда приносил он добычу: задушенных птиц и крыс. Во всяком случае, тех, о которых Луису известно, тех, что, так сказать, на его совести. А за порогом — солнечный майский день, прямо по дороге прыгает малиновка, спешит по какому-то важному делу.

— Луис, вам сейчас нужно взять себя в руки, — сказал Стив.

Тот взглянул на него вопрошающе, не понимая, о чем речь. Луис и впрямь не понял ничего из того, что сказал Стив. Все думал: окажись он чуточку проворнее, сына удалось бы спасти. А слова, сейчас долетавшие до ушей, не задерживались, не откладывались в сознании.

— Возможно, вы не заметили, — продолжал Стив, — Элли все время молчит. А Рейчел в таком потрясении, что, похоже, у нее нарушилась ориентация во времени.

— Вы правы! — почему-то с особой выразительностью отрезал Луис. С чего бы?

Стив положил ему руку на плечо.

— Лу, вы нужны сейчас жене и дочке как никогда прежде. И, надеюсь, таких минут вам больше не выпадет… Конечно, я могу сделать вашей супруге еще укол, но… поймите, Луис, вы должны сами… О, Господи, беда-то какая!

Луис почти с испугом заметил, что Стив плачет.

— Да, конечно, — сказал он, а перед глазами у него по зеленой лужайке к дороге бежал Гейдж. На окрики взрослых он не обращал внимания, напротив, это лишь добавляло азарта — убежать от мамы-папы. Но вот Луис и Рейчел пустились вдогонку, Луис, конечно, сразу обогнал жену, но сынишка еще очень далеко. Малыш восторженно хохотал: ведь его не может догнать даже папа! Расстояние меж ними сокращалось, но очень медленно. Малыш проворно семенил по пологому склону — лужайка выводила прямо на шоссе. Луис молил Бога, чтобы малыш упал — второпях детишки ВСЕГДА падают, они еще не умеют уследить за своими быстрыми, но нетвердыми ножонками. Годам к семи научатся. Господи, сделай так, чтобы Гейдж упал, молил Луис. Пусть расквасит нос, пусть разобьет голову — не беда, наложим швы. Ведь где-то совсем недалеко уже порыкивает огромный грузовик с завода в Оринко. В отчаянии Луис выкрикнул имя сына (не окликнул, а именно выкрикнул!), надеясь, что тот поймет: все, игра кончилась, и мальчонка, похоже, услышал и замедлил бег. До него, кажется, дошло, что когда играют, так не кричат, но враз остановиться не мог и еще несколько времени бежал по инерции. А грузовик все ближе, рык обратился ревом, заполнившим все вокруг. Луис рванулся вперед, в далеком прыжке распластавшись над землей, точно огромный воздушный змей над еще заснеженным полем миссис Винтон в тот незабвенный мартовский день. Луису даже почудилось, что ногтями он царапнул по светлой курточке Гейджа, но еще один шаг — и сын оказался на шоссе, ослепительно сверкнул хромированный радиатор грузовика, пронзительно ахнул гудок… и все это случилось в субботу, три дня назад.

— Не бойтесь, со мной все в порядке, — сказал он Стиву. — Простите, мне пора.

— Луис, соберитесь с силами, это важно не только вашей семье, но и вам, — Стив вытер слезы рукавом пиджака, — нужно жить дальше, как бы горько ни было. Другого выхода нет. Во всяком случае, еще никто не придумал.

— Верно, — кивнул Луис, и все снова повторилось перед глазами: зеленый луг, бежит Гейдж, он, Луис, догоняет сына. Только на этот раз цепляет-таки за рукав и все кончается совсем по-другому.

Во время драки в ритуальном зале Элли сидела дома и играла с Джадом Крандалом в «Монополию», бездумно переставляя фишки. Когда выпадал ее ход, она бросала игральную кость одной рукой, в другой крепко держала все ту же фотографию: Гейдж улыбается, сидя на санках, а она подталкивает сзади.

Стив Мастертон решил, что у Рейчел достанет сил показаться на прощальной церемонии днем. Впрочем, он горько об этом пожалел, увидев, как все обернулось.

Утром в Бангор прилетели родители Рейчел и остановились в гостинице. Старик Гольдман четыре раза звонил дочери, но Стив Мастертон был непреклонен, а в четвертый раз едва не нагрубил. Ирвин Гольдман во что бы то ни стало хотел приехать к дочери. Никакие силы ада не остановят его! Он обязан поддержать дочь в трудную минуту — таковы были его доводы. Стив растолковал ему, что Рейчел нужно собраться, выйти из шока, чтобы присутствовать днем в ритуальном зале, поэтому сейчас ей дорога каждая минута покоя. Про «силы ада» он ничего определенного сказать не берется, зато знает наверное, что есть один сослуживец Луиса, который остановит и не впустит в дом Кридов любого! Во всяком случае, до тех пор, пока Рейчел — по своей, разумеется, воле — не появится в ритуальном зале. А потом, добавил Стив, он с радостью переложит все заботы и хлопоты на родственников. Пока же Рейчел лучше побыть одной.

Старик наорал на Стива, обругал последними словами (правда, на идише) и бросил трубку. Стив даже изготовился встретить незваного гостя, но Гольдман, очевидно, решил обождать. К полудню Рейчел немного оправилась. Все-таки чувство времени не оставило ее. Она пошла на кухню проверить, найдется ли из чего делать бутерброды или какую другую закуску. После прощания с Гейджем люди, возможно, придут с соболезнованиями к ним домой. Она вопросительно взглянула на Стива, и тот кивнул.

Ни колбасы, ни отварного мяса в холодильнике не оказалось. Зато нашлась индейка. Рейчел вынула ее, чтобы разморозить. Через минуту на кухню заглянул Стив. Рейчел все так же стояла у раковины, где лежала индейка, и плакала.

— Полноте, Рейчел.

Она подняла глаза на Стива.

— Гейдж так любил индейку, особенно белое мясо. Неужто ему уже никогда не полакомиться?!

Стив велел ей идти переодеваться (последнее испытание на готовность). Рейчел вышла в скромном черном платье с пояском, с маленькой черной сумочкой (больше подходящей вечернему туалету, отметил Стив). Но в целом все в порядке. С чем согласился и Джад.

Стив отвез ее в город. Сам остался в фойе вместе с Шурендрой Харду, проводил Рейчел взглядом: она, казалось, бесплотным духом парила над проходом к усыпанному цветами гробу.

— Ну, как там у них? — тихо спросил Шурендра.

— Хуже не придумать, — выдавил из себя Стив. — А как, по-вашему, бывает в такие минуты?

— Да, согласен: хуже не придумать. — И Шурендра тяжело вздохнул.

Злоключения начались еще утром: Ирвин Гольдман отказался пожать руку зятю. На людях Луис поневоле расстался с навязчивыми видениями и начал внимательнее относиться к происходящему. Он сделался мягким и послушным (у горя бывают и такие оттенки), что так на руку распорядителям похорон, стремящимся обставить все повыразительнее. Луиса, как манекена, водили меж гостей, он здоровался, выслушивал соболезнования.

А в фойе разрешалось покурить, отдохнуть на мягких стульях, которые, казалось, только что привезли с распродажи имущества разорившегося английского мужского клуба с давними старомодными традициями. Около двери в ритуальный зал стояла на высокой ноге черная табличка, на которой золотом значилось: ГЕЙДЖ УИЛЬЯМ КРИД. Если пройтись по просторному белому зданию, можно невзначай набрести на такое же фойе, только табличка у двери гласила: АЛЬБЕРТА БЭРНЭМ НИДО. А на задах дома находился и третий ритуальный зал. Сейчас он пустовал, как и обычно по вторникам. Внизу выставлены гробы, каждый подсвечен с потолка маленьким прожектором. Если взглянуть наверх (что Луис неумышленно и сделал под неодобрительным взглядом распорядителя), то кажется, будто там множество черных глазастых зверьков.

В тот день, в воскресенье, выбирать гроб с Луисом пошел и Джад. Спустившись, вместо того чтобы пойти направо, где выставлены гробы, Луис прошел дальше по коридору к белой двухстворчатой двери, открывающейся и вперед и назад: такие двери часто встретишь на кухнях в ресторанах. Джад и распорядитель быстро и одновременно воскликнули: «Не туда!» — и Луис покорно отошел от белой двери. Он прекрасно знал, что за ней сокрыто, ведь родной дядя как-никак похоронных дел мастер.

В ритуальном зале аккуратными рядами стояли складные, с дорогой обивкой, стулья. Впереди на крестообразном возвышении стоял гроб. Луис выбрал модель под названием «Вечный покой», красного дерева, с розовой шелковой отделкой. Гробовщик одобрил выбор, извинился, что нет такого же гроба, но с голубой отделкой. Луис ответил, что они с Рейчел никогда не разделяли цвета на «мальчиковые» и «девочкины». Служащий осведомился, как Луис собирается оплачивать ритуальные услуги. Если затруднения с наличными, он готов предложить несколько вариантов на выбор.

Перед глазами Луиса мелькнула реклама. Радостный голос возвещал: «Я ПОЛУЧИЛ ГРОБ ДЛЯ СВОЕГО МАЛЫША БЕСПЛАТНО, ВОСПОЛЬЗОВАВШИСЬ КУПОНАМИ ФИРМЫ “РОЛИ”».

— Все расходы я оплачу по своей кредитной карточке, — ответил он. Происходящее казалось ему дурным сном.

— Вот и прекрасно, — обрадовался гробовщик.

Гроб оказался маленьким, чуть больше метра в длину, словно для карлика. Зато цена его перевалила за шесть сотен. Луис не видел, есть ли там ножки, или он стоит на козлах, а подходить ближе не хотелось: в нос бил приторный запах цветов, в которых утопал гроб.

В ритуальном зале, там, где начинались ряды стульев, на высокой подставке лежала книга и на цепочке — шариковая ручка. Распорядитель поставил Луиса рядом, чтобы тот «встречал друзей и родных».

Друзья и родные предположительно должны расписаться в книге, оставив свои адреса. Идиотский, бессмысленный обычай, Луису и сейчас было непонятно, зачем это делается. Но он так и не спросил распорядителя. Неужто после похорон сына ему и Рейчел надлежит хранить эту книгу?! Безумие! Где-то у него валялись памятные книги об окончании школы, колледжа, свадебная книга: на обложке искусственной кожи вытиснен не менее поддельно-золотой лист и фотография: Рейчел примеряет перед зеркалом фату, ей помогает мать. А завершается книга другим снимком: пара мужских и женских туфель у закрытой двери гостиничного номера. Была еще книга «Наш ребенок» — они не успевали пополнять ее фотографиями и записями. Там оставлены места для прядки волос малыша («Моя первая стрижка»), а интригующая надпись у следующего пустого квадрата — «Оп-ля!» — должна соответствовать фотографии: малыш учится ходить и, конечно же, приземляется на попку. До безобразия красиво, что и говорить!

И вот еще одна книга. «Как ее назвать?» — отупело думал Луис, дожидаясь начала церемонии. КНИГА СМЕРТИ? ПОМИНАЛЬНЫЕ АВТОГРАФЫ? ПОХОРОНЫ ГЕЙДЖА? Или на более высокой мелодраматической ноте: СМЕРТЬ В СЕМЬЕ?

Он закрыл книгу. Такой же переплет искусственной кожи, как и у «Моей свадьбы». Только надписи на обложке нет.

Как он и предполагал, первой явилась Мисси Дандридж, добрая душа, сколько раз оставалась она посидеть с Гейджем и Элли. Луис вспомнил, что в день смерти Виктора Паскоу Мисси тоже пришла на помощь, увела детей к себе. А он с Рейчел устроил «вечер любви», начавшийся в ванной, закончившийся в спальне. Мисси горько и безутешно плакала, глядя на спокойное, застывшее лицо Луиса. Протянула к нему руки, и Луис обнял ее — очевидно, так следует утешать скорбящую соседку и утешаться самому: происходит обмен энергией, как электрическими зарядами. Так и слезы, словно капли живительного дождя, попадая на иссохшую от горя почву человеческой души, умягчают ее.

Какое горе, говорила Мисси, откидывая темно-русые волосы с бледного лица, такой чудный малыш! Как она его любила! Ах, Луис, какое горе! И все из-за этой ужасной дороги. Чтоб водителю до конца дней своих за решеткой просидеть! Ах, бедный, милый Гейдж! Ну почему Господь избрал именно его?! Нашим разумом не понять! Какое горе! Ах, какое горе!

Луис успокоил ее, похлопал по спине. За воротник накапали ее слезы, Мисси крепко прижалась к Луису своей могучей грудью и все допытывалась, где же Рейчел. Отдыхает, объяснил он. Мисси пообещала навестить ее и сказала, что в любое время готова посидеть с Элли. Луис поблагодарил.

Всхлипывая, прижимая к покрасневшим глазам черный платочек, она направилась к гробу. Луису пришлось окликнуть ее: надо же расписаться в книге. Распорядитель (Луис никак не мог запомнить его имя!) велел всем пришедшим расписаться, и нет чтобы самому за этим следить!

ГОСТЬ ТАЙНЫ ИЗВЕЧНОЙ, ИЗВОЛЬ, РАСПИШИСЬ.

И он едва подавил желание громко, в голос, расхохотаться. Удержался, лишь взглянув на скорбное, безутешное лицо Мисси.

— Мисси, распишитесь, пожалуйста. — Почувствовал, что требуются еще какие-то слова и добавил: — Рейчел будет приятно.

— Ну, разумеется! — всхлипнула Мисси. — Бедный Луис! Бедная Рейчел!..

И тут вдруг он почувствовал, угадал, что она скажет следом. Как он боялся этих неизбежных, неотвратимых слов. Точно пули из револьвера крупного калибра, они сразят его наповал. И что расстрел этот ему придется выдерживать полтора часа, целую вечность! А потом еще на дневной церемонии, хотя к тому времени утренние раны все еще будут кровоточить.

— …Слава Богу, он не мучился! Быстрая смерть, и то утешение!

ДА УЖ, БЫСТРАЯ, КУДА БЫСТРЕЙ. Луису так и хотелось безжалостно выплюнуть ей в лицо гневные слова, обдать ее, словно ледяными брызгами, колючими словами правды. ДА УЖ, БЫСТРАЯ. ПОТОМУ-ТО ГРОБ И ЗАКРЫТ. ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ МЫ С РЕЙЧЕЛ РАТОВАЛИ ЗА ТО, ЧТОБЫ РАЗОДЕВАТЬ ПОКОЙНИКОВ КАК МАНЕКЕНЫ В УНИВЕРМАГАХ, ЧТОБЫ НАКРАШИВАТЬ И РУМЯНИТЬ УСОПШИХ, С ГЕЙДЖЕМ НИЧЕГО БЫ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. ДА, МИССИ, ДОРОГАЯ, СМЕРТЬ ЕМУ ВЫПАЛА БЫСТРАЯ: ВЫСКОЧИЛ НА ДОРОГУ — РАЗ! — И ПОД МАШИНОЙ. ЕГО ПРОВОЛОКЛО МЕТРОВ СТО, ДО ДОМА РИНГЕРОВ. ТАК ЧТО, ДАЙ БОГ, ЕСЛИ ОН УМЕР СРАЗУ ОТ УДАРА. Я БЕЖАЛ ЗА НИМ СО ВСЕХ НОГ И ВСЕ ЗВАЛ, ЗВАЛ. НЕУЖТО ДУМАЛ, ЧТО ОН ЖИВ? ЭТО Я-ТО — ВРАЧ! МЕТРОВ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ПОДОБРАЛ ЕГО БОТИНОК. МЕТРОВ ЧЕРЕЗ СОРОК ГРУЗОВИК СЪЕХАЛ НА ОБОЧИНУ, ВЫВАЛИВ ПРЯМО К АМБАРУ РИНГЕРОВ БОЛЬШОЙ ЯЩИК, ИЗ ОКРЕСТНЫХ ДОМОВ ВЫСЫПАЛИ ЛЮДИ. А Я ВСЕ БЕЖАЛ И ЗВАЛ СЫНА, МИССИ. ПОДОБРАЛ ЕГО СВИТЕР, ВЕСЬ ВЫВЕРНУТЫЙ, ПЕРЕКРУЧЕННЫЙ, ЕЩЕ МЕТРОВ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ — ДРУГОЙ БОТИНОК, НУ, А ТАМ УЖЕ Я НАШЕЛ И САМОГО ГЕЙДЖА.

Все перед глазами вдруг посерело, подернулось радужной пленкой, как голубиное крыло и… померкло. Он вцепился в острый край подставки и удержался на ногах.

— Луис, вам нехорошо? — донеслось воркование Мисси.

— Луис? — Голос ближе, тревожнее.

Пелена спала, все вокруг прояснилось.

— Луис, вам плохо?

— Нет, нет. — Он даже улыбнулся. — Все в порядке, Мисси.

Она расписалась за себя и за мужа круглым, старомодным почерком, даже адрес не забыла. Потом подняла взгляд на Луиса и тотчас потупилась, словно чувствовала себя виноватой за то, что жила подле злосчастной дороги.

— Мужайтесь, — прошептала она.

Ее муж пожал Луису руку, что-то промычал — острый, как наконечник стрелы, кадык заходил вверх-вниз — и поспешил за женой к гробу, изготовленному в городе Сторивилль, в штате Огайо, где Гейджу так и не довелось побывать и где его не знала ни одна душа.

За четой Дандридж цепочкой потянулись и другие. Луис принимал рукопожатия, объятия, слезы соболезнования. Воротничок рубашки и плечо пиджака промокли насквозь. Запах цветов пронизал всю комнату, смешавшись с особым запахом смерти. Его Луис помнил с детства — тяжелый, приторный запах похоронных цветов.

Луиса утешали: слава Богу, что Гейдж не страдал — он слышал это 35 раз, неисповедимы пути Господни, на все воля Его — 25 раз; сейчас Гейдж приобщился сонму Ангелов, и за него можно радоваться — эти слова ему довелось выслушать 12 раз.

Странное дело. Вместо того, чтобы с каждым разом все больше и больше отрешаться от банальностей (так, часто слыша собственное имя, перестаешь соотносить его с собой), Луис чувствовал, как все глубже и больнее вгрызаются они в душу, режут по живому. И когда перед ним появились теща с тестем — никуда не денешься! — он уже чувствовал себя как загнанная лошадь.

Да, похоже, Рейчел права: старик Гольдман сильно сдал. Сколько ему? Пятьдесят восемь или пятьдесят девять? Сегодня можно дать все семьдесят. Неподвижное, точно высеченное из камня лицо — вид нелепый, ни дать, ни взять израильский премьер Менахем Бегин, такая же лысина, такие же бутылочного цвета очки. Рейчел говорила, что, приехав к родителям на День Благодарения, ужаснулась: до чего ж постарел отец! Но Луис тем не менее не ожидал встретить старика в столь удручающем виде. Может, в День Благодарения он и выглядел лучше, ведь одного из любимых внуков он потерял только сейчас.

Рядом с ним стояла Дора. Лицо ее скрывалось под двойным, а то и тройным слоем траурной вуали. Волосы, как заведено у великосветских американских старушек, подкрашены голубым. Она держалась за мужнину руку. Под вуалью (единственное, что приметил Луис) поблескивали слезы.

И вдруг сразу все прошлые обиды отошли. Луис понял, что не таит больше зла на этих стариков, ибо зло — слишком тяжелая ноша. А может, наслушавшись малоискренних соболезнований, он наконец увидел горе, соразмерное своему?

— Спасибо вам, Ирвин, спасибо, Дора, — тихо проговорил он. — Спасибо, что приехали.

Он неуклюже повел руками: то ли хотел поздороваться с Ирвином, то ли обнять обоих. Почувствовал, как на глаза навернулись слезы — впервые за все утро. Мелькнула дикая мысль: неужто сейчас наступит примирение, доставшееся столь дорогой ценой. Как в сентиментальных девичьих книжках, где лишь смерть героя рушит вражду, и на ее руинах взрастают новые чувства, не в пример его извечной тупой, ноющей боли.

Дора потянулась было к зятю — видимо, тоже обнять его. И даже пробормотала: «Ох, Луис…», но тут муж одернул ее. Никто, пожалуй, не обратил внимания на короткое замешательство всей троицы (разве что распорядитель, он неприметно стоял в дальнем углу. Луису подумалось, что дядя Карл непременно бы все заметил). Луис так и застыл с полупростертыми руками, а Ирвин с Дорой стояли вытянувшись, как фигурки брачующихся под венцом на свадебном торте.

Тесть в отличие от тещи не уронил и слезинки. В глазах его горела ненависть (МОЖЕТ, ОН ДУМАЕТ, ЭТО Я УБИЛ ГЕЙДЖА, ЧТОБЫ ЕМУ ДОСАДИТЬ? — подумал Луис). Старик смерил зятя уничижительным взглядом: ты, мразь, мало того, что украл дочь, еще и вверг ее в страшное горе. Но быстро перевел взгляд на гроб и лишь тогда чуть смягчился.

Луис все же предпринял последнюю попытку.

— Ирвин. Дора. Нам нужно быть вместе… чтобы… чтобы пережить такое.

— Луис… — начала было снова Дора, причем голос у нее ДОБРЫЙ, отметил Луис. Но Ирвин, видимо, подтолкнул жену, и они оказались за спиной Луиса. Не глядя по сторонам (и тем более не оборачиваясь на зятя), они подошли к гробу, и Ирвин извлек из пиджачного кармана маленькую черную ермолку.

ВЫ НЕ РАСПИСАЛИСЬ В КНИГЕ! — мысленно крикнул им вслед Луис, и вдруг на него накатила волна такого жгучего злорадства, что лицо дернула судорога.

Наконец утренняя церемония кончилась. Луис позвонил домой. Трубку поднял Джад, спросил, как все прошло. Нормально, ответил Луис и попросил к телефону Стива.

— Если Рейчел будет в состоянии подобающе одеться, я, пожалуй, отпущу ее на дневное прощание, — сказал тот. — Вы, Луис, согласны?

— Согласен.

— Как вы сами-то, Лу? Только не надо бодрячества, договорились?

— Да вроде все в порядке, — бросил Луис. — С обязанностями справляюсь. ВСЕХ ЗАСТАВИЛ РАСПИСАТЬСЯ В КНИГЕ. ВСЕХ. КРОМЕ ДОРЫ И ИРВИНА.

— Ну и слава Богу. Может, встретимся в городе, перекусим?

…Встретимся… Перекусим… Луиса ударили эти чужие, иноземные, нет, скорее даже инопланетные понятия. Вспомнились научно-фантастические романы, читанные в детстве. ДА, У ЭТИХ СУЩЕСТВ С ПЛАНЕТЫ КВАРК ЕСТЬ СТРАННЫЙ ОБЫЧАЙ: КОГДА УМИРАЕТ РЕБЕНОК, ОНИ «ВСТРЕЧАЮТСЯ ПЕРЕКУСИТЬ». ЗВУЧИТ ДИКО, ПО-ВАРВАРСКИ, НО НЕ ЗАБЫВАЙТЕ: ЭТА ПЛАНЕТА ЕЩЕ НЕ ОЧЕЛОВЕЧЕНА.

— Отчего же, давайте. Какой ресторан больше подходит для перекусона между погребальными ритуалами?

— Ну зачем же так, Луис? — проворчал Стив, хотя, похоже, даже обрадовался.

В состоянии спокойствия, граничащего с безумием, Луис, как ни странно, видел людей насквозь — в привычной жизни он такого не наблюдал. Ему показалось, что Стив посчитал так: лучше уж горький и злой сарказм, чем прежняя полная отрешенность друга и коллеги. Впрочем, возможно, это очередное Луисово заблуждение.

— Не обращайте внимания, — усмехнулся он. — «У Бенджамена» сойдет?

— Вполне, — согласился Стив. — В самый раз.

Звонил Луис из директорского кабинета в похоронном бюро. Проходя через ритуальный, уже опустевший зал, он увидел сидящих в первом ряду Ирвина и Дору Гольдман, поникших, недвижных, точно древние статуи.

«У Бенджамена» оказалось и впрямь «в самый раз». Полдничали в Бангоре рано, и к часу дня в ресторане уже никого не осталось. Со Стивом и Рейчел приехал и Джад. Все четверо заказали жареных цыплят. Рейчел на минуту отлучилась, но «минута» так затянулась, что Стив заволновался, едва не попросил официантку заглянуть в дамскую комнату, проверить, не случилось ли чего. Но тут появилась Рейчел, села за стол. Глаза у нее заметно покраснели.

Луис неохотно ковырял цыпленка, налегая на пиво, в чем его поддерживал молчаливый Джад. Так и пришлось официантке уносить обед почти нетронутым. Сверхъестественным чутьем Луис прочитал мысли хорошенькой официантки: может, посетителям не понравилась еда, может, следует спросить об этом? Но, еще раз приметив заплаканные глаза Рейчел, решила, что вопрос неуместен. За чашкой кофе Рейчел огорошила всех, особенно Луиса, которого после пива потянуло ко сну.

— Всю его одежду я отдам Армии Спасения.

— Вы твердо решили? — спросил Стив.

— Да. Осталось много почти новых, неношеных вещей… Свитера… штанишки… рубашки. Кому-то они пригодятся, будут в радость. Конечно, кроме того… что было на нем… Одни клочья остались. — И она с трудом подавила рыдания. Отхлебнула кофе, нет, не помогло. Закрыв лицо руками, горько заплакала.

Все сидели в странном оцепенении, будто чего-то ждали. Ждали от Луиса. Он сразу почуял это — замечательные способности все видеть и чувствовать служили ему весь день, — отмел все сомнения и колебания. Даже официантка, сервировавшая дальний столик, застыла в ожидании. Что они от меня ждут, недоумевал Луис и сразу же понял: ждут, чтобы я утешил жену.

Но это выше его сил. Очень хотелось, он знал, что обязан утешить ее, но не находил сил. Мешал кот. Кот, да не тот. Фу, черт, привязалась дурацкая рифма! Кот-убийца, чьи жертвы — мышей да птиц — Луис тайно предавал земле. Всякий раз быстро, без охов и вздохов он убирал падаль. И безропотно покрывал убийцу. Значит, и сам причастен. А причастен ли он к теперешней смерти?

Он взглянул на свои пальцы. Вот они почти касаются, скользят по курточке Гейджа, еще немного… Увы! Упустил он курточку. Упустил он Гейджа.

Он уставился в кофейную чашку, ни слова не сказав плачущей подле него жене.

Немного погодя — а может, и много, ведь для Луиса и Рейчел каждая секунда что вечность — Стив обнял ее, ласково прижал к груди. Укоризненно и сердито зыркнул на Луиса. Луис повернулся было к Джаду, но старик сидел, потупясь, словно устыдившись. Нет, и он не поддержит.

37

— Чуяло сердце, не миновать беды, — сказал Ирвин Гольдман. С этих слов все и началось. — Как только она за тебя замуж вышла! Я ей тогда сказал: «Ох, и хлебнешь ты, доченька, горя». И вот, пожалуйста. Вот… результат.

Луис медленно обернулся. Тесть возник рядом внезапно — как чертик из коробочки — злобный старик в черной ермолке. Луис непроизвольно принялся искать взглядом Рейчел: ей полагалось во время дневной церемонии находиться у подставки с книгой. Но там ее не было.

…Народу собралось меньше, чем утром. Уже через полчаса Луис сел в первом ряду поближе к проходу, плохо соображая что к чему. Он очень устал и хотел спать. В нос бил приторно-удушливый запах цветов. Ко сну его клонило совсем не из-за пива. Измученный мозг требовал отдыха. Оно и к лучшему. Часов двенадцать-шестнадцать поспит, наберется сил и сможет утешить Рейчел.

Он уронил голову на грудь, рассматривая пальцы, сцепленные меж колен. Шепот за спиной убаюкивал. Хорошо, что не пришли Ирвин с Дорой, подумал Луис, вернувшись с обеда, но трудно поверить, что больше не придут. И опасения подтвердились…

— Где Рейчел? — спросил Луис.

— С матерью. Где ей и положено быть, — отрезал старик Гольдман с победоносно-довольным видом, точно делец, заключивший выгодную сделку. От старика разило виски, наверное, изрядно выпил. Он стоял перед Луисом, точно прокурор перед обвиняемым: преступление очевидно. И держался на ногах не очень твердо.

— Что вы ей сказали? — с тревогой спросил Луис. Он чуял, знал: отец ей что-то сказал. По лицу видно.

— Ничего, кроме правды. Сказал, что она пожинает плоды непослушания, вот каково выходить замуж против родительской воли.

— Неужели вы прямо так и сказали?! — Луис ушам своим не верил. — Не может быть! Неправда!

— Нет, правда. И еще сказал, что сразу понял: добром дело не кончится, беды не миновать. Ведь я с первого взгляда тебя раскусил. — Старик наклонился, обдав Луиса винным перегаром. — Меня не проведешь, сразу смекнул, что ты за фрукт, докторишка паршивый! Совратил мою дочь, женил на себе — какое безрассудство! Сделал из нее прислугу, и вот теперь на твоих бесстыжих глазах гибнет ее ребенок… попал под машину, как бездомный щенок!

Луис не понимал и половины злобных слов старика. Он все еще не мог поверить, что тот сказал Рейчел…

— Вы и вправду ей так сказали? — все повторял он. — Неужели вправду?

— Да, чтоб тебе гореть в аду! — выкрикнул Гольдман, и все в зале сразу повернулись к нему. Из налитых кровью глаз старика закапали слезы. Под мягким светом дневных ламп блестела его лысина. — Ты превратил мою любимую дочь в прислугу… разрушил ее жизнь… увез к черту на рога… из-за тебя мой внук погиб страшной смертью на дороге!

Голос его все набирал обвинительный пафос.

— ГДЕ ТЫ БЫЛ? МАЛЬЧИК ИГРАЛ НА ДОРОГЕ, А ТЫ СИДЕЛ НАД ДУРАЦКИМ МЕДИЦИНСКИМ ЖУРНАЛОМ. ЧТО, ТРУДНО БЫЛО ЗАДНИЦУ ОТ СТУЛА ОТОРВАТЬ? ЧЕМ ТЫ, СУКИН СЫН, ЗАНИМАЛСЯ? ДЕРЬМО! УБЛЮДОК! УБИЙЦА! УБИ…

Тут все и закрутилось. Луис видел себя как бы со стороны: он замахивается, блестит запонка на обшлаге рубашки (эти запонки подарила Рейчел на третью годовщину их свадьбы, не знала, не гадала, что наденет их муж на похороны в ту пору еще не рожденного сына). Казалось, кулак — это гирька, привязанная к руке. Вот она опускается прямо на подбородок Ирвина Гольдмана. Тот стоит раззявясь. Мерзкий слизняк. Такого и бить-то противно. Под кулаком за мягкой губой и подбородком он почувствовал твердое — вставная челюсть.

От удара Гольдмана отбросило назад. Рука скользнула по гробу, сдвинув его с места. Одна из ваз с цветами грохнула об пол. Кто-то вскрикнул.

Рейчел. Она отчаянно вырывалась из рук матери. Человек десять-пятнадцать, собравшихся на церемонию, пребывали в замешательстве: и неловко, и страшно видеть такое. Стив повез Джада обратно в Ладлоу, и Луис сейчас был ему благодарен: не хотелось, чтобы на глазах Джада разыгрывалось такое непотребство.

— Не бей! — крикнула Рейчел. — Не бей отца, Луис!

А обладатель жирной чековой книжки, Ирвин Гольдман, подхватил:

— Как же! Ему только со стариками и воевать! — Он улыбался, хотя изо рта сочилась кровь. — Ты ведь, мерзавец, стариков бить мастак, ну, скажи, скажи, приятно ведь старику в морду дать? Другого я от тебя и не ожидал, сучье отродье!

Луис повернулся к нему, и Гольдман ударил его по шее. Ударил неуклюже, ребром ладони, но Луис не успел защититься. От острой боли перехватило дыхание (и потом часа два ему будет трудно глотать), голова дернулась назад, а сам он рухнул на колени в проходе.

СНАЧАЛА ЦВЕТЫ НА ПОЛУ ОКАЗАЛИСЬ, ТЕПЕРЬ Я, КАК ТАМ В ПЕСНЕ ПОЕТСЯ? «РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА!» Ему хотелось рассмеяться, но почему-то не получалось. Вместо смеха вырвался стон.

Снова закричала Рейчел.

Ирвин Гольдман, не вытирая окровавленных губ, победоносно подошел к поверженному Луису и наподдал ногой по почкам. Жгучим пламенем взвилась боль. Пришлось опереться руками об пол, чтобы не упасть плашмя на ковер.

— Да ты и со стариками не сладишь! Сосунок! — вопил Гольдман в безрассудном упоении. Он еще раз дал пинка Луису, но по почкам не попал, угодил черным ботинком прямо в левую ягодицу. Луис застонал и рухнул на пол, ударился подбородком так, что лязгнули зубы. Вдобавок он прикусил язык.

— То-то! Мне б тебя сразу пинком под зад из дома вышвырнуть, как только ты заявился! Тварь поганая! — И ткнул ногой еще, теперь в правую ягодицу. При этом на лице старика блуждала улыбка, а по щекам бежали слезы. Луис заметил, что Гольдман небрит в знак траура. К ним уже спешили распорядитель и Рейчел, вырвавшаяся наконец из цепких рук матери. Кричала она не умолкая.

Луис перевалился на бок и сел. Ирвин Гольдман уже занес ногу, чтобы снова ударить, но Луис перехватил ее, точно мяч, и что было сил оттолкнул.

Заорав, Гольдман завалился назад, раскинув руки, и упал прямо на гроб Гейджа, сработанный в городе Сторивилль, в штате Огайо и стоивший, прямо сказать, немало.

ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ ГРОХНУЛСЯ НА ГРОБ МОЕГО СЫНА, как в тумане, мелькнула у Луиса мысль. Гроб с громким стуком упал с подставок, сначала одним концом, потом другим. Щелкнул запор. Луис услышал этот звук, несмотря на вскрики и плач, несмотря на вопли Гольдмана, летевшего словно шар на кегли.

Гроб, слава Богу, не открылся и скорбные останки малыша не вывалились на пол на всеобщее обозрение, но у Луиса тем не менее похолодело все внутри: ведь спасла случайность. Упади гроб на бок, а не плашмя… И все же, прежде чем крышка, приподнявшись, встала на место, Луис приметил что-то серое — костюм, которым они с Рейчел прикрыли останки сына — и что-то красное — может, его рука.

Сидя на полу, Луис закрыл лицо руками и заплакал. Вмиг забыл он и о тесте, о военной ракетной угрозе, о хирургических швах, о «парниковом эффекте», губительном для Земли. Одного желал он в ту минуту: умереть. Вдруг воображение нарисовало причудливую картину: Гейдж в маске Микки-Мауса, он смеется, пожимает огромную лапищу Балде, любимому герою мультфильмов на главной улице диснеевской «Страны сказок». Так ярко, так отчетливо привиделось ему все!

А в ритуальном зале царил полный разор: одна подставка, на которой покоился гроб, упала, другая, будто во хмелю, прислонилась к площадке, на которой обычно священник произносит надгробное слово. По полу раскиданы цветы, среди них сидит и тоже плачет Гольдман. Из опрокинутых ваз натекла вода. Растоптанные и сломанные цветы источали дурманящий аромат.

А Рейчел все кричала и кричала.

Луис не внимал ее крикам. Гейдж с круглыми розовыми ушами Микки-Мауса потускнел и поблек, зато назойливо повторялось объявление диктора о том, что вечером гости диснеевской страны увидят фейерверк. Луис все сидел, не отнимая рук от лица, не хотел, чтобы его видели таким: в слезах, с печатью вины, боли, стыда, трусливого желания умереть, только чтобы выбраться из беспросветного горя.

Распорядитель вместе с Дорой Гольдман вывели стенавшую Рейчел из зала. Рядом, оказывается, находилась особая комната для подобных случаев. Как ее назвать? Зал Рыданий? Там Рейчел притихла. Луис, взяв себя в руки, решительно попросил всех оставить их с женой одних и сделал Рейчел укол.

Дома он уложил ее в постель и ввел очередную дозу успокоительного. Заботливо укрыл жену одеялом, всмотрелся в изжелта-бледное лицо.

— Прости меня. Все б на свете отдал, только чтобы вину искупить.

— Обойдется, — неожиданно равнодушно бросила она и перевернулась на бок, лицом к стене.

У Луиса чуть не сорвался традиционный и глупый вопрос: «Как ты себя чувствуешь?», но он вовремя сдержался: не то, совсем не то хотелось спросить.

— Тебе очень плохо? — нашел он наконец верные слова.

— Очень, — ответила Рейчел и то ли всхлипнула, то ли хмыкнула, то ли усмехнулась. — Наверное, хуже не бывает.

Что-то еще, видно, он должен сказать, сделать. Какого черта! И Стив Мастертон, и Мисси Дандридж с мужем, у которого кадык что наконечник стрелы, и все, все от него вечно чего-то ждут. Почему он всегда и всем что-то должен?! К черту, надоело!

Он выключил свет и вышел. Ему сейчас нечего сказать даже родной дочери.

Заглянул к ней в темную комнату, и ему почудилось, что в кресле сидит Гейдж, а все случившееся — страшный сон, вроде того, когда Паскоу повел его в лес. Измученный разум с готовностью уцепился за эту соломинку, а полумрак лишь добавил к обману: светился лишь экран портативного телевизора. Его принес девочке Джад, чтобы той скоротать время. Скоротать долгое-долгое время.

Ну, конечно, это не Гейдж. Это Элли. В руках у нее по-прежнему фотография Гейджа на санках, и сидит она в братнином кресле. Перетащила из его комнаты. Креслице — точь-в-точь как у кинорежиссеров: складное, с парусиновыми сиденьем и спинкой, на которой толсто выписано ГЕЙДЖ. Рейчел некогда заказала такие кресла для всей семьи — у каждого свое, именное.

В креслице Гейджа Элли было тесно. Парусиновое сиденье низко прогнулось — вот-вот порвется. Прижав фотографию к груди, девочка неотрывно смотрела на экран: давали какой-то фильм.

— Спать пора, Элли, — сказал Луис и выключил телевизор.

Элли выбралась из кресла, аккуратно сложила его. Похоже, и в спальне с ним не расстанется.

Луис замялся — разрешить или не надо? Наконец заговорил, но совсем о другом:

— Хочешь, я укрою тебя и подоткну одеяло?

— Да, хочу.

— Хочешь… я положу тебя сегодня с мамой?

— Нет, спасибо.

— Правда, не хочешь?

— Правда. — Элли слегка улыбнулась. — Она все одеяло на себя стаскивает.

Луис тоже едва заметно улыбнулся в ответ.

— Ну, тогда пошли.

Нет, она и не попыталась затащить креслице брата в постель, а, разложив, поставила у изголовья. Как на приеме у самого маленького на свете психоаналитика, подумалось невпопад Луису.

Она разделась, положив фотографию на подушку. Облачилась в пижаму и направилась в ванную, не забыв прихватить и фото. Умывшись, почистив зубы, проглотив таблетку с фтором (для укрепления эмали), вернулась в спальню, залезла в постель — портрет брата, разумеется, при ней.

Луис присел рядом.

— Запомни, Элли: если мы и впредь будем крепко любить друг друга, мы все выдержим.

Каждое слово — как тяжелая, непомерная ноша — давалось с огромным трудом. И, замолчав, Луис почувствовал, что выдохся.

— Я очень-очень постараюсь и попрошу Бога, чтобы он вернул нам Гейджа, — спокойно проговорила дочь.

— Что ты, Элли…

— Бог все может, если захочет. Захочет — и вернет.

— Но Бог такого не делает… — Луис запнулся: ему вдруг ясно увиделся Чер. Вот сидит на краю унитаза и смотрит на Луиса в ванне.

— Еще как делает! — убежденно сказала Элли. — Нам в воскресной школе рассказывали про этого, как его, ну, про Лазаря. Он умер, а Иисус его оживил. Сказал: «Лазарь! Иди вон». Только ему сказал, а ведь мог хоть все кладбище оживить.

На этот раз Луис не уследил и сказал-таки глупость (впрочем, мало ли глупостей он наговорил и наделал в тот день):

— Элли, это было давным-давно.

— Я все равно буду ждать, и фото будет ждать, и кресло…

— А кресло ты просто-напросто сломаешь. Ты ведь уже большая, — он взял ее за горячую, будто в жару, руку. — Сломаешь, и все.

— А Бог поможет, и не сломаю, — безмятежно возразила она. А под глазами у нее тени, заметил Луис, и сердце у него защемило. Он тут же отвернулся. Может, сломав братнино креслице, поймет наконец, что же все-таки произошло.

— Буду везде носить его фото, буду сидеть на его кресле. Буду есть его завтрак, — принялась перечислять Элли.

Между прочим, брат и сестра ели каждый свой сорт овсянки. «Шоколадных медвежат» Элли на дух не переносила, называла их дохлыми жуками. И когда иной овсянки дома не находилось, Элли довольствовалась вареным яйцом… или вообще отказывалась завтракать.

— Буду и фасоль есть, хоть и противная, буду его книжки с картинками читать, буду… надо, чтоб все, как при нем… если… вдруг он… — И Элли расплакалась.

Луис не стал утешать, лишь молча гладил по голове. В ее словах таился жуткий и неправдоподобный смысл. Чтобы все, как при нем. Чтобы он продолжал жить в памяти каждый день, чтобы все время чувствовать его рядом, не позволяя отдалиться ни на шаг в прошлое. Все время помнить, как и что он делал. Здорово! Молодчина! А сойдет боль утраты, схлынут и воспоминания. Нет, все-то дочь поняла, почувствовала, как легко упустить Гейджа в небытие и забвение.

— Не нужно плакать, — сказал он. — Всякое горе не бесконечно.

Но она рыдала и рыдала, БЕСКОНЕЧНО… целых пятнадцать минут. Даже уснув, продолжала всхлипывать. Но вот успокоилась. Внизу часы пробили десять, нарушив тишину.

ПУСТЬ ОН ОСТАЕТСЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЖИВЫМ, ЭЛЛИ, подумал Луис и поцеловал дочь. УМНИКИ АНАЛИТИКИ, КОНЕЧНО, НАЙДУТ И В ЭТОМ ИЗВРАЩЕНИЕ, НО Я ТЕБЯ ПОНИМАЮ. И ЗНАЮ: СКОРО НАСТУПИТ ДЕНЬ — МОЖЕТ, И НЕДЕЛИ НЕ ПРОЙДЕТ — И ФОТОГРАФИЯ ОСТАНЕТСЯ НА ПУСТОЙ ПОСТЕЛИ. А ТЫ ПОБЕЖИШЬ КАТАТЬСЯ НА ВЕЛОСИПЕДЕ, ИЛИ ГУЛЯТЬ В ПОЛЕ, ИЛИ В ГОСТИ К ПОДРУЖКАМ, ШИТЬ КУКОЛЬНЫЕ ПЛАТЬЯ НА ЧУДЕСНОЙ, ПОЧТИ ВЗАПРАВДАШНЕЙ МАШИНКЕ. А ГЕЙДЖА С ТОБОЙ УЖЕ НЕ БУДЕТ. ТОГДА-ТО ОН И ПОКИНЕТ СЕРДЦЕ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ И ПРЕВРАТИТСЯ ЛИШЬ В ВОСПОМИНАНИЕ О ТРАГЕДИИ В 1984-м. ОТЗВУК ПРОШЛОГО.

Луис постоял на лестничной площадке, раздумывая: а не отправиться ли самому на боковую. Нет, конечно же, нет.

Прежде кое-что нужно еще сделать. И он спустился на кухню.

Луис Альберт Крид решил напиться. Внизу, в погребе, он держал пять коробок пива. Оно пользовалось успехом и у Луиса, и у Джада, и у Стива Мастертона, и даже у Мисси Дандридж, когда ей случалось сидеть с детьми Кридов. (Теперь, если и доведется, то только с одним, поправил он себя, спускаясь в погреб.) Чарлтон тоже несколько раз наведывалась к Луису и всегда предпочитала пиво (только светлое!) вину. И вот Рейчел минувшей зимой привезла однажды из магазина с распродажи десять тяжеленных коробок. Хватить тебе ездить в кафе за пивом, когда к нам гости приходят, заявила она. Ты же сам, дорогой, всегда говоришь: самое лучшее пиво то, что дома в холодильнике, особенно, когда поздний час и магазины закрыты. Пей на здоровье и радуйся, что жена так много сэкономила. Минувшей зимой… Тогда ничто не омрачало жизни, НИЧТО НЕ ОМРАЧАЛО ЖИЗНИ. Странно: как быстро, как внезапно все разделилось на «до» и «после».

Луис втащил коробку на кухню, рассовал банки с пивом по всему холодильнику, открыл одну. Из кладовки с мягким шуршанием вышел Чер. Его привлек открытый холодильник. Вопросительно взглянул на Луиса. Но близко не подошел, слишком много пинков уже досталось ему от хозяина.

— А тебе — фигу с маслом! — сказал Луис. — Съел днем консервы, и хватит. Проголодался — пойди вон птицу поймай.

Но Чер не двинулся с места, все так же пристально глядел на Луиса. Тот выпил с полбанки, сразу захмелел.

— Да ты ведь добычу и не жрешь, — продолжал он, — тебе главное — словить и убить.

Чер, очевидно, понял, что кормить его не собираются, и проследовал в гостиную. Луис — за ним, шаг, другой. РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА.

Он уселся в кресло, не спуская взгляда с кота. Чер улегся на половичок подле телевизора и тоже следил за Луисом, готовый к бегству, случись хозяину рассердиться и пустить в дело тяжелую свою ногу.

Но Луис пустил в дело пиво.

— За Гейджа! — возгласил он и поднял банку. — За моего сына. Он мог бы вырасти художником, великим пловцом или на худой конец президентом Соединенных Штатов. Что скажешь, толстожопый?

Но Чер лишь смотрел на него мутным, непонятным взглядом.

Луис с жадностью допил пиво — даже горло начало саднить, — подошел к холодильнику, достал вторую банку…

Допив третью, он почувствовал, наконец, что впервые за весь день обрел душевное равновесие. А управившись с шестой, прикинул, что, пожалуй, через час он будет в состоянии заснуть. То ли после восьмой, то ли после девятой банки, возвращаясь в очередной раз от холодильника, он снова бросил взгляд на кота. Тот дремал, а может, и притворялся. И Луису пришла мысль столь простая и очевидная, что скорее всего она давно поселилась в его сознании и лишь терпеливо дожидалась своего часа:

НУ, ТАК КОГДА ЖЕ? КОГДА ЖЕ ТЫ ПОХОРОНИШЬ ГЕЙДЖА У МОГИЛЬНИКА ЗА КОШАЧЬИМ КЛАДБИЩЕМ?

И следом: ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН!

И сонный голос Элли: НАМ В ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЕ РАССКАЗЫВАЛИ… ИИСУС ВЕДЬ МОГ ВСЕ КЛАДБИЩЕ ОЖИВИТЬ.

