Елена Арсеньева

Репетиция конца света

Ушла бы в монастырь,

да много холостых!

Пословица

***

...Красивая шатенка бальзаковского возраста с великолепными глазами и стройными ножками. Умная, начитанная: под настроение и самих «знатоков» переиграет. Отличное здоровье, безупречный вкус, изысканно одета. Походка такая, что не только мужчины, но и женщины невольно оглядываются: первые с восхищением, вторые с завистью. Обладательница трехкомнатной квартиры в центре Нижнего Новгорода. Не бог весть как богата, но живет в достатке. Вдобавок знаменита!..

Отчаянно, безнадежно, катастрофически несчастна.

***

Алена Ярушкина стала одинокой женщиной накануне Нового года.

Михаил, муж, должен был вернуться из Москвы еще 28 декабря, но позвонил и сказал, что задерживается. Будет 30-го рано утром, поездом номер двадцать два, который приходит в Нижний в семь утра.

30 декабря она встала ни свет ни заря, постояла под горячим душем, вымыла голову, накрыла на стол и, облаченная в белье, которое должно было вызвать у мало-мальски нормального мужчины только одно желание: снять его с женщины как можно скорей! – принялась ждать.

А вот и полвосьмого. А вот и восемь. Даже если не брать такси, времени хватит не только доехать с вокзала на маршрутке, но и обратно вернуться. А Михаила нет. Поезд опоздал? Алена позвонила в справочную и узнала, что 22-й скорый пришел по расписанию.

Объяснение этому могло быть одно: Михаил опоздал на поезд. С ним такое бывало, наверное, случилось и сейчас. Странно, конечно, что он не позвонил, не предупредил жену. Но, наверное, вот-вот раздастся звонок, и Михаил, со свойственной ему непоколебимой уверенностью в святости каждого своего поступка, сообщит, что приедет вечером, девятичасовым.

Алена поборола естественную тревогу – а вдруг с любимым и единственным случилось что-то дурное?! – и включила компьютер. Что толку метаться из угла в угол? Михаил приедет вечером, никуда не денется. А ей надо работать. Если хочет, чтобы новый роман попал в план апреля, придется поднажать!

К слову, Алена Ярушкина – писательница. Самая настоящая, и даже издаваемая. Любимым жанром ее были детективы, на них она зарабатывала какие-никакие денежки и даже снискала себе некоторую популярность. Правда, под псевдонимом Дмитриева: фамилия ее издателям не нравилась – мол, детская какая-то, несерьезная, а вот отчество, Дмитриевна, – даже очень. Ну и ради бога, хозяин – барин, против того, чтобы сделаться Дмитриевой, Алена никак не возражала.

Срок сдачи рукописи был шестого января. Учитывая многочисленные выходные, вполне можно протянуть время до десятого, что было, по мнению Алены, очень кстати: сюжет заклинило. Но ничего, приедет Михаил, они вместе сядут, обговорят все как следует: присутствие мужа всегда пробуждало Аленину творческую мысль, она даже в шутку называла его не муж, а Муз, ну, типа Муза, Муз...

Раздался звонок.

Ага, вот и Муз. Девять часов. Где же он был все это время? Может, решил заехать с утра пораньше на Канавинский базар, благо тот рядом с вокзалом, купить любимой конской колбасы казы, стерлядку для ухи и еще каких-нибудь яств?

Да какая разница, где он был? Главное, теперь стоит под дверью и уже второй раз нажимает кнопку звонка!

Алена полетела в прихожую.

Она была настолько уверена: это Михаил, – что даже не спросила, кто там. И, по закону детективного жанра, на пороге должен был оказаться грабитель, убийца, он же насильник, который одним ударом отшвырнул бы Алену обратно в квартиру, ворвался следом, захлопнул дверь и...

Однако на пороге стоял парнишка, по виду студент, невысокий и довольно хлипкий, полузакрытый огромным букетом нежно-розовых роз.

– Госпожа Ярушкина? – выглянул парнишка из-за букета. – С Новым годом вас, Алена Дмитриевна! Наше бюро доставки «Меркурий» поздравляет вас и желает счастья! Распишитесь в получении!

Он сунул Алене шуршащий целлофаном букет, отработанным движением поднял острую коленку, уложил на нее тетрадочку с квитанциями и протянул ручку. Алена, прижав к себе букет, неуклюже расписалась, подумав как о чем-то весьма значительном, что где только писать ей не приходилось, даже как-то раз в лесу на пеньке, а вот на чужой коленке ни разу не привелось, но, возможно, лиха беда начало.

– Там внутри открыточка, в цветах, обратите внимание, – сообщил рассыльный, и Алена только сейчас заметила упрятанный в глубь букета длинный узкий конверт. Вслед за этим парнишка сверкнул прощальной улыбкой и убрался из Алениной жизни.

Алена, неловко зажимая под мышкой букет, вместо того чтобы положить его, заперла дверь, не столько обрадованная или удивленная, сколько испуганная этим внезапным визитом и подарком. То есть до нее уже начало что-то доезжать, уже сжалось сердце в предчувствии беды... в запоздалом предчувствии!

Она положила букет прямо на пол, достала конверт, распечатала. Красивая, изысканная открытка с искристыми снежинками и благостным зимним пейзажем: «С Новым годом!»

Раскрыла открытку и прочла первые слова, написанные таким знакомым, округлым, аккуратным почерком Михаила:

«Елена, и ты, и я – мы оба знаем, что наша любовь умерла...»

Она сначала тупо обиделась, что Михаил назвал ее Еленой – Алена недолюбливала свое «паспортное» имя. Потом вспомнила, что еще позавчера он твердо обещал приехать. Потом сердце начало падать, падать, все вокруг смерклось, но эта белая открытка, исписанная округлыми черными буквами, светилась, чудилось, каким-то зловещим, мертвенным светом. Буквы то плясали, то вновь вытягивались ровными, обдуманными строчками... Да, каждое слово в этом коротком послании было жутко обдуманным, рассчитанным нанести удар побольнее. Много их было нанизано, этих черных слов, но до Алены дошли только последние: «А потому я не вернусь. Живи как хочешь, делай что хочешь – но без меня. Без меня!»

«А потому я не вернусь...» Да почему, почему же?!

Ответом на этот вопрос и было письмо, но у Алены не хватило сил перечитать его. Она стояла, сжимая в руках открытку и пытаясь осознать, что в ее жизни произошло нечто страшное, бесповоротное, как смерть.

Новый год. Ей предстоит встретить Новый год одной.

Алена покачнулась. Что-то зашуршало под ногами. Оказывается, она наступила на край целлофановой обертки букета.

С каким-то странным, тупым чувством отвращения Алена встала обеими ногами на розовые, чудные розы и принялась топтать их – медленно и тщательно. При этом она думала: до чего же просто превратить что-то любимое в ненавистное. Раньше Михаил любил ее («Больше всего на свете! Буду любить тебя вечно!»), теперь возненавидел. Ведь только из ненависти можно нанести такой кошмарный, такой рассчитанный, воистину смертельный удар! А она, Алена... Больше всех цветов на свете она любила розовые розы. Теперь возненавидела их, словно это была объеденная гусеницами крапива.

Потом мелькнула мысль: хорошо, что она в тапочках, а не босиком. Ведь в таком состоянии, как сейчас, изранила бы ноги о шипы – и не заметила бы боли. А еще Алена подумала: как жаль, что закон жанра сегодня не восторжествовал и вместо рассыльного на пороге не оказался тот самый грабитель, убийца и насильник. Его появление избавило бы ее от очень многих проблем. Например, ей не пришлось бы срочно выдумывать способ, как покончить с собой – быстро, безболезненно, а главное – так, чтобы никто не заподозрил в ее смерти самоубийства.

***

– В жизни такой ерундятины не видела. Просто глазам не верю! – Маникюрша Лора таращилась в развернутую газету, и ее смугленькая мордашка просто-таки окаменела от изумления. – Честное слово, это розыгрыш! Или спятила баба.

– Что там? – спросила Марина из косметического кабинета, осторожно смачивая водой из-под крана свои удивительно пышные, кудрявые, красивые волосы. Они были русые, с несколькими мелированными прядями. Каждое утро Марина сбрызгивала их гелем, а потом в течение дня чуть смачивала водой. И голова ее всегда была в легких кудряшках. Глаза у Марины были синие-синие, щеки розовые. Куколка, одно слово! И фигурка что надо, и ножки! И при всей своей ангельской красоте она была ангельски добра к тем, к кому судьба оказалась не столь щедра или даже скупа. Как, например, к Неле...

– Нет, я всегда считала, что «Перекресток» – серьезная газета. И вдруг написать такое...

– «Перекресток» серьезная газета? Да ты с ума сошла, – усмехнулась Марина. – Если на последней странице там печатают рекламу борделей – какая уж тут серьезность?

– Да там вообще полно всякой рекламы, и брачные объявления публикуют только там! – запальчиво возразила Лора, известная своим страстным желанием найти богатого мужа. То есть, наверное, выйти замуж за богатого хотят все девушки, но Лора хотела этого страстно. И громогласно. День в салоне начинался с обсуждения очередного претендента на Лорины руку и сердце и подробного анализа содержимого его бумажника. Эти бумажники никогда не оказывались достаточно пухлыми, а потому Лора все еще была холостячкой. – Зря ты, Маринка, это в самом деле хорошая газета. Наверное, они эту галиматью напечатали по ошибке.

И она громко прочла:

– «Сдам бесплатно комнату, а впоследствии обеспечу жильем и материально поддержу девушку, которая соблазнит моего мужа. Писать по адресу: Нижний Новгород, главпочтамт, предъявителю удостоверения 66674390. Непременное условие – наличие увечья ноги».

– Приколись, Маринка! – аж захлебываясь от восторга, вскричала Лора. – «Непременное условие – наличие увечья ноги»! Это ж надо до такого додуматься! У нее мужик, наверное, чокнутый. Надо будет Нельке сказать, это шанс для нее!

Из Марининых глаз так и брызнуло яростное синее пламя.

Лора растерянно моргнула, оглянулась – и только сейчас увидела, что Неля уже вышла из маникюрного кабинета, где подтирала пол, и теперь расстилает на пороге тряпку. Не сказав ни слова, она выпрямилась, взяла под мышку щетку, прихватила ведро и, сильно припадая на правую ногу, пошла в туалет.

Когда в холл донесся шум выливаемой воды, Марина покачала головой и повертела пальцем у виска. Лора досадливо сморщилась.

– Что ж ты мне сразу не сказала, что она здесь? – проворчала шепотом. – У меня же нет глаз на затылке. А, ладно, она ведь и сама знает, что калека.

Марина только вздохнула. Она подумала, что между тем, чтобы знать о своем увечье, и тем, чтобы слышать грубые намеки на него, есть большая разница, не понимать это может только толстокожая тупица Лора. Но она старалась ни с кем не портить отношений, поэтому промолчала.

Тем временем Неля вышла из туалета с полным ведром чистой воды и, неловко ступая, пошла в солярий.

– Бедная девка, – пробормотала вдруг Лора, ни с того ни с сего исполнившись сочувствия к уборщице. – Главное, такая молодая... Ну сколько ей? Восемнадцать, девятнадцать? Ужас. Совсем девчонка, а с таких лет уже знает, что ни хрена у нее в жизни не будет, ни мужика, ни любви, ни детей. Как жить? Я бы, наверное, повесилась, честное слово.

– И не говори, – покачала головой Марина. – Обидней всего, что она в принципе хорошенькая, а если бы ей постричься, подкраситься, за мордашкой последить, вообще была бы не хуже нас с тобой. Если бы не нога...

– Да уж, если бог кого не любит, это надолго, – вздохнула Лора, сворачивая газету и небрежно швыряя ее в мусорную корзинку.

– Положи на стол, – сказала Марина. – А вдруг Неля возьмет и прочитает? Может, там что-то толковое ей скажут, если позвонит по тому телефону?