Его охватила такая сильная, безудержная дрожь, что пришлось вцепиться руками себе в плечи. Вспомнился первый школьный день Элли, она взахлеб рассказывала родителям, как они пели, а Гейдж подремывал на коленях у отца. Потом он понес сына в спальню… и вот тогда, словно страшная птица задела крылом, дохнуло холодом… там на лестнице. Сейчас Луис понимал: то было предчувствие беды, какими-то клеточками души он уже знал, что Гейдж умрет. Знал еще тогда, в сентябре. Знал, что ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ где-то совсем-совсем рядом. Чушь, глупость, предрассудки какие-то! Накрутил, напридумывал черт знает что… Нет, не накрутил. Он ЗНАЛ уже тогда.

Не заметив, Луис пролил пиво на рубашку. Чуткий кот встрепенулся: не сигнал ли это к началу глупого человечьего развлечения — изгонять кота пинками из дома.

Луису вдруг вспомнился вопрос, который он задал Джаду. Вспомнил он и то, как вздрогнул Джад, опрокинув неуклюжей рукой две пустые пивные бутылки. Одна упала и разбилась. ДА О ТАКОМ И ГОВОРИТЬ-ТО ГРЕХ, ЧТО ВЫ, ЛУИС!

Но ему очень хотелось поговорить об этом. Ну, а уж думать о Кошачьем кладбище никто не запрещает. О том, что находится за ним. До чего ж опасно привлекательны эти мысли. И как легко выстраивается логический мостик. Чера задавило машиной; и Гейджа задавило машиной. Сейчас Чер рядом, пусть другой, переменившийся, в чем-то даже отвратительный, но — ЖИВОЙ. И Элли, и Гейдж, и Рейчел видели его изо дня в день, и вреда он им не причинил. Ну, убил двух-трех птиц, ну, растерзал несколько мышей, но ведь кошки — хищники, им такое пристало. Не превратился же он в чудище Франкенштейна под кошачьей личиной. Во многом он такой, как и прежде.

САМ СЕБЯ ОБМАНЫВАЕШЬ, шепнул внутренний голос. ВОВСЕ ОН НЕ ТАКОЙ. В НЕГО ВСЕЛИЛАСЬ КАКАЯ-ТО КОЛДОВСКАЯ СИЛА. ПОМНИШЬ ВОРОНУ? ТО-ТО!

— Боже Праведный! — воскликнул Луис и не узнал собственного голоса: дрожащий, слабый.

Конечно, самое время воззвать к Богу. В романах про вампиров и привидения именно в такие отчаянные минуты герой обращается с мольбой ко Всевышнему. Славненько получается! Сам замышляет неслыханное, даже самому до конца не понятное святотатство и еще молит Бога! Да, он сам себя пытается обмануть. И ничем это не прикрыть, не оправдать. Он нагло лжет себе!

ХОРОШО, А ЧТО ЖЕ ТОГДА ИСТИНА? РАЗ УЖ ТАК ТЕБЕ НЕВТЕРПЕЖ, В ЧЕМ ОНА?

Так вот: Чер — никакой уже не кот, начать хотя бы с этого. Он только похож на кота и видом, и поведением, да и то подлог уж больно заметен. Люди, возможно, и не видят этого подлога, но они его чувствуют. Вспомнил, как однажды незадолго до Рождества к ним заехала Чарлтон — ее пригласили на обед. После трапезы разговорились. И тут Чер запрыгнул на колени к гостье. Она тут же, не скрывая гадливой гримасы, согнала его.

Ничего страшного, конечно, не произошло. Никто за столом и словом об этом не обмолвился, однако… Чарлтон чутьем угадала подменного кота.

Луис прикончил очередную банку пива и направился за следующей. Вернись Гейдж к людям в подобном же виде и состоянии — не дай Бог!

Он потянул за кольцо, открыл банку и смачно глотнул. Да, сейчас он набрался! Набрался как следует! Как-то завтра на хмельную голову он будет управляться? «КАК Я С ПОХМЕЛЬЯ ХОРОНИЛ СЫНА», произведение Луиса Крида, автора всем известного «КАК Я УПУСТИЛ ЕГО В РОКОВУЮ МИНУТУ» и множества других творений.

Да, он пьян. И пьян крепко. А пил-то как раз для того, чтобы трезво поразмыслить о дальнейшем. Да, мысль опасная тем и привлекает. Так вдруг безудержно потянет к самой грязной шлюхе. И не просто привлекает. Мысль эта ЧАРУЕТ.

Снова в ушах зазвучали слова Джада:

…И ВАС ТЯНЕТ ТУДА СНОВА И СНОВА. ЭТО МЕСТО — ТАЙНОЕ, И ВАМ ХОЧЕТСЯ ЭТОЙ ТАЙНОЙ ВЛАДЕТЬ, ВОТ И ВЫДУМЫВАЕТЕ РАЗНЫЕ, САМЫЕ БЛАГОВИДНЫЕ ПРЕДЛОГИ… НО ГЛАВНОЕ — ВАМ САМОМУ ТУДА ХОЧЕТСЯ. ВАС ТУДА ТЯНЕТ… Говорил Джад как всегда тягуче-певуче, сливая слова и глотая окончания. И от его слов мурашки бежали по спине, «гусиной кожей» покрывались руки, и волосы вставали дыбом.

ЕСТЬ МНОГО ТАЙН, ЛУИС… СЕРДЦЕ МУЖЧИНЫ ТВЕРЖЕ КАМНЯ… КАМНЯ, ИЗ КОТОРОГО СЛОЖЕН ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК… И ВЗРАЩИВАЕШЬ В НЕМ, ЧТО МОЖЕШЬ… И ВОЗДЕЛЫВАЕШЬ.

Луис старался вспомнить, что еще говорил ему старик об индейском могильнике. Он сопоставлял даты, тасовал события, отбрасывал лишнее — так давным-давно он обыкновенно готовился к экзаменам.

Ага. Собака. Пестрый.

ДАЖЕ ПРОПЛЕШИНЫ ОСТАЛИСЬ, ТАМ, ГДЕ ЕГО КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ ПРИХВАТИЛО, И ВРОДЕ КАК ВМЯТИНКИ.

Бык. Еще одна страница перевернута в памяти…

ЛЕСТЕР МОРГАН ПОХОРОНИЛ ТАМ СВОЕГО БЫКА. ЧЕРНЫЙ, ЗДОРОВУЩИЙ… ХАНРАТТИ ЗВАЛИ… ЛЕСТЕР ЕГО ТУДА ВОЛОКОМ ТАЩИЛ… А ПОТОМ ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ВСЕ-ТАКИ ПРИСТРЕЛИЛ… ЗЛЫМ БЫК СДЕЛАЛСЯ, ВРОДЕ КАК ВЗБЕСИЛСЯ… НО БОЛЬШЕ Я О ТАКИХ СЛУЧАЯХ НЕ СЛЫШАЛ.

…ЗЛЫМ СДЕЛАЛСЯ…

…МУЖСКОЕ СЕРДЦЕ ТВЕРЖЕ КАМНЯ…

…ВРОДЕ КАК ВЗБЕСИЛСЯ…

…БОЛЬШЕ ТАКОГО НЕ БЫЛО…

…СТОИТ ПОБЫВАТЬ ТАМ РАЗ, И ТЯНЕТ СНОВА И СНОВА. НЕ УДЕРЖАТЬСЯ. ЭТО УЖЕ ВАШЕ МЕСТО.

…НА ШКУРЕ ВМЯТИНКИ ОСТАЛИСЬ…

…ХАНРАТТИ — НУ И ИМЕЧКО ДЛЯ БЫКА!

…ВЗРАЩИВАЕШЬ В СЕРДЦЕ, ЧТО МОЖЕШЬ… И ВОЗДЕЛЫВАЕШЬ.

…ПТИЦЫ… КРЫСЫ… ОНИ НА МОЕЙ СОВЕСТИ.

…ЭТО ТАЙНОЕ МЕСТО. ОНО — ВАШЕ, НО И ВЫ — ЕГО РАБ…

…ОН ВРОДЕ КАК ВЗБЕСИЛСЯ… НО БОЛЬШЕ Я О ТАКИХ СЛУЧАЯХ НЕ СЛЫШАЛ…

Ну, что, каков будет следующий шаг? Когда ночью завоет ветер и луна осветит тропинку, бегущую лесом к кладбищу. Что, снова карабкаться по каменным ступенькам могильника? Когда смотрят фильм ужасов, зрители знают, что по глупости герой или героиня делают роковой шаг. А сами? В жизни? Они курят, не пристегивают ремни сидений в самолетах, увозят свои семьи к черту на рога к опасным шоссе, где днем и ночью снуют огромные грузовики. Ну, так как, Луис, полезешь наверх? Выбирай: либо сын останется мертвым, либо рискнуть и… Что-то ждет за дверьми неведомого? Вперед — раз-два, горе — не беда.

…ВРОДЕ КАК ВЗБЕСИЛСЯ… НО БОЛЬШЕ… ВМЯТИНКИ… МУЖЧИНА… СВОЙ…

Луис выплеснул остатки пива в раковину, он явно перебрал, его мутило. Комната кружилась перед глазами.

Вдруг в дверь постучали.

Луис долго слушал, так долго, что подумал: наверное, прислышалось. Но стук повторился, терпеливый и неотвратимый. Вспомнился страшный рассказ об обезьяньей лапе, и холодный ужас сковал душу. Он кожей чувствовал ледяную мертвую руку, ожившую сама по себе. Вот она пробралась к нему под рубашку, вот схватила за сердце. Глупый детский страх, а у страха глаза велики. Нет, ничего глупого в своем страхе Луис сейчас не видел.

Не чуя под собой ног, подошел к двери, онемевшими пальцами отодвинул засов, открыл. ЭТО ПАСКОУ. ИЗ МЕРТВЫХ ВОССТАНЕТ ВЫШЕ, ЧЕМ ПРИ ЖИЗНИ, КАК НЕКОГДА ПИСАЛИ О ДЖИМЕ МОРРИСОНЕ. ВСТАНЕТ ПАСКОУ НА ПОРОГЕ, КРАСНЫЕ ШОРТЫ, ЛИЦО ПОКРЫТО ПЛЕСЕНЬЮ, ГОЛОВА БЕЗНАДЕЖНО РАЗБИТА. ПАСКОУ СНОВА СКАЖЕТ: НЕ ХОДИ ТУДА, НЕ ХОДИ. Помнится, даже песня такая была: «Не ходи туда, не ходи сюда, будь со мной, я люблю тебя».

Дверь распахнулась. На крыльце, в полночной тьме, отделившей день вчерашний, прощальный, от дня сегодняшнего, похоронного, стоял Джад Крандал. Холодный ветер трепал жидкие седины.

Луис попытался улыбнуться. Похоже, время покатилось вспять. И сейчас День Благодарения. Вот-вот они с Джадом засунут тяжелое, закостеневшее тело кота в мешок для мусора и отправятся в путь. ТОЛЬКО НЕ ЗАДАВАЙТЕ ВОПРОСОВ. ПОЙДЕМТЕ И ПОСКОРЕЕ ВСЕ СДЕЛАЕМ.

— К вам можно, Луис? — спросил Джад. Достал пачку сигарет, выудил одну, сунул в рот.

— Знаете, уже поздно, я пьян — пива опился.

— Да уж чую, чую. — Джад чиркнул спичкой, ветер задул пламя. Старик аккуратно, сложив руки ковшичком, зажег другую. Но рука дрогнула, и спичка снова погасла. Джад вытащил третью, но, не зажигая, посмотрел на Луиса. — На ветру несподручно. Может, в дом впустите, или как?

Луис отступил от двери, и Джад вошел.

38

Они сидели за кухонным столом и пили пиво — ПЕРВЫЙ РАЗ У НАС НА КУХНЕ — с удивлением заметил Луис. Во сне вскрикнула Элли за стеной, и оба застыли, как в детской игре «Замри». Но все тихо.

— Все, конечно, бы ничего, — проговорил Луис, — только скажите мне, что привело вас сюда в первом часу ночи? Вы, Джад, нам друг, но есть же какие-то границы…

Джад пригубил пива, вытер ладонью губы и взглянул Луису прямо в глаза. Взгляд честного, уверенного в себе человека. Луис не выдержал, отвел глаза.

— Вы прекрасно знаете, зачем я пришел, — сказал старик. — Вы, Луис, думаете о том, о чем не следует. Более того, хотите свой замысел исполнить.

— Я думал лишь о том, как бы поскорее до постели добраться. Завтра трудный день, похороны.

— Может быть, я невольно повинен в ваших страданиях сегодня ночью, — тихо продолжал Джад. — Может быть, я невольно даже повинен в смерти вашего сынишки.

Луис вздрогнул и оторопело воззрился на старика.

— Что? Вы, Джад, в своем уме?

— Вы ведь замышляете его туда отнести.

Луис промолчал.

— А вам известно, какие силы там сокрыты, как и на ком это отразится? — продолжал Джад. — То-то и оно. Я и сам не знаю, хотя прожил здесь всю жизнь. Уж индейцев местных вдоль и поперек изучил: то место у них всегда вроде как священным считалось… Только там не добро, а зло верховодит. Мне Стенни Б. рассказывал, да и отец тоже, попозже, правда. Уже после того, как Пестрый во второй раз умер. Теперь индейцы с властями штата и всей страны тяжбу затеяли — оттягать эти земли хотят. А кто знает, чьи они по праву? Никто! Кто и знал, давно помер. Сколько уж людей только на моем веку права на ту землю заявляли, так никому она и не отошла. К примеру, Ансон Ладлоу, праправнук основателя нашего городка. Он, пожалуй, больше остальных прав имел, ведь его предок всю округу в дар получил еще от короля Георга, здешние места тогда именовались Колонией Массачусетского залива. Но бедняга еще при жизни по судам набегался — его родичи хотели землицу оттяпать, да и самозванец объявился, некий Питер Диммарт. Я, мол, тоже из рода Ладлоу, могу подтвердить. А сам-то пращур, Джозеф Ладлоу, был гол как сокол, ни гроша в кармане, вот он единственное свое достояние — землицу — и раздаривал по клочкам, особенно спьяну.

— И что же, дарственных не осталось? — Луис удивился себе: его почему-то заинтересовала эта история.

— Куда там, наши деды да прадеды были люди дремучие, никаких бумаг не оставляли. — Джад прикурил новую сигарету от старой и продолжал. — Например, на вашу землю такой вот документ имелся. — Он закрыл глаза, припоминая, и процитировал. — «От старого тополя, что стоит у холма, и до реки Оррингтон — таковы южные и северные пределы владений.» — Джад усмехнулся, правда, не очень весело. — Но дело-то в том, что старый тополь изволил свалиться от старости году этак в 1882, а к началу века и пня не осталось — все мхом поросло, а река Оррингтон обмелела и заболотилась еще после первой мировой. Вот и суди-ряди! Самому-то Ансону было уже наплевать: его в двадцать первом молнией поразило. Как раз около индейского могильника.

Луис воззрился на старика, а тот лишь спокойно отхлебнул пива.

— Впрочем, это неважно. Сколько на свете запутанных дел о земле. И сколько вообще не распутать. Зато адвокатам — раздолье: знай, денежки греби. Еще Диккенс это хорошо подметил. Индейцы, думаю, рано или поздно, земли отвоюют, и все будет по справедливости. Но и это, Луис, неважно. Я ведь не за тем пришел, а чтоб рассказать вам о Тимми Батермане и его отце.

— Кто такой Тимми Батерман?

— Один из местных парней отправился в Европу с Гитлером драться. В сорок втором, помнится. А вернулся в гробу под национальным флагом в сорок третьем. Отец его всю жизнь в Ладлоу прожил. Так он чуть с ума не сошел, когда телеграмму получил. А скоро-скоро вдруг притих, присмирел. Он тоже знал об индейском могильнике. И придумал, что делать. Решился, понимаете?

Снова у Луиса по спине поползли мурашки. Он долго и пристально смотрел на Джада, стараясь разгадать: придумал тот все нарочно или рассказывал правду? Нет, не придумал. Но так и просилось это объяснение: и ко времени и к месту.

— А почему вы мне об этом раньше не рассказали? — спросил наконец Луис. — Тогда же… Когда мы вернули кота. Я же спрашивал, не пробовал ли кто такого с людьми, и вы ответили: нет, не пробовал.

— Тогда вам незачем было об этом знать, — сказал Джад. — А сейчас — самое время.

Луис опять надолго замолчал.

— Это единственный случай?

— Во всяком случае, о других не знаю, — серьезно ответил Джад. — Может, кто и пытался еще, скорее всего. Уверен, что пытались. Как там у Екклезиаста: нет ничего нового под солнцем. Иной раз сверкнет что-то, вроде новое, а на поверку — все то же, что и раньше. Все, что в мою бытность люди пробовали сделать, и раньше без счета делали.

Он взглянул на свои руки в коричневых крапинах. В гостиной часы пробили половину первого.

— Я думал, вам по профессии своей положено по признакам определить болезнь… Вот и решил, что пора с вами поговорить. Моррисон из похоронного бюро сказал, что вы попросили разъемный гроб со сдвижной крышкой, а не цельный, который заливается цементом.

Луис все смотрел и смотрел на Джада, не произнося ни слова. Старик покраснел, но взгляда не отвел.

Наконец Луис заговорил.

— Вы, Джад, похоже, за мной шпионили, все выведывали. Грустно это слышать.

— Ничего я не выведывал. Он мне сам сказал.

— Ясно, не напрямик, так окольным путем…

Джад еще гуще покраснел — лицо сделалось почти пурпурным, — но не ответил и не опустил глаз.

Луис тяжело вздохнул: навалилась невыразимая усталость.

— Да не все ли равно. Пропади все пропадом. Может, вы и правы. Может, я и подумывал кое о чем. Но только не прикидывал и не планировал. И, поверьте, когда гроб заказывал, мне не до того было. Я о Гейдже думал, и только о нем.

— Не сомневаюсь. Но ведь вы в гробах прекрасно разбираетесь. У дядюшки, поди, насмотрелись.

Да, в гробах он прекрасно разбирался, верно. Цельный рассчитан на вечность, в форму со стальным каркасом заливается бетон прямо в могиле, и туда опускается гроб, а сверху цементируется особым составом. Дядя Карл говорил, что потом этот монолит не разъять.

Трудно определить, когда дядя Карл шутил или привирал, а когда рассказывал правду (особенно в своем кругу, к которому Луис приобщался каждое лето, работая в дядином похоронном бюро). Однажды он рассказал племяннику, как ему выпало вскрывать могилу по заказу крупной фирмы. Эксгумация — извлечение трупа из могилы — дело тонкое, говорил дядя. Ведь у многих людей процедура эта связана с фильмами ужасов, с чудовищем доктора Франкенштейна в исполнении знаменитейшего Бориса Карлова и Дуайта Фрая, сыгравшего Айгора. Но представление у людей складывалось совсем неверное. Открыть цельный могильник — работа пустячная для двух мужиков с лопатами и ломами. Только возиться им придется месяца полтора, не меньше. Так вот, в случае, о котором поведал дядя Карл, поначалу все шло удачно. Срыли могильный холм, подъемный кран зацепил крышку, потянул, только она, естественно, не поддалась, и кран потащил наверх всю бетонную коробку, почерневшую от грунтовых вод. Дядя Карл крикнул крановщику, чтобы тот опускал груз обратно. Он хотел съездить в контору, привезти растворитель, чтобы крышку поднять отдельно.

Но крановщик либо не расслышал, либо из озорства решил вытащить всю бетонную клеть с гробом внутри — так малыши играют у автомата, «выуживая» грошовый приз. И этот дурачина, по словам дяди Карла, почти выудил всю эту громаду — коробка уже на три четверти поднялась из земли, слышно было даже, как на дне могилы плещет вода (всю неделю в Чикаго лил дождь). Только вдруг кран покачнулся и нырнул в могилу, крановщик вывалился из кабины, разбил лобовое стекло и сломал себе нос. Так что компании эта развеселая комедия обошлась тысячи на три дороже обычного. А самое смешное, по мнению дяди Карла, в том, что шестью годами позже этого крановщика избрали профсоюзным боссом водителей в Чикаго.

О разъемных могильниках и говорить нечего: простой бетонный ящик помещается в могилу прямо в день похорон. Укладывается гроб, сверху закрывают бетонной — из двух частей — крышкой. Поначалу их ставят в изголовье и изножье гроба и на цепях мало-помалу опускают. Каждая половинка весит килограммов тридцать — сорок, не больше. Их ничем не закрепляют.

Такой могильник и одному открыть ничего не стоит. Видимо, на это и намекал Джад.

Вытащить тело сына и захоронить в другом месте — пара пустяков.

Тс-тс-тсс. НЕ СТОИТ ОБ ЭТОМ. ЕСТЬ МНОГО ТАЙН НА СВЕТЕ.

— Вы правы, я отличу цельный гроб от разъемного, — признал Луис. — Но мне и в голову не приходило… не думал я о том, о чем вы подумали, я думал.

— Знаете, Луис…

— Уже поздно, — перебил старика хозяин. — Поздно. Я пьян. У меня сердце не на месте. Если уж вам так не терпится что-то рассказать, выкладывайте поскорее.

ПОЖАЛУЙ, МНЕ НЕ ПИВОМ, А МАРТИНИ НУЖНО БЫЛО НАКАЧАТЬСЯ. ТОГДА Б Я УЖЕ БЫЛ В СТЕЛЬКУ ПЬЯН, НИКТО Б НЕ ДОСТУЧАЛСЯ.

— Что ж, и на том спасибо, Луис.

— Итак, слушаю.

Джад помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказ.

39

— В ту пору, ну, когда война шла, в Оррингтоне еще останавливались дальние поезда. Ну, Билл заказал катафалк, подкатил на станцию, к багажному отделению, чтоб там погрузить гроб с телом сына. Прибыл состав, четверо станционных ребят — и я среди них — сняли, значит, гроб. А офицер, что за этот гроб отвечал — ну, он вроде как от армейской похоронной службы — даже из вагона не вышел, так напился. При нем еще одиннадцать гробов, их дальше везти.

Поместили, значит, мы Тимми в машину, под катафалк нам большущий «кадиллак» определили. А в ту пору самая главная забота — побыстрее схоронить солдатика, ведь везли-то издалека. Билл Батерман ни слезинки не уронил. Лицо застыло, и такое… как бы сказать… вроде как задубелое сделалось. Машинист Хью Гарбер говорит, у офицера-сопроводителя работы хоть отбавляй. На узловой станции гробов навезли видимо-невидимо, и все на юг нужно отправить. Подходит, говорит, к нам офицер, вытаскивает из кармана фляжку с дешевым виски и — к машинисту: «Ну, что, мистер механик, вы хоть знаете, что у вас не поезд, а кладбище на колесах?» Тот только головой мотает. «Так вот, знайте. У нас в Алабаме поезда с покойниками иначе и не называют». Вытаскивает из другого кармана список. «Вот, сначала два гроба в Хьюлтоне выгрузить, один — в Пасадамкиге, два — в Бангоре, один — в Дерри, один — в Ладлоу… Я точно молочник, что бидоны да бутылки по домам развозит. Хотите выпить?» Хью, ясное дело, отказался, говорит, в Бангоре у начальства нюх на виски больно уж острый. Ну, офицер с пониманием отнесся, Хью ведь тоже его за пьянку не попрекнул. В общем, едут, сгружают гробы под звездным флагом там и сям. Всего-то их штук двадцать набралось. И так до самого Бостона: слезы родных, стенания. А тут, в Ладлоу — этот Билл Батерман, сам словно мертвяк, вот-вот душа засмердит. В общем, после рейса Хью напился и впервые в жизни пошел к шлюхе. А проснулся — у него на лобке вши кишмя кишат, да такие кусачие! Нет, говорит, больше в такие рейсы никакими коврижками меня не заманишь.

А Тимми мы отвезли в похоронное заведение, что на Папоротниковой улице — там сейчас прачечная. А через два дня со всеми армейскими почестями его похоронили на кладбище. Да, нужно вот еще что сказать: жена старика Батермана уже десять лет как Богу душу отдала, при родах вместе с ребенком умерла. Для дальнейшего это важно. Будь у Батермана еще ребенок, глядишь, не так бы он убивался, а, Луис? Да, второй ребенок ему б напомнил, что и другим нелегко, и им нужно помочь. В этом вам, конечно, полегче: все-таки дочка подрастает, да и супруга цела и невредима… В письме, что старик Батерман получил от командира взвода, где Тимми служил, говорилось, что убили его на подходах к Риму 15 июля 1943 года. Через два дня тело отправили домой, и девятнадцатого Тимми уже был в Штатах. Двадцатого его погрузили на поезд. Большинство наших солдат, кто в Европе погиб, там же и похоронены, домой-то отсылали самых что ни на есть героев. Тимми-то подавил неприятельскую огневую точку, даже серебряную звезду получил посмертно.

Похоронили Тимми вскорости, даты точно не помню, кажется, 22 июля. Прошло дней пять, и вдруг Марджори Уошборн — почтальонша наша — встречает… Тимми на дороге, шагает парень к извозчичьему двору. Марджори так на своем велосипеде в канаву и съехала — немудрено. Вернулась на почту, сумку с письмами бросила, говорит начальнику, пойду, мол, домой да прямо в постель.

— Заболела, что ли? — спросил начальник. — Ишь, белая как полотно.

— Я сейчас такое видела! Так перепугалась, что до смерти не оправлюсь! И не спрашивайте, ничего не скажу. Ни вам, ни родным. Разве только Иисусу Христу, когда на небо отправлюсь. — И пошла прочь.

Все в округе знали, что Тимми умер, даже некролог в газете напечатали, с фотографией, все честь по чести. На похороны полгорода собралось. И тут — на тебе! — Марджори его на дороге встречает. Идет, говорит, и шатается. Это уж она двадцать лет спустя призналась старому Джорджу Андерсону, своему бывшему почтовому начальнику, да и то уж на смертном одре. Джордж тогда со мной поделился: похоже, говорит, ей очень хотелось кому-либо рассказать о том, что давным-давно видела. Ее воспоминания мучили, терзали. Говорит: смотрю я на Тимми, бледный такой, одет не по погоде, в старые плотные штаны и теплую шерстяную рубашку, а жарища стоит, градусов под сорок в тени. Волосы на затылке вздыбились. Глаза, говорит, будто изюмины в сыром тесте. Джордж, говорит, я ведь с привидением в тот день встретилась. Потому-то и испугалась. Не думала, не гадала, что такое привидится, а вот поди ж ты!

Ну, конечно, поползли слухи. Вскоре и другие стали Тимми встречать. Миссис Страттон — мы хоть и звали ее «миссис», но толком не знали, замужем ли она, или вдовая, или вообще девица. Жила в маленьком домишке — две комнаты всего — на углу улиц Педерсен и Хенкок. Пластинок у нее джазовых полным-полно, она и в гости горазда зазвать, если у мужичка десятка лишняя зашевелится. Так вот. Она Тимми со своего крыльца приметила. Дошел он до перекрестка, встал и стоит. Руки болтаются, голова чуть вперед наклонена, в общем, ни дать, ни взять, боксер, которого ударом оглушили. Миссис Страттон говорит, ногой шевельнуть от страха не могла, а сердце того и гляди из груди выскочит. А потом, говорит, он вроде оборотиться хотел, да ноги, как у пьяного, заплелись, чуть не упал. Тут, говорит, на меня как зыркнет! Душа в пятки ушла, уронила она тазик с выстиранным бельем да прямо в грязь. Перестирывать все пришлось.

Говорит, глаза у него мертвые, тусклые. Но ее приметил, улыбнулся даже, заговорил: не осталось ли, мол, пластинок прежних, он, мол, не прочь потанцевать с ней. Хоть всю ночь напролет. Как зашла миссис Страттон в дом, так неделю нос высунуть боялась, ну а там все само собой разрешилось. Тимми Батерман успел многим глаза намозолить. Сейчас-то уж померли многие, поразъехались. Но пара-тройка старых хрычей вроде меня могли б мои слова подтвердить, попроси их хорошенько.

Так вот, значит, видели Тимми на Педерсоновой дороге: прошагает с милю от отцовского дома и обратно. И так целыми днями. Говорят, и ночами тоже. Лицо бледное, волосы колтуном, рубашка, а иногда и штаны расстегнуты. И взгляд такой… чудной… — Джад замолчал, закурил сигарету, затянулся, взглянул на Луиса сквозь голубое облако дыма, и тот не приметил в глазах старика и толики лжи, хотя весь рассказ — сущая небылица.

А Джад меж тем продолжал.

— Вы, наверное, в книжках читали, в кино видели — не знаю, право, насколько можно верить, — про зомби, оживших мертвецов на Гаити. В кино их такими истуканами показывают: взгляд остановился, походка нетвердая, неуклюжая. Вот Тимми Батерман чем-то на них смахивал, Луис, но не во всем. В глазах мелькало какое-то выражение, будто он что обдумывал. Не все и не всегда это, правда, замечали. Даже мыслями это, пожалуй, не назвать. А как лучше — черт его знает! Какая-то хитринка во взгляде мелькала, как тогда, с миссис Страттон, когда он потанцевать с ней предложил. Что-то, конечно, в мозгу у него происходило, не знаю уж что, только это был уже не Тимми Батерман. Он будто к какому-то радиосигналу извне прислушивался. Посмотришь на него, невольно подумаешь: «Дотронется — закричу!» Так и ходил он взад-вперед по дороге. Однажды, помнится, конец июля стоял, прихожу я домой, а у меня на веранде Джордж Андерсон, начальник почты, угощается ледяным чаем вместе с Ганнибалом Бенсоном, нашим выборным головой, и Аланом Пуринтоном, он пожарной командой заправлял. С ними и моя Норма сидит, как воды в рот набрала. Джордж все бедро правое растирает, у него ногу выше колена отняли, когда он тоже на железной дороге работал. И порой в жару, да перед грозой культя эта его донимала. Однако до меня добрался, и боль не помешала.

— Уж больно далеко это зашло, — говорит, — молочницу уже ничем не заманишь на Педерсенову дорогу. Это во-первых, во-вторых, слухи уж и до властей дошли. Но и это еще не все.

— Что значит: слухи до властей дошли? — спрашиваю.

— А то, — это уж Ганнибал отвечает, — что звонили из Министерства обороны. Там некоему Кинсману, лейтенанту, вроде поручено всякими слухами заниматься, а вредные и злопыхательские на заметку брать. Так вот, он получил несколько анонимных писем, и «сигналами» этими пришлось заняться всерьез. Будь только одно письмо, над ним бы посмеялись да забыли. Кинсман сказал, что связался с нашей полицией: вдруг в наших краях завелся псих — ненавистник Батерманов и, знай, письма эти строчит. Но похоже, что письма написаны разными людьми, по почерку видно, и все об одном твердят: Тимми Батерман вроде как убит и в то же время разгуливает цел и невредим по Педерсеновой дороге. Так вот, Кинсман сам грозится приехать либо уполномоченного прислать, если все не утрясется, — говорит Ганнибал. — Им важно, вправду ли Тимми умер или просто дезертировал, не хочется ведь признавать, что в его бумагах все переврано. И еще интересовались, кого же, если не Тимми, привезли в гробу. В общем, Луис, такая каша заварилась! Мы целый час за чаем просидели, все толковали. Норма уж и сандвичи хотела нам сделать, да гости отказались. В общем, говорили мы, говорили и договорились пойти к старику Батерману. Проживи я еще сто лет, не забуду того вечера. Жарища адская, хотя солнце-то уже зашло, а все как из печки пышет. Конечно, идти к Батерману никому неохота и все же пошли. Дело есть дело. Нормушка моя, светлая голова, отзывает меня в сторону, шепчет: «Не позволяй им, Джадсон, вконец распоясаться. Образумь их. Какая ж это мерзость!»

Джад смерил Луиса спокойным взглядом и продолжал:

— Она так и сказала — мерзость! Это ее слово. А потом — прямо в самое ухо: «Джадсон, если что — беги. Брось их всех, пусть сами выкручиваются, и беги. Помни, что у тебя есть я и уноси оттуда ноги подобру-поздорову».

Поехали мы в бенсоновской машине. Он, сукин сын, льготные талоны на бензин где-то добывал. Не знаю уж где и как. Едем, молчим, курим вовсю. Понятное дело — страшно. Только Алан Пуринтон разок голос подал: «Бьюсь об заклад, Билл Батерман в лесок, на то сатанинское кладбище наведался». Мы промолчали, Джордж лишь кивнул. Одним словом, приехали мы, постучали. Никто и не думает нам открывать, пошли мы на задний двор. Там-то их, голубчиков, и нашли. Билл на заднем крыльце с кружкой пива, а Тимми чуть поодаль стоит, закатом любуется. А закат этакий кроваво-красный, и лицо у Тимми такое же, точно с него кожу содрали. А Билл… в него словно дьявол вселился. То ходил гоголем, а сейчас худой как скелет — кило двадцать, наверное, потерял, — штаны с рубашкой как на пугале огородном висят. Глаза ввалились, как мыши в глубоких норах, а рот все набок кривится. — Джад помолчал, задумавшись, тряхнул головой. — Верно говорю, Луис, на него словно проклятье легло. Тимми обернулся, нас увидел, улыбается. От такой улыбки кровь в жилах стынет. Потом снова на закат засмотрелся. Билл говорит:

— Не слышал, как вы, ребята, постучали. — Врет, конечно! Алан кулаков не пожалел, глухой бы услыхал. Все стоят, молчат, ну, я и говорю:

— Билл, говорили, вроде твоего парня в Италии убили.

— Ошибка вышла. — А сам мне прямехонько в глаза смотрит.

— Неужто?

— Сам же видишь, вот он стоит.

— А кто ж тогда в гробу, что ты на кладбище схоронил? — Это уже Алан Пуринтон спрашивает.

— А черт его знает. Мне это совсем неинтересно. — Хотел было закурить да сигареты рассыпал по крыльцу, а потом едва собрал — переломал, передавил половину, так волновался.

— Придется эксгумацию провести, — говорит Ганнибал. — Слыхивал о таком, а? Мне аж из Министерства обороны звонили. Хотели узнать, чьего сына похоронили под именем Тимми.

— Ну а мне какое дело? — Билли уже голос повышает. — Мне-то что? Мальчик мой вернулся, уже не один день дома. Его контузило. И пока он малость не в себе. Но поправится скоро.

— Брось, Билл, дурака валять! — Я уж и сам сердиться начал. — Ведь вытащат гроб, увидят, что пустой. Иль ты туда камней напихал, после того как мальца своего вытащил? Хотя навряд ли. Я же прекрасно все знаю. И Ганнибал, и Джордж, и Алан тоже. И ты ведь сам себя не обманешь. На лесное кладбище ходил, верно? А теперь и себе, и всей округе морока одна.

А тому хоть бы хны.

— Вы, ребята, не забыли, где выход? — говорит. — Я вам ни объяснять ничего не должен, ни оправдываться. Когда похоронку на сына получил, из меня вся жизнь словно по капельке вытекла… А теперь мой мальчик вернулся. И никто его у меня не отнимет. На фронт он в семнадцать лет пошел. Он — ровно последняя память о моей дорогой женушке, и никто никакого права не имел его забирать. Пусть армия катится в задницу вместе с Министерством обороны, и со всей этой треклятой страной, и с вами со всеми впридачу. Мой мальчик вернулся. Скоро он поправится. Все. Больше мне сказать нечего. Поворачивайте и — ать-два! — шагайте, откуда пришли.

А губы-то так ходуном и ходят, на лбу горошинами пот, тут-то я и понял, что он уже спятил. Да и я б, наверное, спятил, живи я рядом с… этим… с этой тварью.

Луиса начало мутить. И куда торопился — столько пива в один присест выпил?! Теперь в животе тяжесть, чего доброго, еще вытошнит.

— Ну, что нам оставалось делать? Пошли мы прочь. Ганнибал ему напоследок: «Да поможет тебе Бог, Билл». А Билл ему: «До сих пор что-то не помогал. Мне на себя приходилось полагаться». Тут, глядь, Тимми подходит. Причем и походка-то у него странная, Луис, ровно у старика: ноги задирает, ставит осторожно, потом волочит по земле, шаркает. Вроде краба движется. Руки вдоль тела болтаются. Подошел он поближе, смотрю, у него на лице отметины, вроде как оспинки в ряд или ожоги. Наверное, его фрицы из пулемета прямо по лицу полоснули. Как только голову совсем не снесли. И пахнет от него могилой. Хуже не придумать. Будто все нутро мертвое и гниет. Не ровен час, думаю, сейчас червяков могильных на нем примечу.

— Ну, хватит, — оборвал его Луис враз осипшим голосом. — Наслушался.

— Да нет, еще не все, — Джад говорил устало и печально. — В том-то и дело, что это еще цветочки. Наверное, мне не передать, как все ужасно. Никому не понять, пока сам на себе не испытаешь… Понимаете, Луис, передо мной стоял мертвяк. И в то же время — живой. Более того: он будто каждого насквозь видел.

— Это как? — Луис подался вперед.

— А так. Смотрит он на Алана долго-долго, улыбается во весь рот, и говорит — а голос низкий, невнятный. С трудом можно разобрать, будто ему в горло песку насыпали: «Твоя жена, Пуринтон, спит с парнем, с которым вместе в аптеке работает. Как тебе это нравится? А когда кончает, орет благим матом. Что скажешь?» Алан стоит, только воздух ртом хватает, словно его в поддых ударили. Сейчас-то он в доме для стариков, насколько я знаю, ему уж под девяносто. А в ту пору едва за сорок перевалило, и слушок кое-какой о его второй жене у нас по городу полз. Она ему родней дальней приходилась, поселилась у него с женой еще до войны. Ну, Люси — это жена его — умерла, он и женился на девице, Лорин, помнится, ее звали. Было ей от силы года двадцать четыре. Не очень-то хорошая молва о ней шла. Ну, мужики поняли, что она нрава вольного, и дело с концом. А бабы ее сразу в шлюхи записали. Может, и сам Алан догадывался. Тогда-то он как заорет: «Заткнись! Не то по морде схлопочешь, не посмотрю, что дохляк!» Ну и Билл тоже давай сына урезонивать, даже в лице изменился: вот-вот блеванет, думаю, или замертво упадет, или то и другое разом. Но Тимми и ухом не повел. Поворачивается к Джорджу Андерсону и говорит: «Твой внук, в ком ты души не чаешь, ждет не дождется, когда ты помрешь. Деньги ему нужны. Он вообразил, что у тебя в банке кругленькая сумма отложена. Потому-то и крутится подле тебя ужом, а за спиной насмешничает. На пару с сестрой. Старым пнем тебя обзывают». И верите ли, нет, Луис, у него даже голос изменился. Злобный такой, с издевкой, вроде как будто внук Джорджа говорит, конечно, если верить Тимми. «Старый пень! То-то, обосрутся с горя твои наследнички, когда узнают, что ты беден как церковная крыса. Все потерял в 1938-м. То-то обосрутся! Верно, Джордж?» Джордж попятился, деревянная нога его подкосилась, рухнул он прямо на крыльцо, кружки с пивом, что Билл поставил, — в сторону. Побелел как полотно. Но поднялся-таки и как заорет: «Замолчи, Тимми! Замолчи!» Но Тимми будто прорвало. Он и Ганнибалу кое-что высказал, и мне… уж совсем взбеленился, вроде как бредить начал, орал как полоумный. Ну, мы видим, дело худо, давай к воротам, бочком-бочком, а потом уж со всех ног припустили. Джорджа пришлось под руки тащить. Деревянная нога у него свернулась набок, видно, застежка съехала, так и волочилась по траве. Напоследок помню, стоит Тимми на заднем дворе, там, где белье развешано, багровые закатные блики на лице и темные отметины. Волосы дыбом, и орет, и хохочет: «Старый пень! Старый пень! И ты, рогоносец, и ты, бабник, прощайте! Прощайте, господа!» И хохочет, заливается. Будто у него внутри заводная пружина — Джад остановился, тяжело дыша.

— А что, — спросил Луис, — все, что Тимми кричал, — правда?

— Истинная! — выдохнул Джад. — Чистейшая правда. Я ведь и впрямь в Бангоре в бордель к девкам наведывался. Как и почти все мужики, хотя не отрицаю, немало есть и праведников. А мне вот невтерпеж было хоть изредка в чужую плоть вторгнуться. Или заставить бабу за деньги сделать то, что жену никогда не осмелишься попросить. И у мужчин, Луис, бывают свои причуды. По-моему, ничего страшного я не совершил. А последние восемь-девять лет вообще не грешу. Да и Норма, узнай обо всем, не покинула бы меня. Правда, что-то, наверное, навсегда ушло бы из наших отношений. Что-то дорогое и милое сердцу.

Глаза у Джада покраснели, веки набрякли, взгляд затуманился. ОЧЕНЬ НЕПРИГЛЯДНЫ СТАРИКОВСКИЕ СЛЕЗЫ, подумал Луис. Но, когда Джад протянул к нему руку, крепко и по-дружески сжал ее в своей.

— Тимми говорил только плохое. Только плохое. Господи, да у каждого в жизни немало такого. Дня через два-три Лорин Пуринтон навсегда уехала из Ладлоу. Те, кто видел ее уже на станции, говорят: под каждым глазом по фингалу, грудь ватой обложена — тоже, видать, вся в синяках. Алан и словом о ней не обмолвился. Джордж умер в 1950-м, не знаю, оставил ли какое наследство внуку с внучкой. Ганнибала выгнали с должности — как раз из-за того, в чем обвинил его Тимми. Из-за чего именно — не скажу, ни к чему вам это. Положим, за неоправданные расходы из городского бюджета. Хотели даже судить за растраты, но делу так и не дали ход. Сочли, что, лишив места, достаточно наказали, ведь всю жизнь он ходил в «шишках».

Но не так уж плохи эти люди. О хорошем почему-то вспоминают реже. Ганнибал основал фонд для строительства больницы, это еще перед войной. Алан Пуринтон — добрейшей души человек, таких я больше не встречал. А Джордж Андерсон и хотел всего-то ничего: всю жизнь управлять почтой. А эта ТВАРЬ в каждом видела только плохое. Говорил Тимми только о плохом, хотел, чтобы только плохое оставалось в памяти, потому что сам ПЛОХ, потому что видел: мы ему опасны. Тимми Батерман — тот, кто ушел воевать, — был обычным милым мальчишкой, не ахти каким умным, но добрым. А тот, кого мы увидели в тот вечер в лучах красного заката, — чудовище. Может, зомби, может, сама нечистая сила. Может, еще и названия нет, однако микмаки знали о таком, пусть и безымянном.

— О чем же? — спросил недогадливый Луис.

— О том, к чему прикоснулся Вендиго, — спокойно ответил Джад и глубоко вздохнул, задержал дыхание, выдохнул, взглянул на часы.

— Вот и день прошел. Поздно уже, Луис. Что-то на меня недержание речи напало.

— Ничего подобного. Вы очень интересно рассказывали, — возразил Луис. — Так чем же все кончилось?

— Через два дня дом Батерманов сгорел дотла. Ночью. Алан Пуринтон уверен был, что кто-то поджег. Весь дом керосином облили. Запах потом три дня стоял.

— И что, оба сгорели?

— Да, сгорели. Но умерли еще до пожара. У Тимми в груди две пули засели из старого отцовского кольта, он у отца в руке был зажат. Похоже, старик убил сына, облил дом керосином, сел на стул подле радио, чиркнул спичкой и выстрелил себе в рот.

— Господи!

— Тела обуглились, и все же окружной полицейский врач определил, что Тимми вроде как с месяц мертвый.

Оба замолчали. Тикали часы, отмеряя секунды.

Джад поднялся.

— Я не ради красного словца сказал, что в смерти вашего сынишки повинен. По крайней мере, причастен. Да, индейцы знали это место, но не из-за них оно испоганилось. Не вечно же микмаки здесь жили. Пришли откуда-то: может, из Канады, может, из России. У нас-то они поселились с тысячу лет тому, а может, и все две наберется — наверное, не определить, ведь они отметин глубоких не оставили… Так и исчезли. И мы когда-нибудь тоже, хотя после нас следы поглубже останутся, не знаю уж, на беду или во благо. А место это как было, так и будет, и все его тайны при нем останутся, никто их с собой не унесет. Страшное, жуткое место. Нельзя мне было вас впутывать, тащить туда кота хоронить! Теперь-то мне это ясно. В месте том сокрыты темные силы, и держаться надо подальше, коли дорога жизнь близких да и своя тоже. Эх, слаб я, не совладал! Вы спасли Норме жизнь, и мне хотелось как-то вас отблагодарить. А эти темные силы мое доброе намерение во вред обратили. Силы эти по-разному действуют, вроде как луна — от новолуния до полнолуния. Так и здесь свой цикл есть. Раньше-то бушевала темная силушка, потом вроде пришипилась, а теперь никак снова разворачивается. Боюсь, и я ее орудием стал, чтоб вам досадить через сына. Видите, как все обернулось — и он умоляюще взглянул на Луиса.

— Выходит, эта сила знала, что Гейджу суждено умереть, — предположил Луис.

— Нет. Эта сила и умертвила Гейджа, потому что я вас привел на кладбище и открыл его тайну.

— Не верю, — голос у Луиса дрогнул. — Не верю и никогда не поверю. Такого не может быть.

Он крепко сжал старикову руку.

— Завтра мы хороним Гейджа. В Бангоре. Там ему и оставаться. Не пойду я больше ни на Кошачье кладбище, ни дальше — шага не ступлю!

— Обещайте мне, — хрипло проговорил Джад. — Дайте честное слово.

— Честное слово!

Но в глубине души возгоралась искорка сомнения, искорка надежды, и ее не затушить.

40

Нет, нет и нет! Ничего подобного на самом деле не было: ни грозного рыкающего грузовика из Оринко; ни отчаянной погони за сыном, когда казалось, вот-вот ухватится Луис за его курточку; ни прострации Рейчел, когда она чуть не ушла на прощальную церемонию в домашнем халате; ни фотографии Гейджа, с которой и в постели не расставалась Элли; ни слез Стива Мастертона; ни драки с Ирвином Гольдманом; ни страшного рассказа Джада о Тимми Батермане. Все эти эпизоды лишь привиделись Луису, пронеслись перед его мысленным взором за считанные секунды, пока он бежал за смеющимся малышом к дороге. Вот позади крикнула Рейчел: «Гейдж! Поворачивай назад! Остановись!» Луис мчался со всех ног: беда, неотвратимая беда все ближе и ближе. И верно: за поворотом послышался рокот мотора, сразу вспомнилось предостережение Джада в их первый же день в Ладлоу: «Смотрите, ЧТОБ МАЛЫШНЯ НА ДОРОГУ НЕ ВЫБЕГАЛА… СТОЛЬКО ВСЯКОЙ ЖИВНОСТИ ГИБНЕТ…»

А Гейдж уже бежал по отлогому спуску лужайки — прямо к шоссе, быстро молотили проворные ножонки, по всем законам природы ему давно уже положено растянуться на земле, но он все бежал и бежал, а грузовик все ближе и ближе, все громче надсадное урчание мотора, что так часто баюкает по ночам. Сейчас же не придумать звука страшнее!

ГОСПОДИ ИИСУСЕ, НЕ ДОПУСКАЙ ЕГО НА ДОРОГУ, ДАЙ МНЕ ЗАДЕРЖАТЬ ЕГО.

Последний рывок, немыслимый прыжок — Луис распластался в воздухе, как вратарь в отчаянном броске. Он даже заметил собственную тень на траве — в памяти промелькнул змей, их гордый «ястреб», реявший над полем миссис Винтон. И в то мгновение, когда Гейдж уже выбегал на дорогу, Луис скользнул по курточке сына и… удержал его.

Рванул на себя, свалился на землю, лицом о гравий на обочине, расквасив нос и больно ударившись мошонкой — боль огнем ударила в пах. СКОРО МНЕ В ФУТБОЛ ИГРАТЬ, ЯЙЦА СПРЯЧУ ПОД КРОВАТЬ. Но что ему боль! Вопль Гейджа — тот упал попкой на обочину, кувыркнулся, стукнувшись головой оземь — что гимн радости. Но тут же громкий плач заглушился ревом мчащегося грузовика и неистовым гудком. Несмотря на боль в паху — точно пуля засела! — Луис подхватил сына на руки. Почти тут же подбежала Рейчел, вся в слезах, что-то кричит, выговаривает Гейджу:

— На дорогу — ни-ни! Нельзя! Дорога — бяка! Бяка!

А Гейдж так изумился, увидев заплаканную и сердитую маму, что перестал плакать и во все глаза смотрел на Рейчел.

— Луис, у тебя нос разбит, — заметила она и вдруг крепко-крепко обняла мужа — он едва не задохнулся.

— Это еще не самое страшное! Боюсь, я кое-что поважнее себе отшиб, Рейчел. Знаешь, как болит?!

Но жена закатилась таким неистовым, почти истерическим смехом, что Луису невольно подумалось: если бы Гейджа задавило, Рейчел бы сошла с ума.

Но Гейджа не задавило. Все страшные картины мелькнули в воображении Луиса за доли секунды, когда он бежал наперегонки со смертью сына по солнечной лужайке чудесным майским днем.

Гейдж пошел в школу, с семи лет стал ездить в спортивный лагерь, где обнаружил удивительные способности в плавании. За месяц разлуки он ничуть не соскучился по родителям, чем немало удивил и огорчил. А в десять лет он уезжал уже на целое лето, в одиннадцать принес первые награды в соревнованиях на первенство среди летних лагерей по плаванию. Он вытянулся, но в целом оставался прежним милым Гейджем, вступающим в жизнь с удивленно распахнутыми глазами. И жизнь, надо сказать, щедро одарила его.

В старших классах он вышел в отличники, перевелся в школу Иоанна Крестителя — там лучше с плаванием — и выступал за сборную. В семнадцать лет он решил принять католичество, чем снова огорчил мать. Отец принял известие более спокойно. Рейчел полагала, что виной всему — девочка, с которой сын гулял, и что она непременно женит на себе Гейджа. («Ну, Луис, если эта шлюха-пигалица с образком святого Христофора не окрутит нашего простофилю, клянусь, съем твои трусы!» — пообещала она.) И что не даст ему закончить образование, добиться успехов в плавании — не видать сыну олимпийской медали! А годам к сорока у Гейджа будет с дюжину детишек-католикотят. Рейчел рисовала мрачную картину: сын, конечно, опустится, станет грубияном-шоферюгой с сигаретой в зубах, с отвислым брюхом, и вскорости, под аккомпанемент «Отче Наш» и «Богородице, Дево, радуйся» отправится в небытие после какого-нибудь инфаркта.

Луис считал, что побуждения сына чище и серьезнее. Да, Гейдж перешел в католичество (по этому поводу Луис не преминул послать старику Гольдману — недрогнувшей рукой! — мерзкую открытку, которая гласила: «Поздравляю с внуком-иезуитом. Преданный Вам, необрезанный зять»), но вопреки прогнозам Гейдж не женился на определенно красивой (и уж совсем не шлюхе-пигалице!) девушке, с которой встречался почти год, пока не окончил школу.

Он поступил в университет, попал в олимпийскую сборную по плаванию, и в один из чудесных солнечных дней, спустя шестнадцать лет после того, как Луис выиграл поединок за жизнь сына с грузовиком из Оринко, они с Рейчел (изрядно поседевшей к тому времени) смотрели по телевизору, как Гейджа награждали золотой олимпийской медалью. Телекамера показала крупным планом его лицо: еще мокрые, приглаженные волосы, спокойный взгляд, обращенный на национальный флаг, на шее — лента с медалью, исполняют гимн США. Луис не сдержал слез. Рейчел тоже заплакала.

— Славный конец — делу венец, — охрипшим от волнения голосом сказал он и хотел было обнять жену, но встретил ее полный ужаса взгляд. Лицо ее на глазах старилось, блекло, покрывалось морщинами невзгод… звуки гимна затихли. Луис снова поглядел на экран, но увидел другого, чернокожего паренька, в курчавых волосах алмазами играли капли воды.

КОНЕЦ ДЕЛУ ВЕНЕЦ…

ВЕНЕЦ…

ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ…

ГОСПОДИ, СКОЛЬКО КРОВИ…

Луис проснулся. Семь часов утра, серого дождливого утра. В руках он почему-то сжимал подушку. В голове точно били молотом, отмеряя каждый удар сердца. Так и боль: то накатит, то схлынет. Во рту мерзкий кислый привкус, как после несвежего пива, желудок крутит. Очевидно, во сне он плакал — подушка еще не просохла от слез. Будто сон — этакая расчудесная мелодрама со счастливым концом — перемежался с явью. Или даже во сне душу не обмануть, и она оплакивала усопшего.

Луис поднялся, шатаясь, добрел до ванной, сердце то замирало, то начинало мелко и часто колотиться, помутненное хмелем сознание грозило вот-вот отключиться. Едва он добрался до унитаза, как его вытошнило вчерашним пивом. Он опустился на колени, нашарил рычажок, потянул и спустил воду. Подошел к зеркалу — наверное, глаза налились кровью, но зеркало, оказалось, завесили. И тут он вспомнил: это Рейчел. К ней вернулись полузабытые детские воспоминания. Она занавесила все зеркала и порог дома переступала разувшись.

Нет, не бывать олимпийской сборной по плаванию, бессмысленно повторял про себя Луис, возвращаясь в спальню. Сел на кровать. Во рту все еще оставался мерзкий привкус, и Луис поклялся (не в первый раз и не в последний!), что больше и капли в рот не возьмет. Не бывать олимпийской сборной, не бывать отличным оценкам в колледже, не бывать и пигалице-католичке в подружках сына; не бывать летнему спортивному лагерю. Ничему уже не бывать. Тапочки изодраны в клочья, свитер аж вывернуло наизнанку, а само тело сына — крепкое, здоровое — обезображено. И столько крови.

И теперь он сидел на кровати, в тисках похмелья, слушал, как в окно лениво постукивает дождь, и горе, мало-помалу, подступало вплотную, застило взор, точно наклонилась над ним низко-низко сестра-сиделка в сером. Только находится он не в больничной палате, а в чистилище. Горе растворило Луиса, лишило сил, порушило последние рубежи защиты. Луис закрыл лицо руками и заплакал, раскачиваясь взад-вперед; сейчас бы он сделал все, будь только возможность хоть что-то исправить.

41

В два часа пополудни Гейджа похоронили. Дождь перестал. Над головой плыли рваные облака. Собравшиеся стояли под черными зонтиками, их предоставило похоронное бюро.

По просьбе Рейчел распорядитель, кому выпало вместо священника произносить надгробное слово, прочитал из Евангелия от Марка: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им; ибо таковых есть Царствие Божие».

Луис, стоявший подле могилы, взглянул на тестя. Тот быстро вскинул на него глаза, но тут же опустил. Сегодня вражды во взгляде как не бывало. Под глазами огромные мешки, ветер трепал редкие, как паутина, прядки седых волос, выбившихся из-под ермолки. Черная, с сединой щетина на щеках. Как никогда, он походил на пропойцу. Похоже, он сейчас в прострации и не очень-то соображает, где находится. Но как ни старался Луис, сострадания к этому человеку в сердце своем не нашел.

Маленький гроб покоился на блестящих хромом полозьях в бетонной коробке могилы. Могила уже обложена нестерпимо зеленым травяным ковриком на торфяной подкладке. От яркой праздничной зелени у Луиса заломило глаза. В изголовье стояли несколько корзин с цветами. Взгляд Луиса скользнул дальше, за плечо распорядителя. Кладбище занимало склон невысокого холма: могилы, склепы. Вон сурово высится один такой в романском стиле. На нем начертано одно лишь короткое имя ФИПС. А за округлой кровлей склепа виднеется что-то желтое. Что бы это могло быть? Даже когда распорядитель произнес: «Склоним головы в молчаливой молитве», Луиса все равно больше занимало то неизвестное, желтое, за романским склепом. Поразмыслив несколько минут, понял: это ж небольшой грузовичок с подъемным краном. Сейчас он укрылся от глаз скорбящих у подножия холма. А закончатся похороны, сядет за баранку Веуикий и Ужасный, затопчет окурок своим сапожищем, сунет его в одну из бетонных коробок, нагруженных в кузов (бросать окурки на землю строго запрещалось — могильщика тут же увольняли: нехороший это знак, и без того слишком много «клиентов» кладбища умерли от рака легких), лихо подрулит к свежей могиле, опустит бетонную крышку и навсегда разлучит Гейджа с солнцем… во всяком случае, до Судного Дня и Воскрешения.

ВОСКРЕШЕНИЕ… ВОТ ИМЕННО…

ЗАБЫТЬ ЭТО СЛОВО, И ПОСКОРЕЕ!

— Аминь! — воскликнул распорядитель, и Луис, взяв Рейчел под руку, отвел ее в сторону. Жена хотела что-то возразить и остаться у могилы подольше, но Луис не дрогнул. У выстроившихся рядком машин стоял помощник распорядителя и принимал от отъезжавших зонты — собственность похоронного бюро, что скромно обозначено на самих зонтах — и ставил в гнезда обыкновенной пирамидки, что обычно красуется в прихожих, а сейчас здесь на раскисшем кладбище выглядела чудовищно неуместно. Правой рукой Луис поддерживал жену, левой — держал дочкину ладошку в белой перчатке. Сегодня Элли надела то же платье, что и на похороны Нормы Крандал.

Не успел Луис посадить своих дам в машину, как подошел Джад. Похоже, и ему несладко после вчерашнего.

— Держитесь, Луис?

Тот кивнул.

Джад наклонился, заглянул в машину.

— А как вы, Рейчел?

— Спасибо, Джад, все в порядке.

Он ласково погладил ее по плечу, взглянул на Элли.

— Ну, а как ты, маленькая?

— Отлично. — И Элли изобразила чудовищную, прямо-таки акулью улыбку, чтобы Джад убедился: все у нее и впрямь отлично.

— А что это у тебя за фото?

Луису подумалось: дочь прижмет фотографию к груди, не покажет, но девочка, поборов застенчивость, протянула ее Джаду. Старик взял портрет большими, неуклюжими, узловатыми пальцами, которым, казалось, привычнее управлять машинными рычагами или сцеплять железнодорожные вагоны. Однако именно эти пальцы вытащили пчелиное жало из шеи Гейджа, причем как! Виртуозно, как заправский волшебник или… хирург.

— Очень хороший портрет. Вон и тебя там видно, везешь его на санках. Любил он, наверное, кататься, верно, Элли?

Девочка кивнула и заплакала.

Рейчел хотела было вмешаться, но Луис стиснул ее руку: ПОМОЛЧИ!

— Я его часто катала, — сквозь слезы проговорила Элли. — А он все смеялся. А дома нас мама ждет, какао нам сварит, говорит: «Снимайте скорее сапоги», а Гейдж повторяет, кричит: «Поги! Поги!», да так громко, что уши лопаются. Помнишь, мам?

Рейчел кивнула.

— Хорошее было времечко, — произнес Джад и протянул Элли фотографию. — Пусть его и нет рядом, главное, чтоб ты о нем всегда помнила.

— Я… буду… всегда-всегда… — Элли вытерла слезы. — Ведь я, мистер Крандал, любила Гейджа.

— Знаю, милая. — Старик наклонился, поцеловал девочку, выпрямился, кинул на Луиса и Рейчел холодный, неодобрительный взгляд. Рейчел опешила, не понимая перемены. Но Луис понял все прекрасно. ЧТО Ж ВЫ ДОЧЕРИ НЕ ПОМОЖЕТЕ, — укорял их взгляд Джада. У ВАС УМЕР СЫН, НО ДОЧЬ-ТО ЖИВА. ЧТО ЖЕ ВЫ ЕЙ НЕ ПОМОЖЕТЕ?

Луис отвернулся. А чем ей сейчас помочь? Она сама должна избыть свое горе. А его мысли целиком заняты сыном.

42

К вечеру туч нагнало еще больше, с запада подул сильный ветер. Луис надел легкую куртку, снял с крюка на стене ключи от машины.

— Ты далеко, Лу? — спросила Рейчел почти равнодушно. После ужина она снова плакала, тихо, но, казалось, слез не унять. Луис заставил ее принять снотворное. Сейчас она сидела, разгадывая кроссворд в газете. За стеной Элли молча смотрела по телевизору «Домик в прерии», а на коленях у нее лежала фотография Гейджа.

— Может, съезжу пиццей перекусить.

— Ты что, за ужином не наелся?

— Тогда вроде и есть не хотелось, — сказал правду Луис, а затем покривил душой. — А сейчас что-то аппетит разыгрался.

С трех дня и до шести вечера у них в доме справляли поминки. Точнее, пировали поминки. Стив Мастертон и его жена привезли лапшевник с котлетами. Чарлтон явилась с полуфабрикатами для быстрого приготовления. «Не беда, если сразу не съедим. Готовить легко. Чуть подогрел — и на стол». Супруги Данникеры — они жили за поворотом — привезли буженины. Гольдманы, хотя и не обмолвились с Луисом ни словом и даже близко не подошли, подали к столу мясное ассорти и несколько видов сыра. С сыром явился и Джад, принес «голову» своего любимого, Мисси Дандридж — лимонный пирог. Шурендра Харду привез яблок. За поминальной трапезой все религиозные различия отступали.

И все же это было, хотя и тихое, но поминальное пиршество. Разве что выпивки меньше, чем при обычном застолье. После нескольких бутылок пива (к которому вчера Луис поклялся больше не прикасаться, однако сегодняшний серый, промозглый и холодный день отодвинул вчерашние клятвы далеко-далеко), он вдруг захотел попотчевать компанию занятными анекдотами, так сказать, к случаю: дядя Карл некогда рассказывал, что на Сицилии незамужние женщины норовили отрезать клочок покойницкого савана и на ночь сунуть под подушку — это приносило удачу в любви. А в Ирландии на похоронах справлялись и помолвки и даже свадьбы (к счастью, не взаправдашние), а покойнику связывали ступни ног — чтобы призрак его не разгуливал. Дядя Карл говорил еще, что бирки с номерами и именами начали привязывать к большому пальцу ноги покойника в моргах Нью-Йорка, а поскольку почти все могильщики, владельцы похоронных бюро и моргов — ирландцы, то не отголосок ли это стародавнего суеверия? Но, оглядев лица сидевших за столом, рассудил, что его поймут неверно.

Рейчел сорвалась только лишь раз, к ней тут же подсела с утешениями мать. Рейчел уткнулась ей в плечо и горько, навзрыд расплакалась. С Луисом у нее так не получилось. Может, она считала и себя, и его повинными в смерти сына, может, не находила поддержки у мужа, погруженного в фантазии, грезящего наяву. А вот у Доры Гольдман такую поддержку она нашла, та тоже всплакнула. Сзади подошел Ирвин Гольдман, положил руку на плечо Рейчел, с чувством превосходства — от которого в пору блевать! — взглянул на Луиса, сидевшего напротив.

Элли сновала по всей комнате, обнося гостей маленькими бутербродами и булочками, нанизанными на длинные деревянные палочки-зубочистки (вместо положенных двузубых десертных вилок). Под мышкой у нее зажата фотография Гейджа.

Луис принимал соболезнования. Кивал, благодарил. Но взгляд его блуждал где-то далеко, отвечал он сухо. Наверное, вспоминает страшные минуты, думалось гостям, наверное, размышляет, как жить дальше, без сына. И никому (даже прозорливому Джаду) невдомек, что Луис уже составляет грандиозный план: как раскопать могилу. Ну, разумеется, чисто умозрительно. Ничего подобного он и не собирался делать. Но надо же чем-то отвлечь измученный мозг.

Нет, ничего подобного он не собирался делать.

…Луис остановил машину около магазина на углу, купил две упаковки (по шесть банок в каждой) холодного пива, позвонил в итальянский ресторанчик, заказал острую пиццу с грибами.

— На какое имя прикажете записать заказ?

— Лу Крид.

— Прекрасно, Лу. Сейчас у нас тут запарка, ваш заказ будет готов минут через сорок пять. Не возражаете?

— Вот и отлично. — И Луис повесил трубку. Уже заведя машину, вдруг подумал: надо ж, в Бангоре, должно быть, два десятка пиццерий, но он выбрал ту, что ближе всего к кладбищу, где покоится Гейдж.

НУ И ЧТО? — смущенно оправдывался он. ПРОСТО ТАМ ХОРОШАЯ ПИЦЦА. ПРЯМО ПРИ ТЕБЕ И ТЕСТО ЗАМЕШИВАЮТ. НЕ ТО, ЧТО ПОЛУФАБРИКАТ ИЗ ХОЛОДИЛЬНИКА. ГЕЙДЖ, БЫВАЛО, СМЕЯЛСЯ, ГЛЯДЯ, КАК ПОВАРА ГОТОВЯТ ПИЦЦУ…

Но эту мысль Луис быстро отогнал.

Однако итальянский ресторан он миновал и поехал дальше к кладбищу. Ну и что, разве это не естественное побуждение? Разве кому от этого плохо?

Поставив машину напротив кладбища, он перешел дорогу. Последние закатные блики играли на ажурных кованых воротах, над ними витиеватые железные буковки, выстроившись полукружьем, образовали название: «Красивый уголок». Ничего красивого (равно и безобразного) Луис в этом «уголке» не находил. Кладбище раскинулось на нескольких пологих холмах, могилы разделены тенистыми аллеями (даже чересчур темными в этот предвечерний час, заглядываешь, как в темный омут), поодаль — несколько плакучих ив. И «уголком» место это не назовешь. Рядом — шоссе, рокочут и грохочут машины, хозяйничает холодный ветер, а на горизонте — зарево огней: Бангорский международный аэропорт.

Луис потянулся было к воротам. НАВЕРНОЕ, ЗАПЕРТЫ. Нет, видно еще рано запирать. Да и от кого? Разве что от пьянчуг, хулиганов да влюбленных парочек. Во всяком случае, времена чудесных воскрешений (опять это слово попалось!) и оживлений давно миновали. Он толкнул калитку справа, и она с легким скрипом подалась. Луис огляделся и, убедившись, что никем не замечен, прошел на кладбище. Закрыл за собой калитку, щелкнул засовом.

Он стоял на окраине города мертвых и озирался.

ЧУДЕСНОЕ МЕСТЕЧКО, УКРОМНЕЙ НЕ СЫСКАТЬ,

НО ЛАСКОВЫХ ОБЪЯТИЙ НИГДЕ ЗДЕСЬ НЕ ВИДАТЬ.

Чьи это строки? Эндрю Марвела? Надо ж, хранит же память всякую чепуху!

Прислышался голос Джада. Тревожный, испуганный. Да, испуганный.

ЛУИС, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ? ИЩЕТЕ ДОРОЖКУ? НО ТУДА НЕЛЬЗЯ!

Луис досадливо отмахнулся. Если и уготовил он кому муку, так только себе. И незачем кому-то знать, что он заглянул сюда под вечер.

Луис направился к могиле Гейджа, повернув на узкую, извилистую тропинку. Она вывела на аллею. Над головой загадочно шуршала листва. Но все звуки окрест, казалось, заглушало бешено стучащее сердце. Неровными рядами стоят надгробья, памятники. Где-то недалеко контора сторожа, у него план раскинувшегося акров на двадцать кладбища. Все аккуратно и разумно разбито на квадраты, где отмечена каждая могила, каждый свободный и непроданный участок. Торговля недвижимостью. Одноместные спальные апартаменты.

ДА УЖ, С КОШАЧЬИМ КЛАДБИЩЕМ НЕ СРАВНИТЬ, пришла вдруг мысль. Луис даже остановился и задумался. НЕТ, НЕ СРАВНИТЬ. Там порядок, казалось, вырастает из хаоса, никто не замышлял его заранее. Кругами сходящиеся могилки, грубо сработанные «памятники» из сланцевых плит, кресты. Словно дети творили это кладбище по наитию, как…

На мгновение ему вдруг увиделось Кошачье кладбище, как ярмарочный аттракцион: заходите, гости дорогие, вам покажут — бесплатно! — пожирателя огня. А как же иначе! Не ублажишь почтеннейшую публику — не продашь товар, не подмажешь — не поедешь.

Могилы, зверушечьи могилы, расходящиеся друидскими кругами. Не думали не гадали дети, что круги эти повторяют самый древний религиозный символ в мире: сходящиеся окружья обозначают витки бесконечности. Порядок, выросший из хаоса или хаос, поправший порядок, — вы увидите то, на что настроен ваш разум. Этот символ древние египтяне оставляли на гробницах фараонов, а финикийцы — на курганах, где хоронили павших царей. Этот же знак красовался на стенах древних микенских пещер. Такие же каменные гряды-окружья в Англии, они служили мерилом перемен во Вселенной. Этот же знак можно отыскать в Ветхом Завете: им обозначали бурю, из которой Господь говорил с Иовом.

Спираль исстари обозначала власть, это, возможно, старейший из всех человеческих знаков, связующих жизнь земную и вечную.

Наконец, Луис дошел до могилы Гейджа. Грузовичок с краном уже уехал. Зеленый торфяной коврик увезли. Наверное, его скатал беспечно насвистывавший работяга, помышляющий лишь о кружке пива после работы, и сложил в подсобное помещение. На могиле Гейджа чернела голая земля — прямоугольник метр на два, — надгробие еще не поставили.

Луис встал на колени. Ветер трепал, ерошил ему волосы. Небо погасло. Набежали тучи.

НИКТО НЕ СВЕТИТ В ЛИЦО ФОНАРИКОМ, НЕ СПРАШИВАЕТ, ЧТО Я ТУТ ДЕЛАЮ. НЕ ЛАЕТ СОБАКА СТОРОЖА. ДА И ВОРОТА НЕ ЗАПЕРТЫ. ВРЕМЯ ВЕЛИКОГО ВОСКРЕШЕНИЯ ПРОШЛО. НО ПРИДИ Я СЮДА С КИРКОЙ И ЛОПАТОЙ…

Луис даже вздрогнул от этой мысли. Опасную игру затеял он в мыслях. Неужели он и впрямь верит, что ночью кладбище не охраняется? Случись, застанет его сторож в развороченной могиле сына, что тогда? Скорее всего его ославят газеты. Не исключено, что привлекут к уголовной ответственности. Но по какой статье? Осквернение могилы? Грабеж? Вряд ли. Скорее: «преднамеренное надругательство» или «вандализм». А уж молва разнесет его имя по всей округе, даже если не пронюхают газеты. Еще бы, такой лакомый кусочек ни одна местная кумушка не упустит. Нашего доктора застали с поличным, разрывал могилу своего двухгодовалого сына, которого задавил грузовик. Работу он потеряет, нечего и думать. Но если и не потеряет, во что превратится жизнь Рейчел? Да от одних только рассказов ее удар хватит. А Элли? Ее будут донимать в школе, и жизнь у нее тоже сделается невыносимой. Или, еще того хуже, вместо судебного разбирательства его просто отправят на унизительную экспертизу к психиатру.

НО ЗАТО Я МОГУ ОЖИВИТЬ ГЕЙДЖА! ОН СНОВА БУДЕТ ЖИТЬ!

Неужели Луис и сам верил этому?

Увы — верил. Ведь еще при жизни сына сколько раз — не сосчитать! — убеждал он себя в том, что Чера на самом-то деле не убило, а лишь оглушило. Что, очнувшись, кот выбрался из могилы и пришел домой. Сказочка для детей, только очень уж страшная, в духе Эдгара По. Глупый хозяин нечаянно хоронит котика и насыпает сверху пирамидку из камней, а верная животина выбирается на свет Божий и возвращается к родному очагу. Все довольны, все смеются. Чудненько. Только все это ложь! Кот и вправду был мертв. А индейский могильник вернул его к жизни.

Луис сидел подле могилы и старался трезво и разумно разобраться в фактах. Но в черной магии разве разберешься!

Начать с Тимми Батермана. Поверил ли Луис стариковой истории? А если и поверил, какая ему разница?

Да, он поверил, хотя очень уж ко времени и к месту пришелся Джадов рассказ. Несомненно, рано или поздно, прознав о таком колдовском месте, как индейский могильник, люди испытают его силу и на своих близких. Уж так устроен человек: ни за что не поверит, что колдовские чары действуют только на меньших братьев наших.

Ну, хорошо, а поверил ли он, что Тимми Батерман, ожив, превратился в этакого беса-прорицателя?

Да, вопрос потруднее. Луис призадумался. Ему не хотелось верить, но верь не верь, а факты сами за себя говорят.

Нет, не верит он, что Тимми Батерман превратился в беса, но нельзя, ни в коем случае нельзя допускать, чтобы окончательное решение зависело лишь от прихоти.

Вспомнился бык Ханратти. Он вроде как взбесился, говорил Джад. Собственно, то же и с Тимми Батерманом. Ханратти «обезвредил» сам хозяин, который за две недели до этого надрывался, тащил быка на полозьях к могильнику. Тимми Батермана, судя по всему, «обезвредил» его отец.

Но ведь больше ни с кем из зверушек подобного не случилось! Нет. И Ханратти — исключение из правила. А правило — вот оно: Пестрый, попугай соседки, Чер, наконец. Да, они все изменились и изрядно, но не настолько, чтобы, например, Джад навсегда отказался от мысли кого-либо… кого-либо…

ВОСКРЕШАТЬ!

Да, воскрешать. Ведь предложил же он подобное своему другу много лет спустя. Чем дальше Луис пытался оправдаться перед собой, тем больше путался в опасных лабиринтах противоречий и софистики, да, его доводы и выкладки философскими никак не назовешь.

Ему выпала редкая фантастическая возможность, так мог ли он отказаться, кивая на случай с Тимми Батерманом? Одна ласточка погоды не делает.

Разум еще противился: «Ты пытаешься все факты перевернуть с ног на голову, чтобы только прийти к желанному выводу. Ты же боишься взглянуть правде в лицо! Как изменился Чер! Один из тех «зверушек», неважно какого роду-племени. Он же тронутый — вот самое верное определение. Помнишь тот день, когда ты с Гейджем запускал змея? Помнишь, как живо и чутко откликался он на все вокруг? Так запомни его таким. Неужели ты хочешь вернуть на белый свет бессмысленное существо, как в бездарных фильмах ужасов? Или — что ближе к прозе жизни — дефективного недоумка? Он станет есть руками, тупо уставясь на телевизионный экран. И никогда не выучиться ему написать собственное имя. Помнишь, что Джад говорил про свою собаку? «Моешь Пестрого, а он — словно шмат мяса». Ты тоже хочешь шмат мяса, шмат очеловеченного мяса? Ладно, допустим, тебя и такое устроит, но как ты объяснишь жене возвращение сына из мертвых? А дочери? Стиву Мастертону? Всему белу свету? Подумай, что случится с Мисси Дандридж, когда она подъедет к вашему дому и увидит, как Гейдж гоняет на трехколесном велосипеде. Представляешь, как она заорет? Как вцепится себе в лицо руками, только чтобы не видеть кошмара? А как все объяснить репортерам из газет? Съемочной группе программы «Простые люди», когда они объявятся у тебя на пороге, им же невтерпеж снять фильм о воскресшем ребенке.

Важны ли все эти доводы, или это лишь голос трусости? Неужели Луис верил, что возможные осложнения непреодолимы? Неужели Рейчел встретит сына не слезами радости, а как-то иначе?

Да, похоже, Гейдж возвратится несколько… обедненным. Но разве обеднеет от этого отцовская любовь? Родителям дороги и слепые дети, и сросшиеся, точно сиамские близнецы, и те, у которых все внутри перепутано. А когда дети вырастали ублюдками и насиловали, убивали, истязали ни в чем не повинных, родители взывали к милосердию судей, уповали на снисхождение Фемиды.

Неужели он способен разлюбить Гейджа, случись тому лет до восьми носить слюнявчик? Или одолеть букварь лишь к двенадцати годам? Или вообще не научиться читать? Неужели он способен избавиться от сына, как от ошибки природы, найдись иное спасительное средство?

ЛУИС! ТЫ ЖИВЕШЬ СРЕДИ ЛЮДЕЙ И ОНИ…

Он резко и сердито оборвал эту мысль. Уж что-что, а общественное мнение заботит его в последнюю очередь.

Луис взглянул на разровненную землю на могиле, и душу волной захлестнул страх перед неведомым. Пальцы — сами по себе — принялись чертить на земле: все тот же знак, спираль. Он тут же обеими руками стер рисунок и спешно, точно вор, покинул «Красивый уголок». Казалось, вот-вот его заметят, остановят, начнут расспрашивать.

За пиццей он приехал позже назначенного времени, и, хотя ее держали на плите, она остыла и вкусом напоминала глину. Луис откусил раз-другой и выбросил остальное в окно — вместе с коробкой. Вообще-то он уважал порядок и чистоту, но не хотелось, чтобы дома Рейчел обнаружила злосчастную пиццу в мусорном ведре. Мало ли что придет ей в голову? Подумает: нет, не за пиццей ездил муж в Бангор.

Так, теперь надо продумать время и обстоятельства будущей операции.

Время. Самое, пожалуй, важное. Тимми Батерман умер задолго до того, как отец перетащил его к индейскому могильнику. УБИЛИ ЕГО 19-го… ПОХОРОНИЛИ ЕГО… МИНУТОЧКУ… КАЖЕТСЯ, 22-го. А ДНЕЙ ЧЕРЕЗ 5 МАРДЖОРИ УОШБОРН УВИДЕЛА ЕГО НА ДОРОГЕ.

Ясно, значит, старик Батерман перезахоронил сына дня через четыре. Нет, раз не выходит определить точнее, лучше ошибиться, убавив один день, скажем, через три дня. Предположим, что 25-го Тимми ожил. Итого, получается на шестой день после смерти, самое скорое. Но могло это произойти и на десятый. У Гейджа пошел пятый день. Много времени упущено, что и говорить, но все же рекорд Батермана еще можно побить. Если только…

Если только обстоятельства сложатся так же благоприятно, как и в случае с котом. Кот умер на редкость в удачное время — жена с детьми была далеко. И о беде знал только он сам да Джад. А семья гостила в Чикаго.

Ну вот, теперь ясно, как поступать, как в разгаданной головоломке-мозаике, последний кусочек стал точнехонько на место.

— Что-то я тебя не понимаю, — Рейчел остолбенело воззрилась на мужа.

Четверть десятого. Элли уже легла спать. Рейчел приняла еще одну таблетку снотворного. Прибрала в доме после поминального ужина (жуткое название, как и «прощальная церемония», но иначе вечерние посиделки с соседями и друзьями и не назовешь), спокойная, даже отрешенная, вроде и не обратила внимания, как приехал Луис… Однако услышала и поняла, о чем он говорил.

— Да, поезжай в Чикаго вместе со своими стариками, — терпеливо повторил Луис. — Они улетают завтра. Созвонись с ними, потом — с «Дельтой», может, на тот же рейс билеты еще есть.

— Луис, ты в своем уме? Сначала подрался с отцом, а теперь…

Луис сам удивился, как гладко и логично он объяснял жене. Совсем на него непохоже. Его охватил азарт. Точно он на футбольном поле, принял мяч, сделал рывок, обвел одного, другого и — гол! Луис никогда не отличался изобретательностью во лжи и не готовил заранее убедительные слова, но сейчас нанизывал, точно бусины, лжинку за лжинкой, недоговоренность за недоговоренностью, оправдание за оправданием.

— Из-за того, что подрался, и хочу, чтобы ты с Элли с ними поехала. Наша вражда — как зияющая рана. Давно пора ее зашить и вылечить. Я знал… чувствовал… еще там, в ритуальном зале. Ведь я еще там хотел помириться, а вот на тебе — подрались.

— Ехать… сейчас… По-моему, Луис, неудачно ты это придумал. Нам лучше быть вместе с тобой, а тебе — с нами. — С тревогой и сомнением посмотрела она на мужа. — По крайней мере, мне хотелось бы верить, что тебе с нами лучше. Да и не в состоянии мы сейчас…

— …оставаться здесь, — подхватил Луис, его начинало трясти — не лихорадка ли? — Я рад, что нужен вам, и, конечно, мне с тобой и Элли лучше всего. Но сейчас оставаться тебе здесь, дорогая, просто нельзя — на всем белом свете страшнее места не найти. Куда ни шагни, ни брось взгляд — всюду Гейдж, в каждой комнате, за каждым углом. И тебе, и мне тяжело. Но еще тяжелее Элли.

В глазах у жены мелькнула боль, похоже, Луис задел нужную струнку. Вот и одержал легкую победу, стыдливо подумал он. Правда, во всех учебниках психологии говорилось, что после кончины близкого хочется сразу бежать прочь из дома смерти. Но поддаваться этому побуждению нельзя, ибо бегство принесет лишь сомнительную и краткую победу гордыне, не желающей примиряться с действительностью. Мудрые книги советуют не покидать домашнего очага, бороться с горем, так сказать, на своей территории, пока оно не отступит, не растворится в воспоминаниях. Но Луис не находил решимости проводить над домашними задуманный опыт. Их надо отослать, хотя бы ненадолго.

— Понимаю, — кивнула Рейчел. — Очень тяжело… Повсюду находишь следы… Пока ты ездил в Бангор, я отодвинула диван, думаю, займусь уборкой — отвлекусь. А под диваном нашла штук пять машинок… словно ждут, когда он снова будет ими играть. — Голос у нее дрогнул, по щекам покатились слезы. — Тогда я и приняла вторую таблетку, чтоб хоть не реветь белугой… Как в плохом спектакле… Обними меня, Лу, обними!

Муж крепко прижал ее к груди, чувствуя себя последним предателем. Ведь даже в эту минуту он думал, что слезы жены тоже кстати, и это можно обратить на пользу.

ВОТ ТАКОЙ ОН СЛАВНЫЙ МАЛЫЙ! РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА!

— Долго ли еще мучиться? И будет ли вообще конец мученьям? — вопрошала сквозь слезы Рейчел. — Будь он сейчас с нами, клянусь, я бы глаз с него не спускала, волосок бы у него с головы не упал. И что мне… что нам тогда какой-то водитель, превысивший скорость! А сейчас… больно, я и не думала, что бывает так больно. И все накатывает снова и снова. Даже во сне покоя нет: мне все время снится одно и то же, одно и то же! Вот он бежит, бежит, выбегает на дорогу, а я зову его, зову…

— Тише, Рейчел, тише. Успокойся, — прошептал Луис.

Она подняла опухшее от слез лицо, взглянула на мужа.

— И не то чтобы он не слушался. Он ведь думал, что мы с ним играем… И тут, надо ж, грузовик вывернулся… пока я ревела сегодня, позвонила Мисси Дандридж, говорит, в газете прочитала, что водитель пытался на себя руки наложить.

— Что-что?

— Пытался повеситься у себя в гараже. В газете пишут, что он потрясен бедой и подавлен.

— Жаль, что попытка не удалась, — злобно бросил Луис, собственный голос долетел будто издалека, по телу пробежала дрожь.

В МЕСТЕ ТОМ СОКРЫТЫ ТЕМНЫЕ СИЛЫ… И ТЕПЕРЬ НИКАК СНОВА РАЗВОРАЧИВАЮТСЯ…

У меня сын умер, а убийцу под грошовый залог до суда выпустили, и он, видите ли, потрясен и подавлен. А судья, глядишь, лишит его водительских прав месяца на три да оштрафует чуток — вот и наказание.

— Мисси говорит, от него ушла жена и детей забрала, — блеклым голосом продолжала Рейчел. — Это уже не из газеты, это ей из вторых, а то и третьих рук стало известно. Водитель не был ни пьян, ни одурманен наркотиками. Скорость раньше никогда не превышал. Но, говорит, когда въехал в Ладлоу, захотелось вдруг на газ нажать. Сам не может объяснить почему.

ЗАХОТЕЛОСЬ ВДРУГ НА ГАЗ НАЖАТЬ. ЗДЕСЬ СОКРЫТЫ ТЕМНЫЕ СИЛЫ…

Луис остервенело отбросил эту мысль. Бережно взял жену под локоть.

— Позвони своим старикам. Прямо сейчас и позвони. Незачем вам с Элли здесь еще целый день мучиться. Незачем.

— Мы только с тобой… Луис, я хочу, чтоб мы все вместе… нам нельзя разлучаться.

— Дня через три-четыре я к вам приеду.

Если все пойдет, как задумано, Рейчел и Элли сами вернутся через двое суток.

— Найду себе замену на время. Сейчас у нас в лазарете работы прибавилось, да и каникулы на носу. Не хочу на Шурендру все наваливать. За домом Джад присмотрит, электричество я отключу, а все, что в холодильнике останется, перетащу к Дандриджам. Пусть в морозилке до нашего возвращения подержат.

— А как Элли быть со школой?

— К черту школу. Все равно через три недели каникулы. Учителя поймут, как-никак такое не часто случается. Отпустят Элли, все образуется…

— Луис!

Он сразу осекся.

— Что, дорогая?

— Ты что-то скрываешь.

— Скрываю? — И честно, открыто взглянул жене в глаза. — Не понимаю, о чем ты?

— Не понимаешь?

— Нет. Не понимаю.

— Ну, что ж, будь по-твоему. Позвоню прямо сейчас, раз тебе так хочется.

— Хочется, — повторил он, и слова острыми иглами впились в мозг.

— Может, оно и лучше будет… для Элли. — Она посмотрела на мужа. Глаза у нее покраснели и потускнели, очевидно, из-за снотворного, — тебя, Луис, похоже, лихорадит. Ох, не свалился бы ты.

Она подошла к телефону и позвонила в мотель, где остановились ее отец и мать, Луис не успел и слова сказать.

Старики Гольдманы, конечно, несказанно обрадовались предложению дочери. Правда, узнав, что через несколько дней к ним присоединится и Луис, умерили восторг, но в конце концов ничего страшного в этом нет. Да и Луис, как известно, совсем не собирался в Чикаго. Если у Рейчел и случится загвоздка, так с билетами. На рейс «Дельты» из Бангора в Цинцинатти еще оставались свободные места, а оттуда до Чикаго тоже нашлись как раз два билета: кто-то недавно сдал. Чудеса да и только! Правда, в Цинцинатти Рейчел придется ненадолго расстаться с родителями: ее самолет вылетал в Чикаго почти на час позже.

ЭТО ЛИ НЕ КОЛДОВСТВО, обрадовался Луис, повесив трубку. А в ушах звучали слова Джада: ЗДЕСЬ ТАЯТСЯ СТРАШНЫЕ СИЛЫ, И Я БОЮСЬ…

ДА ПОШЕЛ ТЫ! — мысленно оборвал друга Луис. ЗА ПОСЛЕДНИЙ ГОД Я ВСЯКОГО НАСМОТРЕЛСЯ: И СТРАШНОГО, И СТРАННОГО. НЕУЖЕЛИ, ДРУЖИЩЕ, ДУМАЕШЬ, ЧТО ЧАРЫ СТАРОГО ИНДЕЙСКОГО МОГИЛЬНИКА ВЛИЯЮТ ДАЖЕ НА КОЛИЧЕСТВО СВОБОДНЫХ МЕСТ В САМОЛЕТЕ? СИЛЬНО СОМНЕВАЮСЬ.

— Что ж, пойду укладывать вещи, — сказала Рейчел, глядя на блокнот у телефона, где Луис записал номер рейса, время вылета, заказанные места.

— Тебе хватит одного большого чемодана, — заметил Луис.

— Для двоих? Ты шутишь? — удивленно и даже испуганно взглянула Рейчел на мужа.

— Хорошо, тогда прихвати еще парочку пакетов. Только не набирай вещей на целый месяц. КАК ЗНАТЬ, МОЖЕТ, ВЕРНЕШЬСЯ СОВСЕМ СКОРО. На неделю, самое большее — на десять дней. Не забудь чековую книжку и кредитные карточки. Ни в чем себе не отказывай.

— Но по карману ли нам… — нерешительно начала она. Впрочем, нерешительность у Рейчел теперь проявлялась во всем. Ее легко разубедить в чем угодно, сбить с толку. Ему вспомнилось, как прежде она выговаривала ему, только заикнись он о какой-нибудь маловажной покупке.

— Ничего, денег хватит, — уверил он жену.

— Если уж на мели окажемся, можно из тех денег тратить, что Гейджу на образование откладывали. Правда, день-другой уйдет на то, чтобы переписать счет, и с неделю, чтобы по чекам наличными получить.

Губы у нее задрожали, лицо скукожилось. Луис обнял жену. ОНА ПРАВА. ПОВСЮДУ НАХОДИШЬ СЛЕДЫ, И БОЛЬ НЕ ОТПУСКАЕТ.

— Не плачь, родная.

Но она, разумеется, все плакала и плакала — да и могла ли не плакать?

Наконец она поднялась к себе укладывать вещи. Зазвонил телефон. Луис нетерпеливо схватил трубку: вдруг из «Дельты»? Дескать, простите, ошибочка вышла, мест на ближайшие рейсы нет. А ТО УЖ БОЛЬНО ВСЕ ГЛАДКО ПОЛУЧАЛОСЬ. ТАК НЕ БЫВАЕТ.

Но звонили не из авиакомпании. Звонил Ирвин Гольдман.

— Сейчас позову Рейчел, — бросил Луис.

— Не нужно. — На несколько секунд в трубке замолчали.

НЕБОСЬ ОБДУМЫВАЕТ, КАКИМИ БЫ СЛОВЕЧКАМИ МЕНЯ СЕЙЧАС ОБЛОЖИТЬ.

Но вот Гольдман заговорил, сдавленно, натужно: будто каждое слово срывалось с языка с огромным трудом.

— Я с тобой хотел поговорить. Дора попросила, чтоб я позвонил и извинился за… свое поведение. И я сам признаю: виноват.

ДА ЧТО ЭТО С ТОБОЙ, ИРВИН? ГОСПОДИ, ДА Я ОТ ТАКОГО БЛАГОРОДСТВА ТОГО И ГЛЯДИ В ШТАНЫ НАПУЩУ!

— Совсем ни к чему извиняться, — сухо сказал он в трубку.

— Да, конечно, такое не прощают, — продолжал Гольдман. Теперь каждое слово сопровождалось не то хрипом, не то кашлем. — А ты… ты по-настоящему великодушен, раз отпускаешь Рейчел и Эйлин. От этого я себе еще гаже кажусь.

Что-то удивительно знакомое в этих словах, невероятно знакомое…

Ага, ясно! Губы у Луиса плотно и решительно сомкнулись, нос чуть сморщился — точно лимон надкусил. Конечно же, точно так говорит Рейчел — сама, поди, не замечает: ПРОСТИ, ЛУИС, Я ЗНАЮ, ЧТО Я — ДРЯНЬ. Но самобичевание всегда следовало после того, как Рейчел настаивала-таки на своем. И вот сейчас то же самое, пожалуй, у дочки задорнее и веселее голос, а в остальном — один к одному: ПРОСТИ, ЛУИС, Я ЗНАЮ, ЧТО Я — ДРЯНЬ.

Старик забирает дочку с внучкой. Скорее под крыло к деду в родное гнездо. Ах, спасибо «Дельте», блудные дети возвращаются, чего так долго добивался Ирвин Гольдман. Ну, теперь-то он может позволить такую роскошь — оделить поверженного противника добрым словом. Да, старик чувствовал себя победителем. И ДАВАЙ ЗАБУДЕМ, КАК Я ЗАЕХАЛ ТЕБЕ ПО МОРДЕ НАД ГРОБОМ ТВОЕГО СЫНА, ЗАБУДЕМ, КАК Я ДАЛ ТЕБЕ ПИНКА, КОГДА ТЫ УЖЕ УПАЛ, ЗАБУДЕМ, ЧТО Я ОПРОКИНУЛ ГРОБ, И ОН ЕДВА НЕ РАСКРЫЛСЯ; ВСЕ РАВНО ПЕРЕД ТОБОЙ МЕЛЬКНУЛА, КАЖЕТСЯ, РУКА МАЛЫША. ЗАБУДЕМ, ЛУИС. КТО СТАРОЕ ПОМЯНЕТ… АХ, ИРВИН, СУКИН ТЫ СЫН, КАК БЫ Я ХОТЕЛ, ЧТОБ ТЫ СДОХ ПРЯМО СЕЙЧАС, НО… ТОГДА НАРУШАТСЯ МОИ ПЛАНЫ.

— Да все в порядке, мистер Гольдман, — спокойно сказал Луис. — Просто… у нас у всех был… очень трудный день.

— Нет, не все в порядке, — настаивал старик. И Луис понял, что его слова не уловка, что не из фарисейства называет он себя так уничижительно, в душе ликуя — моя взяла! Старик едва не плакал, говорил медленно, и голос у него дрожал. — Да, день нам всем выпал УЖАСНЫЙ, и все из-за меня. Из-за старого дурака. Какой же я осел! Вместо того, чтобы поддержать дочь, насыпал ей соли на рану… тебя обидел и оскорбил, а ведь и тебе, наверное, нужна была моя поддержка. И теперь… вот… ты так поступил… после всего, что я натворил… Какая ж я дрянь, мразь! Поделом мне, поделом!

НАДО ЕГО ОСТАНОВИТЬ. НЕ ТО НЕ СДЕРЖУСЬ, НАОРУ И ВСЕ ИСПОРЧУ.

— Рейчел, наверное, рассказывала тебе, — продолжал Ирвин Гольдман, — что у нас была еще одна дочь…

— Зельда, — вставил Луис. — Да, она говорила мне про Зельду.

— Как же нам всем было трудно, — голос у старика задрожал еще сильнее. — А труднее всех пришлось Рейчел… ведь Зельда, можно сказать, умерла у нее на руках. Но и нам с Дорой досталось. Дора едва не тронулась…

А ЧТО, ПО-ВАШЕМУ, ПЕРЕЖИЛА РЕЙЧЕЛ? КАКИМ ЧУДОМ ОНА НЕ ТРОНУЛАСЬ? ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ПРОШЛО, А ЕЕ ПРИ ОДНОМ СЛОВЕ «СМЕРТЬ» В ДРОЖЬ БРОСАЕТ. И ТЕПЕРЬ ЕЩЕ ОДНО ГОРЕ. СТРАШНОЕ, НЕПОПРАВИМОЕ. ЧУДО, ЧТО ОНА НЕ УГОДИЛА В БОЛЬНИЦУ, СПЯТИВ. КОРМИЛИ БЫ ЕЕ ЧЕРЕЗ ТРУБОЧКУ. ТАК ЧТО НЕ НАДО МНЕ ЗАЛИВАТЬ, КАК ТЕБЕ С ДОРОЙ ДОСТАЛОСЬ!