– Договорились! – обрадовалась Лора. – Я положу газетку вот сюда, на край, под блокноты с расписанием кабинетов. Если увидим, что блокноты сдвинуты, значит, Нелька клюнула на приманку. – Пристроив газету, она с беспокойством оглянулась на большие настенные часы: – Двенадцатый час, а моя клиенточка что-то не идет... Ой, вот она! Здравствуйте, Анечка, проходите, пожалуйста. Маникюр, педикюр, как обычно? Все готово, снимайте колготки и садитесь ножки парить.

Лора и ее клиентка закрыли за собой дверь, а через минуту ушла и Марина: у нее в кабинете отдыхала женщина, с которой уже пришла пора снимать парафиновую маску. Поэтому, когда Неля вернулась, вымыв лестничную площадку, холл был пуст.

Она сразу заметила под блокнотами небрежно свернутую газету, но прошла мимо. Вылила грязную воду, прополоскала тряпку, ведро, вымыла руки, вытерла их насухо, вернулась в холл...

Газету «Перекресток» Неля никогда не читала. Уж больно унылым казалось название. То ли дело – «Светская жизнь», просто «Жизнь», «Пикантные новости»... Обещающие такие названия. А то назовут газеты невесть как – «Город и горожане», «Земля нижегородская»... Какой-то совок. И этот «Перекресток» раньше тоже казался ей совком. Но после того, что она сегодня услышала...

Огляделась. Все двери в кабинеты закрыты. В солярии нет клиентов, эпилятор Верочка от нечего делать ушла сплетничать на первый этаж, в парикмахерскую. Из массажного кабинета доносится успокаивающий голос Марины, у себя хохочет-заливается Лорка. Все заняты. Никому нет дела до Нели. Так было всегда, она привыкла, и не сказать, что это ее огорчало. А сейчас так даже радовало. Она осторожно сдвинула блокноты, лежавшие на газете, и развернула ее на предпоследней странице. Ничего себе, сколько тут объявлений! И в каком разделе может быть то, которое прочла Лорка? Наверное, насчет сдачи квартир. Или в «Разном»?

Так и есть. Честно говоря, слушая Лорку, Неля не поверила своим ушам. Но пришлось поверить глазам. Вот оно, таинственное объявление:

«Сдам бесплатно комнату, а впоследствии обеспечу жильем и материально поддержу девушку, которая соблазнит моего мужа. Писать по адресу: Нижний Новгород, главпочтамт, предъявителю удостоверения 66674390. Непременное условие – наличие увечья ноги».

Розыгрыш? Или всерьез пишут? Возможно ли написать такое всерьез?

Ладно, проверить это можно только одним способом.

Неля раскрыла один из блокнотов, выдрала последнюю страницу, схватила ручку, прикрепленную к столу длинной веревочкой (чтобы клиенты не стащили), и торопливо переписала адрес. Спрятала листок в карман халата, положила газету на стол и поспешно ушла собирать грязное белье для прачечной.

В эту минуту снедаемая любопытством Лора выглянула из маникюрного кабинета, увидела кое-как брошенный «Перекресток» и довольно хмыкнула. Рыбка клюнула! Ой, интересно было бы посмотреть на того мужика, которого предстоит соблазнять хромоножке Нельке. Наверняка он вообще без ног, ездит в инвалидной коляске, а то и совсем без движения лежит!

***

– Да кончай комплексовать! Все будет просто, проще некуда. Пройдешь через двенадцатый вагон в тамбур. Положишь пакет в контейнер. И двинешь дальше, в вагон-ресторан. Посидишь там для блезиру – и вернешься на свое место. По-моему, проще некуда. Задачка для дебилов.

– А если...

– Если что?

– Если кто-то засечет, когда я буду класть пакет в контейнер?

– Ну так ты постарайся, чтобы в тамбуре в этот момент было пусто, никакой курильщик не топтался. Уж изловчись как-нибудь, чтобы тебя не засекли.

– Ну я не знаю...

– Слушай, племянничек. То ты из кожи вон лезешь, просишь, чтобы я дал тебе заработать, то начинаешь кочевряжиться.

– Да я не кочевряжусь, я просто не знаю...

– Вот и я не знаю, что теперь делать.

– В каком смысле?

– Да в обыкновенном. Прикинь, мне придется идти к людям, объяснять, что нужен другой курьер. Как другой, спросят они, почему? Да потому, скажу, что племянничек мой, когда узнал, что от него требуется, со страху обделался и отказался работать. Когда узнал, спросят они? Значит, он все знает? Так какого же черта ты ему разболтал, не проверив толком, надежный это человек или нет? Коли так, извини: дружба дружбой, а служба службой. И табачок врозь. Сам виноват. И... шпок! – Он выбросил вперед согнутый палец, стремительно распрямив его. – Сначала меня, а потом и... – Теперь палец уперся в его собеседника.

– Да брось ты, – недоверчиво ухмыльнулся тот, но моргал при этом растерянно. – Мы ж не в кино и не в книжке, просто так человека шпокнуть не могут, только за то, что он чего-то не сделал.

– Не могут, да? Не могут? – с издевкой повторил дядька. – А ты вспомни Ваныча. Его, к примеру, за что кончили?

– Да уж...

Ваныча, вернее, Григория Ивановича, их соседа по дачному участку и преподавателя пединститута, забавного, говорливого старика, убили вот именно ни за что. Просто стукнули по голове прилично одетого человека и обшарили карманы в надежде на поживу. Это произошло у самого его дома, на глазах у женщины, стоявшей в темной глубине подъезда и не замеченной отморозками. Она мгновенно вызвала милицию, убийц схватили через несколько минут – и надо было слышать, с каким возмущением повествовали они о том, что «у старпера» оказались только две потрепанные десятки!

Что и говорить, жизнь человеческая нынче даже не на мятые десятки ценится – на копейки. На гроши! Так что в принципе запросто могут шпокнуть только за то, что ты чего-то не сделал. Но уж если возьмешься за поручение и не выполнишь его, тогда точно – смерть!

Эта мысль отчетливо прочиталась в глазах племянника. А дядюшка добавил:

– Прикинь: ты не просто отказываешься. Ты отказываешься, зная, кто, что, как делает. Ну какие могут быть гарантии, что ты нас не заложишь?

– Да зачем, зачем мне тебя закладывать?! Ты им скажи...

– Убоище! Да меня и спрашивать не станут, объяснил же. Это такой бизнес... без лишних слов обходятся, ясно? А точку ставит такая маленькая свинцовая пулька. В конце предложения. И заодно в конце твоей дурацкой жизни. Я тебе предлагаю никакую, практически халявную работу, за которую ты не просто хорошую деньгу оторвешь – ты начнешь входить в дело . Вот я – я ведь тоже начинал курьером. Курьеришкой! А теперь... Так?

– Да уж, – кивнул племянник, с нежностью глядя на причудливое мигание разноцветных огоньков на панели управления нового дядюшкиного «БМВ». То есть модель не новая, но все же... Неужели и у него когда-нибудь будет свой «немец»?!

Ага, будет, ждите ответа! Это возможно, только если клад найдешь. Или стабильный заработок, который позволит и жить не жмотясь, и в то же время откладывать деньги на машину, на квартиру, на... да мало ли на что!

Именно такой вот заработок и предлагает ему дядька. Так какого же черта...

– Ну ладно, – буркнул он как бы с неохотой. – Ты меня просто не так понял. Я что? Я разве не согласен? Я согласен! А этот контейнер, про который ты говорил, он как выглядит? Как я его найду?

***

Удивительно, до чего милосердна к нам иногда бывает судьба! Накануне события, которое станет для тебя роковым, которое взбаламутит твою жизнь, все в ней поставит с ног на голову, превратит тебя из счастливой, благополучной, всем довольной женщины в некое унылое, отчаявшееся и полубезумное от горя существо, судьба почему-то не подаст тебе никакого знака близкой беды. То есть потом, уже по прошествии времени, ты отыщешь в минувших событиях сколько угодно знаков и намеков, которые должны, должны были насторожить тебя, предостеречь от каких-то неосторожных шагов, слов, поступков, но всю значимость их ты сможешь оценить только потом, а накануне катастрофы на тебя снизойдет эйфорическое спокойствие, полнейшая безмятежность. Никакая тень смутной тревоги не омрачит твоего настроения, твоя чуткая душа молчит, твой проницательный ум словно бы отключился, не в силах уловить причинно-следственные связи между поступками и их возможными последствиями, не в силах сделать даже простейшие, элементарнейшие выводы из впрямую сказанных слов... Ты порхаешь по жизни, словно бездумная пташка, которую уже подстерегает в вышине коршун-судьба: вот-вот метнется к тебе, вот-вот ударит клювом, прикончит, а ты все порхаешь, ловишь солнечный свет и трепетанье ветра, поешь-распеваешь свои незамысловатые песенки...

Ты все пела? Это дело. Так пойди же попляши!

И вот ты содрогаешься в агонии, словно в некоем предсмертном танце, изумляясь, почему тебя не осенило никаким предчувствием, чтобы ты вовремя спохватилась, одумалась, изменилась, смогла предотвратить случившееся, ну, хотя бы подготовиться к свалившейся на тебя беде. Почему ты должна погибнуть бездумно, как жертвенное животное на алтаре, усыпанном цветами? И ты погибаешь, с ненавистью думая о том, как садистски жестока бывает порою к нам судьба.

С другой стороны, при чем тут судьба? Мужчины, мужчины – все дело в них! И все беды женщин проистекают от них...

Почему-то именно сохранение тайны своей смерти – чтобы никто никогда не догадался, что это самоубийство! – казалось Алене особенно важным. Гордыня, тщеславие, распространенный грех людской – да, да, но эти свойства были внутренней сутью Алены, ее движущей силой. Она прославилась благодаря им. Она жила так, как жила, благодаря им. Значит, надо и со своей смертью сделать что-то такое... невероятное. И до тошноты правдоподобное.

Недавно, бродя по Интернету, она наткнулась на сайт «100 способов самоубийства», так что была вполне подкована теоретически. Снотворное и транквилизаторы, гласил доброхот-советчик, конечно, самые милосердные средства. Вопрос – где взять такое количество, скажем, тазепама? Пить так пить, сказал котенок, когда несли его топить: не меньше, чем пару упаковок. Ведь если Дева – а Алена была по гороскопу Дева – что-то делает, она делает это тщательно и обдуманно. Знакомая докторша из студенческой поликлиники, наверное, выпишет ей транквилизатор, особенно если наврать, что от переутомления ее одолевает бессонница, нервы пошли вразнос. Но когда она сможет увидеть эту докторшу? Только после праздников. Числа третьего, не раньше. Это еще сколько дней прожить!

Но, с другой стороны, неумеренное количество снотворного будет обнаружено после вскрытия, никто не подумает, что ее смерть случайна.

К тому же, если напьется Алена тазепама или реланиума, то будет лежать в своей квартире одиноким трупом, пока... пока соседи не почуют запашок?

Жуть. И не предупредишь ведь никого – зайдите ко мне завтра, а если я не открою, ломайте дверь. Тут о самоубийстве только кретин не догадается.

Нет, надо что-нибудь иное придумать.

В любой аптеке можно купить сердечные средства, наперстянку, красавку. Смертельный исход обеспечен. Есть одно «но». Неумеренное потребление этих лекарств вызовет рвоту. То есть одновременно нужно принять что-то антирвотное, как оно там называется по-научному?.. Ладно, в аптеке подскажут. Однако же при вскрытии это снадобье тоже будет обнаружено. А вдруг попадется какой-нибудь умненький-разумненький следователь, догадливый такой? Не только же в детективных романах они бывают, умные менты?

Стопроцентный результат, конечно, даст инсулин...

– Тише, Катя, не видишь, женщина спит! – донесся до Алены резкий окрик, который непременно разбудил бы ее, если бы она в самом деле спала.

Но она не спала – она умирала.