— …А Зельда умерла, так для нас Рейчел — точно свет в окошке… Берегли ее, как могли… да и вину свою хотели загладить… Ведь много лет ее потом спина донимала… Конечно, мы виноваты, что из дома тогда отлучились.

Да, старик, несомненно, заплакал. Но с чего бы? И от его слез еще труднее удержать ненависть. Трудно, но возможно. Луис нарочно вспомнил, как старик Гольдман извлек из кармана смокинга свою знаменитую жирную чековую книжку… но вдруг за этим образом возник другой: Зельда Гольдман, живой скелет в зловонной постели, бледное лицо искажено злобой и болью, пальцы скрючились, как клешни. Привидение Гольдманов, Веуикое и Ужасное.

— Ну, перестаньте, — попросил он. — Не нужно, мистер Гольдман. Ирвин, ну, хватит. Не будем еще больше осложнять отношения. Договорились?

— Теперь я вижу, ты — славный человек, я был к тебе несправедлив… Слушай… Я ведь знаю, что ты сейчас думаешь… Хоть старый Гольдман и глуп, но все-таки что-то понимает. Ты думаешь, я перед тобой распинаюсь лишь потому, что получил свое, и надо, мол, подсластить пилюлю… Нет, поверь, Луис, вовсе не поэтому… клянусь!

— Право же… хватит, — проговорил Луис, как мог, мягко. — А то я и сам сейчас расплачусь. — У него и впрямь дрогнул голос.

— Хорошо, умолкаю, — сказал Гольдман и вздохнул. — Еще раз прости, если можешь. Для этого и позвонил. Прости, Луис!

— Ладно, ладно, — Луис прикрыл глаза. Голова разламывалась. — Спасибо, Ирвин. Я на вас не сержусь.

— Спасибо тебе! И еще спасибо, что отпустил Рейчел и Эйлин. Может, им так будет лучше. Мы встретим их в аэропорту.

— Вот и отлично.

Луиса вдруг ошеломила безумная и в то же время простая мысль. Да, кто старое помянет… Вот и не станет он поминать старого, оставит Гейджа там, где лежит. Не будет вскрывать могилу, а закроет ее крепко-накрепко и выбросит ключ. И сделает лишь то, что обещал жене: уладит все на работе и — самолетом в Чикаго. Там пробудет с женой и славной дочуркой все лето. Сводит их в зоопарк, в планетарий, покатается на лодке по озеру, поднимется с дочкой на самое высокое в городе здание, выстроенное фирмой Сирс, покажет ей необозримые дали Среднего Запада — точно топографическая карта для настольной игры. Чего там только нет, и во сне такого не увидишь. К середине августа вернутся домой — там грустно и мрачно — и начнут все заново, выткут новые узоры на ковре жизни. Сейчас же вместо узора — пятна засохшей крови.

А не сродни ли это убийству? Убийству собственного сына? Ведь он лишит Гейджа жизни во второй раз.

Внутренний голос хотел было возразить. Но Луис безжалостно и быстро расправился с ним.

— Простите, Ирвин, меня ждут дела. Надо помочь Рейчел собраться и уложить ее спать.

— Да, да, конечно. До свидания, Луис. Еще раз…

ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ ПОПРОСИТ ПРОЩЕНИЯ, Я БЛАГИМ МАТОМ ЗАОРУ.

— До свидания, Ирвин. — И он повесил трубку.

Поднявшись наверх, он застал Рейчел среди вороха одежды. На постели разбросаны кофточки, на стульях развешаны бюстгальтеры, на двери — вешалка с брюками. Под окном, как на параде, выстроились туфли. Рейчел собиралась в дорогу с чувством, с толком, с расстановкой. — Да, и трех чемоданов не хватит, прикинул Луис, но спорить с женой сейчас бессмысленно. И он принялся помогать.

— Луис, ты ничего не хочешь мне сказать? Честное слово? — спросила она, закрыв последний чемодан (Луису пришлось сесть на него, иначе не запереть).

— Да что с тобой?

— Сама не пойму, — спокойно ответила она. — Потому и спрашиваю.

— Ну, в чем, по-твоему, я должен признаться? В том, что завтра же побегу в бордель? Начну клоуном на арене подрабатывать? В чем?

— Не знаю. Но что-то здесь не так. Будто ты хочешь от нас избавиться.

— Рейчел, не смеши меня! — крикнул Луис. Сил нет урезонивать эту женщину! А еще он, конечно, досадовал, что даже в таком деле жена видит его насквозь.

— Ты ведь никогда не умел лгать, — слабо улыбнулась Рейчел.

Он снова начал было возмущаться, но Рейчел оборвала его.

— Вчера Элли приснилось, что ты умер. Она закричала и проснулась. Я бегом к ней. Часа два рядышком лежала, а потом уж в спальню вернулась. Элли говорит, во сне ты сидел на кухне за столом, глаза открыты, но Элли точно знала, что ты мертв. И слышно, говорит, как Стив Мастертон кричит.

Луис испуганно взглянул на жену.

— Рейчел, ведь у нее только что умер брат. И такие сны естественны, она боится, что и вся семья…

— Я это все и сама прекрасно понимаю. Но то, КАК она описывала, с подробностями… будто предсказание. — И она невесело усмехнулась. — А может, только ты и мог ей присниться.

— Может, и так.

БУДТО ПРЕДСКАЗАНИЕ.

— Пойдем, просто полежим, — предложила Рейчел. — Снотворное, похоже, уже не действует, а третью таблетку принимать не хочу. Боюсь, снова что-нибудь привидится.

— Снова?

— Мне снилась Зельда, — призналась Рейчел. — С тех пор, как умер Гейдж, мне каждую ночь снится Зельда. Грозит, что скоро придет за мной. Недолго, говорит, тебе осталось. Мы с Гейджем, говорит, тебя утащим. За то, что ты нас не спасла.

— Рейчел, но это же…

— Знаю. Всего лишь сон. Естественный, как ты скажешь. И все же: помоги мне прогнать все страшные сны… Иди сюда…

Они лежали в темноте на Луисовой постели.

— Рейчел, ты спишь?

— Нет.

— Хочу кое о чем спросить.

— Давай, спрашивай.

Луис помолчал, не хотелось бередить душу жене, но выяснить нужно.

— Помнишь, Гейджу было девять месяцев, сколько мы тогда страха натерпелись? — наконец решился он.

— Да, конечно, помню, а что?

Когда Гейджу исполнилось девять месяцев, Луис вдруг встревожился из-за размеров его головы. Месяц за месяцем голова росла соразмерно с туловищем, что подтверждалось таблицами. В четыре месяца она казалась крупной, но не более, а затем все увеличивалась и увеличивалась. Однако малыш держал ее без труда (в противном случае картина бы полностью прояснилась). Луис все же отвез сынишку к лучшему в округе невропатологу Джорджу Тардифу. Рейчел тоже обеспокоилась, и Луис поведал ей о своих опасениях: нет ли у Гейджа водянки мозга? Рейчел побледнела, как полотно, но присутствия духа не потеряла.

— По-моему, он совершенно здоров.

— По-моему, тоже, — кивнул Луис, — но лучше проверить, не испытывать судьбу.

— Верно, нельзя испытывать судьбу, — поддержала Рейчел, — нельзя.

Доктор Тардиф измерил голову Гейджа и нахмурился. Выставил «козу» перед носом малыша. Гейдж отпрянул. Тардиф улыбнулся, и у Луиса отлегло на сердце. Потом доктор дал Гейджу мяч. Малыш подержал-подержал и выпустил. Доктор ударил мячом о пол, следя за зрачками Гейджа, тот проводил взглядом мяч.

— Скажем так: пятьдесят на пятьдесят, что у вашего сына гидроцефалия, — подвел итог доктор несколько позже, у себя в кабинете. — Ну, может, вероятность немного меньше. Мальчик живой, смышленый. Сейчас по новой методике производят шунтирование мозга, это просто, зато исключается всякая опасность… если она вообще существует.

— Шунтирование — это ведь хирургическое вмешательство, — уточнил Луис.

— Очень незначительное.

До консультации с доктором Луис сам подробнейше изучил симптомы болезни, сопоставил с состоянием Гейджа, выяснил все про шунтирование — вытяжку излишков внутричерепной жидкости — и нашел, что не столь уж безобидна такая операция. Но вслух опасений не высказал, слава Богу, хоть так можно спасти ребенка.

— Разумеется, — продолжал Тардиф, — с большой долей вероятности можно сказать, что голова у вашего сына велика для девятимесячного малыша. Полагаю, для начала неплохо бы провести сканирование. Вы согласны?

Луис согласился.

Гейджа поместили в монастырскую больницу Сестер Милосердия и под общим наркозом сунули головой в камеру, походившую на большую сушилку. Луис с Рейчел томились в ожидании внизу, а Элли коротала время с бабушкой и дедушкой, уткнувшись в экран телевизора: на дедушкином новом видеомагнитофоне одна за другой следовали серии «Улица Сезам». Луису эти часы казались вечностью: он перебирал в уме все возможные и невозможные, но, непременно, плачевные исходы. Смерть от наркоза; смерть во время операции; умственная отсталость — как результат водянки мозга; эпилепсия, слепота… Да мало ли чего можно придумать. ТОЛЬКО ВАШ РАЙОННЫЙ ВРАЧ СОСТАВИТ ВАМ ПРОГНОЗ ГРЯДУЩИХ НЕДУГОВ.

Часов в пять в приемную вошел Тардиф с тремя сигарами в руке. Одну он бесцеремонно ткнул в рот Луису, другую — оторопевшей Рейчел, третью раскурил сам.

— Ваш малыш в норме. Никакой водянки.

— Помогите мне эту штуковину зажечь, — то смеясь, то всхлипывая, попросила Рейчел, — буду ее курить, пока не задохнусь.

Тардиф ухмыльнулся, чиркнул спичкой.

ТАК ВОТ, ДОКТОР, ОКАЗЫВАЕТСЯ, БОГ СБЕРЕГ НАШЕГО МАЛЬЧИКА ТОГДА, ЧТОБЫ ОТОБРАТЬ У НЕГО ЖИЗНЬ НА ШОССЕ, печально подумал сейчас Луис.

— Рейчел, а случись тогда у Гейджа водянка, ну и операция бы не помогла… ты бы любила его по-прежнему?

— Что за вопрос, Луис!

— Так, любила бы?

— Ну, конечно. Что бы с ним ни случилось.

— Даже если бы он превратился в идиота?

— Все равно.

— Ты бы отдала его в пансионат-лечебницу?

— Нет… вряд ли, — медленно проговорила Рейчел. — Хотя при твоем заработке мы бы смогли выбрать хорошую лечебницу… и все-таки я предпочла бы, чтоб он жил с нами… Лу, а почему ты об этом спрашиваешь?

— Наверное, потому, что все о твоей Зельде думаю. — До чего ж ловко научился он выкручиваться! — Смогла бы ты еще раз подобное пережить?

— Нет, с Гейджем все было бы по-другому, — в голосе ее слышалось укоризненное удивление. — Потому что это Гейдж, наш сын. И это все меняет. Да, конечно, пришлось бы нелегко… но разве ты сам согласился бы отдать его в лечебницу? Вроде пансиона «Сосновый бор»?

— Не согласился бы.

— Давай-ка лучше спать.

— Ценная мысль. Хвалю.

— Кажется, я сейчас смогу заснуть, а весь вчерашний день пусть останется в прошлом.

— Ну и с Богом! — благословил Луис.

Много позже, уже засыпая, Рейчел пробормотала:

— Ты прав, Луис… все это только сны, видения.

— Ну конечно. — И он чмокнул ее в ухо… — Спи, дорогая.

…БУДТО ПРЕДСКАЗАНИЕ.

Сам он еще долго не засыпал, но вот в окно заглянул скрюченный в три погибели месяц, и Луис наконец задремал.

43

Назавтра, хотя небо и затянуло тучами, день выдался теплый. Пот катил с Луиса градом, когда он наконец сдал в багаж чемоданы жены и дочери и выудил из кассы-компьютера их билеты. Раньше он думал, что находить себе дела и заботы — своего рода дар. Однако теперешние проводы лишь жалкая, будящая грустные воспоминания, тень проводов прошлых, на день Благодарения.

Элли погрузилась в собственные мысли и чуть отстранилась от родителей. Несколько раз Луис ловил ее сосредоточенный, задумчивый взгляд.

НАПРАСНО БЕСПОКОИШЬСЯ. У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ, убедил он себя.

Узнав, что летит в Чикаго, дочка не выразила радости ни из-за того, что потом к ним приедет и папа, ни из-за того, что уезжает на все лето. Она сидела за столом и сосредоточенно расправлялась с овсянкой (разумеется, с любимыми Гейджем «шоколадными мишками»). После завтрака, не говоря ни слова, поднялась к себе, надела приготовленное матерью платье и туфельки. Фотографию Гейджа на санках взяла с собой и в аэропорт. Там тихо села в зале ожидания на пластиковый с гнутой спинкой стул, пока отец ходил за билетами.

По радио без конца передавали о прибытии и вылетах…

Мистер и миссис Гольдман появились в аэропорту за сорок минут до посадки. Ирвин, как всегда, безукоризненно одет: в элегантном шерстяном пальто, хотя день был теплый, градусов под двадцать. Впрочем, истинные джентльмены вроде Гольдмана, наверное, даже не потеют! Он подошел к стойке регистрации выбрать места в салоне, а Дора подсела к Рейчел и Элли.

Луис подошел к женщинам одновременно с Ирвином. Луис опасался, как бы не началась вторая серия стенаний и признаний, но Ирвин избавил его от этого, лишь вяло пожал руку и пробормотал: «Привет!» А по его быстрому и смущенному взгляду Луис понял, точнее, подтвердил свою еще утреннюю догадку: в прошлый раз старик был крепко пьян.

Эскалатором поднялись наверх — оттуда выходить на посадку. Разговор не клеился. Дора мусолила в руках книгу — роман Эрики Йонг, — но так и не раскрыла. Время от времени она поглядывала на фотографию у Элли в руках.

Луис спросил дочку, не хочет ли она выбрать себе какую-нибудь книжку в дорогу. Девочка молча и по-прежнему задумчиво смерила отца взглядом — тому не понравилось. На душе заскребли кошки.

— Ты обещаешь быть умницей у деды с бабулей? — спросил он, подводя ее к книжному киоску.

— Да. Пап, а меня не поймает инспектор? Энди Пасиока говорит, есть такой инспектор, он следит за теми, кто уроки пропускает.

— Не беспокойся. Не поймает. Я в школе договорюсь. Осенью начнешь новый год как ни в чем не бывало.

— Ну, к осени-то все будет хорошо. Только я ведь в первый класс уже пойду. Это не приготовительный. Там все по-другому. Там задание на дом дают.

— Пустяки. Справишься.

— Пап, а ты все еще дуешься на деду?

Луис во все глаза уставился на дочь.

— С чего ты взяла, что я… все еще сержусь на него?

Но Элли лишь пожала плечами, будто ее это совсем не занимало.

— Просто когда ты о нем говоришь, то всегда дуешься.

— Элли, что за слово?

— Прости. — И снова странно-престранно взглянула на отца, потом отошла к книгам на стеллажах. Мерсер Майер и Морис Сендак, Ричард Скарри и Беатрис Поттер. Непременный спутник многих поколений — «Доктор Айболит». ОТКУДА У МАЛЫШЕЙ ТАКОЕ ЧУТЬЕ? ИЛИ ЭТО ПРОЗОРЛИВОСТЬ? ОТКУДА ОНА У ЭЛЛИ? КАК ОТНОШЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ СКАЗЫВАЮТСЯ НА НЕЙ? ЧТО СОКРЫТО ЗА СПОКОЙНЫМ БЛЕДНЫМ ЛИЧИКОМ? «ДУЕШЬСЯ» — ЭТО Ж НАДО?

— Пап, можно мне вот эти? — Дочь держала в руках «Доктора Айболита» и книгу, которую Луис не видел со своей детской поры — «Негритенок Самбо», про то, как в один прекрасный день тигры утащили всю его одежду.

А Я-ТО ДУМАЛ, НИКТО НА СВЕТЕ И НЕ ПОМНИТ УЖЕ, ЧТО БЫЛА ТАКАЯ КНИГА. Луис и удивился, и обрадовался.

— Конечно, можно! — И, заняв очередь в кассу, прибавил: — А с дедой мы друг друга даже очень любим.

И ему тут же вспомнились слова его матери: когда женщине хочется ребенка, она «находит» его. А ведь он поклялся никогда не лгать собственным детям. Но в последние дни вдруг обнаружил удивительные способности враля, впрочем, сейчас думать об этом не время и не место.

— Ясно, — ответила Элли и замолчала.

Пауза, неприятная, давящая. Луис поспешил ее прервать.

— Ну, как думаешь, весело тебе будет в Чикаго?

— Нет.

— Нет? Почему же?

Она взглянула ему прямо в глаза все с тем же престранным выражением — предчувствием смерти.

— Мне страшно.

Луис погладил дочь по голове.

— Отчего же страшно, ягодка моя? Ведь не боишься же ты лететь на самолете?

— Нет. Пап, я и сама не знаю, почему страшно. Мне приснилось, будто мы хороним Гейджа, тот дяденька открывает гроб, а он пустой. Потом: будто я рядом с Гейджевой кроваткой, она тоже пустая, а в ней — земля.

ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН!

В первый раз за последние месяцы вспомнился ему сон после смерти Виктора Паскоу. А поутру — грязные ноги, простыня, усыпанная хвоей.

Волосы у него на затылке зашевелились.

— Подумаешь, сны. — Ему казалось, что говорит он привычным, спокойным голосом. — Сны скоро забываются.

— Хочу, чтоб ты с нами поехал. Или давай мы останемся. Можно, а, пап? Ну, пожалуйста… не хочу к бабушке и дедуле… Хочу снова в школу. Ну, пожалуйста!

— Мы ж совсем ненадолго расстаемся, — сказал Луис. — Мне нужно… кое-что сделать дома, а потом я сразу к вам. И там уж вместе решим, что дальше делать.

Он думал, дочь начнет спорить, уговаривать, может, даже ударится в слезы. Он был бы даже рад, как-никак привычное дочкино поведение, а вот ее теперешний взгляд непривычен. Но дочь промолчала, еще глубже ушла в свои мысли, еще сосредоточеннее сделалось бледное личико. Луис не стал допытываться — не посмел. Элли и так сказала ему много такого, чего он предпочел бы не слышать.

Не успели они вернуться к Рейчел и Гольдманам, как объявили посадку. С посадочными талонами в руках все четверо двинулись к самолету. На прощание Луис крепко обнял и поцеловал жену. Она прильнула к нему всем телом, но тут же отстранилась, чтоб муж успел подхватить на руки и расцеловать дочь.

Элли все так же смотрела на него пророческим взглядом.

— Не хочу уезжать, — прошептала она так тихо, что за говором и шарканьем ног услышал только Луис. — И не хочу, чтоб мама уезжала.

— Ничего, ничего. Тебе там понравится.

— Может, и понравится. А как ты здесь будешь, а пап? Как ты?

Пассажиры цепочкой пошли к «Боингу». Девочка на мгновение остановилась, задержав идущих сзади, оглянулась на отца. И тому вспомнилось, как в прошлый раз она, наоборот, торопила мать. «Ну пойдем же, пойдем скорее!»

— Пап, а пап?

— Ступай, маленькая, ну, будь умницей.

Рейчел взглянула на дочь и, кажется, впервые приметила необычный взгляд.

— Элли, ты что? — испуганно спросила она, да, Луис не ошибся, жена испугалась. — Доченька, ты встала на самом пути. Мы мешаем.

Губы у Элли дрогнули, вмиг посерели. Она покорилась матери и зашагала к самолету. Еще раз обернулась: на лице у нее запечатлелся ужас. Луис с деланной беспечной веселостью помахал ей.

Элли не ответила.

44

Луис покинул аэровокзал, душу его вдруг сковало точно холодным саваном: он понял, что сделает все задуманное. Острый ум помог ему пройти весь курс обучения в медицинском колледже стипендиатом, что вместе с заработком Рейчел (она шесть дней в неделю работала по утрам продавщицей) позволяло сводить концы с концами. И вот сейчас его острый ум взялся за новую задачу — на экзаменах таких трудных не бывало, — и решить ее нужно на пять с плюсом.

По дороге домой он заехал в Бруер, городишко, стоявший на противоположном от Бангора берегу реки Пенобскот. Подъехал к магазину скобяных товаров, нашел место, поставил машину.

— Чем могу быть полезен? — вежливо осведомился продавец.

— Мне нужен большой фонарь, знаете, квадратный такой, и тряпица, чтоб его накрыть.

Продавец — тщедушный человечек с высоким лбом и смышленым взглядом — улыбнулся, хотя приятной улыбку не назовешь.

— Поохотиться ночью задумали?

— Простите, не понял?

— Я говорю, на ланей решили поохотиться. Они на свет хорошо идут.

— И в мыслях не было. Да у меня и разрешения на охоту нет, — не принимая шутливый тон, ответил Луис.

Продавец смутился, заморгал, но все же издал смешок.

— Хорошо вы меня осадили. Всяк сверчок знай свой шесток, верно? Покрывал для фонарей у нас нет, можете купить войлока, обернуть фонарь и дырку провертеть, хотите луч поуже, хотите — пошире.

— Прекрасно. Благодарю вас.

— Желаете что-нибудь еще?

— Да, конечно. Лопату, кирку, совок. Совок на коротком черенке, лопату — на длинном. Веревки метра три. Пару рукавиц и кусок брезента для навеса, скажем, метра три на три.

— Все для вас найдется! — заверил продавец.

— Мне нужно выгребную яму очистить, — принялся объяснять Луис. — А это вроде как в нарушение санитарных норм. Вот я и хочу ночью, чтоб мои глазастые соседи не увидели. Хотя, как знать, может, все одно увидят. Ну уж тогда мне приличного штрафа не избежать.

— Да уж, не позавидуешь вам, — покачал головой продавец. — Вам бы лучше прищепку купить, да на нос ее, пока разгребаете.

Луис рассмеялся, что, собственно, от него и ожидалось. За покупки он выложил пятьдесят восемь долларов наличными.

С тех пор, как подскочили цены на бензин, большую — «семейную» — машину использовали все реже. К тому же обнаружились кое-какие неполадки с рулем, а отдать в ремонт все некогда. Да и двух сотен жалко — дешевле вряд ли обойдется. К тому же Луис не любил лишние хлопоты. Сегодня старая развалина, этакий динозавр на колесах, очень бы пригодилась, но Луис решил не рисковать. Правда, в его легковушке мало места и лопата с киркой будут заметны. Поедет обратно в Ладлоу, непременно попадет на глаза Джаду Крандалу. А глаза у того острые. Да и ум под стать. Сразу смекнет что к чему.

А зачем, собственно, возвращаться в Ладлоу? Луис проехал через Бангор, остановился у гостиницы «Для тех, кто в пути». Она находилась рядом с аэропортом. Да и до кладбища, где покоился его сын, рукой подать. Луис отметился, как Ди Ди Рамоне, и опять заплатил за номер наличными.

Нужно вздремнуть, набраться сил. Рано поутру, как выразился кто-то из викторианских авторов, «нас ждет безумная работа, ее б хватило на всю жизнь».

Но мозг не хотел отключаться.

Не смыкая глаз, Луис валялся на неприветливой гостиничной постели, разглядывая гравюру на стене: невыносимо живописные суда в доках невыносимо живописной старой верфи близ невыносимо живописной бухты в Новой Англии. Луис не раздевался, лишь снял ботинки, выложил на тумбочку бумажник, мелочь и ключи. Руки закинул за голову, душу все еще овевал недавний смертный холодок. Сейчас для него не существует ни родных, любимых людей, ни привычных мест, ни работы. И гостиница могла бы оказаться какой угодно и где угодно: в Сан-Диего, Дулуте или Бангкоке. И он сейчас не существует ни для кого и нигде. Мелькнула молнией причудливо жуткая мысль: а ведь сына он увидит раньше, чем свой дом, раньше близких.

Снова и снова возвращался он к своему плану. Рассматривал и так, и этак, нет ли где слабинки. Он чувствовал, что разум ведет его по узкой-узкой тропе над пропастью безумия. И повсюду кругом распустили черные крылья ночные стервятники — охотники за его меркнущим разумом, золотом разгорелись их глаза. И с каждым шагом мрак все гуще и гуще.

Далеким эхом прозвучали слова Тома Раша: «О, смерть, осклизлыми руками моих колен коснулась ты… Сейчас за матерью моею пришла ты… Скоро ль мой черед?»

Безумие. Страшная бездна, черное хищное крыло, простертое над ним.

И узкая спасительная тропинка. Он еще раз восстановил в памяти все подробности своего замысла.

Сегодня около одиннадцати вечера раскопает могилу сына, извлечет тело, завернет в брезент, положит в багажник машины. Закроет гроб, восстановит могилу. Потом доедет до Ладлоу, вытащит тело сына и… совершит небольшую прогулку. Да, назовем это прогулкой…

Если Гейдж вернется, возможны два варианта. Первый: Гейдж останется прежним, может, слегка заторможенным или поглупевшим, пусть даже умственно отсталым, но все же — прежним, его и Рейчел родным сыном. Хотя и теплилась надежда, что вдруг — чего только не бывает? — вернется Гейдж целым, невредимым и душой и телом.

Вариант второй: из леса к его дому выползет страшилище. Луис допускал, что телом его сына (которое уже покинула душа) могут завладеть темные силы, злые духи, бесы.

В любом случае, он останется с сыном наедине. И тогда…

…ПОСТАВИТ ДИАГНОЗ.

Да, именно так он и поступит.

ПОСТАВЛЮ ДИАГНОЗ НЕ ТОЛЬКО ТЕЛЕСНОМУ, НО И ДУШЕВНОМУ СОСТОЯНИЮ. УЧТУ, КОНЕЧНО, ПОСЛЕДСТВИЯ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ. У НЕГО МОЖЕТ БЫТЬ ПСИХИЧЕСКАЯ ТРАВМА, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ПОМНИТ ОН ИЛИ ЗАБЫЛ, КАК ВСЕ ПРОИЗОШЛО. УЧТУ ОПЫТ С ЧЕРОМ, БУДУ ГОТОВ К ЗАТОРМОЖЕННЫМ РЕАКЦИЯМ. БУДУ НАБЛЮДАТЬ СЫНА ОТ СУТОК ДО ТРЕХ И РЕШУ, МОЖЕМ ЛИ МЫ ВЕРНУТЬ ЕГО В СЕМЬЮ. И ЕСЛИ ЖЕРТВЫ ПОКАЖУТСЯ МНЕ ЧРЕЗМЕРНЫМИ, ЕСЛИ ГЕЙДЖ ВЕРНЕТСЯ ТАКИМ, КАК ТИММИ БАТЕРМАН — СРЕДОТОЧИЕМ ЗЛА, — Я УБЬЮ ЕГО.

Как врач, Луис чувствовал, что способен и на такое, окажись Гейдж лишь вместилищем темных сил. И рука не дрогнет, как бы ни взывало к его милосердию это переродившееся существо. Убьет, как крысу, зараженную бубонной чумой. И никаких слез, причитаний! Или — в крайнем случае — сделает укол. У него в чемоданчике есть морфин. А назавтра ночью он отвезет бессмысленный, как кусок глины, труп обратно на кладбище и снова захоронит, разумеется, если удача улыбнется ему и во второй раз (А КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ, ЧТО И В ПЕРВЫЙ-ТО РАЗ ПОВЕЗЕТ? — осадил он необузданное воображение). А что, если удовольствоваться Кошачьим кладбищем? Нет, сына он там не похоронит. И причин на то много. Лет этак через десять-двадцать какой-нибудь мальчуган может наткнуться на останки — чем не причина. Но важнее другая, самая простая и очевидная. Кошачье кладбище… слишком близко.

Ну а предав сына земле, он тут же вылетит в Чикаго, к семье. И ни Рейчел, ни Элли так и не узнают о неудавшемся опыте.

Однако манит и увлекает другая возможность, на которую так уповает любящее отцовское сердце. Вместе с Гейджем они (после, скажем, трехдневного «испытательного срока») уедут из дому под покровом ночи. Он захватит все документы — чтобы в Ладлоу никогда не возвращаться. Заночуют в гостинице, может, в этой же самой, где он сейчас валяется на кровати. А поутру снимет в банке все деньги (возьмет либо наличными, либо чеками на предъявителя) и вместе с Гейджем махнет куда-нибудь подальше, хотя бы во Флориду. Оттуда позвонит Рейчел, накажет ей и Элли немедленно вылетать к нему (не сообщая о месте родителям). Жену, пожалуй, удастся убедить. РЕЙЧЕЛ, ВСЕ ВОПРОСЫ ПОТОМ. НЕМЕДЛЕННО ВЫЛЕТАЙ. СЕЙЧАС ЖЕ, СИЮ ЖЕ МИНУТУ.

Скажет ей, где остановился — скорее всего в гостинице для путешественников. Так что Рейчел лучше взять машину напрокат. Он с Гейджем станет поджидать у двери. На Гейдже, пожалуй, будут лишь плавки.

И потом…

Но что ждет потом, воображение не решалось нарисовать. Луис снова вернулся к исходному пункту своего плана и принялся — в который уже раз — проверять и перепроверять. Если все сладится, нетрудно и новые документы выправить, чтобы начать жизнь заново. И никакой Ирвин Гольдман со своей жирнющей чековой книжкой их вовек не отыщет. Да, такое вполне возможно.

Смутно припомнилось и другое. Как подъезжал к Ладлоу — своему новому дому, — его одолевали неуверенность и страх, как пришла в голову шальная мысль: бросить всех и вся, уехать в Орландо, наняться врачом в диснеевский сказочный парк. А может, и не такая уж эта мысль шальная?

Вот он в белоснежном халате приводит в чувство беременную женщину, сдуру полезшую на Волшебную гору, а там ей стало плохо. ОТОЙДИТЕ, ВСЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТОЙДИТЕ, ДАЙТЕ БЕДНЯГЕ ОТДЫШАТЬСЯ, командует он, а пострадавшая одаривает его благодарной улыбкой.

И на этой весьма приятной сцене Луиса сморил сон. А дочь его, пролетавшая в эту минуту над Ниагарским водопадом, вскрикнула и пробудилась, ее снова мучил кошмар: ручонки, сжатые в кулачки, в одном сверкает что-то острое; глаза, бессмысленные и тусклые… Луиса сморил сон, а стюардесса в ту же минуту уже спешила к кричавшей девочке… Луиса сморил сон, а Рейчел отчаянно пыталась успокоить дочь. Та все не унималась: ЭТО ГЕЙДЖ! МАМА, ЭТО ГЕЙДЖ! ОН ЖИВОЙ! ОН УТАЩИЛ НОЖ ИЗ ПАПИНОГО ЧЕМОДАНЧИКА! МАМОЧКА, СПАСИ! ОН УБЬЕТ МЕНЯ! ОН УБЬЕТ ПАПУ!

Да, Луиса сморил сон, успокоилась, наконец, и Элли. Дрожа всем телом, она прижалась к Рейчел, глаза у нее вытаращились, но слез не было. Дора Гольдман сокрушенно подумала, каково же пришлось бедной девочке, и как она напоминает Рейчел после смерти Зельды.

Проснулся Луис в начале шестого, день уже клонился к вечеру.

БЕЗУМНАЯ РАБОТА, вспомнилось ему, и он заставил себя подняться.

45

Самолет произвел посадку в аэропорту Чикаго в пятнадцать десять. Пассажиры потянулись к выходу, а тихая, без слез, истерика у Элли Крид не проходила. Рейчел не на шутку испугалась.

Стоило ей прикоснуться к дочери, та крупно вздрагивала и таращила на нее глазенки. И непрерывная, точно озноб, дрожь била маленькое тело. Будто пропустили электрический ток. Конечно, страшный сон ей приснился, что и говорить… но сейчас Рейчел просто терялась: как успокоить дочь?

Около аэровокзала ноги у девочки вдруг заплелись, и она упала. Да так и осталась лежать, а пассажиры обходили ее, бросая сочувственные или равнодушные взгляды. «Простите, мы торопимся, нам некогда». Наконец, Рейчел подхватила дочь под мышки и поставила на ноги.

— Элли, что с тобой?

Та не ответила. Они подошли к багажному транспортеру, где хороводили чемоданы и сумки. А вон и Дора с Ирвином. Их поджидают. Рейчел помахала им свободной рукой, и старики подошли.

— Нам сказали, что лучше вас здесь дожидаться. Ну, Рейчел, как у Эйлин дела?

— Неважно.

— Мамочка, тут есть туалет? Меня тошнит.

— Господи помилуй! — Рейчел взяла дочку за руку и быстро повела в туалет в конце зала.

— Рейчел, мне с вами пойти? — крикнула вслед Дора.

— Не нужно. Ты лучше наш багаж получи, ты ведь знаешь, какие у нас вещи. А мы уж как-нибудь справимся.

На счастье, в туалете никого не оказалось. Рейчел подвела дочь к кабинке, порылась в сумочке, отыскивая двадцать пять центов (пока не бросишь монетку, кабинку не открыть), и с облегчением увидела, что на трех кабинках замки сорваны. Над одним красовалась надпись, сделанная гримерным карандашом: «КАКОЙ УБЛЮДОК ПРИДУМАЛ ТАКИЕ ТУАЛЕТЫ?»

Рейчел распахнула дверцу — Элли стонала, держась за живот. Позывы были сильные, но девочку так и не вытошнило, очевидно, виной всему — разгулявшиеся нервы.

Когда Элли полегчало, Рейчел подвела ее к умывальнику, ополоснула ей лицо. Девочка была смертельно бледна, под глазами появились темные круги.

— Элли, что случилось? Разве нельзя объяснить?

— Я и сама не знаю. Просто, ЧТО-ТО случилось, что-то плохое. Еще когда папа сказал, что мы уезжаем. С ним что-то плохое.

ЛУИС, ТЫ ЧТО-ТО СКРЫВАЕШЬ? Я ЖЕ ВИЖУ. ДАЖЕ ЭЛЛИ ПОНИМАЕТ.

Странно. И Рейчел весь день сама не своя, словно ждет беды. Такое напряженное и нервное ожидание бывало у нее за день-два до месячных. То готова засмеяться, то — заплакать, то вдруг откуда ни возьмись — мигрень. Внезапно нападает, так же внезапно отпустит.

— Что, что плохое-то? — спросила она, глядя в зеркало на дочь.

— Не знаю, — повторила Элли. — Мне снилось что-то про Гейджа… Или про Чера. Не помню… Не знаю.

— Ну-ка, детка, расскажи все, что снилось.

— Будто я на Кошачьем кладбище. Меня туда привел Паксо и сказал, что скоро придет папа и случится что-то страшное.

— Паксо? — Рейчел пронзил безотчетный страх. Кто это? И почему имя кажется ей знакомым? Может, слышала где? Но сейчас ни за что не вспомнит. — Значит, какой-то человек по имени Паксо привел тебя на Кошачье кладбище.

— Да, так его звали. Он сам сказал. А еще… — Глаза у девочки выпучились.

— Ну, что же еще?

— Он сказал, что послан предупредить, но ВМЕШАТЬСЯ не может. Он сказал, что… будто… он рядом с папой потому, что папа когда-то присутствовал при… не помню. Не помню! — И она расплакалась.

— Солнышко мое, тебе приснилось Кошачье кладбище, потому что ты вспоминаешь Гейджа. А с папой ничего не случилось. Ну, все прошло?

— Нет, — прошептала девочка. — Мне страшно, мамочка. А тебе?

— Не-е, — решительно покрутила головой Рейчел и улыбнулась. Хотя страхом полнилась душа, и таким зловеще-знакомым казалось имя. Паксо… Месяцы, а может, и годы тому назад слышала она похожее имя. С ним связано что-то ужасное, и с тех пор ужас так и гнездится у нее в душе.

Что-то — не понять что — вот-вот произойдет, появится на свет. Что-то ужасное, чего нельзя допустить. Но что? Что?

— Все в порядке, не волнуйся, — сказала она дочери. — Хочешь, пойдем к дедушке с бабулей?

— Хочу, — безразлично ответила та.

В женский туалет вошла пуэрториканка с крохой сыном, за что-то его отчитывая. Большое пятно расползлось у него спереди на расписных шортах. Рейчел сразу больно кольнуло воспоминание о Гейдже, она замерла как вкопанная. И враз перестали саднить душу последние волнения — будто новокаин ввели.

— Пошли. Папе позвоним, когда домой к дедушке приедем.

— На нем тоже были шорты, — вспомнила вдруг Элли, обернувшись на малыша.

— На ком, кисонька?

— На Паксо. На нем были красные шорты.

Вмиг все стало на свои места — вспомнила! — у Рейчел чуть не подломились колени, такой накатил страх. И отпустил.

К чемоданному хороводу, где стоял Ирвин Гольдман, не подступиться. Рейчел видела лишь околыш его шляпы с пером. А Дора сидела у стены, караулила два места для дочки с внучкой и махала им рукой. Рейчел подвела к ней Элли.

— Ну, что, радость моя, лучше тебе? — спросила Дора.

— Чуть-чуть. Мам… — но, взглянув на мать, осеклась.

Рейчел сидела выпрямившись, в ужасе прижав ладонь к губам, побелев лицом. Теперь все-все вспомнилось, точно обухом по голове хватили! Как же сразу она не догадалась? Конечно бы, догадалась, не гони она сама этой мысли прочь.

— Мам?..

Рейчел медленно обернулась, Элли даже услышала, как скрипнуло у нее в шее. Она отняла руку ото рта.

— Эйлин, а этот человек во сне назвал только фамилию? А имя?

— Мам, что с тобой?

— ЧЕЛОВЕК ВО СНЕ НАЗВАЛ СВОЕ ИМЯ ИЛИ НЕТ?

— Назвал, только я не помню. Мам, ты мне делаешь больно!

Рейчел только сейчас заметила, что стиснула запястье дочери, как наручником.

— Он назвался Виктором?

— Да, Виктор! Точно, Виктор! Мамочка, он и тебе снился?

— Только не Паксо, а Паскоу.

— Так я и говорю — Паскоу.

— Что случилось, Рейчел? — забеспокоилась Дора. Взяла Рейчел за руку, поморщилась: уж очень холодная. — И что это с Эйлин?

— Нет, это не из-за нее. Скорее, из-за Луиса. Что-то, наверное, с ним неладно. Или что-то грозит. Посиди с Элли, мама. Я схожу позвоню домой.

Она поднялась, направилась к телефонам-автоматам, пошарила в кошельке, но монетки не нашла, решила заказать разговор за счет вызываемого. Но «вызываемого» дома не оказалось. В трубке слышались лишь гудки.

— Желаете позвонить попозже? — спросила телефонистка.

— Да. — И Рейчел повесила трубку. Постояла, не сводя взгляда с телефона.

ОН СКАЗАЛ, ЧТО ПОСЛАН ПРЕДУПРЕДИТЬ, НО ВМЕШАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО… БУДТО… ОН РЯДОМ С ПАПОЙ ПОТОМУ, ЧТО ПАПА КОГДА-ТО ПРИСУТСТВОВАЛ ПРИ… НЕ ПОМНЮ! НЕ ПОМНЮ!

— …При отделении души, — шепотом закончила Рейчел забытые дочкой слова. Пальцы впились в матерчатую сумочку. — Господи, неужто он так и сказал?

Она попыталась разобраться в мешанине мыслей, привести их в порядок. Что творится дома? Что-то непонятное, сверхъестественное снедает их, помимо вполне понятного горя. Почему их поездка через всю страну так похожа на бегство? Что знала Элли о молодом человеке, который умер в первый же рабочий день Луиса?

Ничего! — безжалостно подсказала память. Ты же скрывала от дочери, как и все, что касается смерти — даже нескорой еще смерти ее кота. Помнишь ту глупейшую, тупейшую ссору? Ты боишься смерти, потому и от дочери скрывала и скрываешь поныне. Да, его звали Паскоу, Виктор Паскоу. И, видишь, как все ужасно оборачивается? Видишь? Господи, так что, что в конце концов происходит?!

Она нашла-таки монетку, но рука так тряслась, что она не сразу попала в щель телефона-автомата. На этот раз она позвонила мужу на работу, в университет. Трубку подняла Чарлтон. Звонок ее, видать, озадачил. Нет, сегодня она Луиса не видела, да и с чего бы ему сегодня появляться на работе? Она еще раз выразила Рейчел соболезнование. Та поблагодарила и попросила ее передать Луису — случись ему заглянуть в лазарет — чтобы позвонил тестю с тещей. Да, номер он знает. Не хотелось говорить старшей сестре (впрочем, она и так небось знает. Чарлтон — баба ушлая!), что тесть с тещей живут за тридевять земель.

Она повесила трубку. Ей сделалось жарко, хотя била дрожь.

ДОЧЬ ГДЕ-ТО СЛУЧАЙНО УСЛЫШАЛА ИМЯ ПАСКОУ. ВОТ И ВСЕ. ВЕДЬ ОНА У МЕНЯ НЕ В СТЕКЛЯННОЙ КЛЕТКЕ РАСТЕТ, КАК… ХОМЯК КАКОЙ-НИБУДЬ. СЛЫШАЛА ПО РАДИО. ИЛИ КТО В ШКОЛЕ УПОМЯНУЛ. ВОТ И ОТЛОЖИЛОСЬ В ПАМЯТИ. ОНА ДАЖЕ СЛОВА НЕПОНЯТНЫЕ НЕ ЗАПОМНИЛА. ВОТ ЕЩЕ ОДНО ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, ЧТО ПОДСОЗНАНИЕ — ТОЧНО ЛИПУЧКА ДЛЯ МУХ, ВСЕ ПРИСТАЕТ, КАК ПСИХОАНАЛИТИКИ В ВОСКРЕСНЫХ ГАЗЕТАХ УТВЕРЖДАЮТ.

Вспомнилось, что в школе учитель психологии говорил, что при определенных условиях память может восстановить имена каждого, с кем доводилось знакомиться, каждое блюдо, которое довелось отведать, погоду каждого прожитого дня. Он очень убедительно попробовал доказать столь невероятное утверждение, дескать, наша память — компьютер с неисчерпаемой вместимостью. Одних клеток — тысяча биллионов. А сколько информации вмещает каждая клеточка? Неизвестно. Их хватит на всю жизнь, не придется даже стирать старую информацию, чтобы освободить место для новой.

Сознание порой нарочно блокирует те или иные факты, чтобы избежать безумия, вызванного обилием информации.

«Вы можете забыть, куда положили носки, — говорил учитель психологии. — Немудрено. Если учесть, что в одной-двух клеточках столько же сведений, сколько в Британской Энциклопедии».

В классе тогда поднялся смех.

НО СЕЙЧАС НЕ УРОК ПСИХОЛОГИИ В УДОБНОМ, СВЕТЛОМ КЛАССЕ, ГДЕ НА ДОСКЕ НАПИСАНЫ СПАСИТЕЛЬНЫЕ ТЕРМИНЫ, А УМНИК-ПРЕПОДАВАТЕЛЬ РАСПИНАЕТСЯ, СЧИТАЯ МИНУТЫ ДО ЗВОНКА. ЧТО-ТО НЕ ТАК! ЧТО-ТО ЗДЕСЬ НЕ ТАК! НЕПОНЯТНО, КАК СВЯЗАНЫ ПАСКОУ, ГЕЙДЖ, ЧЕР, НО ЯСНО: ЧТО-ТО ИХ ВСЕХ СВЯЗЫВАЕТ С ЛУИСОМ. ВОТ ТОЛЬКО ЧТО?

Вдруг — словно холодной медузой в лицо — ее ошеломила догадка. Рейчел схватила трубку, нашарила в маленьком корытце возвращенную автоматом монетку. Неужели Луис задумал самоубийство? И поэтому чуть не силком выпроводил их из дома? И Элли не просто увидела сон, а… ах, чертова психология! На нее снизошло что-то вроде озарения.

На этот раз она позвонила Джаду Крандалу (все так же, за счет вызываемого). Телефон прогудел пять… шесть… семь раз. Рейчел уже собиралась бросить трубку, как вдруг услышала:

— Вас слушают!

— Джад! Джад! Это…

— Одну минутку, — прервала ее телефонистка и обратилась к Джаду. — Вы готовы оплатить разговор с миссис Крид?

— Ясное дело!

— Простите, сэр, это означает «да» или «нет»?

— Означает, означает! — буркнул Джад.

Телефонистка помолчала, видимо, переводя реплики старика на общепринятый язык, потом обратилась к Рейчел:

— Прошу вас, говорите.

— Джад, вы Луиса сегодня видели?

— Сегодня? Утверждать не берусь, я сам в отъезде был, в Бруер за продуктами катался. После обеда ковырялся в саду, за домом. А что?

— Да, собственно, ничего особенного. Просто Элли в самолете приснился дурной сон, вот я и решила: позвоню домой, чтобы ее успокоить.

— В самолете? — В голосе Джада мелькнуло недоумение. — А где вы, Рейчел?

— В Чикаго. Мы с Элли побудем некоторое время у моих родителей.

— И что, Луис не захотел поехать вместе с вами?

— Он прилетит к концу недели. — Рейчел изо всех сил старалась говорить спокойно. Что-то не понравилось ей в тоне старика.

— Это Луис вам уехать посоветовал?

— Ну… в общем, да. Джад, что происходит? Я чувствую, что-то происходит. И вы, похоже, знаете.

— Хорошо б, вы мне дочкин сон пересказали, — после долгой паузы сказал он. — Очень пришлось бы кстати.

46

Выслушав Рейчел, Джад накинул плащ — день выдался пасмурный и ветреный — и направился к дому Кридов. Дойдя до шоссе, внимательно огляделся: нет ли где машин. Из-за грузовиков все беды. Черт бы их подрал.

Хотя уж он-то знал, что грузовики ни при чем.

Его тянуло на Кошачье кладбище — и дальше в лес, где пение птиц и шепот листвы ласкали и баюкали, несли призрачное ощущение власти. Но сейчас лес упреждающе гудел и хмурился: НЕ ЛЕЗЬ, НЕ ТВОЕ ДЕЛО.

Но нельзя «не лезть». Ведь он в ответе за все, что происходит.

Он приметил, что «хонды» Луиса в гараже нет. Там стоял лишь большой семейный «форд», забытый, покрывшийся пылью. Толкнул дверь с черного хода — не заперто.

— Луис! — окликнул он, хотя и знал, что Луис не ответит — его нет. Просто нужно было разрушить тяжелую тишину, царившую в доме. Да, старость — не радость. Все хуже и хуже слушаются руки и ноги. А стоит покопаться часа два в саду, и спина уже разламывается, а в левом бедре будто сверлит бурав.

Не спеша обошел дом, присматриваясь, выискивая одному ему ведомые отметины. КАК ВОР. В ТАКОМ ВОЗРАСТЕ, ПРАВДА, НИКТО УЖ ПО ДОМАМ НЕ ЛАЗАЕТ, подумал он, но даже не улыбнулся. Ничего опасного или огорчительного вроде разобранных ящиков с игрушками, приготовленных было для Армии Спасения, или одежды для малыша, дожидающейся хозяина в шкафу, за дверью или под кроватью, он не обнаружил. Подозрительно, пожалуй, лишь одно: в комнате Гейджа снова стоит его заново застланная кроватка. Больше никаких тревожных примет. Тревожил только сам дом: пустой, молчаливый, будто затаивший дыхание перед приходом гостей.

НАДО Б НА КЛАДБИЩЕ СГОНЯТЬ, ПОСМОТРЕТЬ, ВСЕ ЛИ ТАМ ТИХО-СПОКОЙНО. ВДРУГ ЛУИСА ВСТРЕЧУ? ГЛЯДИШЬ, НА УЖИН БЫ ЕГО ПРИГЛАСИЛ.

Но опасность исходила не от городского кладбища. Опасность подстерегала здесь, в этом доме, и дальше, за ним, куда уводила тропа.

Джад вышел из дома, пересек дорогу. На кухне вытащил из холодильника полдюжины пива, принес в гостиную и сел подле окна, выходившего на шоссе. Откупорил банку, закурил. Вместе с сумерками его окутали воспоминания и закружили, закружили.

Знай он, о чем думала Рейчел перед тем, как позвонить, он бы подтвердил слова учителя психологии. Все вроде верно. Только с годами приходят в негодность механизмы, стирающие в памяти все былое (как, в сущности, и весь организм мало-помалу сдает), и вдруг отчетливо встают перед глазами места, лица из далекого прошлого — даже не по себе делается. Блеклые образы проясняются, наливаются красками, голосам возвращается звучность, то уже не эхо прошлого. Они оживают, приближаются. Нет, это не причуды склероза, это просто старость.

Сейчас Джаду вспомнился Ханратти, бык Лестера Моргана: налитые кровью глаза, ярость при виде всего, что движется. Ханратти бросался даже на деревья, когда ветер колыхал листву. Пока Лестер, отчаявшись, не положил этому конец, каждое дерево на лугу носило кровавую бычью метину. Рога у него размочалились, голова вечно разбита до крови. И когда хозяин наконец пристрелил быка, то долго не мог прийти в себя от страха, сродни тому, что испытывал сейчас Джад.

Он курил и потягивал пиво. Света старик не включал. И вот во тьме горит лишь красный глазок сигареты. Джад не спускал глаз с дороги перед домом Луиса. Рано или поздно тот приедет, и Джад навестит его, перекинется словом, убедится, что задуманного тот все-таки не сделает.

Но что-то давило, угнетало. Темные силы, населявшие то дьявольское место, пытались дотянуться до старика из-за старого могильника, на верхушке которого сложены из камней маленькие пирамидки.

НЕ ЛЕЗЬ, СЛЫШИШЬ, НЕ ЛЕЗЬ! НЕ ТО ПОЖАЛЕЕШЬ!

Но Джад гнал прочь все предостережения. Он курил, пил пиво и ждал.

47

Джад Крандал сидел в кресле-качалке и ждал, когда вернется Луис, а тот тем временем заканчивал в гостиничном ресторане обильную, но невкусную трапезу.

Впрочем, другой ему сейчас и не хотелось. Собирались сумерки. Зажглись фары проезжающих машин, узкие лучи, словно тонкие пальцы, ощупывали дорогу. Луис едва не силком запихивал в себя пищу: бифштекс, печеный картофель, гарнир из ядовито-зеленой фасоли, такой мать-природа родить не смогла бы. Ломоть яблочного пирога, катышек мороженого — все смешалось в какую-то кашу-размазню. Сидел Луис в углу и внимательно смотрел: кто пришел? Вдруг занесет кого-либо из знакомых. Он все же надеялся, что врасплох его не застанут. Конечно, начнутся вопросы: где Рейчел? Что это он здесь под вечер делает? Как жизнь? И кто знает, не запнется ли он с ответом? А может, именно такой запинки он и ждал? Последние сомнения разрешились бы сами собой.

И что же? Не успел он доесть пирог и допить вторую чашку кофе, как в ресторан вошла знакомая чета Гринеллов: Боб, доктор из Бангора, и его красавица жена Барбара.

Луис приготовился. Сейчас они увидят его, заговорят, но метрдотель повела их в дальний конец зала, где столики прятались за высокими спинками кресел, и Луис потерял знакомых из виду, лишь изредка мелькал затылок рано поседевшего Гринелла.

Официантка принесла счет. Луис поставил на нем номер своей комнаты, расписался и вышел через боковую дверь.

Ветер крепчал, дул непрерывно, стонал в проводах. Звезд на небе не видно: Луису казалось, что в темной вышине непрерывной чередой несутся облака. Луис постоял на тротуаре, засунув руки в карманы, подставив лицо неистовому ветру. Потом вернулся к себе в номер, включил телевизор. Все равно еще рано куда-либо идти. Да и ветер такой, что всякого ждать можно. На душе у Луиса было неспокойно.

Четыре часа подряд он смотрел по телевизору короткие комедийные фильмы. Так долго он давненько не сиживал перед голубым экраном. Все героини — из той породы, которую еще в школе мальчишки прозвали «динамщицами»: подразнят, а ничего не позволят, «продинамят».

А в Чикаго Дора Гольдман причитала:

— Ну зачем, зачем тебе обратно? Что ты там забыла? Ты же только что прилетела!

А в Ладлоу Джад Крандал все недвижно сидел у окна, курил, потягивал пиво, перелистывая в памяти страницы прошлого, дожидаясь Луиса. Должен же он когда-нибудь вернуться. Помнится, в старом-престаром фильме герои так же дожидались свою верную собаку — колли Лесси. Конечно, и на Кошачье кладбище, и к индейскому могильнику можно попасть иными путями, но Луис их не знал. И если он и впрямь надумал туда идти, начинать ему от собственного дома.

Добрые помыслы его близких, точно снаряды, пущенные по неверно рассчитанной траектории, не попадали в цель; Луис их не чуял. Он смотрел телевизор. Комедий этих он никогда не видел, лишь был наслышан о модных, бесконечных сериалах: вот семья негров, вот семья белых, вот малыш, превосходящий умом богатеев родителей, вот одинокая женщина, вот замужняя, а вот разведенная. Луис терпеливо просмотрел каждую из восьми серий, от начала до конца, лишь изредка поглядывая в окно, за которым во тьме бушевал ветер.

Посмотрев новости в одиннадцать часов, он наконец выключил телевизор и отправился совершить задуманное (а задумал он это, очевидно, еще тогда, когда увидел на шоссе сынишкину шапку, полную крови). Опять его прохватил озноб, еще сильнее прежнего, но в душе уже затеплился огонек желания, он разгорится до неистовой, необоримой страсти. Неважно. Пока этот огонек согревает, помогает собраться с духом. Он завел мотор. Да, пожалуй, прав Джад: проклятое место снова полнится темными силами. Даже сейчас здесь, у гостиницы, чуял Луис колдовские чары, они подталкивают, подгоняют.

А СУМЕЛ БЫ Я ОСТАНОВИТЬСЯ?

СУМЕЛ БЫ? ЕСЛИ БЫ ДАЖЕ ЗАХОТЕЛ?

48

— Рейчел, ты сама не знаешь, чего хочешь, — увещевала Дора дочь. — Ты сейчас устала, издергана… Выспись хорошенько, и все…

Рейчел лишь мотала головой. Никак не объяснить матери, почему нужно вернуться домой. Так внезапно, будто ниоткуда, прилетает ветер, легонько колышет траву, с каждым дуновением сильнее, настойчивее. Вот ветер уже воет под карнизом, вот уже ходуном ходят стены. Ясно: то не ветер, а ураган налетел невесть откуда. Еще чуть-чуть и повалится, рассыплется дом.

В Чикаго шесть вечера. А в Бангоре уже близится ночь. Луис заканчивает неаппетитный, но обильный ужин.

Рейчел и Элли тоже за столом, но есть им совсем не хочется. Всякий раз Рейчел поднимает глаза и встречается с вопрошающим, суровым взглядом дочери: что собираешься делать, как будешь вызволять папу из беды?

Она еще надеялась: вот-вот позвонит Джад, скажет, что Луис вернулся домой… Телефон и впрямь зазвонил. Рейчел так и подскочила, а Элли чуть не выронила стакан с молоком. Увы, звонила приятельница Доры по гольф-клубу: благополучно ли та долетела.

Не допив кофе, Рейчел встала, бросив салфетку на стол.

— Пап… мам… простите, но мне нужно домой. Прямо сегодня, сейчас, если на самолет успею.

Старики воззрились на дочь, а Элли совсем по-взрослому облегченно вздохнула и прикрыла глаза. Наверное, это могло бы вызвать улыбку, будь лицо у девочки не таким измученным и изжелта-бледным.

Нет, старики не поняли. И Рейчел долее не в силах все им растолковывать: как из жиденького ласкающего траву ветерка вдруг вырастает смерч, способный смять в лепешку даже стальной ангар. И Элли, конечно же, не из программы новостей узнала о Викторе Паскоу, не оттуда попало к ней в подсознание это имя.

— Рейчел, дорогая моя, — заговорил отец. Мягко и доброжелательно, будто успокаивая разошедшуюся истеричку. — Просто ты очень сильно переживаешь смерть сына. И ты, и Элли. И никто в вас камня не бросит. Но ведь ты сама себя изведешь вконец…

Рейчел не ответила. Подошла к телефону, нашла в справочнике раздел АВИАКОМПАНИИ. Набрала номер «Дельты». Дора стояла рядом и все бубнила, что, дескать, нужно все обдумать, хорошенько «обмозговать», составить план действий… Элли стояла позади, смотрела все так же угрюмо, но появилась во взгляде и надежда, отчего у Рейчел прибыло сил и решимости.

— «Дельта» слушает вас, — проворковала телефонная трубка. — Меня зовут Ким, рада буду вам помочь.

— Спасибо, — откликнулась Рейчел. — Мне необходимо сегодня ночью из Чикаго в Бангор… дело безотлагательное. Не могли бы вы составить мне маршрут со всеми пересадками?

— Попробую, — неуверенно ответила трубка.

— Будьте любезны, очень прошу! — Голос у Рейчел дрогнул. — Может, кто сдал билеты, я на любые условия согласна.

— Хорошо. Подождите, пожалуйста. — И в трубке воцарилась тишина.

Рейчел закрыла глаза. Вдруг чьи-то холодные пальцы коснулись ее плеча. Рейчел так и вскинулась — рядом оказалась дочь. Ирвин с Дорой стояли поодаль, глядели на Рейчел с Элли и перешептывались. ТАК СМОТРЯТ, БУДТО МЫ ЧОКНУТЫЕ, досадливо подумала Рейчел и с натугой улыбнулась дочке.

— Мам, не поддавайся им, — тихо сказала та. — Ну, пожалуйста!

— Ни за что, сестренка. Ты же старшая! — вспомнила Рейчел былую семейную присказку и осеклась: «старшей» они начали величать Элли после рождения Гейджа. Но сейчас… какая ж она старшая?

— Молодец, мам.

— Мне ведь очень нужно поехать, правда?

Элли лишь кивнула.

— Доченька, я тебе верю. Но помоги мне, расскажи подробнее. Это всего лишь сон?

— Нет… Это… все сейчас во мне. Ну, как ты, мамулечка, не понимаешь? Это… вроде… ну…

— Вроде ветра, который все в тебе колышет?

Элли сокрушенно вздохнула.

— Но ты хотя бы можешь назвать, кого, что ты видела?

Элли задумалась.

— Папу, Чера, Гейджа. Больше никого не помню. — И Элли покрутила головой. — Не помню, как они все вместе оказались.

Рейчел крепко обняла дочь.

— Все обойдется, вот увидишь.

Но на душе по-прежнему было тяжело.

— Вы слушаете? — ожила телефонная трубка.

— Да, да, конечно! — Рейчел одной рукой обнимала дочь, другой вцепилась в трубку.

— Похоже, вам удастся долететь до Бангора. Только прибудете поздно ночью.

— Неважно, — бросила Рейчел.

— Пожалуйста, возьмите ручку и запишите. Маршрут у вас сложный.

— Да, слушаю. — Рейчел выудила из комодного ящика огрызок карандаша и схватила какой-то конверт — на обратной стороне можно писать.

Она долго и внимательно слушала, тщательно записывала. Когда диспетчер закончила говорить, Рейчел улыбнулась, свернула большой и указательный пальцы колечком, дескать, вроде бы все в порядке, Элли. ВРОДЕ БЫ. Пересадки, предстоящие ей, были, что называется, впритирку. А в Бостоне, чтобы пересесть с самолета на самолет, ей отводилось несколько минут.

— Пожалуйста, закажите мне все эти билеты. И большое вам спасибо.

Ким записала номер кредитной карточки Рейчел. Наконец разговор окончился. Рейчел, хоть и наволновалась, но зато на сердце полегчало. Она взглянула на отца.

— Па, отвезешь меня в аэропорт?

— Видимо, мне следует сказать «нет», — изрек Гольдман. — Должен кто-то положить конец этому безумию.

— Не говори так! — вдруг выкрикнула Элли. — Никакое не безумие! Не безумие!

Гольдман заморгал и отступил на шаг — столь неожиданным и неистовым оказался выпад внучки.

— Отвези, Ирвин, — тихо сказала Дора. — Мне тоже что-то не по себе. Вот узнаю, что у Луиса все в порядке — успокоюсь.

Гольдман уставился на жену, потом перевел взгляд на Рейчел.

— Ну, если хочешь, отвезу… Если хочешь, даже с тобой полететь могу.

Рейчел покачала головой.

— Спасибо, па. Но мне и так достались последние билеты, словно Господь их для меня приберегал.

Ирвин Гольдман тяжело вздохнул. В эту минуту он казался глубоким стариком. И Рейчел вдруг подумала, что он похож на Джада Крандала.

— У тебя еще есть время вещи сложить, — сказал он. — До аэропорта я тебя за сорок минут довезу, если «с ветерком» ехать, как я после свадьбы Дору катал. Дора, дай-ка ей свою дорожную сумку.

— Мамуля! — позвала Элли. Рейчел обернулась. Лицо дочери покрылось испариной.

— Что, милая?

— Береги себя, мамуля!

49

Деревья темными силуэтами проносились мимо окон машины. Мглистое небо подсвечивалось огнями аэропорта — он совсем рядом. Луис поставил «хонду» на Масонской улице, она шла вдоль кладбища с южной стороны. Ветер неистовствовал, норовя распахнуть дверцу машины, которую Луис старался закрыть. Пришлось приложить немало сил. Потом, когда Луис доставал с заднего сиденья брезент, заворачивал инструменты, ветер принялся срывать с него пиджак. Выбравшись на обочину, Луис со свертком в руках — как со спеленутым дитя — оказался в полной темноте: он стоял как раз меж двумя уличными фонарями и свет не доставал до него. Осмотрелся — нет ли на дороге машин? — и пересек улицу, там начиналась железная кованая ограда кладбища. Луису не хотелось, чтобы его кто-то приметил, пусть даже случайный прохожий, который сразу забудет о нем. Рядом качал огромной кроной и постанывал старый вяз — Луису вспомнились суды Линча и повешенные негры. Что и говорить, он струхнул. Нет, это не безумная работа. Это работа для безумца.

Машин не было. На Масонской выстроились уличные фонари, светлые пятачки убегали по тротуару вдаль. На этом тротуаре играли после уроков ребятишки: мальчишки гоняли на велосипедах, девчонки прыгали через скакалку, играли в «классы» и не замечали кладбища, вспоминали о нем разве что на Ведьмин день: тогда все, связанное с потусторонними силами, приобретало жутковатую привлекательность. Детишки могли, например, повесить бумажный скелет на ажурных воротах, припомнить стародавние шутки вроде: ЭТО САМОЕ ЛЮБИМОЕ ГОРОЖАНАМИ МЕСТО, КАЖДЫЙ НЕПРЕМЕННО ТАМ ПОБЫВАЕТ, или: ПОЧЕМУ НА КЛАДБИЩЕ НЕЛЬЗЯ ВЕСЕЛИТЬСЯ? ПОТОМУ ЧТО ЕГО ПОСТОЯЛЬЦЫ — ЛЮДИ ГЛУБОКО ПОКОЙНЫЕ.

— Гейдж! — вырвалось у Луиса. Сын лежит за этой узорчатой оградой, спеленутый сырой землей. И это уже не шутка. Это — несправедливость! Я ВЫЗВОЛЮ ТЕБЯ, ГЕЙДЖ! — мысленно обратился он к сыну. ЛИБО ВЫЗВОЛЮ, ЛИБО САМ КОНЦЫ ОТДАМ.

Луис перешел дорогу с тяжелым грузом в руках, огляделся, перебросил брезентовый сверток через ограду. Лопата, кирка и совок тихонько звякнули, упав на землю. Отряхнувшись, Луис приметил место и отошел. Даже если и забудет — не беда: просто пойдет по кладбищу вдоль забора, пока не увидит свою «хонду». Значит, где-то рядом и сверток.

Вот только не заперты ли сейчас ворота? Он дошел до угла, ветер подгонял, хватал за ноги. На освещенных пятачках дороги плясали тени.

Луис свернул на улицу Красивую и продолжал идти вдоль ограды. Вдруг свет мощных фар залил улицу, и Луис машинально укрылся за вязом. Слава Богу, это не полицейский патруль, просто случайная машина, очевидно, к шоссе держит путь. Подождав, пока она проедет, Луис зашагал дальше.

КОНЕЧНО, ВОРОТА НЕ ЗАПЕРТЫ. НИ КАПЛИ НЕ СОМНЕВАЮСЬ.

На воротах с готической изящной аркой играли тени, отчего они казались еще ажурнее. Луис толкнул — заперто!

ИДИОТ. КТО Ж ОСТАВИТ КЛАДБИЩЕ — ГОРОДСКУЮ СОБСТВЕННОСТЬ — ОТКРЫТЫМ НА НОЧЬ? В КАЖДОМ АМЕРИКАНСКОМ ГОРОДЕ ИХ ЗАКРЫВАЮТ ПОСЛЕ ОДИННАДЦАТИ ВЕЧЕРА. ИЩИ ДУРАКОВ! ИТАК, ЧТО БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ?

Придется лезть через ограду и надеяться, что никто из близживущих обывателей не оторвется от развлекательной телепрограммы и не взглянет в окно: взрослый, неуклюжий человек перелезает через кладбищенскую ограду, как последний сорванец-мальчишка.

АЛЛО? ЭТО ПОЛИЦИЯ? СЕЙЧАС ВИДЕЛА ВЗРОСЛОГО НЕУКЛЮЖЕГО ЧЕЛОВЕКА, ПЕРЕЛЕЗАВШЕГО ЧЕРЕЗ ОГРАДУ НА КЛАДБИЩЕ. ДА, ДА, ВИДНО, НЕ ТЕРПИТСЯ ПОСКОРЕЕ ТУДА ПОПАСТЬ. СМЕЮСЬ? ДА ВЫ ЧТО? ДЕЛО СЕРЬЕЗНОЕ… КОПАЙТЕ ГЛУБЖЕ… ЧТО ВЫ? НИКОМУ НИ СЛОВА. Я — МОГИЛА!

Луис дошел до очередного угла, снова повернул. Железные копья ограды выстроились почетным караулом. Ветер студил разгоряченное лицо, пожирая капельки пота на лбу и висках. Тень его то чеканилась на свету, то растворялась во мраке. Время от времени Луис поглядывал на ограду. Вот остановился, прикинул.

И ТЫ, СТАРИНА, ВПРЯМЬ НАДЕЕШЬСЯ ЕЕ ОДОЛЕТЬ? НЕ СПЕШИ!

Луис Крид ростом вроде бы удался. Но ограда раза в полтора выше, да всякий орнамент увенчан острым копьецом. Для красоты, ясное дело. Но стоит, перелезая, оступиться, и девяносто килограммов собственного веса припечатают, насадят прямо мошонкой на остроконечные копья ограды. Так и будешь висеть, точно поросенок на вертеле, да орать благим матом, пока не прибудет полиция, снимет с ограды и отвезет в больницу.

Рубашка прилипла к мокрой от пота спине, кругом тихо. Лишь далеко, на шоссе нет-нет да прошуршит запоздалая машина.

Как же проникнуть на кладбище?

Безвыходных положений не бывает!

ПОСМОТРИ-КА ПРАВДЕ В ГЛАЗА, ЛУИС. МОЖЕТ, ТЫ И ЧОКНУТЫЙ, НО ПО ВИДУ НЕ СКАЖЕШЬ. НУ, ХОРОШО, ЗАБЕРЕШЬСЯ ТЫ НА ОГРАДУ. НО И ГИМНАСТ С ТРУДОМ НА ДРУГУЮ СТОРОНУ ПЕРЕМАХНЕТ. ДОПУСТИМ, ВСЕ-ТАКИ ОДОЛЕЕШЬ ТЫ ОГРАДУ, А ДАЛЬШЕ? КАК ГЕЙДЖА С КЛАДБИЩА ВЫНЕСЕШЬ?

Луис все шагал и шагал вдоль ограды, не замечая, что совершает уже не первый круг. Но так и не придумал, что делать.

АГА, КАЖЕТСЯ, НАШЕЛ! ПОЕДУ СЕЙЧАС ДОМОЙ, В ЛАДЛОУ, А СЮДА ВЕРНУСЬ ЗАВТРА К ВЕЧЕРУ, ЧАСА В ЧЕТЫРЕ, ПОКА ВОРОТА ОТКРЫТЫ. ЗАТАЮСЬ ДО ПОЛУНОЧИ… В ОБЩЕМ, ОТЛОЖУ НА ЗАВТРА ТО, ЧТО ХОТЕЛ БЫЛО НАСКОКОМ СДЕЛАТЬ СЕГОДНЯ.

УМНИЦА, О ВЕЛИКИЙ ЛУИС КРИД. А ВОТ ЧТО ДЕЛАТЬ С БРЕЗЕНТОВЫМ СВЕРТКОМ, ОН-ТО ВЕДЬ УЖЕ ТАМ, ЗА ОГРАДОЙ. КИРКА, ЛОПАТА, ФОНАРЬ… ЭТО ЛИ НЕ «НАБОР ГРОБОКОПАТЕЛЯ»?

ВПРОЧЕМ, СВЕРТОК УПАЛ В КУСТЫ. И НИКОМУ НА ГЛАЗА НЕ ПОПАДЕТ.

Что ж, разумное предложение. Да только разве дело, за которое он взялся, продиктовано разумом? Сердце спокойно и неумолимо постановило: завтра здесь нечего делать. Либо сегодня, либо никогда. Только сейчас, только сию минуту.

Он взглянул на другую сторону улицы: домов мало, вон светит огонек в окне, вон играют голубоватые блики от черно-белого телевизора. Он заглянул через ограду на кладбище: могилы здесь давние, круглобокие, одни чуть завалились, другие, наоборот, подались вперед — да уж, помотали их морозы да оттепели за много лет. Впереди маячил предупредительный знак, значит, там еще поворот, на улицу, идущую параллельно Масонской, откуда он и начинал. И что дальше? Опять по кругу, как заведенный? Значит, признать поражение?

На улицу вывернула машина с зажженными фарами. Луис едва успел спрятаться за деревом, чтобы переждать. Из окошка машины ударил острый луч, — видно, зажгли фонарь, — ощупал кладбищенскую ограду. Сердце сжалось в комок — ведь это полицейская машина! Проверяет кладбище.

Луис еще теснее прижался к дереву, царапая щеку о кору: ну, укрой, укрой понадежнее! Луч фонаря скользнул к дереву. Луис опустил голову, иначе лицо обозначится белым пятном и выдаст. Луч задержался, потом скакнул вправо, Луис чуть подался влево. Машина двигалась так близко, что он заметил: крыша покрашена неровно, пузырится. Сейчас сзади вспыхнут красные огоньки, дверцы распахнутся, луч фонаря резко повернет и — словно большой белый палец — ткнет прямо в Луиса: ЭЙ, ТЫ, ТАМ, ЗА ДЕРЕВОМ! ВЫХОДИ! НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ! И В РУКАХ ЧТОБ НИЧЕГО НЕ БЫЛО! НУ, ЖИВО!

Но полицейская машина все ползла и ползла вперед. На углу, как и положено, дала гудок и повернула налево. Луис в изнеможении обхватил дерево: дышал он часто, во рту пересохло и появился кислый привкус. Сейчас, наверное, мимо его «хонды» проезжают. Впрочем, не все ли равно. На Масонской ночью не запрещено ставить машины. И кроме его «хонды», небось целая вереница. А владельцы все из близлежащих многоквартирных домов.

Луис, не отдавая себе отчета, стал внимательно рассматривать дерево, под которым стоял.

Прямо над головой оно ветвилось. Сучья довольно толстые. А не попробовать ли…

Не позволив себе задуматься, он подтянулся и встал коленом на развилку. Из-под теннисных кед на тротуар посыпалась кора. Еще секунда, и Луис уже твердо стоял обеими ногами. Случись полицейской машине вернуться, необычную птицу увидели бы они на ветвях. Нельзя терять ни минуты.

Луис вскарабкался на сук повыше — он приходился как раз над кладбищенской оградой. Луис чувствовал себя двенадцатилетним сорванцом, ведь и ему когда-то было двенадцать! Дерево покачивалось на ветру. Листья шуршали, точно перешептывались. Луис едва успел сообразить, куда он забрался и, не расхолаживая себя сомнениями, прыгнул. Даже не видел толком, куда. Правда, он не отпускал ветви, толщиной с руку. Ветка прогнулась, но выдержала. Луис повис метрах в трех от земли и, перебирая руками по ветке, начал двигаться к ограде. Ветка даже не затрещала. А по земле, наверное, стелется безобразная тень — этакий орангутанг на дереве. По лицу, по шее струился пот, но Луиса даже знобило — ветер студил разгоряченное тело. С каждым движением ветка гнулась все ниже. Руки занемели. А вдруг потные ладони соскользнут?

Вот и ограда. Колени приходились почти вровень с острыми копьецами. С очень острыми, как казалось сверху. Да какие б ни были! Разве в этом дело?! Разве только мошонкой рисковал он в эту минуту?! Упади он на эти копья, они пропороли бы его до самого горла. И полицейский патруль на обратном пути обнаружил бы не совсем своевременное и не совсем традиционное пугало к Ведьмину дню, украшающее (или устрашающее?) кладбищенскую ограду.

Часто, но мелко дыша, он поискал ногой опору. Хоть секунду нужно передохнуть. Ноги болтались, не доставая до ограды. Вдруг далекий свет фары развеял тьму.

ГОСПОДИ! НИКАК МАШИНА? НИКАК СЮДА ЕДЕТ!

Он попытался еще чуть-чуть продвинуться вперед, но ладонь соскользнула. Пальцы вот-вот разожмутся.

Он все же успел повернуть голову: по улице на большой скорости промчалась машина. Что ж, удача не отвернулась от него…

Пальцы отказывались держать. На волосы сыпалась кора.

Но тут одной ногой он нащупал-таки опору. А второй штаниной зацепил за острие. Отчаянно дернул ногой. Ветка угрожающе согнулась. Пальцы разжались… затрещала штанина, но зато Луис утвердился на копьях обеими ногами. Острые концы впились в резиновые подошвы и совсем скоро добрались до ног. Но этой боли Луис почти не замечал — изнывшие руки и плечи наконец отдыхали.

ЗАНЯТНОЕ ЗРЕЛИЩЕ СО СТОРОНЫ! — подумал он. И жутко, и смешно. Придерживая ветвь левой рукой, отер правую о пиджак. Потом проделал то же самое с левой.

Не теряя времени, он снова обеими руками уцепился за ветку — на конце она была уже совсем тонкая, можно одной рукой обхватить — оттолкнулся и прыгнул, как Тарзан на лиане. Ветвь изогнулась дугой, угрожающе затрещала. Луис отпустил ее и… полетел вниз, наугад.

Приземлился он не лучшим образом. Стукнулся коленом о могильный камень — ногу до бедра точно током пронзило. Луис покатился по траве, схватившись за колено, ощерившись от резкой боли. Лишь бы смог идти! Но вот боль стихла, нога вроде бы сгибалась. Сейчас ей нужно больше движения, а иначе застынет — не согнешь.

Он поднялся и зашагал вдоль ограды в сторону Масонской, где оставил машину. Колено, конечно, болело, и Луис захромал, но мало-помалу боль притупилась. А в «хонде» у него есть аспирин в аптечке. Нет, чтобы с собой захватить! Да что сейчас об этом вспоминать. Он внимательно следил за машинами, и, стоило какой показаться на улице, затаивался в глубине кладбища. Чаще они появлялись на улице Масонской, и ему почти все время приходилось крадучись пробираться меж могил к тому месту, где напротив, через дорогу, стояла его «хонда». Луис уже пошел было к забору, чтобы вызволить из кустов сверток с киркой и лопатой, как вдруг услышал шаги, а следом — тихий женский смех. Пришлось тут же присесть за могилой. И больное колено сразу напомнило о себе. По Масонской, обнявшись, прошла парочка. Они то появлялись в свете фонарей, то ныряли во тьму. Луису припомнился стародавний многосерийный фильм по телевидению «Час Джимми Дуранте». Что бы делали сейчас влюбленные, восстань он из-за могилы — зыбкая тень в царстве мертвых — и возгласи глухо и заунывно: «Покойной ночи, миссис Дурьябашка, где бы вы ни находились!»

Молодые люди остановились под фонарем рядом с его «хондой» и обнялись. Луис смотрел на них с нездоровым удивлением и с отвращением к самому себе: ишь затаился за могилой, как вампир из какой-нибудь дешевой книжонки с картинками, подкарауливает влюбленных. НЕУЖТО ТАК ЛЕГКО ПЕРЕШАГНУТЬ ЗА ГРАНЬ БЕЗУМИЯ? — подумал он, но и мысль эта показалась ему стародавней подружкой. ТАК ПРОСТО: ВЗОБРАТЬСЯ НА ДЕРЕВО, УЦЕПИТЬСЯ ЗА ВЕТКУ, ПЕРЕМАХНУТЬ ЧЕРЕЗ ЗАБОР НА КЛАДБИЩЕ И ОТТУДА СЛЕДИТЬ ЗА ВЛЮБЛЕННЫМИ… ИЛИ РАСКАПЫВАТЬ МОГИЛЫ. НЕУЖТО ТАК ПРОСТО? РАЗ — И СВИХНУЛСЯ. Я ВОСЕМЬ ЛЕТ ПОТРАТИЛ, ЧТОБЫ СТАТЬ ВРАЧОМ. И ВСЕГО ЗА ПЯТЬ МИНУТ СДЕЛАЛСЯ ГРОБОКОПАТЕЛЕМ. НАВЕРНОЕ, ТАКИХ В НАРОДЕ И ЗОВУТ ВУРДАЛАКАМИ.

Он едва сдержал стон или вой, вцепившись зубами в кулак — так холодно и одиноко на душе. Но одиночество и обособленность не докучали, взвыть хотелось от радости, от благодарности к холодной пелене, спрятавшей и укрывшей его. Наконец парочка удалилась. Луис проводил их нетерпеливым взглядом. Вот они взошли на крыльцо большого дома. Мужчина достал ключи, и вот они уже скрылись за дверью. Снова улица тиха и пустынна, лишь носится ветер, раскачивает деревья, шуршит листвой, ерошит волосы на мокром от пота лбу.

Луис подбежал к самой ограде, нагнулся, принялся шарить в кустах. Ага, вот пальцы нащупали грубый брезент. Он поднял сверток, замер, нечаянно лязгнув киркой о лопату. Вышел на широкую гравиевую дорожку, остановился, осмотрелся. Так, сначала нужно идти прямо, на перекрестке свернуть влево. Проще простого. Шел он по самой обочине, готовый мгновенно исчезнуть в кромешной тьме под вязами, окажись на кладбище сторож и вздумай он совершить ночной обход.

Вот уже совсем рядом могила Гейджа. И вдруг Луис с ужасом почувствовал: он не помнит, как выглядит сын! Он встал как вкопанный, уставясь на ряды могил, скорбные и суровые памятники. Как он мог забыть?! На память приходили лишь разрозненные черты: русые волосы, шелковистые, мягкие; глаза с раскосинкой, белые зубы; небольшой шрам на подбородке — память о том, как он упал с крыльца, еще когда они жили в Чикаго. Но черты эти не складывались в целое. Вот Гейдж бежит к дороге, спешит навстречу судьбоносному грузовику из Оринко, но Луис видит лишь спину. Он попытался вспомнить малыша в постельке после того, как они запускали змея, но словно нашло какое-то затмение.

ГЕЙДЖ, ГДЕ ТЫ?

А ТЫ ПОДУМАЛ, ЛУИС, ЧТО, МОЖЕТ, ОКАЗЫВАЕШЬ СЫНУ МЕДВЕЖЬЮ УСЛУГУ? А ЧТО, ЕСЛИ ОН СЧАСТЛИВ СЕЙЧАС? А ЧТО, ЕСЛИ ВОПРЕКИ ТВОЕМУ НЕВЕРИЮ ПОСЛЕ СМЕРТИ ЛЮДЯМ ХОРОШО. И ГЕЙДЖ СЕЙЧАС С АНГЕЛАМИ ИЛИ ПРОСТО СПОКОЙНО СПИТ. И, ЕСЛИ СПИТ, КАК ЗНАТЬ, КОГО ИЛИ ЧТО ТЫ РАЗБУДИШЬ? ГЕЙДЖ, ГДЕ ТЫ? Я ТАК ХОЧУ ВЕРНУТЬ ТЕБЯ ДОМОЙ.

Да отдает ли он себе отчет в том, что делает? Почему вдруг он не в силах припомнить лицо сына? Почему ему так неймется вопреки всем предостережениям? И Джада, и Паскоу во сне, и собственного тревожного сердца?

Ему вспомнились могилки на Кошачьем кладбище, расходящиеся кругами, закручивающиеся в спираль НЕПОЗНАВАЕМОГО, и его снова бросило в холод. Почему он стоит здесь и силится вспомнить лицо Гейджа?

Ведь совсем скоро он увидит его наяву.

На холмик уже поставили надгробие. С простой надписью: ГЕЙДЖ УИЛЬЯМ КРИД и две даты. Сегодня здесь уже кто-то побывал — вон свежие цветы. Кто же? Мисси Дандридж?

Сердце билось тяжело, но нечасто. Итак, он спокоен. Если надумал, все нужно сделать в одночасье. Рассвет уже не за горами.

Он еще раз прислушался к сердцу. Да, он спокоен, он готов начинать задуманное. Чуть заметно кивнул, словно соглашался сам с собой. Нашарил перочинный нож. Разрезал липкую ленту, скреплявшую сверток. Развернул брезент у изножия могилы, аккуратно все разложил — точно так же он бы готовил инструменты перед небольшой, амбулаторной операцией.

Вот и фонарь под войлочным колпаком с дыркой — как посоветовал продавец. Войлок был тоже перетянут пластырем. Дырку он сделал, очертив монетку и вырезав кружочек скальпелем. А вот и кирка с коротким черенком, хотя она вряд ли пригодится, Луис взял ее на всякий случай. Цементом гроб не залит, а камни вряд ли попадутся в свежей могиле. И остальное на месте: лопата, совок, веревка, рукавицы. Он тут же их надел, схватил лопату и принялся за работу.

Земля мягкая, копать легко. Могилу возвели пышную, и земля наверху была рыхлой, не то что у подножия. Невольно он сравнил теперешнюю работу с давнишней, на индейском могильнике. Грунт каменистый, неуступчивый. Если все пойдет хорошо, сын окажется там сегодня же ночью. Вот уж где кирка пригодится. Луис постарался изгнать все мысли до единой. Только мешают.

Землю он сбрасывал слева от могилы, лопату за лопатой, руки ходят четко и мерно. Но чем глубже копал, тем труднее сохранить взятый ритм. Спустился в могилу, вдохнул запах сырой земли, знакомый с детства, когда он, бывало, помогал дяде Карлу.

СУСЛИК, вспомнилось ему прозвище. Он смахнул пот со лба. Дядя Карл говорил, что кладбищенских землекопов называют сусликами. И его, Луиса с дядей Карлом, друзья величали так же.

Он снова принялся копать.

Больше уже не останавливался, лишь однажды взглянул на часы. Двадцать минут первого. Как бежит время! Точно вода меж пальцами.

Минут через сорок лопата наткнулась на что-то твердое. Луис чуть не до крови закусил губу. Достал фонарь, посветил. Да, он добрался до бетонной крышки, ее уже видно, хотя работы еще предостаточно. Он вынул остатки земли, стараясь не шуметь, хотя такое и невозможно: лопата громко скребет по бетону. Да еще в полной тиши!

Луис выбрался из могилы, приготовил веревку, продел концы в железное ушко бетонной крышки, точнее, половины, ибо крышка состояла из двух частей. Расстелил брезент, лег на него животом, потянул за концы веревки.

НУ, ЛУИС, ПРИГОТОВЬСЯ. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС.

ДА, ВЕРНО. ПОСЛЕДНИЙ. И БУДЬ Я ПРОКЛЯТ, ЕСЛИ ЕГО УПУЩУ.

Нет, веревку нужно накрутить на руку. Снова потянул. Половина крышки поддалась легко, Луис стоймя прислонил ее к стенке могилы, словно еще один надгробный камень. Вытащил веревку, отбросил — для второй половины не пригодится, он, стоя в могиле, руками сможет приподнять ее. Осторожно спустился, боясь опрокинуть только что поднятую бетонную створку: не ровен час, упадет, либо ногу зашибет, либо гроб в лепешку раздавит. Вслед за Луисом с шорохом покатились в могилу камушки и комья земли. Иные глухо стукнули о крышку гроба.

Луис нагнулся, прихватил руками вторую бетонную створку, приподнял. Что-то холодное зашевелилось меж пальцами. Он все-таки поставил — также стоймя — и вторую половинку и лишь затем взглянул себе на руку. На ладони извивался жирный дождевой червь, Луис смахнул его, проведя рукой по стенке могилы собственного сына.

И посветил фонарем вниз.

Гроб. Последний раз Луис видел его во время похорон: гроб покоился на блестящих полозьях над могилой, устланной травяным зеленым ковром. И за бетонными створками, как за дверцами сейфа, суждено было схорониться всем отцовским надеждам на будущее сына. Ярость, раскаленная добела, охватила Луиса, пожрав вмиг былой озноб. Не бывать этому! Не похоронит он своих надежд!

Луис пошарил лопату и со всего маху хватил ею по запорам гроба. Еще раз! И еще! И еще! Лицо его исказил почти звериный оскал.

ГЕЙДЖ, Я ОСВОБОЖУ ТЕБЯ! ВОТ УВИДИШЬ!

Замок отскочил с первого же удара, но Луис все бил и бил, словно пытался не столько открыть гроб, сколько нанести ему — злейшему врагу! — смертельные раны. Но вот разум, похоже, возобладал, рука с лопатой так и замерла в воздухе. Лезвие зазубрилось и погнулось. Луис отбросил ее, на четвереньках выбрался из могилы, чуя в ногах слабость. Его мутило. Неистовая ярость схлынула так же быстро. Вернулся пронизывающий душу холод. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким, отъединенным от людей. Наверное, так же чувствует себя астронавт, покинувший борт своего корабля в открытом космосе, оставшийся один на один в безбрежной тьме. А ЧУВСТВОВАЛ ЛИ ТО ЖЕ БИЛЛ БАТЕРМАН? — задавался вопросом Луис.

Он лежал на земле, глядя в небо, дожидаясь, пока успокоится и сможет продолжать работу. Наконец, ощутив в ногах силу, он сел, а затем соскочил в могилу. Посветил фонарем на гроб, замок оказался не просто поврежден, а сорван напрочь. Каждый удар пришелся в цель, будто лопату направляла какая-то сила. И весь бок гроба расщеплен. Сунув фонарь под мышку, Луис присел на корточки, вытянул руки, словно страховщик в группе воздушных гимнастов, готовясь внести свою лепту в смертельный номер.

Нащупав край крышки, поддел, немного выждал (вряд ли миг этот он объяснил бы колебанием) и открыл гроб своего сына.

50

Рейчел Крид почти что успела на пересадку из Бостона в Портленд. Из Чикаго ее самолет вылетел вовремя (что само по себе чудо), из Нью-Йорка — с опозданием лишь в пять минут. В Бостоне от расписания он отставал уже на пятнадцать. Итого: на пересадку у Рейчел оставалось только тринадцать минут.

Может, она б и улетела, но развозивший пассажиров автобус задержался. В тихом отчаянии Рейчел переминалась с ноги на ногу, будто ей не терпелось в туалет, перекидывала дорожную сумку, одолженную матерью, с плеча на плечо.

Прождав те самые тринадцать минут, в 11.25 Рейчел пустилась к стоянке самолета бегом. Но на каблуках, даже на не очень высоких, далеко не убежишь. Она подвернула ногу, остановилась, долго возилась, снимая туфли. Когда она вбежала в коридор-кишку с выходом прямо к самолетам, миновала ненужные ей ответвления, дышалось уже тяжело и в боку кололо. Во рту пересохло, на каждый вдох болезненно откликнулась печень. Пробежав мимо международного выхода, она увидела впереди знакомую треугольную эмблему «Дельты». Едва не потеряв туфлю, Рейчел подлетела к двери. Часы показывали 11.37.

Один из двоих дежурных вопросительно взглянул на нее.

— Рейс 104… — выдохнула Рейчел. — На Портленд… Уже вылетел?

Дежурный сверился с таблицей на мониторе.

— Пока еще на стоянке. Но посадка закончена пять минут назад. Я сейчас свяжусь с командой. Есть багаж?

— Нет. — Рейчел никак не могла отдышаться. Откинула с мокрого лба волосы. Сердце неистово рвалось из груди.

— Знаете, вы не ждите, пока я позвоню. Бегите быстрее. А я свяжусь с бортом самолета, предупрежу.

Но бежать быстрее у Рейчел уже не осталось сил. Конечно, она торопилась как могла. Эскалатор на ночь выключили. Пришлось взбираться по ступенькам на своих двоих. Она бросила сумку прямо в руки оторопевшей чиновнице по досмотру, едва дождалась, пока сумка проползет по ленте конвейера мимо рентгеновской установки, подхватила за наплечный ремень и понеслась дальше, сумка как собака на поводке прыгала за спиной, хлопая по бедру.

Пробегая мимо монитора, бросила взгляд: РЕЙС 104, ПОРТЛЕНД, ВЫЛЕТ 11.25 ВЫХОД 31. ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПОСАДКА.

Выход 31 был в самом конце коридора. Краем глаза Рейчел успела приметить, как замигали, замельтешили буквы и сменилась последняя строка на мониторе: ПОСАДКА ЗАКОНЧЕНА.

Не удержавшись, она отчаянно вскрикнула. К дверям Рейчел подбежала как раз в тот момент, когда дежурный убирал табличку с номером рейса и временем вылета.

— Улетел? — со страхом и надеждой спросила она. — Неужели улетел?

Дежурный сочувственно посмотрел на нее.

— В 11.40 на взлетную полосу вырулил. Не повезло вам, мадам. Вы старались изо всех сил, хотя сейчас это слабое утешение. — И кивнул на стеклянную стену. Рейчел увидела, как огромный «Боинг 727» с эмблемой «Дельты» уже несется по взлетной полосе, сверкая огнями, как рождественское дерево.

— Неужели никто не предупредил, что я вот-вот подойду? — сорвалась на крик Рейчел.

— Мне позвонили снизу, но самолет уже выруливал на взлет. Останови я его, весь график вылетов поломался бы, такая бы «пробка» образовалась. Знаете, какую взбучку я бы от экипажа получил? А уж пассажиры бы как меня благодарили за задержку. Простите, конечно, что так вышло… Вот если бы вы хоть минуточки на четыре пораньше…

Рейчел не дослушала, отошла. Но на полпути к стойке досмотра ей вдруг сделалось дурно. Приткнулась у дверей какого-то выхода, подождала, пока с глаз спадет темная пелена, надела туфли, отодрав прилипший к подошве чулка окурок. У МЕНЯ ГРЯЗНЫЕ НОГИ, А МНЕ ПЛЕВАТЬ! — с равнодушием отчаяния подумала она. И поплелась в здание аэровокзала.

— Не успели? — сочувственно спросила девушка, досматривавшая багаж.

— Не успела, — кивнула Рейчел.

— А куда летите?

— В Портленд. А потом в Бангор.

— Так почему б вам не взять машину? Если уж очень нужно туда попасть. Обычно я опоздавшим советую в гостинице при аэропорте заночевать, но вы, видно, и впрямь спешите.

— Я и впрямь спешу, — поддакнула Рейчел. Задумалась. — Верно, а почему бы не арендовать машину? Через какое агентство можно заказать?

Девушка рассмеялась.

— Да машин тут полно. Их разбирают только, когда аэропорт из-за тумана закрыт. Впрочем, это частенько случается.

Рейчел уже не слушала. Она прикидывала время: в Портленд к самолету на Бангор она все равно не успеет, даже если пулей понесется по шоссе сию же минуту. Значит, в Портленде задерживаться незачем. Сколько ж времени займет путь? Смотря сколько километров до Бангора. Сотни четыре, решила она. Джад, кажется, упоминал в разговоре. Выехать она сможет не раньше половины первого ночи. Шоссе хорошее, километров под девяносто она выжмет, глядишь, даже за превышение скорости не оштрафуют. Да, часа за четыре доедет, или около того. Придется разок-другой остановиться — без туалета не обойтись. И хотя сейчас спать ей совсем не хотелось, она благоразумно накинула несколько времени еще на одну остановку — выпить чашку крепкого кофе. Да, пожалуй, до рассвета в Ладлоу попадет.

Хорошенько все обдумав, она стала подниматься по лестнице: машины напрокат заказывали на втором этаже, там же, где тянулся коридор на посадку.

— Удачи вам! — крикнула на прощание девушка.

— Спасибо! — ответила Рейчел. Чего-чего, а немного удачи она, право, заслужила.

51

В нос ударил смрад, Луис отпрянул в страхе, что вот-вот его вытошнит. Оперся о край могилы, перевел дух, и вроде бы успокоился, но вдруг — раз! — и весь обильный ужин оказался на земле. Слава Богу, что в дальнем конце ямы. Он приник лбом к холодной земле с краю, позывы повторились. Но вот тошнота унялась, он стиснул зубы, вытащил из-под мышки фонарь и направил луч прямо в открытый гроб.

Ужас, что сродни первобытному, языческому страху, обуял его. В самых страшных снах не испытать такого! К счастью, они с пробуждением стираются в памяти.

У Гейджа нет головы!

Руки у Луиса ходили ходуном, фонарь пришлось зажать обеими ладонями — так полицейские обычно держат револьвер на стрельбах в тире. Луч скакал то вверх, то по сторонам. Наконец, удалось направить его точно вниз.

ТАКОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — уверял он себя. ЗНАЙ: ТАКОГО не может быть.

Узкий луч скользнул по ногам малыша, по новым ботинкам, по брючкам и пиджачку (Господи! Для двухлетних карапузов не самая подобающая одежда!), по рубашке с открытым воротом, по…

Он затаил дыхание… Стон вырвался у него из груди, и вновь вернулась бессильная ярость перед силой смерти. И страхов перед сверхъестественным, опасений за свой помутившийся разум как не бывало.

Луис выхватил из заднего кармана носовой платок. Держа другой рукой фонарь, склонился над гробом, едва не потеряв равновесия. Случись одной из крышек упасть, она размозжила бы Луису голову. Осторожно Луис отер бурую плесень с лица сына, почти черную. Оттого-то и привиделось ему, что Гейдж без головы.