А как хорошо, если бы все это и впрямь оказалось сном – и мысли о самоубийстве, которое непременно надо обставить как естественную смерть, и чужой, резкий голос, и стук колес, и пляшущие перед глазами строчки: «Любовь умерла... умерла... Без меня... без меня!»

Но все было, было в реальности! Она открыла глаза и увидела близко около лица плафон, вентиляционную решетку, чуть сбоку – сетчатую полку, на которой валялся серый меланжевый свитер – ее, Алены, свитер. Тут же небрежно брошена ее серая клетчатая юбка. В ушах стучало – но не только от тяжких мыслей. Стучал на стыках поезд Барнаул—Москва, которым Алена ехала в Москву.

...Она выскочила из дому через двадцать минут после получения жуткого поздравления. Стремительно оделась, запихала в сумку зубную щетку, дезодорант, халат и два яблока, заперла двери и понеслась на вокзал. По пути, уже в такси, вспомнила, что сотовый вчера зарядить забыла, то есть он может отключиться в любой момент. С другой стороны, роуминг у нее не подключен, так что связь будет действовать только на территории Нижегородской области, до Гороховца или до Вязников. А вот что она еще сделала: позвонила из дому Михаилу, позвонила в безумной надежде, что все это какая-то дурацкая шутка, один из его несусветных розыгрышей, целью которых было убедиться в крепости чувств Алены. Но мобильник не отвечал, а дама, у которой Михаил снимал комнату в Москве, ледяным голосом ответила, что Михаил Николаевич вышел в магазин, нету его дома.

Ледяной голос ничего не значил, эта тетка всегда и со всеми так разговаривала. А слова – значили. Вышел в магазин? То есть он все-таки в Москве. И это правда – он не приедет... Тогда к нему приедет Алена. Если он в Москве, то и она будет там же!

Она вылетела из дому, как стрела, выпущенная из лука. Как револьверная пуля, когда нажат курок. Как самолет вертикального взлета. Как обезумевшая птица: ринулась невесть куда, зачем?

Имели смысл только сиюминутные действия и их результат: доехать до вокзала, успеть взять билет, дождаться проходящего поезда... В каком-то проблеске разума сообразила, что восемь часов до Москвы наедине со своими мыслями она не выдержит, – забежала в газетный киоск, взяла что попало: «Жизнь», «Проспект», «Комсомолку», еще что-то, не глядя. Заплатила рублей семьдесят, сунула сдачу в кошелек, а то, что забыла газеты на прилавке, обнаружила только в купе. Да и господь с ними, не смогла бы она читать, все равно не смогла бы, потому что стоило устроиться на верхней полке, как отовсюду, изо всех закоулков сознания, принялись выглядывать и корчить рожи мыслишки – мерзкие, ехидненькие, – и кривлялись до тех пор, пока не слились в одну-единственную мысль – подобно тому, как капельки ртути норовят слиться в единое целое. Мысль была такова: а почему ты, Алена, уверена, что твой приезд что-то изменит, что ты сможешь вернуть Михаила?

Она вынула из сумки то письмо и прочла его еще раз, поминутно смаргивая слезы, которые вызывало зрелище этого спокойного почерка, пытаясь снова и снова постигнуть, да что ж она совершила такого, за что любящий мужчина может бросить любимую женщину накануне Нового года, который должен был стать десятым в их совместной жизни?

«Твои увлечения... твои новые друзья... ты занята только собой, для меня в твоей жизни нет места... мои одинокие завтраки... ты любишь только шейпинг, танцы и свой компьютер... ты изнурила себя до неузнаваемости... ты даже в постели думаешь неведомо о чем, для тебя главное – поскорее от меня избавиться... я долго терпел, но наконец понял...»

Увлечения? Компьютер? Но ведь Алена пишет, каждый день пишет свои романы, на это они с Михаилом живут, в конце концов! Жили... О господи!.. Твои новые друзья... ну да, около нее крутится огромное количество народу, а как иначе? Алене постоянно нужны новые впечатления для романов, невозможно ведь так писать – с одной стороны чистая бумага, с другой – нетленка, нету у нее такого жизненного опыта, чтобы только на нем основываться, постоянно нужны новые впечатления, она то с врачами «Скорой» мотается по вызовам, то сидит на судебных заседаниях, то в библиотеке пропадает, то болтает с дамами на шейпинге – никто не знает, сколько дает ей эта болтовня! А сам шейпинг, а секция бальных танцев? Ну хоть что-то у нее должно быть в жизни, кроме работы, какая-то радость? Почему Михаила так бесило счастливое выражение лица, с которым она возвращалась после «танцевалки», вся еще мыслями в этих волшебных ритмах?! «Одинокие завтраки» – да, это было. Но ведь Алена по жизни никогда не завтракала, стоит ей хоть что-то съесть утром, как сразу в сон клонит, потом уже не до работы, вообще ни до чего. К тому же в восемь утра, когда Михаил завтракал, у нее было самое продуктивное время у компьютера. Что ж предосудительного в том, что она не хотела покидать рабочий стол и садиться за кухонный? И что значит – «изнурила себя до неузнаваемости»? Ну, похудела бывшая толстушка на пятнадцать кэгэ, кому от этого плохо? Наконец-то стала с удовольствием смотреть на себя в зеркало! Понять это может только женщина, однако почему бы мужчине хотя бы не попытаться? Вспомнилось: она собирается на танцевалку, с восторгом оглядывая новую блузку, которая сидит на ее новой фигурке как влитая, а Михаил с отвращением процедил: «Ну вот, на старости лет влюбилась в себя!»

На старости лет, о господи!..

Алена зажмурилась как могла крепко, но удержать слезы не удалось. Старалась лежать с каменным лицом, не всхлипывать, хотя мама с двумя дочками-подростками, которые громко, взахлеб, по-деревенски, пили чай внизу, вряд ли могли видеть, что там делает молчаливая, замкнутая соседка на верхней полке.

«Хорошо, что я хоть не накрасилась, а то сейчас бы все потекло», – подумала Алена, а потом отчаяние поглотило ее, и все, что она могла, это желать избавления от невыносимой боли. Избавления любой ценой.

Здравая мысль о том, что все проходит, все кончается, не приходила ей в голову: не было в голове места для здравых мыслей. Там властвовало отчаяние безнадежности и его верные придворные: мечты о единственном спасении. О смерти!

Да. Инсулин, вот что ей нужно.

В каком-то романе у Алены это уже было, было: больной женщине по ошибке ввели инсулин, и она почти мгновенно скончалась от комы, а догадаться о причине смерти никак не могли, ведь в организме каждого человека есть инсулин, поди определи, введен он нарочно или нечаянно.

Значит, так. Взять шприц с инсулином, пойти куда-то, где есть люди, – скажем, в библиотеку, сесть где-нибудь в углу, быстренько сделать укол – сквозь чулок, в пятку, чтобы не нашли потом следа, – и через несколько минут тихо отъехать от гипогликемии... Даже если кто-то даст себе труд поднять голову от книжки, заметит ее предсмертные судороги и поднимет крик, скорее всего подумают, что у нее сердечный приступ, гипертонический криз или еще какая-то расхожая хреновина. Ей никто не помешает умереть, просто не успеют. И поскольку в организме человека, как уже было сказано, инсулин имеет место быть, об истинной причине смерти вряд ли догадаются. Разве что найдут шприц, которым Алена себя уколола...

Вот в чем вся закавыка! Самое трудное – спрятать шприц. Уколоться, сунуть шприц в какой-нибудь конверт, спрятать – куда? В свою сумочку нельзя, дураку понятно. В ящик стола? Но в библиотеке столы без ящиков. В мусорную корзинку? Желательно не в ту, которая будет стоять рядом с ее столом! Вопрос – и самый главный: сколько времени пройдет после укола, прежде чем Алена потеряет сознание? Вроде бы счет пойдет на секунды... И ведь это только сказать просто: «Взять шприц с инсулином»! А где ты его возьмешь? В смысле, не сам шприц, с этим как раз нет проблем, а инсулин? Он продается только по рецептам, знакомая докторша не выпишет, потому что у тебя нет никаких признаков диабета... и слава богу. Слава богу? Да за что же в данном конкретном случае его славить?

Сейчас Алена страстно желала быть больной, смертельно больной, причем чтобы время ее жизни было уже сочтено. И вдобавок, если бы она была больной, может, Михаил ее не бросил бы? Может, ему осточертело именно то, что она никак не желала быть слабой женщиной, что гордилась своей силой? Какая, к черту, сила, если у нее сейчас не осталось ничего для жизни, если она способна думать только о смерти и жалеет лишь об одном: что не может перестать жить немедленно, сейчас! И приходится еще думать, как похитрее смоделировать свое самоубийство. Насколько проще было Владимиру Кутькову, одному из участников банды, дело которой Алена начала изучать в архиве областного суда – для нового романа! Этот самый Кутьков покончил с собой буквально за несколько дней до того, как милиция вышла на след банды. Почему? Совершенно непонятно! Снял с крюка люстру, приладил вместо нее веревку с петлей, сунул в ту петлю голову – все на виду, напоказ... А тут сиди и ломай себе голову!

Вернее, лежи.

Кстати! А что же это она все лежит да лежит, словно в анабиозе? Пока еще действует нижегородская сотовая связь, надо попытаться дозвониться до Михаила. Вдруг он вернулся в квартиру? Вдруг возьмет трубку? Вдруг удастся сказать ему... объяснить... уверить, что она любит его, любит, что для нее нет жизни без него! Ну не может, не может же он быть настолько жесток, что оставит Алену в новогоднюю ночь в одиночестве! Оставит умирать в одиночестве...

Она соскочила с полки, пряча лицо от жадных взглядов попутчиц – просекли, конечно, что у нее глаза опухли от слез! – мельком отметила, что забыла не только газеты в ларьке, но и тапочки – дома, сунула ноги в сапоги и в синем шелковом халате, который раньше был маловат, а теперь дважды обхватывал фигуру, выбежала в тамбур.

Холодом проняло тело, но Алена сейчас не способна была воспринимать физические неудобства. Отвернулась к заледенелой двери, вынула из сумки мобильник, принялась набирать номер.

За спиной хлопнуло, стукнуло, кто-то прошел из вагона в вагон. Потом еще раз и еще. Не сиделось людям на месте, всем остро понадобилось размять ноги, прогуляться. Небось косятся на дамочку в халате: чего трясется тут, на морозе? Да и пусть косятся, пусть слушают!

Гудок, еще гудок...

– Ольга Ивановна? Это опять Алена. Михаил вернулся? Он дома?

– Да, дома, – неприветливо отозвалась хозяйка квартиры. – Но он...

И в это мгновение холодный голос пропал.

– Ольга Ивановна, алло! Алло!

Алена зажмурилась, покрепче стиснула зубы, пытаясь унять истерический вопль, так и рвущийся из горла.

Спокойно. Спокойно. Всего-навсего прервалась связь. Надо перенабрать номер.

Нажала на повтор. Прижала трубку к уху, слушая, как колотится сердце.

Сзади что-то громыхнуло железно и так неожиданно, что Алена испуганно обернулась. Какой-то мужчина в черной короткой, легкой, не по сезону, кожанке открывал дверцу печки, доставая оттуда невероятно грязное, помятое ведро.

Дело обычное – проводник исполняет свои прямые обязанности. Однако что же это так долго не набирается номер? Алена снова нажала на повтор, вытерпела несколько безумных минут, но снова не дождалась гудка. Да что там, к черту, приключилось со связью?! Взглянула на дисплей. Электронные часы показывают 12.30, а больше ничего, никакой надписи, только в уголке светятся три вертикальные полосочки, означающие, что батарея заряжена. Батарея-то заряжена, да какой в ней прок, если уже 12.30 – то есть поезд увез Алену из зоны действия нижегородской сотовой связи! И теперь ей никак не дозвониться до Михаила, пока не приедет в Москву.