Но слой был невелик, это еще не замшелость. Хотя удивляться нечему: недавно прошел дождь, а гроб не герметичен. Посветив в изножье, Луис увидел, что там скопилась вода. Очистив лицо сына, Луис вгляделся. Гример из похоронного бюро постарался на славу, хотя и знал, что после такой страшной катастрофы хоронить мальчика будут в закрытом гробу. Гримеры в таких случаях всегда работают на совесть. Перед Луисом лежала неуклюжая кукла. Шишковатая голова, глубоко запавшие закрытые глаза. Изо рта, точно язык, торчало что-то белое. Луис подумал было, что в тело вкололи слишком много «заморозки». Никогда не угадаешь, сколько нужно для того или иного тела, а уж для ребенка — и подавно.

Но тут же понял: это всего лишь вата. Он вытащил ее изо рта мальчика. Губы сына, потемневшие, мягкие и отчего-то растянувшиеся, причмокнув, сомкнулись. Луис выбросил вату в лужицу на дне могилы — белый мерзкий комок. Щеки у Гейджа сразу запали, как у старика.

— Гейдж! — прошептал Луис. — Я тебя сейчас отсюда унесу. Договорились?

Лишь бы только никто не попался навстречу. Кладбищенский сторож, например, совершающий ночной обход. Но теперь Луисом двигает не страх перед разоблачением. Окажись сейчас кто-нибудь перед могилой со слепящим фонарем в руках, Луис схватил бы зазубренную, погнутую лопату и раскроил бы ему череп.

Луис подхватил сына под мышки. Тело повисло у него на руках — будто без костей. Луису пришла в голову ужасная мысль: попробуй он поднять Гейджа, тело развалится. И тогда стой в могиле и волком вой среди бесформенных кусков плоти. Таким его и застанут.

ЗА ДЕЛО! ХВАТИТ ТРУСИТЬ! ЗА ДЕЛО!

Превозмогая трупный смрад, приподнял Гейджа, как обычно поднимал его по вечерам из ванны. Голова сына болталась, Луис увидел крупный шов на шее — точно оскал — там голову соединили с туловищем.

С превеликим трудом, задыхаясь от усилий и зловония, Луис вытащил изуродованное тело несчастного малыша из могилы. Сел, свесив ноги в яму, положил сына на колени. Лицо у него сделалось иссиня-бледным, глаза ввалились, уголки губ скорбно опустились.

— Ах, Гейдж! — приговаривал он, баюкая сынишку, гладя по голове. Волосы были жесткие и безжизненные, как проволока. — Все образуется, клянусь, Гейдж, все образуется! Ночь кончится, Гейдж. Я люблю тебя. Папа любит тебя, сынок.

И все баюкал и баюкал мертвого мальчугана.

Около двух часов пополуночи Луис готов был покинуть кладбище. Труднее всего оказалось тащить тело. Разум Луиса — этот блуждающий в безбрежном космосе астронавт — на этот раз едва не заблудился вконец. Ничего, все образуется, твердил про себя Луис, присев отдохнуть. Спина гудела, ныла. Ничего, все образуется.

Он положил тело сына на брезент, завернул. Скрепил лентой пластыря, перевязал веревкой. Да, будто ковер несет, ничего особенного. Тщательно закрыл гроб, подумав, открыл снова, бросил туда искореженную лопату. Пусть остается на память кладбищу, а сына он заберет. Снова закрыл гроб, осторожно опустил бетонные створки, как бы не расколоть, снял ремень, продел в ушко бетонной плиты, аккуратно положил ее на место. Потом большим совком забросал яму, но насыпать холмик не удалось— не набралось земли. Да, могила, к тому же с выемкой, вызовет подозрение. Хотя, как знать. Может, кто и заметит, да мимо пройдет. Сегодня думать об этом он себе не позволит, тем более беспокоиться. Впереди ждут волнения поважнее. Безумная работа. А он уже выдохся.

РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА.

— Что верно, то верно, — пробормотал Луис.

Ветер все крепчал, стонал, выл в кронах деревьев, отчего Луис в испуге озирался. Он сложил кирку, совок, рукавицы, фонарь — пригодятся еще — рядом с брезентовой скаткой. Сейчас бы зажечь фонарь, но Луис удержался от соблазна. Оставив все у могилы, Луис зашагал к тому месту, где недавно перелез через ограду. Минут через пять он увидел на улице свою машину. Значит, идти недолго.

Однако, подумав, он пошел в противоположную сторону. Дошел до угла, увидел сточную канаву, заглянул. И его пробрала дрожь: там оказалось множество цветов, иные уже сгнили, иные догнивали на дне. Время, дождь и снег делали свое дело.

ГОСПОДИ, ИИСУСЕ!

НЕТ, ИИСУС ЗДЕСЬ НИ ПРИ ЧЕМ. ЦВЕТЫ ОСТАВЛЯЛИ, ДАБЫ УМИЛОСТИВИТЬ БОГА ИНОГО, КУДА БОЛЕЕ ДРЕВНЕГО. В РАЗНОЕ ВРЕМЯ ЕГО НАЗЫВАЛИ ПО-РАЗНОМУ, НО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЗЕЛЬДА, ИМЕНИ ЕМУ НИКТО НЕ ПРИДУМАЛ: ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ. БОГ ВСЕГО МЕРТВОГО, ПОКОЯЩЕГОСЯ В ЗЕМЛЕ. БОГ ГНИЮЩИХ ЦВЕТОВ В СТОЧНОЙ КАНАВЕ. БОГ ВЕЛИКОЙ ТАЙНЫ.

Луис словно в гипнозе смотрел на канаву. Наконец с усилием оторвал взгляд, облегченно вздохнув, словно отпустили его колдовские чары или по команде гипнотизера он вышел из транса.

Луис пошел дальше. Вскорости он нашел, что искал. Да, видно, в подсознании надежно отложилось все, что ему было нужно в тот день, когда хоронили Гейджа.

Во тьме проступили очертания небольшого здания. Покойницкая. Там оставляли на зиму усопших. Земля-то твердая, могилу не вырыть даже экскаватором. Дожидались там своей очереди покойники и когда окрест случалось разом много смертей.

Да, и в похоронном деле выпадают горячие денечки. Луис узнал: нежданно-негаданно смерть вдруг одним махом прибирает множество людей.

— Но даже в этом полное равновесие, — уверял некогда дядя Карл. — Если, скажем, в мае я полмесяца без работы, то в ноябре, к примеру, за те же полмесяца придется, может, десяток похорон обслужить. Правда, на ноябрь пик редко приходится, как, впрочем, и на Рождество, хотя есть поверье, что именно в Рождество люди как мухи мрут. Но это все вранье. Спроси любого, кто к похоронному делу причастен. Ведь люди счастливы на Рождество, им хочется жить, вот они и живут. А уж в феврале работенки нам прибавляется. Стариков грипп в могилу сводит, воспаление легких, но это еще не все. Иной раз люди, больные раком, целый год за жизнь бьются, а приходит февраль, и будто у них силы иссякают. Тут рак в два счета с ними справляется. Вроде 31 января улучшение, чуть не на поправку дело идет, а 24 февраля — ногами вперед выносят. В феврале больше всего инфарктов, инсультов, почки отказывают. Скверный месяц. Силы у людей на исходе. Мы же к такому привычны. Но не угадаешь, иной раз в июне или в октябре такое же. А вот в августе — никогда. Август спешки не любит. Разве что несчастные случаи: то газовую магистраль разорвет, то автобус с моста упадет. И все ж в августе покойницкая пустует. А случалось по февралю нам гробы в три этажа ставить. И оттепели дождаться не могли — чтоб хоть некоторых успеть закопать, а то пришлось бы холодильную камеру арендовать, — дядя Карл, помнится, даже засмеялся. И Луис, чувствуя, что приобщается к знаниям, которых ни в одном колледже не наберешься, тоже засмеялся.

Двойные двери покойницкой, казалось, вырастают из поросшего травой склона насыпного холма, красивого и совершенного, как женская грудь. Такого природа создать не могла, рассудил Луис. Вершина приходилась почти вровень с копьецами, венчавшими ограду. Причем ограда не поднималась, повторяя рельеф холма, а шла ровно.

Луис огляделся, взобрался на холм. По другую сторону он увидел пустую площадку акра в два. Впрочем… не совсем пустую. Там, чуть поодаль от покойницкой, стоял небольшой сарай. ТОЖЕ, НАВЕРНОЕ, КЛАДБИЩЕНСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Инструменты хранят.

Свет уличных фонарей просачивался сквозь трепещущую на ветру листву деревьев — старых вязов и кленов, — но с улицы не видно, что творится на площадке. А у Луиса улица как на ладони. Ни души, ни машины. Пусто. Он осторожно съехал наземь. Так надежнее, по крайней мере, не упадешь и не зашибешь разбитое колено. Вернулся к могиле сына. Едва не упал, споткнувшись о брезентовый сверток. Придется, видно, в два приема все переносить: сначала сына, потом — инструменты. Он поморщился — спина ныла, протестуя против грядущей работы — и подхватил на руки большой тяжелый сверток, чувствуя, как переваливается из стороны в сторону в брезентовом куле тело Гейджа. Луис упорно гнал мысль, даже не мысль, а шепот своего внутреннего голоса: «А ведь ты, Луис, умом тронулся».

Он оттащил тело к зеленому холму с двойными раздвижными дверями (отчего покойницкая больше смахивала на двухместный гараж). Прикинул, что придется сделать, чтобы втащить двадцатикилограммовый куль наверх, да еще без веревки. Чуть отойдя, он разбежался и, подавшись вперед, полез-полез по крутому склону. Почти на вершине ноги заскользили по траве. Уже падая, он бросил свою ношу, что было сил, вперед. Сверток попал точнехонько на вершину. Луис снова вскарабкался на холм, опять огляделся — никого! — придвинул сверток почти вплотную к ограде. И поспешил обратно — принести все остальное.

Вот он уже снова на холме. Рядом с брезентовым кулем лежат кирка, совок и фонарь. Луис несколько времени отдыхал, прислонившись к прутьям ограды, уперев руки в колени. Новые электронные часы — подарок от Рейчел к Рождеству — показывали 2.01.

Больше пяти минут отдыхать он себе не позволил. Перекинул совок через ограду. Тот глухо стукнул о траву. Хотел было положить фонарь в карман брюк, ан нет, не уместился. Осторожно просунул руку меж прутьями и скатил фонарь по склону за ограду кладбища. Только б не разбился о камень. И как не догадался рюкзак захватить!

Пластырем надежно прикрутил кирку к брезентовому свертку, обмотал лезвие толстым слоем. Пластырь кончился. Луис сунул пустую катушку в карман. Поднял тяжеленный куль и переправил через ограду. (Спина тут же негодующе отозвалась. Да, дорого заплатит он за эту ночь. Всю неделю, поди, согнуться не сможет.) Отпустил. Услышав тяжелый удар о землю, поморщился.

Перекинув ногу через острые наконечники ограды, уцепился за два из них руками, перешагнул и другой ногой. Повис, цепляя ногами за холм, подступивший вплотную к ограде. И спрыгнул наземь.

Тут же поспешил к тому месту, куда побросал поклажу, принялся шарить в траве. Сразу же нашел совок, он тускло поблескивал под случайным светом уличного фонаря, прокравшимся сквозь листву деревьев. А собственный фонарь куда-то запропал, и Луис не на шутку струхнул. Начал обшаривать густую, мягкую траву, стоя на коленях — и куда он мог закатиться? Сердце отчаянно колотилось, дышал он тяжело и шумно.

Ага, вон он — Луис приметил что-то темное метрах в двух от предполагаемого места. Длинный, продолговатый предмет сразу выдал себя, как и покойницкая, замаскированная под обычный холм. И то, и другое слишком правильной формы. Луис схватил его, нащупал стекло под войлочным колпачком, кнопку выключателя. На секунду луч ударил в подставленную ладонь и тут же исчез. Луис выключил фонарь. Все в порядке, работает.

Перочинным ножом срезал пластырь, освободив кирку, перетащил все инструменты к придорожным деревьям. Сам затаился за самым толстым и огляделся. Масонская улица точно вымерла. Лишь в одном доме горел огонек — маленький желтый квадрат на втором этаже. Может, кого бессонница мучает, может, там прикованный к постели больной.

Быстро, но неторопливо выступил он из-за дерева на тротуар. После кладбищенской тьмы на освещенной улице он почувствовал себя незащищенным, у всех на виду: стоит, держа в руках большой совок, кирку и фонарь. Стоит рядом со вторым по величине кладбищем в округе. Приметь его сейчас кто-нибудь, не избежать расспросов.

Стуча каблуками, быстро перешел на другую сторону. Метрах в пятидесяти увидел свою «хонду». Луису расстояние это показалось раз в сто больше. Его прошиб пот. Вот-вот заурчит, приближаясь, машина, послышатся шаги за спиной, стукнет, открываясь, окно.

Вот и машина. Прислонив сбоку инструменты, он полез за ключами. В карманах нет! Пот лил в три ручья, вновь пустилось вскачь сердце. Луис стиснул зубы, сопротивляясь одолевающей панике.

Наверное, обронил, когда прыгал с ветки на ограду, а оттуда — на землю. Тогда же и коленку расшиб. Валяются ключи где-нибудь в траве, придется зажечь фонарь, иначе не найти. Неужели все, конец? Одна крохотная неудача — и все, конец!

УСПОКОЙСЯ, НЕ ДЕРГАЙСЯ. НЕ СПЕШИ. ПОСМОТРИ ЕЩЕ В КАРМАНАХ. МЕЛОЧЬ НЕ ВЫСЫПАЛАСЬ, ЗНАЧИТ, И КЛЮЧИ НЕ МОГЛИ ВЫПАСТЬ.

Луис и впрямь неторопливо и обстоятельно обшарил, даже вывернул карманы.

Ключей нет!

Он склонился над машиной: что же делать? Неужели лезть обратно на кладбище, оставив всю поклажу здесь, захватив лишь фонарь. И до рассвета безуспешно искать, искать, искать.

Вдруг искрой в усталом мозгу мелькнула догадка.

Он снова заглянул в машину. Ну, конечно, вон ключи, где висели, там и висят.

Он едва слышно застонал, зашел с другой стороны, распахнул дверцу, рванул ключи.

Опять вспомнились назидательные слова опекуна-дядюшки, его нос картошкой, старомодно заломленная шляпа: запирай машину. КЛЮЧИ ВСЕГДА НОСИ С СОБОЙ. А ТО ПЛОХУЮ УСЛУГУ ОКАЖЕШЬ ХОРОШИМ РЕБЯТАМ.

Подошел к машине сзади, поднял дверцу, положил кирку, совок, фонарь, захлопнул ее. Отойдя метров десять, вновь вспомнил о ключах. На этот раз он оставил их, отпирая заднюю дверцу.

ИДИОТ! ДАЖЕ НА СОБСТВЕННЫХ ОШИБКАХ НЕ УЧИШЬСЯ! И ДУМАТЬ ЗАБУДЬ О СВОЕЙ ЗАТЕЕ!

Вернулся, забрал ключи.

Не успел он донести Гейджа до машины, как где-то залаяла собака. Нет, не просто забрехала, а еще и завыла, порыкивая иногда.

Луис спрятался за деревом, выжидая, прикидывая, что делать дальше. Сейчас во всех окнах непременно зажгутся огни.

Но зажглось только одно окно. В доме, против которого и стоял Луис. Через минуту кто-то хрипло выкрикнул:

— Ну-ка, замолчи, Фред!

Но Фред не унимался.

— Утихомирь его, Сканлон, а то я полицию вызову! — крикнули из дома, подле которого притаился Луис. От неожиданности он так и подпрыгнул. Вот и верь после этого тихим, пустынным улицам. Кругом полным-полно людей, полным-полно любопытных глаз, и тут еще эта собака рушит людской сон — единственного его союзника.

ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ, ФРЕД! ПРОПАДИ ТЫ ПРОПАДОМ!

Но Фред все выл и выл. Когда же перешел ко второй части — порыкиванию, послышался шлепок, а следом — повизгивание.

Хлопнула дверь, и все смолкло. А вскоре хозяин Фреда выключил свет.

Как не хотелось Луису выбираться из спасительной тени. Лучше подождать, пока все успокоится. Но время убегало семимильными шагами.

Со свертком в руках он пересек дорогу, подошел к машине, никого, слава Богу, не повстречав. Да и Фред угомонился. Прижал брезентовый куль одной рукой, другой достал ключи, отпер заднюю дверцу.

Гейдж не помещался сзади!

Луис пытался приладить сверток и так и этак — на задке машины слишком мало места. Конечно, можно бы согнуть брезент пополам — Гейдж бы не возражал! — но у Луиса не хватило духа.

СКОРЕЕ, СКОРЕЕ, СКОРЕЕ! НУЖНО ВЫБИРАТЬСЯ ОТСЮДА, ХВАТИТ КОПАТЬСЯ!

Но он тупо стоял, держа в руках мертвого сына, завернутого в брезент, и никак не мог придумать: что же делать?

Но вот он заслышал встречную машину. И, не раздумывая, открыл боковую дверцу, сунул куль почти стоймя на сиденье рядом с водительским.

Захлопнул дверцу, обежал «хонду», закрыл и заднюю дверь. Машина, которой он так опасался, не повернула на Масонскую, промчалась прямо по шоссе. До Луиса долетел лишь пьяный гогот. Он сел за руль, хотел было включить фары, и вдруг его пронзила страшная мысль: а что если он «усадил» Гейджа задом наперед? Переломав и без того переломанные косточки? И смотрит бедолага-малыш запавшими глазенками не вперед, а назад?

ДА НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО? — разъярился измученный мозг. ВЫБРОСЬ ЭТО ИЗ ГОЛОВЫ! НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО?

НЕТ, НЕ ВСЕ РАВНО! ЭТО ЖЕ ГЕЙДЖ, А НЕ МЕШОК С ТРЯПЬЕМ.

Он повернулся и стал осторожно ощупывать брезент, стараясь угадать очертания тела. Так слепой ощупывает и опознает предмет. Наконец он нащупал маленькую выпуклость — пуговку, не что иное, как Гейджев нос. Все в порядке.

Лишь после этого он завел мотор и отправился в Ладлоу. Ехать туда не долее получаса.

52

В час ночи в пустом доме раскатисто зазвенел телефон, разбудив и напугав Джада. Ему только что снился сон: он снова молод, двадцати трех лет, сидит с друзьями — Джорджем Чейпином и Рене Мишо — за бутылкой виски в станционной подсобке. Виски паршивый, ровно самогон, но за стеной стонет и воет, заглушая все и вся — такой ветрище! И «подвижной состав» станции сейчас недвижим. Вот и сидят рабочие вокруг пузатой печурки, смотрят, как мерцают угли, подергиваются пепельным налетом, а по полу прыгают причудливые тени. Ребята рассказывают всякие истории, припасенные для такого случая, подобно тому, как мальчишки припасают под кроватью всякие «сокровища» с помойки. Истории эти, такие же мрачные, как отгоревший уголь в печурке, таят (опять же таки как и уголья) некую багрово-зловещую сердцевину. Ну а ветер за стеной — чем не аккомпанемент? А Джаду — двадцать три, и Норма жива-живешенька (небось уже легла спать, поняла, что в такую ночь мужа не дождаться). Рене Мишо как раз завел рассказ о еврее-торгаше из Бакспорта, который…

Затрезвонил телефон, и Джад так и подскочил на стуле, поморщился: во сне затекла шея, сразу навалилась какая-то тошнотворная тяжесть, это бремя лет от двадцати трех до восьмидесяти трех. Шестьдесят лет, как шестьдесят тонн. Вдогонку ко сну ему подумалось: ЭХ, ЗАСНУЛ, ПАРЕНЬ! НЕГОЖЕ ТАК НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ ДЕЖУРИТЬ. ТЕМ БОЛЕЕ — СЕГОДНЯ!

Он встал, потянулся (спина тоже затекла), подошел к телефону.

Звонила Рейчел.

— Это вы, Джад? Вернулся Луис?

— Нет. А где вы, Рейчел? Вроде как рядом.

— Рядом, — подтвердила она. А в телефоне гудело и завывало, словно по проводам гулял ветер. Да, ветер сегодня разгулялся. В такую ночь всегда слышатся потусторонние голоса, они то вздыхают, но слов не разобрать — наверное, слишком далеко.

— Я в зоне отдыха в Биддлфорде, на шоссе, что ведет к нам.

— В Биддлфорде?

— Не усидела в Чикаго. Так нехорошо на душе, вот я и… Не знаю, что Элли тревожит, но ее тревоги и мне передались. Да вы сами прекрасно понимаете. Я по голосу слышу.

— Понимаю, чего ж. — Старик выудил из пачки сигарету, зажал в уголке рта. Чиркнул спичкой, пристально посмотрел на огонек в дрожащей руке. До смерти Гейджа руки у него не дрожали. За стеной колобродил колдовской ветер. Налетал на дом, сотрясал.

КРЕПНУТ ТЕМНЫЕ СИЛЫ, ОХ, КРЕПНУТ!

Ужас пронизал старое тело. Кости хрупкие, тонкие, будто из стекла.

— Джад, объясните, пожалуйста, что происходит?

Да, она имеет право знать все — сейчас для нее это жизненно важно. И он расскажет. Мало-помалу выложит правду. Покажет все звенья страшной цепи: сердечный приступ Нормы — смерть кота — вопрос Луиса («А хоронили ли там людей?») — смерть Гейджа — …и одному Богу известно, какое очередное звено кует сейчас Луис. Да, ей нужно все рассказать, но не по телефону.

— Рейчел, а как это вы на шоссе очутились, а не в самолете?

Она рассказала, как опоздала на пересадку в Бостоне.

— Взяла напрокат машину. Вроде и время рассчитала, а вот не укладываюсь. Проплутала, когда из Логана выезжала. Теперь только к утру, наверное, доберусь. Но… Джад… пожалуйста, объясните, в чем дело. Я так боюсь, хотя сама не знаю почему.

— Вот что, Рейчел. Поезжайте-ка до Портленда и отдохните чуток, хорошо? В какой-нибудь гостинице для путешественников.

— Джад, я не могу…

— …и выспитесь хорошенько. Пока здесь все неясно: либо что-то случится, либо — нет. Если случится, то вам и самой не захочется здесь оставаться. А я, пожалуй, все смогу уладить. Должен уладить, потому как все по моей вине. А если ничего не случится, вы тихо-мирно приедете завтра после обеда. Кругом тишь да благодать. Вот уж Луис-то обрадуется.

— Джад, мне сегодня не уснуть…

— Должны уснуть, — задумчиво произнес он, хотя сам думал точно так же. Наверное, и апостол Петр клялся глаз не сомкнуть в ту ночь, когда Иисуса схватили. Заснул на посту. — Должны уснуть, Рейчел. Все лучше, чем за баранкой задремать да в кювет угодить, да разбиться до смерти на этой самой «прокатной» машине. Подумайте, каково тогда Луису будет? А Элли?

— Скажите же, что происходит?! Скажите — может, и последую вашему совету. Но мне нужно знать!

— Приедете в Ладлоу — сразу домой не заезжайте. Сначала ко мне. И я вам все расскажу! А пока сижу, Луиса поджидаю.

— Ну, скажите же!

— Нет, только не по телефону. Нельзя, Рейчел. Отправляйтесь-ка в Портленд, сосните чуток.

Рейчел помолчала, видно, обдумывая положение.

— Хорошо, Джад. Может, вы и правы. Скажите только одно. Это страшно?

— Как бы ни пришлось, справлюсь, — спокойно ответил Джад. — Не так страшен черт, как его малюют.

На дороге мелькнула огоньками машина, ехала она очень медленно. Джад привстал, всматриваясь, но тут же снова сел: у дома Кридов машина набрала скорость и исчезла из вида.

— Ну, что ж, — вздохнула Рейчел. — Я поняла. Видно, камень на сердце у меня так до конца пути и останется.

— Сбросьте его, милая моя. Пожалуйста, сбросьте. Сберегите силы на завтра, не беспокойтесь, все здесь будет в порядке.

— Так вы обещаете мне все рассказать?

— Обещаю. За бутылочкой пива расскажу все-все.

— Тогда до свидания. До скорого.

— Именно: до скорого. До завтра, Рейчел.

Она не успела и слова сказать, как Джад повесил трубку.

Помнится, в домашней аптечке хранились таблетки кофеина. Но найти их Джаду не удалось. С сожалением он убрал пиво в холодильник, заварил крепкий кофе. Вернулся к окну, уселся и снова стал наблюдать за домом Луиса.

Кофе — равно и беседа с Рейчел — не давали ему уснуть еще с час. Потом он опять начал клевать носом.

НА ПОСТУ НЕ СПЯТ, СТАРИНА! РАЗ УЖ ТЫ СЫГРАЛ НА РУКУ НЕЧИСТОЙ СИЛЕ, РАЗ УЖ ЗАВАРИЛ КАШУ, ТЕБЕ ЕЕ И РАСХЛЕБЫВАТЬ. НА ПОСТУ СПАТЬ НЕЛЬЗЯ!

Он закурил очередную сигарету, глубоко затянулся, закашлялся — тяжело, по-стариковски. Положил сигарету в желобок пепельницы, обеими руками потер глаза. По шоссе пронесся тяжелый многотонный грузовик, слепя фарами, разрезая ветреную, насупившуюся ночь.

Он задремал, но тут же вскинулся, похлопал себя по щекам и ладонью и тыльной стороной руки. В ушах зазвенело. В сердце пробудился страх, вором прокравшийся в святилище.

МЕНЯ КЛОНИТ КО СНУ… БУДТО КТО-ТО ГИПНОТИЗИРУЕТ… ИЛИ ЧТО-ТО… ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я СПАЛ. ПОТОМУ ЧТО СКОРО ЛУИС ВЕРНЕТСЯ, НУТРОМ ЧУЮ. А ЭТА СИЛА НЕ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ВМЕШИВАЛСЯ.

— Нет! Ни за что не поддамся! Слышишь! Я покончу со злом. Дело слишком далеко зашло.

Под крышей застонал-завыл ветер, деревья через дорогу замахали ветвями — ни дать ни взять гипнотические пассы. Джаду опять вспомнилась та ветреная ночь шестьдесят лет тому — посиделки вокруг печурки в тесном сарае. Там сейчас огромный мебельный магазин. А в ту ночь друзья проговорили до утра… Нет уже ни Джорджа, ни Рене Мишо. Один он остался. Рене раздавило в лепешку между двух товарных вагонов буйной мартовской ночью в 1939-м. Джордж Чейпин умер от инфаркта в прошлом году. Последний из друзей, тоже дожил до преклонных лет, а в старости все глупеют. Иногда глупость рядится в личину доброты, иногда — гордости, иногда тянет раскрывать прошлые тайны, передавать, так сказать, эстафету, переливать из пустого в порожнее…

ПРИХОДИТ ЕВРЕЙ-ТОРГАШ И ГОВОРИТ: «ТАКИ ЧТО-ТО Я ВАМ ИМЕЮ ПОКАЗАТЬ. ТАКОГО НЕ ВИДЕЛИ. КАРТИНКИ. СМОТРИШЬ: ВРОДЕ, ДЕВУШКИ В КУПАЛЬНИКАХ, ПОТРЕШЬ МОКРОЙ ТРЯПОЧКОЙ, А ОНИ УЖЕ ГОЛЕНЬКИЕ…

Голова у Джада опускалась все ниже… подбородок уже лег на грудь…

…А ВЫСОХНУТ И ЧТО БЫ ВЫ ДУМАЛИ? ОПЯТЬ ОДЕТЫЕ! НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ…»

Рене увлеченно рассказывает, подавшись вперед, улыбаясь друзьям. Джад держит бутылку, ласково обнимает ее… но пальцы хватают воздух.

Сигарета в пепельнице почти догорела, свесив длинный пепельный хоботок. Но вот он свалился вниз, мелькнула и погасла последняя искра, пепел так и остался клубочком — точно свиток с руническими письменами.

Джад крепко спал.

Он не слышал, как минут через сорок к дому напротив подъехала «хонда» Луиса, и хозяин поставил ее в гараж. Джад не шелохнулся, не пробудился… как и апостол Петр, когда римские легионеры пришли взять под стражу бродягу по имени Иисус.

53

Луис нашел новую катушку с пластырем в шкафчике на кухне, отыскал он и веревку — в гараже, рядом с кучей «зимних» покрышек. Пластырем он скрепил кирку и совок воедино, перевязал еще веревкой с петлей на конце и накинул на плечо.

Итак, инструменты на плече, Гейдж на руках.

Открыв дверцу машины, он с трудом вытащил брезентовый куль. Да, Гейдж много тяжелее Чера. Пока его до индейского могильника дотащишь, семь потов сольет. А там ведь еще землю рыть каменистую, неуступчивую.

Ничего, он справится. Непременно.

Луис Крид вышел из гаража, подумав, зажег фонарь, постоял. Вот здесь кончается асфальт, начинается лужайка, а за ней — тропа на Кошачье кладбище. Хотя ночь выдалась темная, Луис отчетливо видел ее, будто фосфором смазана.

Налетел ветер, взъерошил волосы. На мгновение Луиса охватил давний детский страх перед тьмой. Он снова почувствовал себя слабым, маленьким и беззащитным. Неужто и впрямь войдет в этот черный лес с телом сына на руках, и ветер все настойчивее будет гнать его, а тьма будет все сгущаться. Неужто он осмелится пойти в этот раз один?

НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ. ИДИ И ВСЕ.

И Луис пошел.

Через двадцать минут он добрался до Кошачьего кладбища. Руки и ноги дрожали от напряжения. Луис рухнул наземь, спустив тяжелый сверток на колени. Минут двадцать сидел недвижно, отдыхал, иногда задремывая. Но страха больше не чувствовал — его вытеснила усталость.

Наконец снова поднялся на ноги, не особо надеясь одолеть гору валежника. Но нужно попытаться, крутилась неотступная мысль. Ноша, казалось, весила не двадцать килограммов, а все сто.

Странное дело, все, что он испытывал и чувствовал в первый раз, повторилось и сейчас. Нет, не вспомнилось, а именно повторилось. Едва он ступил на нижний поваленный ствол, как его снова охватило безудержное и беспричинное ликование. Усталость не спала, но он ее уже не замечал.

ИДИТЕ ЗА МНОЙ. ИДИТЕ, И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ, ЛУИС. НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ. Я ЗНАЮ ПУТЬ, НО ПРОЙТИ ЕГО НУЖНО БЫСТРО И УВЕРЕННО.

Да, именно, быстро и уверенно, как и вытащить жало из шеи сына.

Я ЗНАЮ ПУТЬ.

Но путь-то один, подумал Луис. Либо откроется, либо — нет. Ведь пытался же он однажды в одиночку одолеть гору валежника, и ничего не вышло. Но сейчас шагал по стволам и сучьям быстро и уверенно, как и в прошлый раз, ведомый Джадом. Он лез выше и выше, не глядя под ноги. Но вот остановился — выше только ветер. Играет его волосами, кружит и виляет как по лабиринту.

Чуть подзадержавшись на вершине, Луис поспешил вниз — точно по лестнице сбежал. По спине хлопали кирка с совком. Через минуту он уже стоял на мягкой пружинистой хвое, устилавшей землю, и страшная громада валежника — позади, выше, чем кладбищенская ограда.

Луис шел по тропе, неся на руках сына и вслушивался в стенания ветра, совсем не страшные сейчас. Что ж, самое трудное позади.

54

Рейчел Крид прочитала на дорожном знаке «Портленд, Уэстбрук — 8-й поворот направо», включила заднюю сигнальную фару, тронула машину, в черном небе мелькнула гостиничная неоновая вывеска. Да, ей удалось отдохнуть, поспать. Сбросить необъяснимое и тягостное, не отпускавшее ни на минуту беспокойство. И хоть ненадолго заполнить скорбную пустоту тоски по ушедшему сыну. Как будто разом удалили все зубы. Сперва онемелое бесчувствие (хотя боль выжидала, затаившись, готовая, как кошка, к внезапному броску). Потом онемелость исчезла и, будьте уверены, боли достало сверх всяких ожиданий.

ОН СКАЗАЛ, ЧТО ПРИШЕЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ… НО САМ ВМЕШАТЬСЯ НЕ СМОЖЕТ. СКАЗАЛ, ЧТО ОН РЯДОМ С ПАПОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТОТ ПРИСУТСТВОВАЛ ПРИ ЕГО ПОСЛЕДНИХ МИНУТАХ, КОГДА ДУША ОТДЕЛЯЛАСЬ ОТ ТЕЛА, вспомнились слова дочери.

ДЖАД ОБО ВСЕМ ЗНАЕТ, НО МОЛЧИТ. ЧТО-ТО НЕЛАДНОЕ ЗАМЫШЛЯЕТСЯ, ВОТ ТОЛЬКО ЧТО? САМОУБИЙСТВО? НЕТ, НА ЛУИСА НЕПОХОЖЕ. НЕ ВЕРЮ. НО ЧТО-ТО ОН НЕ ДОГОВАРИВАЛ, А ТО И ЛГАЛ… ПО ГЛАЗАМ ВИДНО… ДА ПО ВСЕМУ ЛИЦУ, СЛОВНО ОН ХОТЕЛ, ЧТОБ Я ЗАМЕТИЛА ЭТУ ЛОЖЬ И… ПОЛОЖИЛА ЕЙ КОНЕЦ. ПОТОМУ ЧТО ОН БОЯЛСЯ ЧЕГО-ТО… КРЕПКО БОЯЛСЯ…

ЛУИС? БОЯЛСЯ? НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Рейчел вдруг резко вывернула руль влево, маленькая машина, взвизгнув шинами, повиновалась, но слишком резко. Не перевернуться бы, мелькнула мысль. Обошлось. Она снова держала путь на север к шоссе № 8, а позади покойно мигали огоньки гостиницы. Появился новый указатель, зловеще поблескивая отраженным светом, он гласил: ВЫЕЗД НА ШОССЕ 12, КУМБЕРЛЕНД, КУМБЕРЛЕНД-ЦЕНТР, ИЕРУСАЛИМСКАЯ ДЕЛЯНКА, ФАЛМУТ, ФАЛМУТ-БЛИЖНИЙ.

Какое странное название: Иерусалимская делянка, подумалось ей. И не очень-то приятное. Приезжайте на Иерусалимскую делянку. Здесь вас ждет покой.

Но ей-то покоя сегодня ночью не видать. Что бы ни советовал Джад, она поедет домой без остановок. Старик все знает, он обещал положить конец (чему?). Но ему уже восемьдесят с гаком, да и жену три месяца как схоронил. Не очень-то верит она в его силы. И зачем только поддалась на уговоры Луиса и уехала! Конечно, противостоять его напору не было сил после смерти Гейджа. Да и на Элли больно смотреть: не расстается с фотографией брата, а лицо все напряглось, скукожилось — бедняжке легче смерч пережить или бомбы с ясного неба. Временами — особенно в бессонные ночи — Рейчел старалась вызвать ненависть к Луису за то, что он оставил ее наедине с горем, даже потакает ее срывам, вместо того чтобы утешить (или хотя бы принять утешение от нее, что не менее важно). Но потуги ее были напрасны. Она очень любила мужа. Он стал так бледен… так насторожен…

Стрелка спидометра застыла у отметки шестьдесят миль. Миля в минуту. До Ладлоу два часа с четвертью. Может, ей удастся обогнать восход.

Она включила радио, нашла местную станцию, без перерыва дававшую рок-н-ролл, прибавила громкость и принялась подпевать. Лишь бы не уснуть за рулем. Но через полчаса станция ушла с диапазона, и пришлось переключаться на более крупную. Рейчел опустила боковое стекло, сразу дохнуло ночной прохладой.

Хоть бы поскорее утро, взмолилась Рейчел.

55

Словно прежний сон цепкой хваткой держал Луиса: он то и дело глядел на сверток, чтобы удостовериться, а не зеленый ли это пластиковый пакет. Ему вспомнилось, как наутро после ночного похода с Джадом он не мог толком восстановить в памяти, что и как они делали. Теперь же все тогдашние чувства ожили, каждым своим нервом он ощущал то же, что и в прошлый раз. Та же тяга приникнуть всей душой к лесу, несомненно, живому, всмотреться: ведь лес что-то говорит ему.

Да, тропа хорошо знакома. Местами она широка, как шоссе, местами — так узка, что приходилось пробираться боком дабы кусты не зацепили его поклажи. Тропа виляла среди величественных, как готические башни, деревьев. Он вдыхал запах смолистой хвои, она похрустывала и под ногами, он не столько слышал, сколько чувствовал это.

Но вот тропа взяла круто вниз, вскорости он угодил ногой в лужу — начинались топкие заросли тростника и еще каких-то безобразных растений с листьями, похожими на лопухи. Как и в прошлый раз, на тропе было светлее, чем вокруг. И воздух словно напоен электричеством.

ДАЛЬШЕ ИДИТЕ, КАК И ПО ВАЛЕЖНИКУ: БЫСТРО И УВЕРЕННО. ДЕРЖИТЕСЬ МЕНЯ И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ.

ДА, РАЗУМЕЕТСЯ… КСТАТИ, А ГДЕ-НИБУДЬ ЕЩЕ В НАШИХ КРАЯХ ТАКИЕ КУСТЫ РАСТУТ? КАК ХОТЬ ОНИ НАЗЫВАЮТСЯ?

НЕВАЖНО, ЛУИС… ДАВАЙТЕ-КА ЛУЧШЕ ПРИБАВИМ ШАГУ.

И Луис пошел дальше, изредка и скоро, поглядывая под ноги, выбирая сухие кочки, взгляд его был устремлен вперед, а ноги почти сами собой выбирали нужный бугорок. ВЕРА ПРИНИМАЕТ СИЛУ ЗЕМНОГО ПРИТЯЖЕНИЯ КАК ДАННОСТЬ, вспомнилось ему, нет, не из курса теологии или философии. Фразу эту обронил как-то в конце урока его школьный преподаватель физкультуры, и Луис ее не забыл.

Так и он сам: принимает как данность чудодейственную силу индейского могильника воскрешать из мертвых и без оглядки спешит по Божкиной топи. Теперь окрест все заметно оживилось. В камышах резко и сердито перекликались птицы. Да уж, гостеприимства ждать не приходится. Изредка подавала голос лягушка — точно давилась нескончаемой резинкой. Не пройдя и двадцати шагов, Луис вдруг подвергся атаке: что-то темное налетело… может, летучая мышь?

Снова белесый туман пополз по земле, укутал ступни, колени, точно саваном накрыл все тело. Да, здесь определенно светлее, и чувствуется какая-то пульсация — точно бьется огромное сердце. Никогда еще не ощущал Луис природу, как живую, могучую силу… как неделимую сущность. Да, топь жила своей жизнью, но отнюдь не музыка наполняла ее. Луис не смог бы объяснить суть и первопричину этой жизни. Он чувствовал лишь, что всякого можно ждать от этого заряженного силой места, где он, человек, ощущал свою ничтожность и смертность.

А вот и тот же звук, что поразил Луиса еще тогда, осенью: высокий, истерический хохот, переходящий в плач. Смолк. Снова разорвал тишину истошным воплем, от чего у Луиса кровь застыла в жилах. Белесый туман все наползал и наползал. Жуткий хохот стих, растворился в стенаниях ветра, хотя порывов Луис не ощущал. Если бы ветер пробрался в лес, он разорвал бы туман в клочья и, как знать, какая бы картина открылась Луису, может, самая непривлекательная.

ВЫ УСЛЫШИТЕ КРИКИ, СТОНЫ, НО ЭТО ЛИШЬ ГАГАРЫ.

— Гагары! — произнес вслух Луис, не узнав собственного голоса, глухого и нетвердого. Но — насмешливого. Слава Богу, чувство юмора не изменило ему.

Немного постояв, он двинулся дальше. Словно в наказание за краткий отдых он тут же оступился, нога провалилась, и он едва не оставил ботинок в цепкой грязи под слоем воды.

Снова раздался неистовый стон — на этот раз слева. И почти сразу — за спиной, за самой спиной. Обернись Луис, и кажется, увидит мертвенно-бледный лик, вурдалачий оскал, огненный взгляд… Но Луис не оглядывался, не замедлял шаг, смотрел только вперед.

Вдруг белесый туман потемнел, и Луис увидел прямо перед собой возникшую из ниоткуда страшную, ухмыляющуюся злорадную морду. Узкие щелочки глаз (совсем как на классических китайских рисунках) изливали желто-грязный огонь. Нижняя губа отторбучена, видны бурые пеньки зубов. Но поразительнее всего уши… впрочем, это вовсе и не уши, а извитые рога. Совсем не такие, как рисуют у дьявола, скорее они напоминают бараньи.

Страшная, маячившая перед самым Луисовым носом голова, казалось, говорила… или просто ухмылялась? Двигались губы, но нижняя так и не возвращалась в обычное положение. Вены на лбу набухли и почернели. Ноздри раздувались, голова дышала, жила, исторгая белый пар.

Когда голова оказалась перед самым лицом Луиса, изо рта у нее вывалился длинный и острый, табачного цвета язык, весь в подвижных чешуйках, вот одна приподнялась словно дверца люка, выпустив осклизлого белого червяка. Конец языка приходился вровень с кадыком, будь у головы шея. Страшная морда осклабилась. Она смеялась!

Прижав к груди Гейджа, будто пытаясь защитить, Луис хотел было прибавить шаг, но ноги не слушались, скользили по мокрым кочкам.

ВЫ МОЖЕТЕ УВИДЕТЬ БЛУЖДАЮЩИЕ ОГОНЬКИ, ТЕ, ЧТО МЕРЕЩАТСЯ МОРЯКАМ. ОНИ МОГУТ ПРИНИМАТЬ РАЗНЫЕ ОЧЕРТАНИЯ, НО НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ. ЕСЛИ УЖ СТАНУТ ДОКУЧАТЬ, ОТВЕРНИТЕСЬ.

Спокойный голос Джада и сейчас придал Луису уверенности. И он опять зашагал вперед, спотыкаясь поначалу, но потом все тверже и тверже. Отворачиваться от мерзкого видения он и не думал. Похоже, страшная морда (или только игра воображения и мглистого тумана?) все время держалась на одном и том же расстоянии от Луиса. А через несколько секунд или минут и вовсе растаяла в белой пелене.

ЭТО УЖ СОВСЕМ НЕ БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК!

Это нечто совсем-совсем другое. Видно, место здешнее кишмя кишит злыми духами. Куда ни посмотри, непременно увидишь нечто, от чего волосы дыбом. Нет, лучше о таком не думать. Нельзя думать, нельзя…

Что-то огромное двигалось по лесу.

Луис застыл на месте, прислушался. Не спрятаться, не убежать. Рот у Луиса раззявился, словно враз отказали челюстные мышцы.

Такого звука — всепоглощающего, ЖИВОГО — он в жизни не слыхивал. Все ближе и ближе трещат сучья под исполинскими ногами, сотрясается зыбкая земля. Луис завыл, охваченный неизъяснимым ужасом.

ГОСПОДИ, БОЖЕ МОЙ, ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ? ЧТО ТАМ ГРЯДЕТ В ТУМАНЕ?

Он еще сильнее прижал Гейджа к груди. А ведь вся живность окрест вдруг примолкла, невольно отметил Луис. А влажный, тяжелый воздух вдруг напитался тошнотворным зловонием, словно гниет, разлагается в тепле огромный окорок.

Огромный. Кто же это такой шагает по лесу?

Луис поднял искаженное страхом лицо, повел взглядом по небу, точно следя за летящей ракетой. Огромные, тяжелые шаги уже совсем рядом, вот заскрипело-затрещало и свалилось дерево — не отдельный сук а целое дерево! — поблизости.

И тут Луис увидел: белый туман, казалось, сгустился, сделался цвета сланца. И сгусток этот, метров двадцать в высоту, двигался на Луиса. Нет, не призрак, не бесплотная тень. Луис чувствовал взвихрения воздуха от быстрого исполинского шага, слышал тяжелую поступь и чавканье грязи. На мгновение ему даже почудились в вышине две огненные точки, два горящих глаза.

Исполин прошагал мимо. Вот нерешительно подала голос птичка в кустах, ответила другая, в их беседу тут же встряла третья, четвертая подхватила разговор, пятая, шестая… и вот уже гомонит весь лес. А шаги исполина все дальше, все тише. Он уходит на север, медленно, но твердо шагая (от этой твердости и неотвратимости и зашлось сердце у Луиса). Все дальше… все тише… Вот шаги стихли совсем.

Луис наконец двинулся дальше. Плечи и спину сковала усталость. С головы до пят он был в поту, точно в исподнем. Юные комары — предвестники лета — облепили его и принялись за поздний ужин.

ТАК ЭТО Ж ВЕНДИГО! ГОСПОДИ! Я ПОВСТРЕЧАЛСЯ С ВЕНДИГО, ЗЛЫМ ДУХОМ СЕВЕРА. К КОМУ ПРИКОСНЕТСЯ ОН, ТОТ СТАНОВИТСЯ ЛЮДОЕДОМ. И ВОТ Я ЧУТЬ ЛИ НЕ НОС К НОСУ СТОЛКНУЛСЯ С НИМ.

Он пытался урезонить себя, как и Джад, твердил, что все виденное и слышанное за Кошачьим кладбищем — всего лишь гагары, всего лишь блуждающие огни, всего лишь страхи, порождающие истории одна мрачнее другой. Пусть. Все что угодно, любая живая, прыгающая или ползающая тварь. Пусть будет Господь Бог, воскресное утро, улыбчивый священник в ослепительно белом стихаре… Пусть только никогда не являются Луису все ужасы и кошмары — обитатели обратной, темной стороны мироздания.

Топи кончились. Путь преградило поваленное дерево, зеленая крона казалась в редеющем тумане щеткой из перьев, оброненной домоуправительницей великана.

Дерево было переломлено, расщеплено у основания совсем недавно, на изломе еще сочился сок, теплый, живой. На ощупь перебравшись через него, Луис увидел огромную вмятину — на деле, яму, из которой не сразу и выберешься — кусты безжалостно втоптаны в землю. Неужели это след одной только ноги?! Нет, не верю, не может быть! Луис даже не осмелился обернуться, может, приметил бы и другие следы. Он упрямо шел и шел, обливаясь холодным потом. Во рту пересохло, сердце отчаянно колотилось.

Под ногами перестала хлюпать грязь. Вскорости зашуршала хвоя. Потом он почувствовал твердую, каменистую почву. Значит, путь его близится к концу.

Тропа пошла в гору. Луис пребольно оцарапал ногу о какой-то выступ. Нет, это не просто камень. Он неловко выпростал руку, затекшую от тяжелой ноши, пощупал.

ЗДЕСЬ СТУПЕНЬКИ. ВЫБИТЫЕ В СКАЛЕ, СТУПАЙТЕ ЗА МНОЙ. ДОБЕРЕМСЯ ДО ВЕРШИНЫ, И МЫ НА МЕСТЕ.

Луис стал карабкаться вверх, снова его охватила беспричинная легкая радость. Механически отсчитывая ступеньки, он поднимался все выше, к стихии колючего, холодного ветра. Казалось, ветер разъярился пуще прежнего: он рвал одежду, оглушительно хлопал свободным краем брезента — точно бил в парус.

Луис задрал голову и увидел безумно-бесконечную россыпь звезд. Отдельных созвездий не приметить, и он опустил взгляд. Опять в душу вползла тревога. Перед ним — скала, неровная, где выщербленная, где уступчатая, и воображение дорисовало силуэты и барельефы: вон вроде корабль, а вон — барсучья морда, неподалеку — будто суровое лицо под капюшоном. А ступени зато ровнехоньки.

Луис взобрался на вершину, остановился, свесив голову на грудь, чтобы быстрее отдышаться. Легкие — как в тисках, а в боку что-то колет огромной занозой.

В стремительном, порывистом танце ветер закружил, закрутил его волосы, рыкнул страшным драконом в ухо.

Ночь выдалась светлее, чем в прошлый раз. То ли туч тогда нагнало, то ли он не смотрел по сторонам. Не все ли равно?

Но сейчас светло, и ему видно. Видно то, от чего побежали мурашки по спине.

Как все похоже на Кошачье кладбище и на гору валежника!

НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ. ТЫ ВСЕ ПРЕКРАСНО ЗНАЛ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ДОГАДЫВАЛСЯ ИЛИ МОГ ПРЕДВИДЕТЬ: НЕСПРОСТА МОГИЛКИ РАСПОЛОЖЕНЫ ПО КРУГУ, ВЕДЬ ОНИ ПОВТОРЯЮТ СИМВОЛ, СПИРАЛЬ…

Он стоял на вершине могильника, подставив лицо свету звезд и мраку ночи. Ведь здесь тоже можно угадать огромную спираль, словно пунктиром намеченную сложенными из камней пирамидками. Только собственно пирамидок уже нет. Каждая разверста и из-под нее тщится выбраться на волю некогда похороненная тварь. Пирамидки развалились, но очертания спирали проступили отчетливее.

ВИДЕЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЭТО С ВЫСОТЫ? Луису вспомнились огромные наскальные рисунки какого-то индейского племени в Андах. ВИДЕЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЭТО С ВЫСОТЫ? И ЕСЛИ ВИДЕЛ, ЧТО ЕМУ ПОДУМАЛОСЬ?

Он опустился на колени, положил тело сына и облегченно вздохнул, скорее даже простонал.

Мысль вновь обретала четкость и ясность. Перочинным ножом взрезал пластырь, скреплявший кирку и совок, лязгнув, они упали наземь. Луис рухнул следом, раскинув руки и ноги, бездумно уставился на звезды.

ЧТО ЖЕ ПОВСТРЕЧАЛОСЬ МНЕ В ЛЕСУ? АХ, ЛУИС, ЛУИС, НЕУЖТО ТЫ И ВПРЯМЬ ВЕРИШЬ, БУДТО ЧТО-ТО ВЫЙДЕТ ИЗ ЭТОЙ ДРАМЫ, КОТОРУЮ ТЫ РАЗЫГРЫВАЕШЬ? С ТАКИМИ-ТО ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ?

Но отступать поздно, и Луис это понимал. Он все еще пытался разубедить себя: А ВДРУГ ВСЕ ОБРАЗУЕТСЯ? РИСК — ДЕЛО БЛАГОРОДНОЕ, А ЗДЕСЬ РИСК ПРОДИКТОВАН ЛЮБОВЬЮ. ДА И СЛУЧИСЬ ЧТО… ПЛОХОЕ… НИКТО, КРОМЕ МЕНЯ, НЕ УЗНАЕТ. Я СО ВСЕМ И ПОКОНЧУ. ВЕДЬ У МЕНЯ В ЧЕМОДАНЧИКЕ (НЕ В ТОМ, ЧТО НА КУХНЕ, А В ТОМ, ЧТО В ВАННОЙ КОМНАТЕ, Я ЕГО ЕЩЕ ПРОСИЛ ПРИНЕСТИ, КОГДА У НОРМЫ СЕРДЦЕ СДАЛО) ЕСТЬ ВСЕ НЕОБХОДИМОЕ… ШПРИЦЫ…

Мысли его затмились бессловесной, но истовой молитвой. Приподнявшись, но не вставая с колен, Луис взялся за кирку и начал ковырять землю. Всякий раз, ударяя по твердому грунту, он подавался вперед, едва не падая, как древний римлянин на собственный меч. Мало-помалу ямка росла и вглубь и вширь. Он руками выбирал камни и отбрасывал в сторону, не очищая от налипшей земли. Но кое-какие складывал рядом — для пирамидки.

56

Рейчел хлопала себя по щекам, пока они не начали гореть. И все равно ее клонило ко сну. Вскинувшись в очередной раз, она убедилась, что едет в районе Питсфилда — одна-одинешенька на шоссе. Ей померещилось, будто десятки блестящих, безжалостных глаз вперились в нее, мигая холодными искорками, грозя пожрать.

Нет, это всего лишь огоньки рефлекторов на разделительной полосе, куда спросонья Рейчел завела машину. Пришлось выруливать влево. Взвизгнули шины, что-то скрежетнуло — наверное, машина зацепила один из рефлекторов. Сердце запрыгало в груди, вырываясь из теснины ребер, перед глазами замелькали серебряные мушки. Они то увеличивались, то уменьшались — в такт пульсу. Однако несмотря на страх (ведь она чуть не выехала на встречную полосу!), на громкоголосую песню по радио, она снова окуналась в дремоту.

Странные мысли лезли в голову. «Наверное, ум за разум зашел», — пробормотала Рейчел под аккомпанемент рок-н-ролла. Она хотела было рассмеяться, но не получилось. Потому что пришедшая в голову мысль сейчас, в разгар ночи, вдруг обрела жутковатую достоверность. Рейчел казалось, что она — Дюймовочка, попавшая в середину рогатки там, где резинка. Резинка натягивается, не пускает дальше, гасит усилия слабой девочки… и кто же победит… какая сила возобладает… чему равно противодействие… надо вспомнить физику… НЕ ЛЕЗЬ… тело в состоянии покоя… ПОКОЙНОЕ ТЕЛО, НАПРИМЕР, ЕЕ СЫНА… а если дать ему импульс…

На этот раз шины отчаянно мяукнули, машину потащило на обочину, ударило о заградительные столбики. Руль вдруг перестал слушаться. Рейчел изо всех сил затормозила и расплакалась. Ведь она заснула! Не просто забылась на мгновение, а заснула, ей даже снился сон… а машина мчалась со скоростью девяносто километров в час. Не будь ограждения… или случись ей въехать в большой столб…

Она поставила машину в стороне, закрыла лицо руками и заплакала еще горше. Ее снедали страх и недоумение.

ЧТО, ЧТО МЕШАЕТ МНЕ, НЕ ПУСКАЕТ К МУЖУ?

Собравшись с силами, поехала дальше. Вроде с рулем все в порядке, хотя завтра, когда будет сдавать машину прокатной фирме, неприятного разговора не избежать.

Ничего, НЕ БЕДА. СЕЙЧАС ГЛАВНОЕ — НЕ СПЕШИТЬ. ПЕРВЫМ ДЕЛОМ ВЫПЬЮ КОФЕ.

Увидев поворот на Питсфилд, Рейчел свернула и уже километра через два увидела яркие огни заправочной станции, услышала порыкивание моторов. Пополнила бак с горючим («ЭХ, КТО-ТО крепко к вам приложился!» — чуть ли не с восхищением заметил служащий), зашла в кафе, где пахло растопленным салом и… благословенным, крепким кофе.

Рейчел выпила три чашки подряд, как лекарство. В крепкий черный кофе она добавила очень много сахара. У стойки бара и за отгороженными столиками сидели шоферюги, они напропалую заигрывали с официантками, а те лишь устало посматривали на них — так смотрят сестры-сиделки на тяжелобольных, и на лицах у них играли мертвенные блики неоновых огней.

Рейчел расплатилась, вернулась к машине. Она не заводилась. За поворотом ключа зажигания следовал лишь щелчок.

Рейчел в бессильной ярости принялась молотить кулаками по рулю. Несомненно, какая-то сила хочет задержать ее. С чего бы это не завестись почти новой машине, не проехавшей и пяти тысяч миль. Но она не заводилась, и все тут. И, видно, сидеть Рейчел в этом Питсфилде, хотя до дома рукой подать.

Она прислушалась к отъезжавшим грузовикам. И вдруг безжалостная мысль ударила молнией: а ведь среди них был и грузовик, лишивший жизни ее сына. Только заправившись, наверное, не покряхтывал, а довольно похрюкивал. Рейчел уронила голову и заплакала.

57

Луис запнулся обо что-то и растянулся на земле. Ему вдруг почудилось, что он не сможет подняться — не хватит сил — так и будет лежать, слушая разноголосицу квакшей на Божкиной топи далеко позади и не более стройный хор стонущих, натруженных мышц в собственном теле. Будет лежать, пока не уснет. Или умрет. Последнее более вероятно.

Как в полусне помнил он, что сунул брезентовый сверток в вырытую яму, закидал землей — прямо голыми руками. Кажется, даже пирамидку выстроил, все честь по чести…

А что было дальше, он почти не помнил. Наверное, спустился по ступеням на землю, иначе как бы он здесь оказался? А, собственно, где это — здесь? Он огляделся: вокруг старые сосны, значит, недалеко и гора валежника. Выходит, он прошагал всю Божкину топь и не заметил? Все может быть.

ХВАТИТ. ДАЛЬШЕ НЕ ПОЙДУ. УСНУ ЗДЕСЬ.

Но тотчас же поднялся — его подгоняла малоутешительная мысль. Останься он здесь, и лесное исполинское чудище непременно найдет его, как знать, вдруг оно сейчас ищет-рыщет по лесу?

Он провел рукой по лицу и с оторопелым удивлением увидел на ладони кровь. И когда это нос начал кровоточить?

— Да плевать мне сто раз! — пробормотал он и принялся без особого рвения нашаривать кирку с совком.

Минут через десять ходьбы показалась гора валежника. Кое-как, спотыкаясь, он одолел ее и был уже почти на земле, как вдруг, не удержавшись, взглянул вниз. Сразу же под ногой хрустнула ветка (предупреждал ведь Джад: «Под ноги не смотрите»), качнулась другая, и Луис ногами вперед полетел наземь. Упал он тяжело, сбив дыхание.

ЧЕРТ ПОДЕРИ! НА ВТОРОМ КЛАДБИЩЕ ОКАЗЫВАЮСЬ. НЕ МНОГОВАТО ЛИ ЗА ОДНУ НОЧЬ?

Он снова принялся шарить в поисках своих орудий. Ага, вот они. Осмотрелся, благо светила луна. Рядом покоится ДЫМОК, тот КОТОРЫЙ БЫЛ ПАСЛУШНЫЙ, устало вспомнил Луис. И ЕЩЕ ТРИКСИ. Ее задавило на шоссе. Ветер не унимался, неподалеку лязгала жестянка о жестянку. Наверное, память об умершем любимце увековечена на бывшей консервной банке, разрезанной и выпрямленной в длинную полосу — нелегко пришлось отцу какого-нибудь безутешного малыша — и прибитую к колышку. И к Луису вдруг вернулись былые страхи. Но он слишком устал, и ни былой дурноты, ни бешеного сердца не почувствовал. Все: дело сделано. А равномерное лязганье во тьме словно оповестило об этом. Он миновал могилу МАРТЫ, НАШЕЙ ЛЮБИМОЙ КРОЛЬЧИХИ, умерла 1 марта 1965-го, следом за ней — холмик, под которым покоился ГЕН. ПАТТОН, перешагнул корявую доску, указующую последнее пристанище ПОЛИНЕЗИИ. Лязганье, похоже, сделалось громче. Луис остановился, пригляделся. В землю воткнут жестяной прямоугольник, на котором при свете луны Луис разобрал: РИНГО, НАШ ХОМЯЧОК. 1964-1965. Полоска жести на углу держалась, что называется, на честном слове и при каждом порыве ветра билась об арку «ворот». Луис нагнулся, чтобы поправить жестянку и застыл… волосы зашевелились на темени.

Что-то или кто-то возился по ту сторону завала.

Звуки были тихие: шорох хвои, скрип ветки, шелест кустов.

— Гейдж, это ты? — хрипло позвал Луис.

От одного вопроса волосам впору встать дыбом: ночью взрослый мужчина кличет своего мертвого сына. Луиса забила крупная дрожь — не унять. Словно предсмертные конвульсии.

— Гейдж, это ты?

Звук его голоса растворился во тьме.

НЕТ, ЕЩЕ РАНО. НЕ СПРАШИВАЙ, ОТКУДА Я ЗНАЮ. ЗНАЮ — И ВСЕ ТУТ. ЭТО НЕ ГЕЙДЖ. ЭТО… ЧТО-ТО ИНОЕ.

Ему вспомнились слова Элли: ОН СКАЗАЛ: «ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН!» ЕСЛИ Б ОН ИМЯ НЕ НАЗВАЛ, МОЖЕТ, ВСЕ КЛАДБИЩЕ БЫ ОЖИЛО.

Снова раздался шорох по ту сторону завала. По ту сторону барьера. Слышно даже за порывами ветра. Будто подкрадывается что-то страшное, щекочет первородные чувства. Перед глазами рисовалась ужасная и отвратительная картина: вот-вот выползет какой-нибудь огромный крот или шлепнется наземь гигантская летучая мышь.

Луис попятился — прочь, прочь с Кошачьего кладбища, — боясь даже повернуться спиной к выбеленной луной куче валежника. И лишь отойдя достаточно далеко, пустился бегом по тропе. С полкилометра она виляла по лесу, затем вывела на поле, за которым — дом. И откуда только взялись силы?!

Бросив свое снаряжение в гараж, он постоял у дома, глядя на тропу, потом перевел взгляд на небо. Четверть пятого, скоро начнет светать. Утро надвигалось с Атлантики, но здесь, в Ладлоу, пока царствовала ночь. И не сдавался ветер.

На ощупь вдоль гаражной стены, он добрался до черного хода, отпер дверь. Миновав кухню, не зажигая света, зашел в ванную — смежную с гостиной. И лишь там включил лампу. И первым делом увидел Чера: тот сидел на сливном бачке за унитазом и смотрел на хозяина мутно-желтыми глазами.

— Ты дома, Чер? — удивился Луис. — Мне казалось, тебя выпустили погулять.

Чер лишь зыркнул на него: что, забыл, что ли? Сам же меня пинком во двор выгнал.

Верно, вспомнил Луис. И окно в кладовке потом закрыл, чтоб коту домой не попасть. Впрочем, хватит себя обманывать. Чер всякий раз, когда хотел, попадал домой. И в этом одна из перемен.

Да не все ли равно? Особенно сейчас, после всего содеянного. Когда от усталости он готов на четвереньках ползти. Хуже того: он чувствовал себя скорее как оживший труп-зомби из приключенческого романа или персонаж из стихов Томаса Стирнса Эллиота «Пустые люди».

МНЕ Б ПАРУ КЛЕШНЕЙ, ТОГДА В ДВА СЧЕТА ОДОЛЕЛ И БОЖКИНУ ТОПЬ И ВЕСЬ ПУТЬ К ИНДЕЙСКОМУ МОГИЛЬНИКУ.

— У меня, Чер, голова соломой набита, — хрипло пробормотал он, расстегивая рубашку. — Ей-богу. Поверь, брат.

Он крепко ссадил и ушиб левый бок. А, закатав штанину, увидел, что бережно забинтованное разбитое колено распухло, вздулось этаким воздушным шариком, почернело. Перестань он сейчас двигать ногой, колено потом не разогнешь, и боль будет адская. Похоже, колено будет ему теперь напоминать о себе всю жизнь, во всякий ненастный день.

Луис протянул руку — хотел погладить кота и немного успокоиться, но Чер спрыгнул с бачка и, пошатываясь, словно пьяный, отошел, удостоив Луиса лишь взглядом.

В аптечке нашлась мазь, Луис присел прямо на унитаз, намазал больное колено и поясницу, что сделать оказалось весьма затруднительно.

Войдя в гостиную, включил свет, постоял у лестницы на второй этаж, бестолково озираясь. Вроде все знакомо, и все какое-то другое. Вот здесь он стоял в рождественскую ночь, протягивая жене подарок — сапфировое колье. Да, коробочку он заранее положил в карман халата. Вот стул, сидя на котором он толковал дочери о смерти после сердечного приступа Нормы Крандал. Верит ли теперь он собственному объяснению? Вон в том углу стояло рождественское дерево, а на том окне красовалась изготовленная Элли из бумаги индейка, больше похожая на корову какого-нибудь художника-футуриста. А задолго до Рождества в гостиной было пусто — лишь громоздились ящики и коробки с пожитками новоселов, приехавших из другого уголка страны. Как мало они нажили вместе, думалось тогда Луису; капля в холодном и чужом мире, где знать не знают его семьи и даже имени.

Какое-то все другое сейчас… Сколько б отдал, чтобы никогда и не слыхивать об этих краях, об университете, о Ладлоу, о Джаде и Норме Крандал! Чтоб повернуть время вспять.

Он поднялся наверх, заглянул во вторую ванную, приставив табуретку, достал из аптечки наверху маленький черный чемоданчик. Отнес в спальню, открыл, порылся. Да, шприцы на месте, если понадобятся. Среди бинтов, хирургических ножниц и кетгута он нашел несколько смертоносных ампул.

Они тоже могут пригодиться.

Закрыл чемоданчик, поставил подле кровати. Выключил свет, растянулся на постели, закинув руки за голову. Какое блаженство — лежать вот так, на спине, в собственной постели. Мыслями он снова перенесся в диснеевскую Страну Чудес. Вот он в белом костюме за рулем белого фургончика, снаружи на нем нарисованы уши Микки-Мауса. Нельзя же, чтоб почтеннейшая публика догадалась об истинном назначении фургончика. И испугалась.

Рядом с ним в фургончике — Гейдж, загорелый, здоровый, голубовато поблескивают белки глаз. Вот слева любимец мальчишек и девчонок Балбес пожимает руку малышу, а тот прямо замер от восторга. А вон Винни Пух позирует с двумя смеющимися бабусями в брючных костюмах. А третья бабуся щелкает фотоаппаратом. Вон малышка в нарядном платьице кричит: «Тигра, милая! Любименькая Тигра!»

Он с сынишкой на дежурстве, объезжают парк, зорко глядя по сторонам. Мигалка «Скорой помощи» на крыше тщательно замаскирована. Случись с кем беда — они тут как тут, но людям глаза не мозолят. А беда может притаиться даже в этом сказочном уголке невинных забав, всякое бывает. Вон на главной аллее мужчина покупает фотопленку, улыбается, а не дай Бог вдруг откажет сердце. Или почует беременная, что вот-вот схватки начнутся, прямо на подходе к «Небесной колеснице». Девочка-подросток, красавица, прямо с журнальной обложки вдруг забьется в припадке эпилепсии, засучит ногами. Может и солнечный или тепловой удар хватить, а то и удар апоплексический. А под конец знойного лета, когда нередки грозы, и от молнии недолго пострадать.

А еще в том парке видел Луис Волшебника Страны Оз, Веуикого и Ужасного. То около туннеля железной дороги в Волшебное Королевство, то его плоская и глупая рожица взирает с воздушного шара в небе. Ведь здесь Веуикий и Ужасный, как догадались Гейдж с Луисом — лишь очередной сказочный герой, как и Балбес и Микки-Маус, и Тигра, и достопочтенный утенок Дональд, правда, с ним никто не спешил фотографироваться, или даже здороваться. Луис с Гейджем его очень хорошо знали. Ведь несколько времени назад, еще в Ладлоу, столкнулись они с Веуиким и Ужасным. Он норовил подсунуть то стеклянный шарик — чтоб Гейдж насмерть подавился, то мешок от пылесоса — чтобы насмерть задохнулся, то электрические розетки — раз-два, малыш, и ты уже в Вечности, всегда к твоим услугам. Веуикий и Ужасный был повсюду и всегда. Он нес смерть и в пачке сигарет, и в пакетике орехов, и в кусочке мяса. Как стрелочник, он следил за всеми путями в Небытие и Вечность. Грязные иглы шприцев, ядовитые насекомые, голые электрические провода, лесные пожары. Коварные роликовые доски ускользали из-под ног ребятишек, сбрасывая наездников прямо под колеса машин. Случись тому залезть в ванну или под душ, Веуикий и Ужасный тут как тут! Он рядом с вами и в аэропорту, в стакане воды, в куске хлеба. КТО ТАМ? — испуганно кричите вы в темноте, и он отвечает: «Это я, не волнуйся! Ну, как делишки? Говоришь, рак желудка? Бедняжка! Заражение крови? Ай-ай-ай! Белокровие? Атеросклероз? Тромбоз? Энцефалит? Остеомиелит? Ну, ничего! Раз-два, горе — не беда!

Бандит с ножом на пороге дома. Тревожный телефонный звонок среди ночи. В Северной Каролине в одном укромном уголке в кофеварке варили кровь… Вот таблетки, что если съесть пригоршню? Когда человек задыхается, у него синеют ногти, в последней отчаянной схватке за жизнь мозг поглощает весь кислород, изымая его даже из клеток под ногтями. Привет ребята, меня зовут Веуикий и Ужасный, можно просто — Оз. Да, мы с вами и так уже старые друзья. Я на минутку заглянул: дай, думаю, инфарктик маленький состряпаю или тромбиком около сердца пошурую. Пока. Мне пора к одной дамочке, она рожать вроде собралась, так я ей пузо-то покорежу. А там бегом-бегом дальше: в Омахе на пожаре дымком надо кое-кого придушить.

А ГДЕ-ТО КРИЧИТ СЛАБЫЙ ГОЛОСОК: «ТИГРА, МИЛЕНЬКАЯ! ТИГРА, ЛЮБИМЕНЬКАЯ! Я ТЕБЯ ВСЕГДА БУДУ ЛЮБИТЬ. Я НИКОГДА НЕ СОСТАРЮСЬ, НЕ ПОДПУЩУ ВЕУИКОГО И УЖАСНОГО. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…»

МЫ С СЫНОМ ВСЕ ВРЕМЯ НАЧЕКУ, СМОТРИМ В ОБА. ВЕДЬ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ — НЕ ВОЙНА, НЕ ЛЮБОВЬ, А ИЗНУРИТЕЛЬНАЯ, НО БЛАГОРОДНАЯ БОРЬБА С ВЕУИКИМ И УЖАСНЫМ. ПОТОМУ-ТО МЫ С СЫНОМ И КРУЖИМ В ЭТОМ ФУРГОНЧИКЕ ПО АЛЛЕЯМ ПАРКА ВО ФЛОРИДЕ. «МИГАЛКА» СПРЯТАНА ДО ПОРЫ… НИКТО И НЕ ДОЛЖЕН О НЕЙ ЗНАТЬ. ВЕДЬ СЕРДЦЕ ТВЕРЖЕ КАМНЯ, И КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В НЕМ, ЧТО МОЖЕТ… И ВОЗДЕЛЫВАЕТ.

Мысли и видения эти убаюкали Луиса Крида, мало-помалу отключили его разум… следом исчезли и сами мысли. Луис проваливался в глубокий, беспросветный сон.

Не успело порозоветь небо на востоке, как на лестнице в доме Кридов послышались шаги. Медленные и нетвердые, но решительные. В сером полумраке коридора появилась тень. А с ней — нестерпимый запах, вонь. Даже в глубоком забытьи Луис почуял эту вонь, что-то пробормотал и отвернулся к стене. Дышал он глубоко и ровно.

Тень замерла у двери в спальню. Потом шагнула в комнату. Луис лежал, зарывшись лицом в подушку. Белые, без кровинки руки потянулись к докторскому чемоданчику, щелкнул замок, чемодан открылся.

Зашуршало, клацнуло, тихо стукнуло — в чемоданчике рылись.

Руки равнодушно ощупали и отложили ампулы, шприцы. Но вот нашли что-то, вытащили. В рассветных лучах блеснула острая сталь.

Почти неслышно тень удалилась.

Часть третья

ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ

«Иисус же, опять скорбя внутренне, приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень.

Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе…

(Помолившись) Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон!

И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком.

Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет».

(Евангелие от Иоанна, гл. XI: 38, 39, 43, 44)

«— И как я сразу не догадалась? — чуть не плача воскликнула она. — Даже не подумала! И ты тоже!

— Да о чем? — удивился он.

— О двух оставшихся желаниях, — торопливо проговорила она. — Ведь мы только одно попросили исполнить.

— И тебе мало? — возмутился он.

— Мало! — победоносно заключила она. — Мы попросим еще об одном. Беги бегом, поторапливайся, попроси, чтобы наш сынок снова был живым».

(У. Джекобс. «Обезьянья лапка»)

58

Джад Крандал проснулся, будто его толкнули. Он едва не упал со стула. Долго ли спал, он не знал. Может, минут пятнадцать, а может, и часа три. Взглянул на часы: начало пятого. Ему казалось, что все вещи в комнате чуть сдвинулись с привычных мест. Спина затекла от долгого неподвижного сидения.

ДУРАЧИНА СТАРЫЙ! ИШЬ, УГОРАЗДИЛО ЗАСНУТЬ! НЕ КО ВРЕМЕНИ!

Однако он понимал, что не все так просто. Он не заснул, дожидаясь Луиса, а был УСЫПЛЕН.

И от этого осознания ему сделалось страшно. Но еще страшнее кольнул вопрос: а что его, собственно, разбудило? Похоже, какой-то шорох…

Он затаил дыхание, прислушиваясь: шуршит — точно бумажка о бумажку — лишь его собственное сердце.

Нет, не только! Вот тихонько скрипнула входная дверь. Но разбудило его нечто другое. Джад знал свой дом вдоль и поперек: как скрипят половицы, вздыхают ступеньки на лестнице, в какой трубе и как завывает ветер, особенно когда в ударе, как нынешней ночью. И этот скрип Джад распознал сразу же. Распахнулась тяжелая входная дверь на веранду. Ага, теперь понятно, что за звук разбудил его. То запела пружина калитки рядом с верандой.

— Луис, это вы? — на всякий случай окликнул Джад. Конечно же, не Луис. Незваный и нежданный гость пришел покарать старика за тщеславие и гордыню. В коридоре послышались медленные шаги. Они приближались к гостиной.

Джад хотел было еще раз окликнуть, но из горла вырвался лишь сип. Повеяло смрадом, мерзким и гнилым, иной раз так пахнет загаженное дно после отлива.

В полумраке Джад разглядел лишь силуэты привычных вещей: платяной шкаф Нормы, комод на высоких ножках, «горку» с посудой.

Старик попытался встать, но ноги сделались как ватные. «Мне не успеть!» — билась отчаянная мысль. А выдержать встречу с нежитью вот так, без подготовки, ему уже не по годам. Давняя встреча с Тимми Батерманом ужасна, а ведь тогда он, Джад, был куда моложе.

Дверь распахнулась, в комнате появились тени, одна — побольше, остальные — поменьше.

Ну и вонища.

В предрассветной мгле зашаркали нетвердые шаги.

— А, это ты, Гейдж? — Старик наконец совладал со своими ногами. Краешком глаза приметил длинную колбаску пепла в пепельнице. — Так, значит…

В комнате раздалось отвратительное мяуканье, кровь оледенела в жилах, в лед превратились и его старые кости. Выходит, не Луисов сын вернулся с кладбища, а безобразное чудище.

Однако Джад ошибся.

Мяукал Чер, сидя на пороге. Глаза у него светились, как две тусклые желтые лампы. Вот он перевел взгляд на своего спутника.

Джад попятился. Нельзя поддаваться этим зловонным оборотням. Его пробрала дрожь — незваные гости принесли с собой могильный холод.

Джад запнулся обо что-то, едва не упал — это кот урчал и ластился.

СПОКОЙНО! ЕЩЕ НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО! ВСЕ МОЖНО ПОПРАВИТЬ… НЕЖИТЬ МОЖНО СНОВА ОТПРАВИТЬ НА ТОТ СВЕТ… ХВАТИЛО БЫ СИЛ… ДА ВРЕМЕНИ — ВСЕ ОБДУМАТЬ.

Джад бросился к кухне, он вспомнил: там в ящике, рядом с раковиной, лежит тесак. Нетвердой слабой своей ногой он распахнул дверь на кухню. Он никак не мог рассмотреть того, кто пришел вместе с Чером. Но слышал дыхание, видел белеющую машущую руку, в ней что-то зажато, но что — не рассмотреть. Дверь за Джадом захлопнулась, он подбежал к столу, открыл ящик, нащупал деревянную, истонченную от времени рукоять тесака. Повернулся к двери, даже шагнул навстречу невидимому пока противнику. Он вновь обрел самообладание.

ПОМНИ, ПЕРЕД ТОБОЙ НЕ РЕБЕНОК! ПУСТЬ КРИЧИТ, НАДРЫВАЕТСЯ, КОГДА ПОЙМЕТ, ЧТО ТЫ ЕГО ПОРЕШИТЬ ЗАДУМАЛ. ПУСТЬ ПЛАЧЕТ. НЕ ПОДДАВАЙСЯ НА УЛОВКИ! ТЕБЯ ВОКРУГ ПАЛЬЦА ОБВОДИЛИ. И НЕ РАЗ, НЕ ДВА. ТЫ ПОПРАВИШЬ ВСЕ. СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА.

Дверь на кухню открылась, впустив сначала кота. Джад коротко посмотрел на него и вновь вперил взгляд в дверь. Кухня выходила окнами на восток, жидкий, белесый рассвет уже заглядывал в дом. И все же еще темно, слишком темно.

Следом за котом вошел Гейдж Крид, в том же костюмчике, в котором его и похоронили. На плечах и лацканах пиджака нарос мох. Мягкие светлые волосы покрыты коркой земли. Глаза малыша глядели в разные стороны: один сосредоточенно косил влево, другой смотрел на Джада. Гейдж улыбался.

— Привет, Джад, — детским но отчетливым голоском пропищал он. — Я пришел, чтобы отправить в ад твою пакостную мерзкую душонку. Ты меня однажды крепко наказал. Неужели думал, что я не вернусь, не отомщу?

Джад поднял тесак.

— Иди сюда, иди. Сейчас разберемся, кто кому мстить должен.

— Норма умерла. Так что некому тебя оплакивать, — говорил меж тем Гейдж. — Какая ж она у тебя дешевка! Хуже любой потаскушки. Всем подряд давала, безотказно. Всем твоим друзьям. Особенно любила, когда ее в задницу… Сейчас она в аду, и жрет не пожрет старую блудню огонь вместе с ее артритом. Я сам ее там видел, Джад. Своими глазами.

Гейдж, или, точнее, тот бес, что вселился в его тело, нетвердо ступил раз-другой, оставляя на старом линолеуме грязные следы. Одну руку он держал перед собой, как для пожатия, другую прятал за спиной.

— Слушай, Джад, слушай, — прошептал Гейдж, раззявился, ощерив мелкие молочные зубы, и Джад услышал голос Нормы.

— КАК Я ПОТЕШАЛАСЬ НАД ТОБОЙ! КАК МЫ ВСЕ ПОТЕШАЛИСЬ!

— Хватит! — тесак в руке Джада дрогнул.

— А КАК Я РАЗВЛЕКАЛАСЬ В ПОСТЕЛИ И С ХЕРКОМ, И С ДЖОРДЖЕМ, ДА СО ВСЕМИ НАШИМИ ДРУЗЬЯМИ. Я ЗНАЛА, ЧТО ТЫ К ШЛЮХАМ БЕГАЕШЬ… НО ТЫ И НЕ ПОДОЗРЕВАЛ, ЧТО САМ ЖЕНИЛСЯ НА ШЛЮХЕ! ХА-ХА-ХА! МЫ СО СМЕХУ УМИРАЛИ, ДЖАД, НАД ТОБОЮ ПОТЕШАЯСЬ…

— Хватит! — заорал Джад и рванулся к маленькой, нетвердо стоящей на ногах фигурке в погребальном костюме. Но тут кот, таившийся подле колоды, на которой рубили мясо, прижав уши, бросился под ноги старику. Тот упал, тесак вырвался из руки и, проскользив по линолеуму, скрылся под холодильником.

Снова обвели вокруг пальца, пронеслось в голове у Джада. Одно утешение: в последний раз. Кот уселся старику на ноги, глаза у него горели. Из оскаленной пасти вырывалось злобное шипение. Гейдж сел Джаду верхом на грудь, злорадно ухмыляясь. Круглые глаза, обведенные темной каймой, лунами белели в полумраке. Гейдж вытащил из-за спины руку, и Джад увидел скальпель из Луисова черного чемоданчика.

— Боже правый! — только и вымолвил старик, успев заслониться правой рукой от удара. Но то ли он не рассчитал, то ли и впрямь что-то стряслось со зрением, только казалось ему, что скальпель мелькает и слева, и справа, не укрыться, не отвести удар. Что-то теплое струйкой побежало по щеке, и Джад все понял.

— Я же сказал, что отомщу! — пищало гадкое существо, дыша смрадом на Джада. — Отомщу! Будет по-моему!

Джад изловчился и поймал Гейджа за руку. Но кожа, точно старый пергамент, обратилась во прах. А скальпель оставил на ладони глубокую рану.

— Будет… по-моему!

И старик почувствовал еще один удар. А следом — еще и еще.

59

— Попробуй, глядишь, сейчас заведется, — сказал водитель грузовика, покопавшись в заглохшем моторе машины, которую Рейчел взяла напрокат.

Она повернула ключ, и мотор ожил, рыкнул.

Водитель, захлопнув крышку, склонился над окошком у руля, вытер руки большим синим платком. Симпатичный загорелый парень. Водительская шапка с названием фирмы лихо заломлена на затылок.

— Большое вам спасибо! — Рейчел едва не плакала. — Не знаю, что бы я без вас делала.

— Да тут и ребенок бы сумел наладить. Удивительно, ни разу не видел, чтоб с новыми машинами такое случалось.

— А что? В чем там дело?

— Да провод аккумулятора оборвался. Будто кто нарочно постарался.

— Некому вроде бы, — пожала плечами Рейчел. И снова подумала, как крепко держит ее, не пускает резина той рогатки — крепче на белом свете не сыскать.

— Может, растрясло на дороге… кто его знает. Ну, теперь не беспокойтесь. Ни один проводок не порвется, не соскочит. Я все надежно закрепил.

— Позвольте, я заплачу вам, — робко предложила Рейчел.

— Только не мне! Мы, шоферы, — рыцари дороги. Так и запомните.

Рейчел улыбнулась.

— Что ж… Еще раз — спасибо.

— Всегда рад помочь. — Парень широко улыбнулся, и улыбка эта словно вобрала всю свежесть, всю нежность зари.

Рейчел улыбнулась в ответ и принялась осторожно выводить машину на дорогу, веточкой отходившую от шоссе. Внимательно осмотрелась: нет ли поблизости машин? А через пять минут уже неслась по шоссе на север. Кофе помог больше, чем она думала. Сон как рукой сняло, взор прояснился. Но что-то опять бередило душу, прежнее чувство: все происходит с нею отнюдь не по ее воле. И теперь вот этот непонятно как оборвавшийся провод…

Кому-то нужно ее задержать пока…

Пока что? Она нервно рассмеялась.

ПОКА ПРОИСХОДИТ НЕПОПРАВИМОЕ.

Глупость какая-то. Смех, да и только. Однако Рейчел прибавила скорости.

5 часов утра. Джад все еще старается отвратить удары скальпеля, похищенного из черного чемоданчика его друга, доктора Луиса Крида; Элли, встрепенувшись, просыпается в Чикаго после очередного страшного сна, который, к счастью, ей никак не вспомнить; Рейчел сворачивает с шоссе на дорогу, минует кладбище, не подозревая, что в гробу ее сына покоится лишь искореженная лопата. Пересекает мост в четверть шестого, выезжает на дорогу к Ладлоу.

Первым делом нужно заехать к Джаду. Хоть обещание свое выполнит. Странно, «хонды» около их дома не видно. Может, Луис ее в гараж поставил. И весь дом какой-то сонный, чужой, будто обезлюдевший. И не подсказало ей чутье, что муж сейчас там.

Поставив машину рядом с Джадовой, Рейчел вылезла, огляделась. Выпала обильная роса, искрится в первых лучах солнца. Чирикнула и тут же примолкла ранняя птаха.

Полузабытое с детства радостное чувство — ты проснулась, вокруг никого, новый день не сулит ни забот ни хлопот, и одиночество совсем не гнетет, увы, не посетило Рейчел. Все вокруг какое-то первозданное и непреходящее. Но только не сегодня. Гнетет, сжимает сердце необъяснимая тоска. И не объяснить ее ни бешеными гонками вчера и сегодня, ни недавней утратой.

Она взошла на крыльцо, открыла дверь. Хотела было позвонить в старомодный колокольчик (он очаровал ее, когда она с Луисом пришла к Джаду в первый раз): стоит повернуть круглую ручку вправо, и раздается громкий, мелодичный звон — будто попадаешь в старые добрые времена.

Она уже протянула руку, но тут взгляд ее скользнул по полу, и она нахмурилась. На коврике у двери грязные следы. Ведут от входной калитки. Ступала очень маленькая нога. Детская нога. Странно: Рейчел ехала всю ночь, и дождя нигде не было. Ветрено, но сухо.

Рейчел опять засмотрелась на следы — чересчур, пожалуй, — и лишь усилием воли заставила себя поднести руку к звонку. Но тут же уронила ее.

ПРОСТО ВООБРАЖЕНИЕ РАЗЫГРАЛОСЬ. ПРЕДСТАВИЛА, КАК ПОРУШИТ ТИШИНУ ЗВОНОК. СТАРИК, НАВЕРНОЕ, ЕЩЕ СПИТ, А ТУТ КАК ЗАЗВЕНИТ! ВСКОЧИТ С ПЕРЕПУГУ…

Нет, не старика она боялась разбудить. Страх и беспокойство одолели ее еще в пути, когда то и дело клонило ко сну. Но сейчас страх обострился, и причиной тому — маленькие следы на крыльце. НОГА НЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ У…

Усталый цензор-мозг не успел пресечь крамольную мысль.

…ЧЕМ У ГЕЙДЖА!

ХВАТИТ! ЧУШЬ КАКАЯ-ТО!

И она крутанула ручку звонка. Зазвонило громче, чем ей помнилось, и совсем не так мелодично: как-то коротко и резко, со всхлипом. Рейчел отпрянула от двери, нервно рассмеялась. Хотя ей было совсем не смешно. Сейчас в прихожей зашаркает Джад. Но что-то не слышно его шагов. Тишина. Тишина в доме. Может, собраться с духом да еще раз покрутить красивую, кованую ручку. Но тут за дверью послышались звуки, которые Рейчел никоим образом не ожидала услышать здесь.

МЯУ!.. МЯУ!.. МЯУ!..

— Никак, Чер? — изумилась и перепугалась Рейчел. Прильнула к стеклянной двери, но увидеть ничего не удалось. С обратной стороны дверь занавешена белой шторой. Аккуратница и рукодельница Норма.

— Чер, это ты?

— Мяу!

Рейчел легонько толкнула дверь. Не заперта. Да, в прихожей, обвив хвостом лапы, сидел Чер. На шкурке Рейчел заметила темные пятна. Грязь, наверное. Но тут же обратила внимание на усы: на них висели красные капли.

Кот поднял лапу, принялся ее вылизывать, не спуская глаз с Рейчел.

— Джад! — снова позвала она, уже с тревогой. Вошла в дом. Тихо. Никто ей не отвечает.

Рейчел попыталась сосредоточиться, но почему-то опять наползали тусклые, нечеткие воспоминания о Зельде. Как болезнь скрутила ей руки и плечи; как билась в ярости больная голова об стену — в тех местах порвались обои и осыпалась штукатурка… И с чего бы ей сейчас вспоминать Зельду, если, быть может, в беде Джад? Вдруг упал, а сил подняться нет.

ДА, ДА, НУЖНО ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ, А НЕ О СНАХ, ЧТО МУЧИЛИ В ДЕТСТВЕ: ОТКРЫВАЕТСЯ ШКАФ И ОТТУДА ВЫПРЫГИВАЕТ ЗЕЛЬДА. ПОЧЕРНЕВШЕЕ ЛИЦО, МЕРТВЫЙ ОСКАЛ… ИЛИ: ОНА, РЕЙЧЕЛ, СИДИТ В ВАННЕ И ВДРУГ ЗАМЕЧАЕТ, ЧТО СНИЗУ ИЗ-ПОД ВОДЫ НА НЕЕ СМОТРИТ ЗЕЛЬДА… А ТО КАЗАЛОСЬ, ЧТО ЗЕЛЬДА ПРЯЧЕТСЯ В ПОДВАЛЕ ЗА ОТОПИТЕЛЬНОЙ КОЛОНКОЙ.

Чер открыл пасть, блеснули острые зубы. Он снова мяукнул.

ПРАВ ЛУИС: НЕЛЬЗЯ БЫЛО КОТА КАСТРИРОВАТЬ. ОН СОВСЕМ ДРУГОЙ СТАЛ. ЛУИС ГОВОРИЛ, ЧТО ИСЧЕЗНУТ ВСЕ ИНСТИНКТЫ ХИЩНИКА. КАК БЫ НЕ ТАК. ЧЕР И СЕЙЧАС ОХОТИТСЯ. ВОТ…

— Мяу! — снова возопил кот, повернулся и припустил вверх по лестнице.

— Джад, где вы? — позвала Рейчел. — Наверху?

— Мяу! — ответил Чер уже с верхней лестничной площадки, точно отвечал за хозяина дома. И тут же исчез из вида.

А КАК ОН СЮДА ПОПАЛ? МОЖЕТ, ДЖАД ВПУСТИЛ? НО ЗАЧЕМ?

Рейчел нерешительно переминалась с ноги на ногу. Что же делать? Хуже всего прежнее ощущение: кто-то держит ее здесь и…

Но тут наверху кто-то сдавленно застонал, видно, от невыносимой боли. Похоже, Джад. Да, его голос. Наверное, УПАЛ В ВАННОЙ, СЛОМАЛ НОГУ ИЛИ ЗАШИБ БОК. У СТАРИКОВ КОСТИ ХРУПКИЕ… ТАК ЧТО ЖЕ ТЫ СТОИШЬ, МНЕШЬСЯ-ЖМЕШЬСЯ, БУДТО В УБОРНУЮ ПРИСПИЧИЛО? У ЧЕРА НА УСАХ КРОВЬ! ДЖАД В БЕДЕ! А ТЕБЕ ХОТЬ БЫ ЧТО! ДЕЙСТВУЙ ЖЕ!

— Джад! — позвала она, и опять в ответ — надрывный стон.

Рейчел взбежала по лестнице на второй этаж. Здесь она еще не была, к тому же в коридоре темно — единственное окно выходило на запад. Коридор прям и широк, перила вишневого дерева отливали атласом. На стене висела картина с изображением Акрополя и…

(СЛУЧИСЬ, ЗЕЛЬДА И ВПРЯМЬ ПРЕСЛЕДОВАЛА ТЕБЯ ВСЕ ВРЕМЯ, ОНА СЕЙЧАС ОКАЖЕТСЯ ВОТ ЗА ЭТОЙ ДВЕРЬЮ СПРАВА: СКРЮЧЕННАЯ СПИНА, ТОШНОТВОРНЫЙ ЗАПАХ МОЧИ И СМЕРТИ. ОНА ДОЖДАЛАСЬ СВОЕГО ЧАСА, ЯВИЛАСЬ ЗА ТОБОЙ.)

…Снова донесся стон, еще тише, кажется, из-за второй двери справа.

Рейчел решительно направилась к ней. Каблучки громко цокали по дощатому полу. Ей казалось, что она становится меньше и меньше, не годами, а телом. Картина с Акрополем все выше и выше, а стеклянная ручка двери уже вровень с лицом. Рейчел не успела протянуть руку, как дверь распахнулась.

На пороге стояла Зельда!

Скрюченная, перекошенная, словно горбунья-карлица, чуть более полуметра ростом. На ней почему-то костюм, в котором хоронили Гейджа. Но нет, ошибки не может быть, перед ней Зельда. Глаза горят безумным огнем, лицо налилось черной кровью. И голос, голос Зельды: Я ПРИШЛА ЗА ТОБОЙ, РЕЙЧЕЛ. Я СКРУЧУ ТЕБЯ В БАРАНИЙ РОГ, БУДЕШЬ, КАК Я. И С ПОСТЕЛИ БОЛЬШЕ НЕ ВСТАНЕШЬ… НЕ ВСТАНЕШЬ… НЕ ВСТАНЕШЬ…

На плечо ей вспрыгнул Чер. А перед глазами все маячило лицо Зельды, расплывалось, изменялось… Рейчел с ужасом увидела, что перед ней вовсе не Зельда! Как могла она так непростительно обознаться! Конечно, это Гейдж. И лицо не почерневшее, а просто грязное, запачканное кровью. И какое-то неестественно пухлое, будто у неумело сшитой куклы.

Рейчел позвала сына, открыла объятия. Он подбежал, взобрался к ней на руки, свою же ручонку держал за спиной, словно готовился преподнести букет, собранный на соседской лужайке.

— А у меня, мамуля, для тебя кое-что есть! — пропищал он. — У меня что-то есть! Что-то есть для тебя!

60

Луис Крид проснулся. В глаза било яркое солнце. Он попытался встать, но спину пронзила боль, и он поморщился, откинулся на подушку, оглядел себя с головы до ног. Так. Значит, уснул не раздеваясь. Боже правый!

Он полежал еще несколько времени, собирась с силами, чтобы побороть отупелую неподвижность каждого сустава. Наконец сел на постели.

— Вот, черт! — прошипел он. Комната кружилась перед глазами, но видел он все четко. В спине пульсировала боль — как в гнилом зубе. Он повернул голову — шея точно на ржавых шарнирах. Но хуже с коленом. Мазь ни капельки не помогла. Нужно было сделать себе укол сильных гормональных лекарств. Даже штанина на колене натянулась — так распухло, словно там воздушный шар упрятан.

— Да, расшибся я крепко, — пробормотал Луис. — В жизни так не доставалось.

Он медленно, с натугой согнул ногу, свесил с постели, губы у него побелели. Разогнул, попробовал снова согнуть, вслушиваясь в боль, стараясь определить, сколь плохи его дела, если…

ГЕЙДЖ! ОН, НАВЕРНОЕ, УЖЕ ВЕРНУЛСЯ!

Забыв о боли, Луис вскочил на ноги, заковылял к двери, направился к комнате Гейджа. Пусто. Заглянул в спальню Элли — никого. Припадая на больную ногу, зашел в пустующую «гостевую» комнату, окна ее выходили на шоссе. Ни души. Но…

Он заметил, что напротив, у дома Джада, стоит машина — прямо за его грузовичком.

Ну и что?

А то, что, наверное, стряслась беда.

Луис отдернул занавеску, пригляделся. У соседского дома стоит маленькая синяя машина. На крыше свернулся клубочком — должно быть, спит — Чер.

Луис долго и внимательно рассматривал машину. К Джаду кто-то приехал, что ж в этом особенного? А Гейджа ждать еще рано. Помнится, Чер объявился дома за полдень. А сейчас только девять утра. Чудесного майского утра. Сейчас он спустится на кухню, заварит кофе, наложит на колено согревающий компресс и…

А ЧТО ЭТО КОТ ОБЛЮБОВАЛ МАШИНУ?