Господи боже! Да какого же черта она валялась все эти часы на своей верхней полке? Почему не названивала каждую минуту в Москву?! Вот уж воистину – кого бог хочет погубить, того он лишает разума. Вместо того чтобы предаваться греховным, жутким размышлениям о смерти, лучше бы попыталась дозвониться до Михаила. А теперь... теперь терпи, терпи еще четыре с лишком часа!

Господи, господи...

Алена повернулась, смахивая слезы и тихо радуясь, что тамбур уже пуст.

Она вошла в вагон, чуть не столкнувшись с кудрявой худенькой проводницей, которая, держа в руках два стакана, как раз подошла к кубу с кипятком. Другая проводница сноровисто бежала по качающемуся вагону с мусорным совком и веником. Девушки шустрили как могли.

Да, хлопотная у них работа. В хлопотах и время пройдет незаметно. Это у них. А Алена... как она выдержит эти четыре часа? Сейчас они казались длинней всей ее предыдущей жизни!

– Чайку не хотите? – спросила первая проводница.

Алена покачала головой, растянув губы в подобие улыбки.

– Что ж вы раздетая ходите? – упрекнула вторая. – Чай, не лето, простудитесь!

Алена снова покачала головой, еще шире растянув губы.

Парень в короткой черной куртке проскользнул мимо, бросив на нее косой взгляд. Она отвернулась и от него, и от улыбок проводниц, и от жадных глаз попутчиц в купе. Забралась на полку, вытянулась на спине, закрыла глаза и принялась тихо молить бога о том, чтобы удалось встретиться с Михаилом и уговорить его вернуться, а если это ей не суждено, то нельзя ли умереть прямо сейчас, немедленно, без мучений, от какой-нибудь внезапной остановки сердца или чего-нибудь в этом роде?

Очевидно, всевышнему эти взаимоисключающие просьбы показались невразумительными, бессмысленными, поэтому ни одну из них он не выполнил.

***

«Как я подпишусь? – подумал Володя. – Кутьков? Но ведь это, строго говоря, не моя фамилия. На самом деле я – Лапиков... Хотя кто его уже помнит, этого Лапикова!»

И он подумал: до чего же смешно, что он так ненавидел прежнюю фамилию. Она казалась ему мелкой, незначительной, она так и напрашивалась на издевательские прозвища. Лапка, Лапушка – дразнили его еще в школе, но совсем даже не ласково, а презрительно. Он учился еще в старших классах, когда стал мечтать сменить фамилию. Некоторые, он слышал, женились и брали фамилию жены. Особенно это было распространено среди русских, которым удавалось жениться на литовках (Володя раньше жил в Вильнюсе). Но, во-первых, таких ненормальных литовок – в конце 80-х выходить замуж за русских?! – с каждым днем оставалось все меньше, во-вторых, литовские девушки Володе не нравились, он хотел русскую жену, а в-третьих, брать фамилию жены ему казалось унизительным. Недостойным мужчины. Вот если бы разбогатеть и купить паспорт какого-нибудь... да хоть Ивана Иванова или Петра Петрова! Или вот еще красивая фамилия есть – Струмилин. Стрельцов тоже хорошо... Стать бы Стрельцовым! Новая фамилия, новая биография, новая судьба...

Когда он разбогател настолько, что спроста мог купить себе новый паспорт, делать это пришлось в такой жуткой спешке – земля горела под ногами Володи Лапикова! – что документ на имя Владимира Ивановича Кутькова показался ему даром небес. Совпадали год рождения, имя и отчество, даже фото на паспорте принадлежало такому же сухолицему, узкоглазому и темноволосому парню, каким был и сам Володя Лапиков. И только потом до него доехало, что он сменил шило на мыло, что был Лапкой, а стал Кутькой... Другое дело, что первый же осмелившийся подразнить его получил за это такой беспощадный удар в рыло, что умылся кровью и зарекся дразнить Володю Кутькова. Но новую фамилию Володя возненавидел еще пуще прежней и отчего-то ждал от нее подвоха. И о настоящем Кутькове размышлял с немалой толикой презрения, порою даже ненависти – бессильной ненависти, как будто этот Кутьков что-то обещал ему, а потом обманул, но его уже не поймаешь, не отомстишь ему.

И сейчас, тупо глядя на крюк в потолке, откуда он несколько минут назад аккуратно снял люстру и прицепил вместо нее веревку с петлей, Володя подумал: а вот интересно, как умер настоящий Кутьков? Что он мертв, можно было не сомневаться: документами живых те лихие люди, у которых Володя купил паспорт, не торговали, только абсолютно надежных жмуриков. Может, того Кутькова повесили? И не унаследовал ли от него Володя смерть вместе с фамилией? А вот еще вопрос – писал ли прежний Кутьков перед смертью прощальные письма?

Вот это вряд ли. Тем паче такие, какие намерен написать Кутьков нынешний. Это ведь будут не просто письма, а бомба. Хотелось надеяться, она разорвется как надо и зацепит своими осколками как можно больше этих сволочей, этих гадов, душегубов, которые загубили и его, Володю, и Ольгу, и еще множество разного народу.

Володя зажмурился, пытаясь сдержать слезы ненависти. Это чувство, ослепляющее его, было так сильно, что не давало задуматься: а давно ли он сам перестал быть такой же сволочью, гадом и душегубом? И не своими ли руками он привел к гибели и жену свою, и себя самого... и это самое множество разного народа?

Он еще раз поглядел на петлю, которая терпеливо покачивалась, словно заведомо знала, что дождется, дождется-таки его бесталанной, повинной головы, потом сел за стол и заранее приготовленной ручкой написал на заранее приготовленном листке из тетрадки:

«Генеральному прокурору

Нижегородской области» .

Зачеркнул написанное и нахмурился, внезапно осознав, что не знает, как правильно назвать этого прокурора: генеральный? областной? главный? В Литве точно был генеральный, но где теперь та Литва! Черт, как же он называется, здешний начальник прокуроров? «Умывальников начальник и мочалок командир...» Уж кому-кому, а ему, Володе Кутькову-Лапикову, следовало бы знать такие мелочи. Говорят, профессиональные преступники знают до тонкостей всякие там статьи УК, особенно те, которые имеют отношение к их собственным делишкам. А Володя не соображает даже, как правильно титуловать человека, к которому обращает свое последнее, предсмертное письмо. С другой стороны, разве он был профессиональным преступником?..

Ну конечно, какой же он преступник? Преступники – это другие, а он – просто так, рядышком постоял!

И внезапно захотелось, чтобы все это закончилось как можно скорей. Володя схватил другой листок, ниже склонился к столу и снова написал:

«Генеральному (областному) прокурору

Нижегородской области.

Признание.

Я, Кутьков (Лапиков) Владимир Иванович, 1969 года рождения, 18 сентября, хочу признаться в своих преступлениях, которые совершил в 1999–2001 годах совместно с гражданами Сайковым, Басаврюком и другими...»

Он посидел немного с закрытыми глазами. Теперь самое главное – ничего не забыть. Ничего и никого! Начать, конечно, нужно с этого, как его... с того мужика, которого они с Сайковым придавили, чтобы обзавестись машиной. Ведь это было одним из самых необходимых условий исполнения их замыслов.

Он беспомощно покачал головой, вспоминая, как драпал когда-то из Литвы. Зачем сорвался?! Молодой был, глупый. Все, что на нем висело, – это грабежи, разбой. Но не убийства! Там он никого не убивал, отделывался «отчуждением собственности», так сказать. Причем отчуждал он ее у кого? У преуспевающих литовцев? У полноправных граждан? Нет. Тряс почем зря соотечественников, таких же русских, как он сам, которые за бесценок продавали отличные квартиры, буквально за гроши сваливали мебель, посуду, технику, потому что вывезти контейнеры с вещами из Литвы становилось все труднее и не было никаких гарантий, что их не тормознет таможня и не придется все нажитое свалить на границе – за совершенно мифическое нарушение вывоза имущества из маленькой, но гордой Литовской Республики.

Премудрый пескарь, которого все годы «русской оккупации» изображала из себя означенная республика, в одночасье обратился в очень даже зубастенькую щучку, а вернее – в пиранью, которая мертвой хваткой вцеплялась в тех, кто пытался бежать в Россию, и если отпускала, то вырвав изрядное количество живого мяса. Володя почему-то не думал в то время, что он выступает подручным этой социальной пираньи. Строго говоря, они с подельниками тоже были пираньями, но очень осторожными, потому что, как уже было сказано, грабили только тех, кто уже распродал все добро и буквально завтра готовился сесть в поезд Вильнюс—Москва. Оставалось только ночь переночевать на бывшей исторической родине! Зачастую при эмигрантах оставалась только пара-тройка чемоданов с самыми ценными вещичками и заботливо оберегаемая сумка с несколькими десятками тысяч долларов. И вот в последнюю ночь в их квартиру приходили и уносили все, с чем эти беженцы собирались вернуться в Россию, чтобы начать там новую жизнь...

На Володю и его «бригаду» работал один литовец, Альгимантас Юоза, который был немалым чиновником в визовом отделе эмиграционной службы. Он получал десять процентов с каждого грабежа и постоянно брюзжал с этим своим противным чухонским акцентом, что это мало, мало, мало! Или чухонцы – это не литовцы, а эстонцы? Черт их разберет, всех этих прибалтов, Володя их всегда презирал и был убежден, что десять процентов для брюзгливого и высокомерного Альгимантаса – это много, много, много! Но за меньшую сумму Альгимантас стучать отказывался категорически. И тогда Володя подумал: а за каким чертом он называет Юозе истинную сумму краденого? Всегда ведь можно назвать вместо пятидесяти тысяч баксов сорок?

Он так и стал поступать. И какое-то время Альгимантас не чуял обмана. Но ведь во всяком деле главное – на€чать, как говорил советский президент с жутким пятном антихриста на башке. Правильно говорил, между прочим. Сорок тысяч постепенно превращались в тридцать пять, потом в тридцать, двадцать пять, двадцать... И в конце концов даже этот самодовольный болван, который был уверен, что никакой русский тупица никогда не посмеет и не сможет обдурить настоящего высокородного литовца, потомка, чем черт не шутит, какого-нибудь крестоносца, пятьсот или сколько там лет назад от нечего делать обрюхатившего какую-нибудь жмудинку (точно, жмудь – вот как звали литовцев, не чухонцы они были, а жмудины!), короче, в конце концов Альгимантас просек обман и начал сучить ножками. Состоялся крупный разговор. Стрелку, короче, забили. Юоза сказал, что донесет на Володю. Володя только захохотал в ответ и сообщил, что сядут в случае такого доноса они все – вместе с другом Альгимантасом, который как-никак играл роль наводчика, а значит, был не только пособником совершения преступления, но и соучастником. Ради бога, если Альгимантасу охота сменить пошитый на заказ костюмчик на лагерный клифт, – это его право: вольному воля, а пьяному рай, – но почему бы не поладить миром? Где это сказано, в какие кодексы занесено, что литовцу и русскому непременно надо доходить до ссоры и раздела совместно нажитого имущества? Почему не продолжить столь плодотворное сотрудничество? Альгимантас простит Володю, Володя простит Альгимантаса, они выработают новые условия сделки, при которой никто никого не обидит.

– Хорошо, – помнится, сказал тогда Альгимантас. – Очень хорошо. Но теперь я хочу пятнадцать процентов!

– Нормально, – ответил Володя. – Я согласен. Считаю, ты заработал сумму, которую просишь. Пять так пять.

– Я сказал – пятнадцать! – распялил губы в улыбке Альгимантас, уверенный, что собеседник ослышался.

– Ты же сказал – пять! – оскорбился Володя. – Первое слово дороже второго!

Начали судить да рядить, перешли на крик, на взаимные хватания за грудки... Может быть, набив друг другу морду, они поладили бы, пришли бы к какому-нибудь общему знаменателю, но, к несчастью, слишком увлеклись выяснением отношений и громкими криками. Так орали друг на друга, так пытались выяснить, кто более матери-истории ценен, русские или литовцы, что не расслышали, как вернулась домой жена Альгимантаса, Диана. Была она баба красивая, но еще более высокомерная, чем муж, а главное, чрезвычайно глупая. Первым мужем ее был русский (ну, вот такая произошла с девушкой ошибка молодости), и она из кожи вон лезла, стараясь заставить знакомых и друзей, а главное, второго мужа об этом позабыть. Не было, казалось, во всем Вильнюсе, где знамя русофобии держали чрезвычайно высоко, другой такой упертой ненавистницы всего советского, а прежде всего – русского. Услышав цветистую брань, которой украшает ее муженька какой-то ванька, Диана потихоньку пробралась к телефону и вызвала милицию. Вернее, полицию, как ее теперь стали величать.

Приехали отборные литвины в черных мундирчиках и отрывистыми, какими-то по-немецки лающими голосами потребовали спорщиков к ответу. Как ни пытался их урезонить струсивший Альгимантас, его обвинили в отсутствии национальной гордости (в ту пору в Литве это обвинение было не менее серьезным, чем обвинение в отсутствии расового сознания в Третьем рейхе!), а Володе заломили рученьки и начали его обыскивать. А у него при себе была такая пластиковая папочка, в которой велся строжайший учет всех их расчетов с Альгимантасом... Адреса ограбленных квартир, список взятого имущества, расписки Юозы... Короче, следственной бригаде даже работать не надо было – весь материал Володя имел при себе.

И в эту минуту он понял, что пора последовать примеру многочисленных соотечественников и променять родину историческую на родину этническую... Первым шагом был рывок, потом косой свинг в челюсть ближайшего полицая, а затем – прыжок в окошко (Юоза жил, на счастье беглеца, на первом этаже). Документы его остались на столе. В документах был указан адрес.

Но больше Володя по адресу прописки не появился ни разу. Деньги и особо ценные вещи он ради осторожности держал в квартире, которую снимал у одной тихой русской пенсионерки. Об этой явке не знал никто из самых близких друзей, из самых надежных подельников. Там Володя и отсиживался трое суток – пока верный человек добывал ему новый паспорт. Так Лапиков стал Кутьковым, а после этого Володя спокойно перешел белорусскую границу и вскоре оказался в Нижнем Новгороде, где жила его мать, вышедшая замуж за нижегородца и успевшая к тому времени овдоветь.

Какое-то время Володя существовал очень даже недурно – пока деньги были. И мать к нему в ту пору очень прилично относилась. Но ютиться в однокомнатной хрущевке вдвоем было глупо – Володя купил себе квартиру, причем в верхней, престижной части города, отремонтировал ее, обставил. Приоделся. Женился на Ольге. Они съездили в загранку – в свадебное путешествие в Турцию. Отдохнули на курорте, прибарахлились, кое-какой шопинг совершили – для перепродажи здесь. А вернувшись, исполнили свою давнюю мечту – купили джип «Чероки». Классный такой, вишневого цвета... В первую же ночь после покупки, как он оставил машину на охраняемой стоянке, неизвестные доброжелатели владельца этой стоянки организовали налет на его дом, стоявший тут же, в десятке метров от охраняемых машин. Дом подожгли, стоянку тоже не помиловали. Владелец погиб, машины сгорели, нижегородская милиция только руками разводила... Оставалось утешаться, что не один Володя пострадал, человек тридцать, а то и больше, лишились таким образом дорогущей импортной техники.

Почему-то это Володю не утешило...

Ущерб пострадавшим никто не возместил. Тем, у кого тачки были застрахованы, еще удалось что-то выкачать из своих компаний. А Володя застраховаться не успел. Он ходил в милицию, требовал чего-то. Но что тут можно было требовать? И требовать нечего, и получить – тоже нечего.

Он и не получил. И остался без денег.

Практически с пустым карманом.

Надо было искать работу.

И тут Володя осознал, что он не умеет в жизни ничего, кроме как воровать. А что? Что воровать? Из Нижегородчины никто не эмигрировал, его профессиональный навык здесь был без надобности. Кое-как перебивался случайными заработками. Кое-что из купленных прежде вещей пришлось продать. А потом родился сын... Володя всерьез стал бояться, что Ольга не выдержит хронического безденежья и слиняет к другому мужику – вокруг нее всегда их вилось предостаточно. И тут Ольга первый раз привела к ним в дом свою двоюродную сестру, у которой возникли домашние проблемы...

...Помнится, в тот вечер они играли в карты, и Володе несколько раз подряд приходили туз и десятка пик.

– Карты смерти, – сказала Ольга, которая была изрядно пьяна в ту минуту.

Он усмехнулся: конечно, ведь к тому времени Ольгина сестра уже сделала ему первый заказ! Он думал, что карты указывают на тех, кого предстояло убить, что они не будут иметь отношения к нему самому!

Напрасно думал. Черная метка – вот что такое были эти карты! Черная метка – предвестие гибели.

Он посмотрел вверх и вдруг подумал, что петля над его головой очень напоминает перевернутый пиковый туз. Смешно, да?

***

Алена отошла от телефона.

– Девушка, карту забыли! – крикнул ей кто-то вслед, но она не оглянулась – махнула рукой и пошла дальше.

Тут же спохватилась, что, может, телефонная карта еще пригодится – куда-нибудь позвонить, там же больше половины бит осталось, – но не смогла обернуться, показать людям свое зареванное, скомканное отчаянием лицо. Да и куда, зачем ей теперь звонить? Михаил уехал... улетел в Болгарию, как сказала его квартирная хозяйка. Вернется только после десятого.

Может, она врала. Может... Но Алена поверила – не столько ее холодным, равнодушным словам, сколько своим ощущениям. Она еще в поезде почувствовала – кожей, телом, всем существом, сердцем, – что едет напрасно, что толку из этой поездки не будет. Что-то подсказывало: Михаила в Москве нет. Не понимала, почему уверена в этом, но вот, оказывается, не обманулась.

В Болгарию! Почему именно в Болгарию? Ну да, там друзья юности, оттуда недавно приезжал какой-то Васко Станчев, из-за которого Михаил, собственно, и заторчал в Москве перед Новым годом.

В Болгарию... Но в Болгарию так быстро не уедешь. Нужно оформлять визу. В один день не сорвешься. Как ни стремителен, ни внезапен в своих поездках Михаил – Стрелец все-таки! – даже ему нужно время, чтобы улететь за рубеж. Получается, что в то время, когда он писал свое жуткое письмо Алене и передавал его фирме-доставщику, он уже знал, что поедет в Болгарию? Не потому ли написал это письмо, что хотел поехать именно один, чтобы жена не мешала, не просила взять с собой, не обижалась бы, что он едет встречать Новый год с друзьями, а не с ней?

Ну да, все это было проделано именно для того, чтобы она не обижалась!

Алена остановилась, покачала головой. Ну что за бредятина в мозгу крутится?! А между тем она чувствовала, что способна сейчас поверить в любое самое неправдоподобное объяснение случившегося. Только бы найти его – это объяснение!

Ее вдруг шатнуло от внезапно навалившейся слабости. Понятно – с утра маковой росинки во рту не было, а точнее – со вчерашнего дня. Есть не хочется, однако ноженьки начали ощутимо подкашиваться. Остановилась, подождала, пока отхлынула от глаз тьма. Тьма-то отхлынула, но вместо нее навалилась необходимость решать, что же делать дальше.

31 декабря. Впереди новогодняя ночь, которую так или иначе предстоит встретить в одиночестве. И это бы еще полбеды. Хуже, что общения с людьми избежать не удастся. Потому что если даже она сейчас купит билет на ближайший поезд, то праздничная полночь застигнет ее в дороге. Со случайными попутчиками, которые, конечно, вряд ли будут спать...

И что, снова растягивать губы в резиновой улыбке? Пытаться разделить с чужими людьми веселье, хотя на душе у тебя печаль смертная? Изображать радость, когда тебе хочется только навеки похоронить себя в их с Михаилом совместном прошлом?

Есть еще вариант – остаться в Москве. Скажем, позвонить коммерческому директору издательства, в котором печатаются ее книги. Он к Алене благоволит, может статься, даже пожалеет, посочувствует...

Ой, нет! Только не быть жалкой, тем более в глазах этого человека, который считал их брак с Михаилом образцовым и всегда почтительно передавал приветы «обожаемому супругу». Да и какое она имеет право портить человеку настроение своим унылым голосом? К тому же директор почти наверняка улетел на праздники куда-нибудь в Альпы – на лыжах кататься. И дай ему бог хорошей лыжни!

А что делать, если никому не звонить? Побродить по промороженной столице или на вокзале посидеть, приткнувшись к батарее? Будто бомжиха какая-нибудь? Купить бутылочку пивка – не шампэйн же глушить в одиночестве! – и посасывать из горлышка ненавистный напиток: с Новым годом, с новым счастьем?

Алена тупо покачала головой. Она была так растеряна, так потрясена, что даже боли никакой уже почти не чувствовала. Жалела только об одном: что вообще сорвалась в эту проклятущую Москву. Надо было звонить, беспрестанно звонить из дому. Может быть, перехватила бы все-таки Михаила.

Хотя нет. Поедом бы себя съела за то, что не использовала последнего шанса, дарованного судьбой. Теперь хотя бы утешает сознание: сделала все, что могла.

Впрочем, разве хоть что-то может ее утешить? Разве что естественные транквилизаторы? В смысле, какая-нибудь еда...

Хорошо бы сейчас оказаться дома, около битком набитого холодильника (накануне Нового года Алена запаслась самыми изысканными деликатесами).

Домой! Да, надо как можно скорей добраться домой! Избитое сравнение со зверем, стремящимся в свою берлогу, чтобы зализать раны, показалось Алене самым истинным на свете. Она и всегда-то чувствовала себя в Москве неуютно, сейчас же было полное впечатление, что стоит на сквозняке, вся открытая ледяным ветрам.

Ринулась в кассовый зал, припоминая расписание. Ближайшим поездом домой. Самым ближним! С той же стремительностью, с какой рванула из дому, – теперь рвануть обратно!

Через несколько минут выяснилось, что билеты остались только на девятичасовой фирменный, Москва – Нижний. Все проходящие забиты под завязку.

– Есть свободные купе СВ? – спросила Алена: мысль о попутчиках по-прежнему была невыносимой.

– Сколько угодно. Вам что, два места?

– Одно. Но, пожалуйста, дайте в незанятое купе! Пожалуйста!

– Да какие проблемы? – улыбнулась кассирша. – Пока еще ни одного билета в СВ не продано. Если так пойдет, поедете одна в вагоне.

– Хорошо бы!

Алена заплатила за билет, мельком подумав, что начинают возвращаться условные рефлексы, которые она считала уже вовсе отмершими (к примеру, улыбается в ответ на улыбку, какие-то обязательные слова говорит, ведет себя вполне цивилизованно, даже слезы удается сдерживать). Или боль притупилась, или бешеная гордыня помогает держаться?

Да какая разница! Теперь главное – не грохнуться в голодный обморок. До девяти – времени вагон, поесть успеет, даже объесться. И где? Да хоть в «Макдоналдсе».

Она спустилась в метро, и пока ехала, тупо уставившись на свое расплывшееся, перекошенное отражение в темном стекле, – потребовалось немалое время, чтобы до ее отупевшей головушки дошло: это не лицо от слез опухло, это стекло до такой степени кривое, прямо как в комнате смеха! – вспоминала, как Михаил когда-то привозил ей из Москвы коричневые фирменные пакеты «Макдоналдса», набитые биг-маками, картошкой фри и яблочными пирожками. Все это было остывшим, привядшим каким-то, а все равно – казалось необычайно вкусным. Потом в Нижнем один за другим открылось несколько ресторанов «Макдоналдс», стало возможно оторваться там вволю, потом все этой ненастоящей едой пресытились, Алену туда и палкой не загнать было, однако сейчас до такой степени захотелось чего-то из прошлой, счастливой, беззаботной жизни... Теплого и надежного. Толстого и калорийного.