— Да брось ты свои страхи! — вслух отчитал он себя и заковылял вниз. Кошки — народ вольный, где хотят, там и спят.

НО ВЕДЬ ЧЕР ДАВНО УЖЕ НЕ БЕГАЕТ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ.

— Вот зануда! — опять выговорил он себе. И застыл на середине лестницы. С чего это он сам с собой разговаривает? Нехороший симптом. Похоже…

ЧТО ЖЕ ПОВСТРЕЧАЛ ОН НОЧЬЮ В ЛЕСУ? — вдруг нежданно-негаданно забрела в голову мысль. Он снова закусил губу, как от острой боли, когда поднимался с постели. Да приснилась ему эта встреча. Приснился же диснеевский парк, вот и переплелись одни сны с другими. Во сне чудовище будто бы прикоснулось к нему, враз испоганив все добрые помыслы и чаяния. Это Вендиго. И Луис превратился не в медведя, а в отца людоедов. Во сне он снова оказался на Кошачьем кладбище, но не один, а с Биллом и Тимми Батерманами. И Джад вроде был там, но только будто неживой, как привидение. Он держал на поводке своего Пестрого. И Лестер Морган с быком Ханратти на толстой цепи тоже очутился рядом. Ханратти лежал на боку и ворочал глупыми, злобными глазами. Почему-то и Рейчел была с ними. Она, наверное, за обедом разлила томатный соус или клюквенный сок — на платье остались красные пятна.

И тут из-за горы валежника высунулась — выше самых высоких деревьев — огромная, чешуйчатая, как у змеи желтокожая голова. Глаза — точно две большущие лампы, а уши — да это вовсе не уши! Это рога, тяжелые гнутые. Таков Вендиго — зверь, порожденный женщиной и принявший обличье гигантской ящерицы. Он указывал на всех, кто был с Луисом, пальцем с загнутым когтем, тоже подобным рогу. А люди задирали головы, стараясь рассмотреть исполинское чудище.

— Хватит! — прошептал Луис и вздрогнул, испугавшись собственного голоса. Сейчас он пойдет на кухню, приготовит себе завтрак, как будто ничего не случилось. Обычный холостяцкий завтрак: пара бутербродов с яйцом под майонезом и сладким луком — сплошной холестерин, зато вкусно. Он чувствовал, что от него пахнет потом, грязью, но все же решил повременить с душем. Раздеться — задача не из простых. Как бы не пришлось за скальпелем в чемоданчик лезть да разрезать штанину. Иначе больное колено не вызволить. Негоже так использовать медицинские инструменты, но обычным кухонным ножом, да и ножницами жесткую джинсовую ткань не одолеть.

Но прежде нужно позавтракать. Из гостиной он, однако, прошествовал к входной двери, снова взглянул на синюю машину у дома Джада. На ней блестели капельки росы, значит, приехала до рассвета. Чер по-прежнему сидел на крыше, но уже не спал. Казалось, взгляд мутных желто-зеленых глаз нацелен прямо на Луиса.

Луис быстро отошел от двери, словно уличенный в подглядывании.

На кухне громыхнул сковородой, поставил ее на плиту, достал из холодильника яйца. Вокруг все чисто, прибрано. Он попытался насвистеть какую-то мелодию — тогда бы окончательно все встало на свои места в это утро, но не получилось. Все вроде в порядке, но это лишь видимость. Дом пугает пустотой, к тому же воспоминания ночи не оставляли. Нет, не все в порядке. Жизнь пошла вкривь и вкось. Над ней нависла пугающая тень.

Волоча распухшую ногу, Луис зашел в ванную, принял две таблетки аспирина, запил апельсиновым соком. Пока он ковылял обратно к плите, зазвонил телефон.

Луис не поспешил к нему, а лишь неуклюже повернулся и глупо уставился на аппарат. Так новичок, попав в круговерть хитрой игры, вдруг понимает, что ни шиша в ней не смыслит.

НЕ БЕРИ ТРУБКУ! НЕ НУЖНО! ХОРОШИХ ВЕСТЕЙ НЕ ЖДИ! ЭТОТ СЛЕД ЗАВЕДЕТ ЕЩЕ ДАЛЬШЕ ВО ТЬМУ, А ХОЧЕТСЯ ЛИ ТЕБЕ ЗНАТЬ, ЧТО ТАМ? ВРЯД ЛИ. ТАК ЧТО НЕ БЕРИ ТРУБКУ. БЕГИ! БЕГИ! САДИСЬ В МАШИНУ И — ПРОЧЬ ОТСЮДА. ТОЛЬКО НЕ БЕРИ ТРУБКУ.

Подойдя к двери ванной, он дотянулся до телефона, опираясь рукой о сушилку для волос — так удобнее всего говорить. Звонил Ирвин Гольдман. Луис не успел ответить на приветствие: он увидел на полу в кухне маленькие грязные следы. Сердце в груди замерло, глаза полезли на лоб. Увидь он себя в зеркало, решил бы, что перед ним — портрет сумасшедшего, как изображали их в стародавние времена. Да, это следы Гейджа. Гейдж был здесь, был всю ночь. Но где же он сейчас?

— Луис, это Ирвин звонит… Алло! Вы меня слышите? Алло!

— Привет, Ирвин, — бросил в трубку Луис, и ему вдруг стало ясно, что сейчас скажет старик. Ясно, почему появилась синяя машина. Все ясно. Вот куда привел след из тьмы. Еще немного, и Луис доберется до самого конца. Только стоит ли? Стоит! Он кашу заварил, ему и расхлебывать.

— Я уж подумал, что нас разъединили, — донесся голос Гольдмана.

— Нет, нет. Просто трубка из рук выскользнула, — спокойно объяснил Луис.

— Рейчел добралась благополучно?

— Да, конечно! — кивнул Луис, вспомнив синюю машину, на которой расположился Чер. Взгляд же его был прикован к грязным следам на полу.

— Мне нужно с ней поговорить! — продолжал Гольдман. — Срочно! Об Эйлин.

— Об Элли? А что с ней?

— Да лучше я с Рейчел…

— Ее сейчас дома нет, — оборвал его Луис. — Уехала в магазин. Хлеба, молока надо купить. Так что с Элли? Выкладывайте, Ирвин.

— Нам пришлось положить ее в больницу, — неохотно признался тот. — Ее кошмары по ночам замучили. То и дело истерика… Она…

— Ей дали транквилизаторы?

— Чего-чего?

— Ну, успокоительное, — нетерпеливо пояснил Луис.

— Да, да, конечно. Какую-то таблетку проглотила и уснула.

— Она что-нибудь рассказывала? Почему так напугалась? — Луис так стиснул трубку, что побелели костяшки пальцев.

На другом конце провода наступила долгая, тягостная пауза. Луис, набравшись терпения, выжидал.

— Это Дора страшно напугалась, — заговорил наконец Ирвин. — А девочка много чего наговорила, уж потом расплакалась — слов не разобрать. А Дора, так прямо…

— Так что же Элли сказала?

— Что Великий и Ужасный убил маму. Ну, правда, она чуть по-другому произнесла: Веуикий и Ужасный, так Волшебника страны Оз наша старшая дочка, Зельда, звала. Право, Луис, мне б удобнее у Рейчел спросить: что вы рассказывали Эйлин о Зельде. О том, как она умерла?

Луис закрыл глаза. Земля уходила из-под ног. Голос старика Гольдмана звучал далеко-далеко, за пеленой тумана.

ВАМ МОГУТ И ГОЛОСА ПРИСЛЫШАТЬСЯ. НО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ГАГАРЫ, ОНИ В КАРЬЕРЕ, К ЮГУ ОБОСНОВАЛИСЬ. А ЗВУКИ ИШЬ КАК РАЗНОСЯТСЯ.

— Луис, вы меня слышите?

— Элли поправится? — спросил Луис, слыша и свой голос словно издалека. — Что говорят врачи?

— Последствия шока после похорон, — ответил Гольдман. — Ее осмотрел мой врач Латрон. Толковый. И человек хороший. Говорит, сейчас у нее лихорадочное состояние. А проспится, может, и не вспомнит ни о чем. А Рейчел, по-моему, лучше вернуться. Я что-то за нее побаиваюсь. Да и вам, Луис, надо бы приехать.

Луис не ответил. Бог все видит, как учит Библия. Луис, хотя и простой смертный, тоже видел сейчас все, и особенно отчетливо — грязные следы на полу.

— Луис, Гейджа больше нет. Я понимаю, с этим трудно смириться и вам, и Рейчел. Но дочь-то ваша жива, и ей нужны отец с матерью.

КАК НИ ТРУДНО, А Я СМИРИЛСЯ. ТЫ, ИРВИН, СТАРЫЙ БЕЗМОЗГЛЫЙ ПЕРДУН, НО БЕДА, ЧТО ПРИШЛА В ВАШ ДОМ АПРЕЛЬСКИМ ДНЕМ 1965 ГОДА, ЧЕМУ-ТО ТЕБЯ НАУЧИЛА. ТЫ НАЧИНАЕШЬ ЧУВСТВОВАТЬ ЧУЖОЕ ГОРЕ. ДА, Я НУЖЕН СЕЙЧАС ДОЧЕРИ, НО ПРИЕХАТЬ НЕ СМОГУ. БОЮСЬ… ДО СМЕРТИ БОЮСЬ… ЧТО СВОИМИ РУКАМИ ПРИКОНЧИЛ СОБСТВЕННУЮ ЖЕНУ.

Луис принялся разглядывать руки, под ногтями грязь, вроде той, что оставили на полу маленькие ноги.

— Да, я все понимаю, — ответил он. — Приедем как можно быстрее. Может, даже сегодня, если успеем. Спасибо.

— Мы сделали все, что в наших силах, — сказал Гольдман. — Правда, уж и сил-то, может, не осталось, Луис. Ведь мы старики. И, похоже, смолоду стариками были.

— Что-нибудь еще она сказала? — спросил Луис.

Ответ Гольдмана прозвучал похоронным колокольным звоном.

— Да много чего… Помню только одну фразу: «Паксо говорит, слишком поздно…»

Луис положил трубку, словно во сне направился было к плите, то ли готовить завтрак, то ли убрать все — он и сам толком не знал. Но до плиты не дошел, вдруг накатила дурнота, серая пелена застилала глаза, и он упал в обморок. Обморок — иначе состояние и не определить. Он не потерял сознание враз, а начал падать в какую-то туманную бездну, кувыркаясь, выписывая немыслимые сальто и пируэты. Но вот он ударился больным коленом об пол, и ярким огнем полыхнула в мозгу боль, Луис не удержался и застонал. Из глаз брызнули слезы. Он согнулся в три погибели, чтобы унять боль.

Наконец, шатаясь, поднялся. В голове, на удивление, прояснилось. С чего бы?

Снова — в последний уже раз — ему нестерпимо захотелось убежать. До чего ж приятно нащупать в кармане брюк ключи от машины! Сядет в «хонду» и махнет прямо в Чикаго. Заберет Элли — и прочь. Гольдман, конечно, почует неладное, но Луис все равно заберет дочь, чего бы это ни стоило.

Но тут же рука разжалась, выпустила ключи. Не от тщетности сознания своей вины, не от отчаяния или неизбывной усталости.

Снова на глаза попались маленькие грязные следы. Цепочкой они потянутся за ним через всю страну — сначала в Иллинойс, потом — во Флориду — по всему белу свету. Что твое, то твое, не избавиться, не отмахнуться.

И в один прекрасный день, открыв дверь, он увидит на пороге Гейджа, точнее, страшное его подобие, мертвый оскал, желто-зеленые глаза, отупелый (но себе на уме!) взгляд. Или: зайдет Элли принять душ, а в ванне лежит Гейдж, тело испещрено шрамами — память о дорожной катастрофе. Лежит чистый, но от него разит землей, могилой, тленом.

Да, рано или поздно такой день наступит, Луис не сомневался.

— Как я мог так глупо, так опрометчиво поступить? — вопрошал он вслух пустую комнату, уже нимало не смущаясь. — Как я мог?

ТОБОЙ ДВИГАЛА НЕ ГЛУПОСТЬ, А ОТЧАЯНИЕ. ХОТЬ И МАЛЕНЬКАЯ, А ВСЕ-ТАКИ РАЗНИЦА. ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК — ТОЧНО КОЛДОВСКОЙ АККУМУЛЯТОР. БЫЛ РАЗРЯЖЕН, А СЕЙЧАС, НАОБОРОТ, НАПОЛНЕН ЭНЕРГИЕЙ. ДЖАД ПРАВ: МАЛО-ПОМАЛУ ПОДПАДАЕШЬ ВЛИЯНИЮ ЭТОЙ СИЛЫ. И ЗАРЯЖАЕТСЯ ЭТОТ ДЬЯВОЛЬСКИЙ АККУМУЛЯТОР НАШИМИ ЛЮДСКИМИ БЕДАМИ И ГОРЕМ. И СИЛА ЕГО УДВАИВАЕТСЯ, УТРАИВАЕТСЯ, УДЕСЯТЕРЯЕТСЯ. НО НЕ ТОЛЬКО БЕДАМИ И НЕВЗГОДАМИ ЛЮДЕЙ ЖИВЕТ ЧУДОВИЩЕ. ОНО ЕЩЕ ПОЖИРАЕТ РАЗУМ. И ТЫ УЖЕ НЕСПОСОБЕН ПОНЯТЬ И ПРИНЯТЬ ТВОРЯЩЕЕСЯ ВОКРУГ — ВРОДЕ БЫ НЕ ТАКАЯ УЖ ОПЛОШНОСТЬ, С КАЖДЫМ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ. НО ТЫ ЗА НЕЕ ОХ КАК ДОРОГО ЗАПЛАТИЛ: ПОТЕРЯЛ ЖЕНУ, ЛУЧШЕГО ДРУГА (ПО ВСЕЙ ВЕРОЯТНОСТИ), НЕ ГОВОРЯ УЖ О СЫНЕ. СТОИТ ЧУТЬ ЗАМЕШКАТЬСЯ, НЕ ПРОГНАТЬ ЧУДИЩЕ, ПОСТУЧАВШЕЕ В ДВЕРЬ ЗА ПОЛНОЧЬ, И ВСЕ: ТЕБЯ ПОГЛОТИТ ТЬМА.

ПОРА, КАЖЕТСЯ, СВЕСТИ СЧЕТЫ С ЖИЗНЬЮ, промелькнула у Луиса мысль. ВИДНО, ТАКАЯ СУДЬБА ВЫПАЛА. ВСЕ НЕОБХОДИМОЕ — ПОД РУКОЙ. ТЕМНЫЕ СИЛЫ ВЕРХОВОДЯТ И ВЕРХОВОДИЛИ ЗДЕСЬ ИЗНАЧАЛЬНО. ОНИ ПРИВЕЛИ МЕНЯ К ИНДЕЙСКОМУ МОГИЛЬНИКУ, СВЕЛИ ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ВЕНДИГО ИЛИ КАК ТАМ ЕГО. ОНИ ВЫТОЛКНУЛИ НАШЕГО КОТА НА ДОРОГУ ПОД МАШИНУ, ДА И ГЕЙДЖА НЕБОСЬ ТОЖЕ. ЭТИ СИЛЫ И РЕЙЧЕЛ ПОЗВОЛИЛИ ВЕРНУТЬСЯ В НУЖНОЕ ИМ ВРЕМЯ. И ВОТ ТЕПЕРЬ, ОЧЕВИДНО, МНЕ ПРЕДСТОИТ УБИТЬ СЕБЯ… ЧТО, СОБСТВЕННО, СОВПАДАЕТ И С МОИМ ЖЕЛАНИЕМ.

НО ВЕДЬ НУЖНО ПОКОНЧИТЬ СО ЗЛОМ, ВЕРНО?

ВЕРНО. Давно пора.

Надо отыскать Гейджа. Он где-то неподалеку.

Луис пошел по следам — через столовую, гостиную — ко входной двери. На крыльце следы почти затерялись: поднимаясь по ступенькам, Луис, сам не замечая, затоптал их.

В доме же цепочка следов тянулась к спальне. Неужто он был там? — изумился Луис. И увидел открытый чемоданчик с инструментами.

Обычно он раскладывал их тщательно и аккуратно. Сейчас же все вверх дном. Пропажу Луис обнаружил быстро. Закрыв лицо руками, он застыл. Из горла вырвался не то хрип, не то стон отчаяния. Но вот он снова открыл чемоданчик и начал перебирать содержимое.

Скорее — вниз!

Скрипнула дверь кладовки. Прошуршала створка кухонного шкафа. Потом со стуком закрылась, скрежетнул консервный нож, открывая банку. Хлопнула напоследок гаражная дверь, и дом затих. Такой же тихий и пустой стоял он и тем августовским днем, когда дожидался новых хозяев… вскорости ему выпадет та же участь — ждать новых людей. Может, молодоженов, обремененных пока не детьми, а лишь мечтами и планами. Современные молодые люди, любители французского вина и немецкого пива. Он — банковский служащий, она — не работает, хотя и имеет диплом специалиста по гигиене полости рта или, там, трехгодичный стаж работы фельдшера-окулиста. Он будет без счету жечь дрова в камине, она — натянув плисовые штаны с высоким поясом, будет прогуливаться на поле миссис Винтон, собирая осенние травы для настольного гербария. Волосы у нее, конечно, собраны в «хвостик» — этакая яркая соломенная запятая на фоне тоскливого серого неба. И невдомек ей, что небо это недавно бороздил неведомый и невидимый ныне «ястреб». Новые хозяева будут гордиться, что им все суеверия — трын-трава; будут кичиться своим хладнокровием и практичностью. Похвастают перед друзьями: дескать, за бесценок дом купили. Почему-то его срочно продавали, не иначе на чердаке привидение живет. И выпьют за благополучную жизнь, кто немецкого пива, кто — французского вина. Потом поиграют в трик-трак или еще как-нибудь.

Не исключено, что у них будет собака.

61

Луис остановился на песчаной обочине, пропустил грузовик с минеральными удобрениями из Оринко и лишь тогда перешел дорогу, как на привязи таща за собой длинную утреннюю тень.

Чер приметил его издали. Сел на крыше машины, насторожился.

— Привет, котяра, — бросил Луис, вглядываясь в примолкший соседский дом. — Жрать небось хочешь?

И поставил банку с кошачьими консервами на передок машины. Чер тотчас же соскочил с крыши и принялся есть. Луис, не сводя глаз с кота, сунул руку в карман. Чер обернулся, напружился, словно почуял неладное. Луис улыбнулся, отступил на шаг, и Чер повернулся к банке. Луис достал из кармана шприц. Разорвал упаковку, наполнил морфином из большой — на несколько доз — ампулы, спрятал ее в карман и подошел к коту. Тот опять недоверчиво повернулся. Луис снова улыбнулся.

— Ешь, давай, Чер. Как там поется? Раз-два, горе — не беда!

Он погладил кота, тот даже подставил спину, но едва вернулся к еде, как Луис проворно завалил вонючего кота на бок и всадил иглу в заднюю лапу.

Чер забился у него в руках, зашипел, засучил лапами, но Луис держал крепко, пока не ввел весь яд. Только тогда отпустил. Кот, шипя, как раскаленная сковорода, соскочил с машины, в желто-зеленых глазах полыхнула злоба. Шприц с иглой так и остались в ноге, потом игла обломилась. Но Луис не обращал внимания. Его ждали другие заботы.

Кот бросился было к дороге, потом, будто вспомнив о чем-то, — обратно к дому. Но ступал уже нетвердо. Сумел-таки добраться до крыльца и упал подле нижней ступеньки. Дышал он все тише и тише.

Луис мельком оглядел машину. Да, его догадка подтвердилась, но сердце, сделавшееся вдруг тверже камня, не дрогнуло: на сиденье сумочка жены, ее шарф, конверт авиакомпании «Дельта» с торчащими билетами.

Он повернулся к крыльцу. Кот лежал неподвижно, бока больше не вздымались. Чер умер. Во второй раз.

Луис перешагнул через кота и взошел на крыльцо.

— Гейдж!

В прихожей сумеречно и прохладно. Короткий зов Луиса упал во мрак, точно камень в глубокий колодец. Луис бросил еще один:

— Гейдж!

Тишина. Даже часы в гостиной остановились. Сегодня утром их некому завести.

На полу он увидел следы.

Луис прошел в гостиную. Тяжелый прокуренный воздух. У окна стоит Джадово кресло. Стоит наискось, будто хозяину пришлось внезапно вскочить. На подоконнике — пепельница с недокуренной, но истлевшей до серой пепельной колбаски, сигаретой.

ДЖАД СИДЕЛ У ОКНА И ЖДАЛ. КОГО? РАЗУМЕЕТСЯ, МЕНЯ. ЖДАЛ, КОГДА Я ПРИЕДУ ДОМОЙ. НО ЧТО-ТО ЕМУ ПОМЕШАЛО. ПРОГЛЯДЕЛ ОН МЕНЯ.

Строгой шеренгой выстроились четыре банки из-под пива. Мало выпил, чтоб ко сну потянуло. А может, встал да в туалет вышел? Нет, нет, все это совсем не случайно. Грязные следы видны и у самого кресла. А меж ними — слабые, едва различимые отметины кошачьих лап. Будто Чер нарочно ступал след в след с Гейджем. Потом они, видно, пошли в гостиную.

С замирающим сердцем подошел Луис к двери, распахнул… Вон, раскинув ноги, лежит Джад. На нем старые рабочие штаны, фланелевая рубаха в клетку. Старик лежал в луже стылой крови. Луис заслонился рукой, отказываясь верить своим глазам. Но никуда не денешься: мертвый Джад укоризненно смотрел на него. А может, он корил себя за то, что привел в движение эту адскую мясорубку.

ДА ЕГО ЛИ ЭТО ВИНА? В ЧЕМ ОН ВИНОВАТ? — размышлял Луис.

Ведь ему обо всем рассказал Стенни Б., а тому — его отец, узнавший об индейском могильнике от своего отца, последнего торговца с микмаками, француза, жившего на севере страны еще при президенте Франклине Пирсе.

— Прости, Джад, — прошептал Луис.

Но Джад все так же укоризненно смотрел на него.

— Прости, если можешь, — повторил Луис.

Время вдруг повернулось вспять, и Луис увидел себя в этом доме в прошлом году на День Благодарения. Нет, не в ту зловещую ночь, когда они с Джадом тащили кота, а за их праздничным столом с индейкой, которую подала Норма. Они сидели, шутили, смеялись. Мужчины пили пиво, у Нормы в руках был стакан белого вина. Старушка расстелила белую батистовую скатерть, по углам поставила красивые серебристые канделябры, а он… А он сейчас той же скатертью накрывает тело Джада. Она опускалась неровно, как парашют, но, слава Богу, прикрыла лицо покойного. И сразу же на белом шелке проступила неровными розовыми лепестками кровь.

— Прости! — повторил в третий раз Луис. — Если можешь…

Вдруг что-то шерохнуло над головой и Луис оборвал себя на полуслове. Звук тихий, но отчетливый. ДРАЗНЯЩИЙ. Несомненно. Наверху хотели, чтобы Луис услышал.

Он быстро унял дрожь в руках. Подошел к кухонному, застланному клетчатой скатертью столу, достал из кармана три шприца, сорвал обертку, выложил в ряд. Извлек три большие ампулы, наполнил морфином шприцы. Доза такая, что лошадь с ног свалит или быка — Ханратти, к примеру. Спрятал шприцы в карман, вышел из кухни, миновал гостиную и остановился у лестницы наверх.

— Гейдж!

Из сумрака лестничной площадки раздался смешок, тусклый и недобрый, от чего у Луиса мурашки побежали по спине.

Луис медленно начал подниматься. До чего ж долог путь на второй этаж. Наверное, так, целую вечность, поднимается на эшафот приговоренный узник со связанными за спиной руками, понимая, что вот-вот присутствие духа покинет его, и сердце зайдется от страха.

Вот и второй этаж. Луис не спускал глаз со стены, а руку не вынимал из кармана. Долго ли, коротко ли он стоял — неизвестно. Снова ему показалось, что рассудок помрачается. Он физически ощущал это. Любопытно. Наверное, так же в лютую зимнюю пургу чувствует себя дерево (если деревья вообще способны чувствовать), с непосильной шапкой снега — вот-вот переломится. Любопытное ощущение. Занятное.

— Гейдж, хочешь со мной во Флориду?

Опять смешок.

Луис обернулся и увидел жену, которой некогда он приносил розу в зубах. Сейчас она лежала в коридоре на полу, раскинув ноги, как и Джад, затылком упираясь в стену. В такой неудобной позе иногда засыпают, зачитавшись.

Луис подошел к ней.

ПРИВЕТ, РОДНАЯ, ВОТ ТЫ И ДОМА.

Обои на стене забрызганы кровью. Сколько ударов нанесли ей? Десять? Двадцать? Кто знает. И все — его собственным скальпелем.

Вдруг в этом мертвом теле он увидел свою жену и закричал!

Крик его носился по пустому дому, населенному лишь мертвыми. Он кричал, выпучив глаза, посинев лицом от натуги, волосы у него стояли дыбом. Каждый крик — словно поминальный набат. Не об утраченных любимых горевал он. Крики его — это зов человека, теряющего разум. Все страшные картины недавнего былого вдруг разом окружили: вот на лазаретном ковре умирает Виктор Паскоу; возвращается домой Чер, а на усах у него — клочья зеленого мусорного мешка; бейсбольная шапка Гейджа, полная крови, валяется на дороге; но страшнее всего — видение на Божкиной топи: огромное чудище, валящее деревья, чудище с горящими глазами, Вендиго, злой дух северных стран, нежить, чье прикосновение пробуждает людоедские инстинкты.

Нет, Рейчел не просто убита.

Кто-то мучил ее и после смерти!

(Тррр-ах!)

Так происходит короткое замыкание или молния сражает наповал. Таким ударом или электрическим разрядом прислышался Луису скрип двери.

Он вскинул голову, готовый закричать: перед ним стоял Гейдж, губы у него были в крови, капельки стекали с подбородка. Он скалил зубы, сжимая в руке Луисов скальпель.

От первого удара Луис инстинктивно увернулся. Скальпель чуть не задел лицо, а Гейдж, вложив всю силу в удар, едва устоял. ТАКОЙ ЖЕ НЕУКЛЮЖИЙ, КАК И ЧЕР, пронеслось в голове у Луиса. Он подставил ногу, и Гейдж свалился на пол. Подняться он не успел. Луис оседлал его, коленом прижав к полу руку со скальпелем.

— Нет, не возьмешь, — заверещал оборотень. Лицо исказилось, его дергали судороги. В бессмысленных глазах запечатлелась лишь злоба. — НЕТ! ВРЕШЬ! НЕ ВОЗЬМЕШЬ!

Луису удалось вытащить из кармана шприц. Времени терять нельзя. Существо на полу ерзало, извивалось, билось рыбой, скользкое и верткое… Оно ни за что не расстанется со скальпелем, как ни выкручивай, ни ломай руку. Всякий раз, когда Луис заглядывал ему в лицо, он, казалось, видел разное: то мертвые глаза Джада, то изуродованный череп Виктора Паскоу, его шарящий по комнате взгляд; то, словно в зеркале, он видел себя, бледного, обезумевшего; то на него таращилась низколобая ужасная морда лесного страшилища: мертвые желтые глаза, вывалившийся длинный и острый раздвоенный язык. Чудище скалилось и шипело…

— Нет! Ни за что! Не выйдет! — Оборотень бился и извивался под Луисом. Он выронил шприц, и тот укатился в конец коридора. Луис поспешно достал второй и, не мешкая, всадил его в ногу Гейджа.

Оборотень заорал, еще пуще забился на полу, едва не сбросил Луиса. Он выхватил и третий шприц и воткнул иглу Гейджу в плечо. Потом встал и медленно пошел по коридору. Гейдж тоже поднялся и, шатаясь, двинулся за отцом. Шаг, другой, третий — и скальпель вывалился из руки, вонзился в пол и задрожал. Еще десяток шагов — и погасли желтые злобные глаза. Гейдж упал на колени.

На мгновение перед Луисом предстал его сынишка, неподдельный, как есть. Смотрел он жалобно и с мукой.

— Папуля! — воскликнул он и упал лицом вниз.

Луис постоял над телом, ожидая подвоха. Но нет, поверженный не вскакивает, нацелив на Луиса когтистые лапы. Луис нащупал на шее пульс, и не отнимал руку, пока не прекратилось биение. Все. Смолкло сердце. Больше ждать нечего. Нечего.

Луис встал, отошел в конец коридора. Сел, сжавшись в комок. Хотелось сделаться маленьким-маленьким. И вроде бы удалось. Но для этого пришлось сунуть в рот большой палец.

Часа два он просидел не двигаясь. Но вот в помраченном разуме забрезжила мысль, такая очевидная, простая и… страшная. Громко чмокнув, вытащил изо рта палец. Луис поднялся. РАЗ-ДВА, ГОРЕ — НЕ БЕДА!

Взяв простыню в комнате, где скрывался Гейдж, он завернул тело жены, осторожно и нежно. Он что-то напевал, но не замечал этого.

В гараже у Джада он нашел бензин. Целую канистру. Она стояла рядом с косилкой. Хватит и еще останется. Начал Луис с кухни, где под «праздничной» скатертью покоился Джад. Потом он перешел в гостиную, плеснул янтарно-желтого бензина на ковер, диван, журнальную полку, стулья; потом через коридор в спальню. Стойкий запах бензина разнесся по всему дому.

Спички лежали на стуле, где Джад держал свои бесценные часы-луковицу и пачку сигарет. Уже стоя на крыльце, Луис чиркнул спичкой и, не глядя, бросил через плечо. Пламя занялось мгновенно, с жадностью набросившись на дом. Луису даже стало припекать затылок. Он закрыл входную дверь, постоял немного на крыльце, глядя, как за занавесками — рукоделием Нормы — пляшет пламя. Потом прошелся по веранде: сколько вечеров скоротал он здесь с Джадом за бутылкой пива. С тех пор минула целая вечность. А пламя за стеной рокотало, набирало силу.

Луис спустился с крыльца.

62

Стив Мастертон вывернул из-за поворота рядом с домом Луиса и сразу же увидел дым, нет, не в доме приятеля, а напротив, где жил один старый чудак.

Стив решил проведать Луиса. Что-то с ним неладно. Чарлтон рассказала о звонке Рейчел накануне. И Стив ума не мог приложить, куда девался Луис и что он замышляет.

Конечно, беспокойство его основывалось лишь на предчувствии. Вот и решил, дабы успокоить совесть, съездить и разведать, что да как, все ли в порядке, если вообще уместно говорить о «порядке», когда у человека погиб сын.

Кудесница-весна, как по мановению волшебной палочки, исцелила даже завсегдатаев лазарета. И Шурендра со спокойной совестью отпустил Стива: если кто вдруг и заболеет, он справится в одиночку. Стив чуть не бегом бросился к мотоциклу, вызволенному из гаража после зимнего затвора лишь на прошлой неделе, и помчался в Ладлоу. Спешка его отчасти была оправданной: тревога не давала покоя. Более того, ему почему-то казалось, что его помощь запоздает. Глупо, конечно, сравнивать, но чувствовал он какую-то безысходность, как и прошлой осенью, когда случился на их голову Паскоу. Оторопь и безысходность. Стив вовсе не считал себя верующим (напротив, в колледже он даже целый год ходил в атеистический кружок и бросил лишь по совету — конечно, сугубо личному, неофициальному — курсового наставника. Тот намекнул, что это может помешать Стиву получить потом стипендию), но полагал, что, исходя из теории биоритмов, подвержен предчувствиям, как и любой смертный. Безусловно, смерть Паскоу задала мрачный тон всему последующему году. Удачным его не назовешь. Двое родственников Шурендры угодили за решетку в Индии по какому-то политическому делу. Шурендра даже сказал, что, похоже, одного — любимого дядюшки — уже в живых нет. Шурендра не сдержал слез, что особенно напугало Стива: индус всегда отличался кротостью и смирением. Матери Чарлтон удалили почти всю грудь. И старшая медсестра не очень-то верила, что мать долго протянет. А самому Стиву после смерти Паскоу довелось хоронить четверых: сестру жены (погибла в автомобильной катастрофе), двоюродного брата (глупая смерть из-за спора по пьянке. Брат решил доказать, что без труда залезет на столб электропередачи, его убило током), деда и Луисова сынишку.

Луис был очень симпатичен Стиву. И, конечно, хотелось удостовериться, что у него все в порядке. Бедняга и так хлебнул горя.

Увидев клубы дыма, Стив подумал, что косвенно и к этой беде приложил руку Виктор Паскоу. С его смертью словно рухнула стена, защищавшая простых людей от невзгод. Глупо, конечно, так думать. Вон же дом Луиса, стоит как ни в чем не бывало. Белый, тихий, типичный для Новой Англии домик, красивый в лучах утреннего солнца.

К дому старика уже сбегался народ. Стив поставил мотоцикл около гаража Луиса и увидел, что в горящем доме напротив кто-то взбежал на веранду, бросился к двери, но тут же отступил. И вовремя: от жара внутри лопнула и разлетелась вдребезги стеклянная панель входной двери. Пламя с ревом вырвалось наружу. Окажись глупый храбрец сейчас на пороге, он бы вмиг сварился заживо.

Стив, спешившись, зачарованно смотрел на огонь, напрочь забыв о Луисе. Издревле тайна огня привлекала людей. Зевак собралось немного, с полдюжины. Они в отличие от безрассудного смельчака держались поодаль. С треском и звоном вышибло окна на веранде. Осколки стекла, словно пули, носились в воздухе. Горе-храбрец пригнулся и побежал прочь. Пламя жадными руками щупало стены, слущивая старую краску. На глазах у Стива занялось легкое кресло черного дерева и, сухо потрескивая, вмиг сгорело.

Перекрывая шум пожара, храбрец-спасатель прокричал чуть не радостно: «А ведь сгорит домина! Дотла сгорит! — видно, не понимая, сколь неуместен и кощунствен его восторг. — Если Джад дома, значит, совсем спятил! Сколько раз я ему говорил, не держи креозот у печки, не держи!»

Стив хотел было крикнуть: а вызвали пожарную команду? Но тут же услышал близящийся вой сирен. Не одна машина спешит! Молодцы соседи. Но прав, к сожалению, безумец-храбрец, дом, похоже, сгорит дотла. Огонь вырывался уже изо всех окон. Фронтон превратился в огненную, почти бесплотную арку над зеленым, крытым дранкой навесом крыльца.

Стив обернулся, вспомнив про Луиса. Впрочем, будь Луис дома, не усидел бы, выскочил бы.

Но вдруг краешком глаза Стив приметил кое-что. За подъездной дорожкой, за гаражом, расстилалось, чуть забирая в гору, поле зеленой и уже высокой тимофеевки. Едва приметно бежала в траве тропинка, неширокая, но тщательно выкошенная, как площадка для гольфа. Тропинка виляла по склону холма и исчезала в лесу, зеленым густым гребнем вставшем на горизонте. А там, где сходилась светлая зелень поля с темной — леса, приметил Стив некое движение. Что-то белое блеснуло на солнце и пропало — Стив не успел приглядеться. Все же показалось ему, что какой-то мужчина тащит огромный белый куль.

ЭТО ЛУИС, ни с того ни с сего подсказало ему чутье. ЭТО ЛУИС. СПЕШИ, ЗАДЕРЖИ ЕГО. СТРЯСЛАСЬ БЕДА И ЕЩЕ ОДНОЙ НЕ МИНОВАТЬ, ЕСЛИ НЕ ЗАДЕРЖАТЬ ЛУИСА.

Стив нерешительно остановился у дорожки к гаражу, переминаясь с ноги на ногу, дрожа всем телом.

Э-Э, СТИВ, ДА ТЫ ПЕРЕПУГАЛСЯ, ЧУТЬ В ШТАНЫ НЕ НАЛОЖИЛ!

Да, перепугался. Да, чуть в штаны не наложил. Хотя и сам не мог понять — с чего бы? Что-то… что-то МАНИЛО, да, именно манило на эту тропу, убегающую в лес, куда-то же она ведет? Разумеется. Для того и проторена.

ТЫ, ЧУЧЕЛО, ПРО ЛУИСА НЕ ЗАБУДЬ! ТЫ ВЕДЬ К НЕМУ ПРИЕХАЛ, А НЕ В ЛЕСОЧКЕ ПОГУЛЯТЬ!

— Чего у тебя там, Ренди? — прокричал отважный доброхот. Голос, хотя и с хрипотцой, звучал на редкость бодро.

Ответ Ренди потонул в вое пожарных сирен, но Стив все же разобрал:

— Дохлая кошка.

— Сгорела, что ль?

— Не похоже, — ответил Ренди. — Просто дохлая.

И, словно короткая эта перекличка имела отношение к мыслям Стива, память безжалостно вернула его к человеку на тропе. Да, это Луис.

Отвернувшись от пожарища, он рысцой побежал по тропе. Вспотел, пока добежал до леса. Зато там, под сенью крон, приятно и прохладно. Пахнет хвоей, смолой, живым деревом.

В лесу Стив побежал быстрее. Он и сам не понимал, что подгоняет его, почему так тревожно-отчаянно колотится сердце. Дышал он тяжело, с присвистом. Вот тропа пошла под гору, ноги, казалось, бежали сами собой, да и тропа, на удивление, расчищена и ухожена. Однако к воротцам Кошачьего кладбища Стив подошел лишь быстрым шагом. В правом боку кололо и припекало. Взгляд его долго не задержался на сходящихся кругами могилках, на жестяных и дощатых памятниках ребячьим любимцам. Он сразу приметил главное: на дальнем краю поляны творилось нечто невообразимое. Луис, вопреки земному притяжению, легко взбирался почти на отвесную гору валежника. Под ноги он не глядел, взгляд завороженно устремлен вперед, так порой ходят во сне лунатики. На руках он держал огромный белый сверток, блеснувший на солнце и привлекший внимание Стива. Теперь, присмотревшись, Стив безошибочно угадал: в белой простыне завернуто тело, да и вон торчит нога в черной туфле на низком каблуке. У Стива голова пошла кругом, он догадался: Луис несет куда-то тело жены. Сам он был седой как лунь.

— Луис! — окликнул его Стив.

Но тот не обернулся, не остановился. Взобравшись на вершину, принялся спускаться на другую сторону.

ОН УПАДЕТ, вдруг подумалось Стиву. ПОКА ЕМУ ПРОСТО ЧЕРТОВСКИ ВЕЗЕТ, НО ОН НЕПРЕМЕННО УПАДЕТ И, ДАЙ БОГ, ЕСЛИ ТОЛЬКО НОГИ СЕБЕ ПЕРЕЛОМАЕТ…

Но Луис не упал. Спустившись, он исчез из вида на некоторое время, потом снова появился.

— Луис! — что было мочи крикнул Стив.

На этот раз Луис остановился и обернулся. Стив остолбенел: друг не только поседел всплошную, он и лицом превратился в древнего старика.

Поначалу он не признал Стива. Мало-помалу память его включалась, вот шевельнулись губы. Никак хочет улыбнуться, догадался Стив.

— Видите, Стив, — заговорил Луис слабым дрожащим голосом. — Иду ее хоронить. Придется голыми руками землю копать. Боюсь, до вечера не управлюсь. Земля там каменистая. А вы уж не помочь ли мне хотите?

Стив открыл было рот, но не смог произнести и слова. Несмотря на изумление, смешанное с ужасом, он и впрямь хотел бы помочь. Сейчас здесь в лесу это вроде само собой разумеется… вроде естественно.

— Луис, — выдавил он наконец, — что стряслось? Ради Бога, объясните, что стряслось? Она… тоже сгорела?

— Я упустил время с Гейджем, — сказал Луис. — Что-то вселилось в него, пока я сидел сложа руки. С Рейчел все выйдет по-другому. Вот увидите, Стив. Я уверен!

Он зашатался, и только сейчас Стив понял, что у друга помутился разум. К тому же, видно, он безмерно устал. Очевидно, для Луиса лишь последнее обстоятельство имело какое-то значение.

— Да, помощь не помешала бы, — сказал он.

— Мне ни за что через эту кучу не перебраться, даже возжелай я вам помочь.

— Пустяки! Переберетесь. Ступайте уверенно и под ноги не смотрите — в этом, Стив, вся хитрость.

Сказав так, он повернулся, и, не отвечая на оклик Стива, скрылся в лесу. Мелькнула меж деревьями белая простыня и исчезла.

Стив подбежал к груде валежника, начал карабкаться. Сначала уцепился руками, подтянулся, нашел, куда поставить ноги. Его охватило радостное возбуждение, будто вдохнул чистого кислорода. Он ПОВЕРИЛ в свои силы и одолел этот барьер! Быстро, твердо шагая с ветки на ветку, он скоро добрался до вершины. Постоял, чуть покачиваясь, глядя, как далеко в лесу шагает по тропинке Луис. Вот обернулся, посмотрел на Стива, по-прежнему прижимая к груди тело жены, спеленутое окровавленной простыней.

— Вам может всякое прислышаться. Голоса, например. Но это всего лишь гагары за карьером к югу. Звуки далеко разносятся. Странно.

— Луис…

Но тот уже отвернулся.

Стив начал было опускаться, чтобы догнать его.

ЧТО Ж, ЕСЛИ ЕМУ НУЖНА ПОМОЩЬ, ПОЧЕМУ БЫ НЕ ПОМОЧЬ. ВЕДЬ Я ЖЕ САМ ЭТОГО ХОЧУ. А ПУТЬ, ВИДНО, НЕБЛИЗКИЙ, ДА И ИНТЕРЕСНО: А ЧТО ТАМ, ДАЛЬШЕ? ВЕДЬ ЭТО… ЭТО… ТАК ВАЖНО. ТУТ КАКАЯ-ТО ТАЙНА.

Под зыбко стоящей ногой хрустнула ветка — точно стартовый пистолет выстрелил — хлестко и сухо. Невольно Стив отступил, сразу прояснилось в голове. Где он? Что делает? Ужас прокрался в душу. Стив бестолково закружил на месте, размахивая руками для равновесия. От страха рот наполнился слюной. На лице запечатлелся ужас будто у лунатика, вдруг пробудившегося на карнизе небоскреба.

РЕЙЧЕЛ МЕРТВА. И, КАК ЗНАТЬ, НЕ УБИЛ ЛИ ЕЕ ЛУИС? ВЕДЬ ОН ОБЕЗУМЕЛ, СОВЕРШЕННО ОБЕЗУМЕЛ, ХОТЯ…

Хотя во всем этом виделось Стиву нечто худшее, чем помешательство. Словно в лесу спрятан магнит, влекущий, цепляющий что-то в мозгу, толкающий вслед за Луисом туда, куда он нес мертвую жену.

ДАВАЙ ЖЕ… ТРОПА ЗОВЕТ… ЧТО-ТО ТАМ, В КОНЦЕ? СТИВ, ДЕТКА, НАМ ЕСТЬ ЧТО ТЕБЕ ПОКАЗАТЬ. ТАКОГО ТЫ НЕ ВИДЫВАЛ И НЕ СЛЫХИВАЛ У СЕБЯ В АТЕИСТИЧЕСКОМ КРУЖКЕ.

Но вдруг зов этот стих и пропал совсем, словно колдовскому месту достало и одной жертвы, и Стив больше не нужен. Как пьяный, шагнул он раз, другой, пускаясь в обратный путь с кучи валежника. Со злобным хрустом под ногами ломались ветви. Острый сук пропорол резиновую подошву и впился в ногу. Не пущу! Стив рванулся, оставив ботинок на суку, покатился наземь, едва не напоровшись животом на выдранные из упаковочного ящика планки, торчавшие из земли.

Он вскочил на ноги, не понимая, что же с ним произошло. Да и вообще лазил ли он через завал? Не приснилось ли ему?

Но вот из чащи леса за горой валежника, оттуда, где кроны деревьев смыкаются зеленой, блестящей на солнце стеной, раздался глухой хохот. Он дразнил, издевался. И исходил от какого-то исполина, Стив даже представить боялся, каким могло бы быть это существо.

Он бросился бежать, как был, в одном ботинке, широко раскрыл рот, но закричать не смог. Он добежал до дома Кридов все так же раззявившись и все так же не в силах закричать. Вскочил на мотоцикл, лихорадочно завел его и метнулся на шоссе, едва не угодив под колеса пожарной машины из Бруера. Волосы под мотоциклетным шлемом вздыбились.

Однако, приехав домой, он уже почти ничего не помнил о поездке в Ладлоу. Позвонил на работу, сказался больным, принял таблетку и лег в постель.

Стив Мастертон так и не вспомнил больше этот день. Разве что разрозненные эпизоды виделись ему в предутренних снах: что-то огромное близится, надвигается на него, хочет схватить, но в последнюю минуту ужасная лапа почему-то исчезала.

Еще ему виделись огромные горящие тусклым желтым светом глаза — точно маяки в тумане.

Иной раз Стив просыпался от собственного крика. И в ужасе таращил глаза. А в голове уже мелькало: ТЕБЕ ПРИСЛЫШАЛОСЬ. ЭТО НЕ ТЫ КРИЧАЛ. ЭТО ГАГАРЫ. ЗА КАРЬЕРОМ, К ЮГУ. ЗВУКИ ДАЛЕКО РАЗНОСЯТСЯ. СТРАННО.

Но что означали эти сказанные кем-то когда-то слова, он не знал, точнее, не помнил. Не прошло и года, как Стив Мастертон поменял работу и уехал на другой конец страны — в Сент-Луис.

За месяцы, пока он работал в университетском лазарете, Стив ни разу не заезжал в городок Ладлоу.

ЭПИЛОГ

Полиция явилась под вечер. Вопросов было много, но никаких подозрений не возникало. Пепелище еще не остыло, его пока не трогали. Луис отвечал исправно и толково. Похоже, следователя ответы убедили. Разговаривали во дворе. Шляпы Луис не снимал. Оно и к лучшему. Увидь они седую голову, вопросов бы прибавилось. Что могло добром и не кончиться. Не снимал Луис и садовых рукавиц. Тоже правильно: руки все в крови, ссадинах, порезах.

Он засиделся долго за полночь, раскладывая пасьянс. Когда в очередной раз тасовал карты, скрипнула дверь черного хода.

ЧТО ПОСЕЕШЬ, ТО И ПОЖНЕШЬ. РАНО ИЛИ ПОЗДНО ПОСЕЯННОЕ И ВЗРАЩЕННОЕ ДАСТ ПЛОДЫ.

Он не обернулся, услышав неспешные, скрипучие шаги, лишь пристальнее вгляделся в карты. В глаза бросилась пиковая дама. И он накрыл ее ладонью.

Шаги остановились прямо за спиной.

Все стихло.

Холодная рука легла Луису на плечо. Голос у Рейчел оказался невнятный, будто в рот набилась земля.

— Дорогой мой! — произнесла она.

КОНЕЦ.

Content

Стивен Кинг
КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ

Часть первая КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Часть вторая ИНДЕЙСКИЙ МОГИЛЬНИК

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

Часть третья ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ

58

59

60

61

62

ЭПИЛОГ