Она доехала до «Площади Революции», поднялась из метро и повернула было на Красную площадь, однако в лицо ударило таким студеным, неприветливым вихрем, что прикосновение к сердцу столицы пришлось отложить до более приветливых времен. Снова спустилась под землю и переходами вышла почти к Центральному телеграфу. Народище валил валом, сплошь увешанный сумками, распаренный от предпраздничных хлопот, спешащий и ничего вокруг не видящий. Толкались более обычного, и Алена вспомнила, как английский король Эдуард Длинноногий сокрушался: Шотландия, мол, всем хороша, не будь в ней так много шотландцев. С точки зрения Алены, Москва тоже была бы всем хороша, кабы не было в ней столько москвичей. Хотя москвичи на работе сидят или дома, а на улицах толкаются приезжие.

– Яблочки, зимние, подмосковные, из своего сада. Покупайте, недорого! – схватила ее за рукав румяная бабища, притулившаяся с огромной корзиной у выхода из подземного перехода, и повертела так и этак большое, чуточку продолговатое румяное яблоко. Алена только и могла, что растерянно похлопать глазами, потому что это был «джонатан», типичный «джонатан», который, как известно, по форме очень своеобразен, ни с чем его не спутаешь, и на котором даже сохранилась фирменная наклеечка. Вряд ли этот сорт, вдобавок с наклеечками, произрастал в чьем-то подмосковном саду! Однако глаза у продавщицы были честные-пречестные...

Алена остановилась, пережидая поток машин, которым всем вдруг срочно понадобилось промчаться мимо Центрального телеграфа. Два качка с тупыми рожами завсегдатаев – неважно чего, хоть пивнушек, хоть пельменных, хоть третьеразрядных казино – стояли возле крутой тачки, марки которой Алена по темноте своей не разобрала, и обменивались репликами о каких-то ценных бумагах. На каждое нормальное слово приходилось как минимум два «типа» и три мата. Женщина с усталым лицом, остановившаяся возле Алены, сказала зло:

– Козлы деловые, людей из себя строят!

Алена перешла дорогу, невольно улыбаясь и вспоминая бессмертную комедию Грибоедова «Горе от ума»: «От головы до пяток на всех московских есть особый отпечаток!»

Может быть, Михаил поступил с ней так именно потому, что он все же был москвич – от головы до этих самых пяток? И никак не желал сделаться нижегородцем, окончательно осесть в чужом городе, хотя там была трехкомнатная «сталинка» и масса возможностей для работы журналисту такого уровня, каким был Михаил, а в Москве – чужая комната и только случайные заработки там и сям?

«Не думай, – почти взмолилась Алена. – Не думай о нем хотя бы сейчас!»

Если будет думать – будет плакать. А сил и так нет. Если сейчас опять предаться страданиям, только и останется, что свернуться клубочком у крыльца Центрального телеграфа, словно она собачонка, выгнанная из дому хозяином. А почему бы не задуматься о том, что судьба неожиданно дала ей шанс? Михаил пробудет в Болгарии до десятого января. Мало ли что произойдет за это время? Какая бы раскаленная игла ни ткнула его в сердце и ни заставила сделать то, что он сделал, может быть, он спохватится и поймет, что ему не жить без Алены?

Он вернется, не может не вернуться!

Ей надо набраться терпения и подождать. Просто подождать. Дожить до десятого января. А чтобы дожить, надо все-таки поесть.

Она вошла в теплую, сверкающую, разноцветно и весело украшенную стекляшку «Макдоналдса» и подумала, что нету, конечно, места лучше, чем это, для снятия стрессов, настолько здесь все легковесно, забавно, незначительно, от качества еды до улыбок, приклеенных к лицам продавцов.

А вот к ее собственному лицу улыбка никак не желала приклеиваться. Алена не сомневалась, что физиономия у нее самая что ни на есть унылая, никак не соответствующая царящему вокруг лихорадочному предпраздничному веселью. И, не желая раздражать сидящих вокруг своим тоскливым видом, а главное – самой раздражаться от зрелища равнодушно жующих рож, она устроилась спиной к залу и лицом к окну, выходящему на стену Центрального телеграфа.

Глотнула горячего кофе – вернее, того напитка, который называли кофе в «Макдоналдсе», откусила кусок котлеты – вернее, того продукта, который называли здесь котлетой, – и подумала, что если все-таки она выживет, а Михаил так и не вернется, то вся жизнь ее будет не чем иным, как суррогатом. Подобием жизни. В пластиковом стаканчике – всего лишь суррогат кофе, между половинками псевдобулочки – суррогат мяса, а в бумажном пакете – пузырчатый, ненастоящий какой-то пирожок с суррогатом вишни...

Не думать!

Жевала, глядя на рекламные щиты, закрывшие окна Центрального телеграфа. Вот девица с прилизанной, словно бы облысевшей головой. На затылке – тоненькая-претоненькая косичка. И надпись: «Все для ваших волос». Оказывается, это реклама шампуня. Ничего себе! Помоешь голову средством под названием «Косметика 36 и 6» – и немедленно облысеешь, как эта несчастная девица.

В соседнем окне физиономия пухлощекого младенца с надувным розовым сердечком вместо рта. «Все для вашего малыша». Рядом – сплошь зеленый плакат и надпись: «Все для вашего тела».

Вот так, да?.. То есть это реклама косметических средств для мутантов?

Слишком сложно для бедной провинциалки! Алена отвела глаза от рекламы и увидела какого-то парня в кожаной куртке, который стоял напротив, за стеклом, и буквально пожирал ее взглядом.

А может, вовсе не ее. Может, тот последний кусочек биг-мака, который она как раз в эту минуту отправила в рот.

Перехватив удивленный взгляд Алены, парень угрюмо отвернулся и медленно пошел вдоль длинного ряда сияющих окон.

Она запила биг-мак кофе и распаковала пирожок, вспоминая, с какой ненавистью таращился на нее этот тип. По виду он из тех, кто покупает жареные беляши и чебуреки у уличных торговок. Говорят, в те беляши чуть ли не собачатину кладут! Небось парень в черной куртке считает Алену ужасной буржуйкой и ненавидит за то, что она ест дорогую американскую еду.

Ну и дурак, нашел чему завидовать! Жареный беляш в Москве и биг-мак где-нибудь в Париже – одинаково презираемая еда, так что всю силу его классовой ненависти следовало бы направить на обитателей всяких там «Савоев», «Метрополей» и разных прочих несусветных заведений.

Пирожок, пирожок... ну-ка, съешь меня, дружок!

Алена откусила кусочек пузырящегося теста – и ахнула, когда произведение американской кулинарии вдруг переломилось в ее руках надвое и покрыло веселенькими пятнами серый свитерок.

Она тупо продолжала жевать, держа пирог в одной руке, а другой оттягивая свитер от груди – начинка была не только яркой, но и очень горячей. Потом спохватилась, схватила салфетку и принялась вытирать свитер. К счастью, он был не чисто шерстяной, вернее, совсем даже не шерстяной, а связанный из толстой, блестящей вискозной нити. Но все равно – ультрарозовые пятна выделялись отчетливо, слишком даже отчетливо. «Да что же у них за пирожки такие дырявые?!» – возмущенно подумала Алена. И вдруг вспомнила хрестоматийную историю о какой-то американке, которая обожглась в «Макдоналдсе» кофе и высудила у компании два миллиона за то, что напиток был слишком горячим.

А не подойти ли сейчас к стойке и не покачать ли права? Два миллиона Алене очень даже бы не помешали. Да и любая, пусть менее значительная сумма. Она могла бы перехватить в каком-нибудь агентстве горящую путевку в Болгарию и...

И что? Разыскивать там любимого мужа? Шатаясь по городам и весям, словно Диоген, днем с фонарем? Болгария, конечно, страна маленькая, однако найти там Михаила так же реально, как... как высудить два миллиона баксов за испорченный свитерок.

Опять же, пока она будет качать права, вишневая начинка сроднится с вискозой так, что разлучить их потом окажется совершенно невозможно. А свитерок красивый, бесподобно идет к Алениным серым глазам. И, учитывая, что качание прав определенно кончится ничем, не лучше ли заняться более перспективным делом?

Алена глотнула напоследок остывшего кофе, подхватила со стула тулупчик, сумку и ринулась со всех ног в туалет, расположенный в подвале. Минуя вход, она с трудом пробилась сквозь ватагу любителей биг-маков, именно в это мгновение ввалившуюся в ресторан. А в туалете, к ее изумлению, не было ни души. Ничтоже сумняшеся Алена стащила свитер и принялась замывать пятна под струей прохладной воды.

В это самое мгновение парень в черной куртке – тот самый, что разглядывал Алену через окно, – вырвался из толпы, собравшейся у входа, подошел к ее столику и разочарованно уставился на пустой стул и пустой поднос. Огляделся... Да разве можно что-нибудь рассмотреть в этой толчее! Неужели эта сучка ушла именно в ту минуту, когда он вошел? То есть они так по-глупому разминулись?

А может, она еще не ушла, а просто-напросто отправилась в туалет?

Парень стал оглядываться, ища табличку, потом обнаружил стрелку с двумя фигурками сбоку и радостно ринулся в подвал. Радость его, впрочем, поугасла на полдороге, когда он вспомнил, что женщина, которую он ищет, определенно направилась в женский туалет, а он как-никак принадлежит к совершенно противоположному полу.

Караулить под дверью? А если этой твари там и в помине нет? Вдруг она и впрямь ушла из «Макдоналдса», и если он окажется на улице прямо сейчас, еще успеет разглядеть где-нибудь вдали ее светло-серую короткую дубленку?

Что же делать, ешкин кот?! Не разорваться же ему!

Да здравствует синтетическая пряжа! Да здравствует синтетическая пища! Да здравствует синтетическое мыло! Эти три компонента прекрасно поладили между собой, и уже через минуту Алена вздохнула с облегчением, поняв, что пятен на свитере не останется.

Вот если бы его хоть чуть-чуть посушить... Скажем, под автоматической сушилкой. Она шагнула к стене, но в это время за дверью зацокали по ступенькам каблуки. Стоять полуголой (Алена принципиально не носила комбинаций, а сегодня, собираясь в дорогу впопыхах, она забыла надеть и бюстгальтер) даже перед женщинами – до такой степени пофигизма Алена еще не дошла, а потому, подхватив с пола сумку и сорвав с вешалки тулупчик, шмыгнула в самую дальнюю кабинку.

Дверь туалета шумно распахнулась, каблуки загрохотали по кафельному полу, а потом оживленный девичий голос прокричал:

– Да нету тут никого! Слышишь? Нету!

Дверь хлопнула вновь, и стук каблуков начал удаляться вверх по лестнице.

Однако выйти и толком высушить свитер Алене не удалось: в туалет ввалилась толпа жаждущих справить естественные надобности, и поток народа уже не иссякал. Зато через четверть часа иссякло терпение Алены. Она надела на себя сырой свитер, вышла из кабинки, к радости немалой очереди, которая топталась в туалетной комнате, и покинула «Макдоналдс», потуже запахнув на груди дубленку.

Конечно, лучше бы идти душа нараспашку. Может, наживешь чахотку и умрешь самым что ни на есть естественным, натуральным образом...

А может, и не умрешь. И даже если повезет насмерть простудиться, сколько еще мучиться придется, пока коньки отбросишь!

Алена отвернулась от порыва снежного ветра и спустилась в переход, ведущий к метро.

До поезда еще больше часа, однако шататься по улицам она не станет. На вокзал. Прямым ходом на вокзал!

***

Неля писала это письмо долго-долго. Сначала подбирала слова, потом хотела исправить ошибки, но от волнения создавалось впечатление, что только еще больше их насажала. Потом махнула рукой: да ладно, не в институт же поступать собирается. Сойдет и так. Главное – смысл. И фотография.

Фотографию она выбрала из недавних – щелкнули на Маринкином дне рождения, который гуляли в салоне, и Неля получилась на удивление хорошенькая. Конечно, рядом с Лорой, Верой и Маринкой она проигрывала, но, когда вырезала свое изображение и наклеила на белую бумажку, показалась себе просто ослепительной красавицей. К такой мордашке бы фигурку покруглее да нормальную ногу... чтоб он сдох, тот коновал, который так грубо вытаскивал ее из мамкиного живота. Ну, конечно, бывает, идет младенец ножками вперед, тяжело такого рожать, но это же не значит, что надо дитя тащить, будто поганого котенка! Ее тащили именно так. Одно извиняло этого коновала: он спешил спасти умирающую мать Нели. В результате и мать умерла, и дочь он изувечил.

Тогда семья Ховриных жила в Лучанке, это в Сергачском районе, отцу было не до лечения Нелиной ноги. Да и потом ему всегда было на дочку наплевать. Вот и привыкла ковылять, будто уточка. С малолетства сжилась с мыслью о своем неминуемом женском одиночестве, даром что переспала с пьяным одноклассником – конечно, не в школе, а после ее окончания. Того парня как раз должны были забрать в армию, и на проводах накануне рокового утра он так напился, что ему было все равно, где, с кем и как. Неля тоже была хороша, она даже ничего не почувствовала, кроме первой боли, наутро еще тупо удивилась, откуда что на бельишке взялось. Тот парень все еще служил, но Неля была не такая дура, чтобы поверить: мол, вернется и женится на ней. Во-первых, он явно ничего не помнил, а если даже и помнил, постарался забыть. Потом у нее было еще двое или трое случайных перепихов, и она отчетливо помнила брезгливость на лицах мужчин, когда похоть оставляла их, а на смену приходило отрезвление. Такова, видно, ее судьба.

И все-таки хоть на полчаса они ею соблазнялись. Но то были парни простые, сельские. А сумеет ли она соблазнить городского?

Неля покрутилась перед зеркалом, стараясь не обращать внимания на ногу, представила себя в сексуальном красном белье вроде того, каким недавно хвасталась Лорка, попыталась накраситься так, как учила Марина («Нелечка, у тебя такая славненькая мордашка, а если накрасишься как следует, будешь просто очаровашка!»), но сразу въехала кисточкой с тушью в глаз, сморщилась, пошла умываться – и махнула рукой на макияж. Чего дурью маяться, в самом-то деле? Может, та женщина, которая давала объявление, и внимания на ее письмо не обратит? Там у нее небось таких писем пачки и пачки. А может, это вообще розыгрыш?..

Она изо всех сил уверяла себя, что этому не стоит придавать значения, не надо ничего принимать всерьез, чтобы потом зря не расстраиваться, но странное объявление ее уже прочно зацепило. Вот так распяленная во все стороны блесна цепляет за жабры глупую щучку – и не вырваться! Неля зацепилась настолько прочно, что даже побоялась доверить свое ответное письмо почте. Еще вскроют какие-нибудь хулиганы почтовый ящик, у них в Высокове такая шушера порой шляется! Почту там вообще неделями могут не забирать, делается ка-зна-що, как говорил покойный папашка. Чтобы не рисковать, Неля просто взяла и после смены сама пошла на Главпочтамт, благо площадь Горького, где он расположен, в пятнадцати-двадцати минутах ходьбы от салона, а по Покровке прогуляться в любое время года – одно удовольствие.

Там же, на Главпочтамте, она купила конвертик с видом кремлевских башен – Воронья, самая Нелина любимая, – тут же за большим круглым столом надписала конверт, три раза проверив цифры, и подошла к окошечку «До востребования». Хотела попросить приемщицу просто так взять да и положить письмо в нужную ячейку, чтобы не болталось в ящике.

Одновременно с ней к окошку приблизилась худощавая женщина с тщательно уложенными пепельными волосами, в синем пальто, и, пока Неля набиралась смелости заговорить с приемщицей, просунула под стеклянную вывеску бордовую книжечку:

– Девушка, посмотрите, пожалуйста, по номеру удостоверения.

Приемщица проверила какие-то полочки и вернула удостоверение с пачкой писем:

– Ого, сколько! Устанете читать!

Женщина буркнула что-то в ответ и отошла в сторонку, просматривая свою обширную почту. Тут Неля решилась-таки протянуть в окошко свой конвертик:

– Девушка... а вы не могли бы положить вот это письмо?

Приемщица взглянула на адрес и воскликнула:

– Женщина, подождите! Вот вам еще одно письмо!

Женщина в синем пальто обернулась недоверчиво:

– Еще одно? От кого? От вас?

Неторопливо смерила Нелю взглядом с головы до ног, особенно задержавшись на ортопедическом ботинке. Подобие улыбки отразилось в небольших карих, тщательно подкрашенных глазах. Потом вскрыла конверт, пробежала взглядом текст, всмотрелась в фотографию. Тщательно сличила изображение с оригиналом, точно принимала Нелю на работу в режимное предприятие. Пояснила:

– Почему-то всегда на фотографии ну просто Мэрилин Монро, а в натуре – какая-нибудь зачуханная корова из области.

– Я тоже из области, – зачем-то сказала Неля.

– Да не в этом дело! – махнула рукой женщина, продолжая мерить ее глазами. И вдруг спросила, понизив голос, чтобы не слышала приемщица, которая поглядывала на них с нескрываемым любопытством: – Шрамы на ноге есть?

Неля почувствовала, как запылали щеки. Пока была жива бабушка, она не теряла надежды вылечить внучку, трижды пристраивала ее в ГИТО на операции. Результатом этих операций были такие уродливые шрамы, что Неля распростилась с мечтой носить тонкие капроновые чулки. Она чуть заметно кивнула, с трудом удерживаясь от желания нагнуться и почесать шрамы, которые вдруг начали жутко зудеть, а потом побежать бегом (ну, насколько ей это было доступно, конечно!) прочь отсюда, от этой женщины с ее немигающими глазами и странными, пугающими вопросами.

Но она не почесалась, не убежала, а только кивнула еще раз и с усилием расклеила пересохшие от волнения губы:

– Да. Есть шрамы. Очень уродливые...

Напряжение из глаз женщины внезапно исчезло. Создавалось впечатление, будто растаял лед. Губы растянулись в улыбку. Она повернулась к большой урне, стоявшей чуть позади, около стойки, сунула туда всю пачку только что полученных писем и шумно, с облегчением вздохнула:

– Ф-фу! Надоели мне они все – я тебе сказать не могу, до какой степени!

И, подхватив Нелю под руку, стремительно пошла через зал почтамта к выходу. Нелю она даже не поддерживала, а просто-таки волокла за собой, и та от растерянности неуклюже култыхалась следом, как будто у нее была хромая не одна нога, а обе.

– По... погодите, – наконец-то осмелилась выдавить Неля, – я не успеваю, я не могу так быстро!

Женщина обернулась – и Неля чуть не ахнула: в глазах ее блестели слезы.

– Извини меня, – сказала внезапно охрипшим голосом. – Я так рада – просто передать тебе не могу. Я тебя именно такой и представляла, когда все это придумала. Ты – моя копия. Просто моя копия, понимаешь? Я именно такая в молодости была, а он только от таких тащится. От тебя он просто обалдеет. Главное, ты все делай в точности, как я скажу. И все будет отлично, поверь!

***

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Комсомольская»!

Алена слабо улыбнулась. Ой, как когда-то хохотали они с Михаилом в киевском метро, внимая вдохновенному голосу из громкоговорителя: «Побережно, двери зачиняются. Наступна станция – «Площа Жовтневой Революции». Наказал же господь людей таким языком... А потом посмотрели на предупреждение, перечеркнувшее вагонную дверцу: «Не притулятися!» – и просто-таки зашлись от смеха, одновременно вспомнив рукомесло какого-то московского остряка, который основательно поскреб буковки на дверце вагона, после чего надпись «Не прислоняться!» стала выглядеть так: «Не слон я!» Рядом, вместо всем известного объявления «Места для детей и инвалидов», значилась остерегающая информация: «Ест детей и инвалидов».

Даже об этих веселых, беззаботных эпизодах думать тягостно до слез. Неужели у нее теперь глаза будут всегда на мокром месте, всегда будет сжиматься сердце при мало-малейшем воспоминании об их с Михаилом жизни? Неужели и впрямь все это ушло в невозвратное прошлое, которое с каждым днем будет все больше отдаляться от Алены, покрываться серой пылью забвения? И не сдуть этой пыли, не вернуть ничего из того счастливейшего, блаженнейшего времени, которое...

И вдруг Алена, резко, словно от невыносимой боли, повернув голову, увидела за стеклом соседнего вагона... Михаила! Михаила, в черном пальто и черной прибалтийской фуражке с высокой тульей, делавшей его похожим на офицера вермахта из какого-то фильма про Вторую мировую. Он стоял спиной к Алене, чуть склонясь к молодой, ослепительно красивой блондинке с огромными голубыми глазами.

В первое мгновение у Алены потемнело в глазах, а потом так и ударило мыслью: «Так вот оно что! Не будь я так наивна, сразу могла бы догадаться, что я и мои недостатки вовсе ни при чем. Здесь непременно должна быть замешана какая-нибудь блондинка!»

В Болгарию он уехал. В Болгарию, надо же!

Что же теперь делать? Устроить сцену? Или, оставшись незамеченной, проследить за предателем? А если она потеряет эту парочку в толчее или, наоборот, окажется слишком близко и Михаил обнаружит слежку? Это Алена никогда ничего и никого не замечает, с головой погружаясь в собственные мысли, а Михаил-то – он все на свете видит! В это время поезд остановился, и пара вышла из вагона. Алена ринулась следом.

Видит? Вот и прекрасно. Сейчас ему будет на что посмотреть!

Алена рванулась вперед и, схватив под руку какого-то мужчину, шедшего на несколько шагов позади Михаила и блондинки, повлекла его вперед, с неестественным оживлением восклицая:

– Пошли скорей, дорогой! Опоздаем же. На такую вечеринку просто грех опаздывать!

Она повисла на руке незнакомца, кокетливо заглядывая ему в лицо, но не видя его, а только замечая боковым зрением, как обернулась на ее возглас сначала блондинка, а потом – лениво, неохотно – ее спутник.

И оказалось, что это никакой не Михаил.

Похож... нет, даже не особенно похож. Пальто похоже, да, а фуражка – один в один, но где были ее глаза, когда она вдруг решила...

Алена только коротко охнула, ощутив, будто в лицо ей плеснули горячим варом. Сердце заколотилось в горле, в ушах зашумело, и до слуха с трудом пробился спокойный, насмешливый голос:

– Девушка, вы меня ни с кем не перепутали?

Она беспомощно уставилась на мужчину, которого держала под руку, сначала отметив только ироническую, но совсем не сердитую улыбку, потом – лукавство в глубине прищуренных черных глаз.

– Перепутала... – выдохнула с трудом. Удалось промолчать и не добавить: «Только не вас!» – Извините, извините меня!

– Да ничего, сколько угодно, – отозвался он так галантно, что у Алены от благодарности едва слезы из глаз не брызнули.

Отвела взгляд, неловко перебросила из руки в руку сумочку. Руки дрожали – ну и уронила ее. Та отлетела под лавку, раскрылась, вывалились ключи, паспорт, косметичка, какие-то бумажки... Алена ринулась к сумке, начала поспешно подбирать вещи, благодаря бога, а может, и черта, ну неважно, кого-то из них, словом, того, кто так своевременно толкнул ее под локоток. И кошелек раскрылся, и монетки разлетелись, до чего удачно! А еще удачно, что случилось это как раз в то мгновение, когда около колонны, где упала сумка, образовался кратковременный вакуум: народ не валил валом, не оттаптывал Алене ее дрожащие руки, которыми она неуклюже собирает свое барахлишко... Она заталкивала вещи в сумочку как попало, мысленно молясь: «Ну уйди, уйди, пожалуйста! Будь человеком! Ну что тебе стоит!»

Подняла голову и обнаружила, что молитвы дошли по назначению: черноглазый незнакомец растворился в толпе.

Господи, да неужели и среди москвичей бывают нормальные люди!

Алена на всякий случай огляделась, но черноглазого и впрямь нигде не было. Очевидно, смекнул, что налицо явное недоразумение, и решил не смущать растрепанную растяпу. Она перекинула сумку через плечо и двинулась к эскалатору, от усталости и облегчения не заметив двух немаловажных деталей.

Во-первых, одна бумажка, вылетевшая из ее сумки, упала не под лавку, а на нее. И какой-то человек в кожаной, короткой, слишком легкой для зимы куртке схватил ее, стараясь при этом не отставать от Алены.

Ступил на эскалатор, зафиксировал глазами фигуру в сером полушубке на несколько ступенек выше, потом развернул найденную бумажку – и невольная улыбка поползла по его тонким губам с отчетливой герпесной болячкой в углу рта.

Под грифом «Клуб работников Нижегородского дома связи» и надписью «Пропуск № 3» была приклеена фотография и значилось:

«ФИО – Ярушкина Елена Дмитриевна.

Кружок: бальные танцы.

Руководитель: Перлов В.М.

Дни занятий: среда, четверг, суббота с 17 до 21 часа».

Человек в кожанке даже головой покачал от облегчения. Находка была таким подарком судьбы, о каком он и мечтать бы не посмел. Теперь не надо мотаться по всей Москве за этой сукой, которая уже один раз ускользнула от него. Чистая случайность, что он опять нашел ее благодаря устроенной ею шумихе в метро! Теперь можно спокойно возвратиться в Нижний и прищучить ее там, тихо, аккуратно и красиво. Ему претило ткнуть ее шилом в бок в толкотне. Он хотел насладиться местью. За то, что сделала эта поганая баба, она заслуживает такого... такого...

Он постарался успокоиться. Теперь у него есть время и возможность все хорошенько обдумать и спланировать.

Если б Алена обернулась, она узнала бы человека в черной куртке. Потому что это он смотрел на нее через окно «Макдоналдса».

А впрочем, даже если бы она обернулась, вряд ли узнала бы его. У нее вообще была слабая память на лица, особенно виденные мельком. И даже вспомни она это настороженное, угрюмое лицо, все равно не заподозрила бы неладное. Она ведь не знала и не могла знать, что ей уже подписан смертный приговор, который не подлежал обжалованию и должен быть приведен в исполнение в самое ближайшее время.

Чем скорей, тем лучше!

***

Из протоколов по делу Царегородского Н. Н., Щербака В. И., Савельева А. П., Счастливцева В. К. и других (дело № 348).

Распечатка переговоров, снятых с пейджинговой связи «Радуга-Поиск».

Принято 12 декабря 1999 г. в 16 час. 34 мин.

– «Радуга-Поиск», 18-я, слушаю вас.

– Для абонента 2907, будьте добры.

– 2919, пожалуйста.

– Встречайте гостей 16-го. Обеспечьте радушный прием.

– Все? Подпись будет?

– Подпись – Саня. Все, спасибо.

– Всего доброго, «Радуга-Поиск», 18-я.

Принято 13 декабря 1999 г. в 04 час. 20 мин.

– «Радуга-Поиск», 41-я, здравствуйте.

– Здравствуйте. Для 9681. Гостей встретили, все довольны. Отвезли их на дачу. Львов.

– Львов... Принято. Это все?

– Да. Все.

Принято 15 декабря 1999 г. в 12 час. 30 мин.

– Для 2907. Парная готова. Срочно приезжай. Если можно, привези два веника. Сам.

Принято 16 декабря 1999 г. в 06 час. 07 мин.

– Примите сообщение для номера 9681. Попарились, все путем. К сожалению, веник был только один. Второй пообещали, но подвели. Но ты не сердись: в следующий раз будет все путем, оттянемся как надо. Лев.

Принято 18 декабря 1999 г. в 13 час. 57 мин.

– Номеру 2907. Товара столько, что одним ящиком не обойдешься. На даче просили привезти побольше, там у них простой. Постарайся, понял? Федор.

Принято 19 декабря 1999 г. в 07 час. 01 мин.

– Сообщение для номера 9681. На даче все довольны, мы постарались. Младший.

Из заключения судебно-психологической экспертизы по делу Царегородского Н. Н., Щербака В. И., Савельева А. П., Счастливцева В. К. и других (дело № 348).

«...С большой долей уверенности можно утверждать, что данные и все прочие приведенные в материалах дела сообщения, полученные абонентами пейджинговой компании «Радуга-Поиск» № 2907 и 9681 с 12 декабря 1999 г. по 18 февраля 2000 г., содержат признаки диалога. К ним относятся и одинаковые темы диалога: «приезд гостей», «отдых на даче», «парная»; использование языка кодирования, понятного участникам диалога; эпизоды диалога, повторяющиеся по смысловым, речевым и временным параметрам, обмен информацией в краткие промежутки времени.

Экспертиза с большой степенью вероятности определяет, что, с одной стороны, автором сообщений, подписанных как Саня, Сам, Федор, номер 9681, является Царегородский, а подписанных как Львов, Лев, Младший, номер 2907, – Щербак».

***

– Спорим, я знаю, о чем ты думаешь?

– А ну?

– Нет, спорим?

– Ладно, на что?

– Н-ну... не знаю. На поцелуй.

– Давай!

– Да погоди! Ты же еще не проспорил!

– Ну, это я так, авансом. А потом еще раз. Ну хорошо, а кто будет разбивать?

– Я.

– Не считается.

– Тогда ты.

– Не считается.

– Тогда вместе.

– О! Начинаем. На счет «три». Раз... два... три!..

– Погоди!!! Ты сказал, будем разбивать, а сам целуешься!

– Да ты что?! Ну надо же, ай-яй-яй! Я перепутал.

– Ладно, я тебе без спора скажу, о чем ты думаешь.

– Слушаю. Ну? Что молчишь?

– Отвернись.

– Почему?!

– Ну трудно тебе, что ли?

– Трудно. Мне хочется смотреть на тебя все время. Не отрываясь. Всегда.

– А мне на тебя.

– Тогда говори.

– Хо-ро-шо... Я думала... то есть, мне кажется, ты думал... ты думал, что никогда и ни у кого не было так, как у нас, правда?

– Да. Это правда.

– Что?

– Все. Что я так думал. И что в самом деле ни у кого никогда ничего подобного не было.

– А может, так кажется всем влюбленным?

– Может быть. Но им кажется, а у нас... так и есть. Я знаю точно.

– Я тоже это знаю. Когда мы вместе, мы будто идем между двумя пропастями. Помнишь, как в той книжке про Марокко? Перевал Ребро Шайтана, слева пропасть четыре километра, справа такая же. А на самом перевале едва могут разъехаться два автомобиля. И иногда по утрам люди видят внизу меж острых камней обломки автомобиля, который рухнул туда ночью.

– А иногда, в сезон дождей, никто ничего не успевает увидеть, потому что их уносят горные реки, которые мчатся со страшной скоростью...

– Вот именно.

– Значит, наша любовь вызывает у тебя такие жуткие ассоциации? Кошмар! Кошмар, слушай... А, я знаю, в чем дело! Эта кровать слишком узкая, ты боишься, что мы с нее свалимся! Клянусь, к нашей свадьбе я куплю другую кровать.

– С тобой невозможно говорить серьезно!

– Невозможно. И не нужно! Ты бы лучше серьезно поговорила со своим отцом. Ты ему уже сказала о нас?

– Нет.

– По-нят-но. Я так и знал.

– Не обижайся. Я почти решила, но... просто не получилось.

– Ага. Кто хочет – ищет возможности. Кто не хочет – ищет причины.

– Я серьезно, не получилось. У него там какие-то проблемы, без конца телефонные переговоры с этим Царегородским, причем он дико злится, когда кто-то в это время входит в комнату.

– А кто такой Царегородский?

– Какой-то его давний приятель, я его не выношу. Они раньше вместе работали в «Нефтегазпроме», потом ушел Царегородский, ну и отец тоже ушел. Долгие годы не виделись, потом вдруг встретились – и снова задружили. Какие-то у них общие дела появились. По-моему, отец ему был совершенно не нужен, когда у него были неприятности, когда он сидел без денег. А сейчас, когда дела в гору пошли, Царегородский к нему в друзья набивается. Отец бывает доверчивый, как дитятко, честное слово.

– Ну так скажи ему, что тебе этот Царегородский не нравится.

– Предполагается, что я ничего об этом общении не знаю. Ага, скажи ему. Он так взовьется, а потом будет себя поедом есть, что меня разволновал. Он думает, теперь мне вообще нельзя ни дышать, ни думать, совсем ничего. Ляг и лежи в постели.

– Одна.

– Конечно, одна! Знал бы он, чем мы тут с тобой занимаемся! Я поэтому и боюсь ему сказать. Может, подождем, а? Вот пройду новое обследование, вот скажут, что я уже практически здорова, тогда и...

– А если не скажут? Если будут на новой операции настаивать?

– Ой, нет! Хватит с меня. Я же знаю, что у меня все хорошо, все отлично!

– Ч-черт... по-хорошему, мне бы надо держаться от тебя подальше...

– Только попробуй. Слышишь? Только попробуй держаться от меня подальше. Придвинься, ну пожалуйста. Вот так. Обними меня. Да, да, да... Уж если умирать, то от любви, правда? Или во время любви. Представляешь, как это будет классно?

– Ладно. Если ты так хочешь... Только одно условие: вместе со мной!

– А с кем же еще?!

***

Алена швырнула сумку прямо на пол, скинула шубку, стащила сапоги и рухнула на полку. Этот нескончаемый день изнурил ее до такой степени, что притупилась даже боль. Сейчас она хотела только одного: лечь спать. Пусть утром снова вернутся страдания и убийственные мысли, но сейчас она едва жива именно от усталости, а не от горя. Это был как раз тот самый случай, о котором великий поэт сказал: «Я ищу свободы и покоя, я б хотел забыться и заснуть». Черт с ней, со свободой, но покоя, покоя жаждало все ее существо. Однако прежде, чем она его обретет, надо дождаться отправления поезда. Только тогда проводница откроет туалет и Алена сможет умыться и почистить зубы. Ну и сделать все остальные необходимые делишки. А потом разденется, вытянется на чистом, приятно пахнущем, накрахмаленном белье (все-таки не зря за место в СВ берут такие кошмарные деньжищи!) и хоть на несколько часов избавится от ужасной реальности.

Надо надеяться, немногочисленные пассажиры (насколько успела заметить Алена, заняты, кроме ее, были только два купе) не станут буйствовать в праздничную полночь. О господи, как хочется спать, спать, спать!

Поезд тронулся так мягко, что Алена даже не сразу заметила это. Она посмотрела на пустую полку напротив той, на которой лежала, и слабо улыбнулась. Учись быть благодарной судьбе хотя бы за маленькие радости. Вот нету у тебя попутчика – и слава богу. Теперь все, поезд пошел, никто больше не появится в купе.

Дверь открылась, вошла проводница.

– Билетик давайте, и за постельку. Чаю вам принести? Или шампанского желаете?

– Нет, спасибо. Я... мне как-то не до празднований, спать очень хочется. Туалет уже открыт?

– Вот еще в соседнем купе билеты проверю, и все, сразу открою. А в остальных никого нет, я их сейчас запру, чтоб не шлялись кто не надо. Сдачу возьмите. Спокойной ночи вам, с Новым годом.

– Спасибо. И вам того же.

Ни с того ни с сего Алена вспомнила мужа одной своей подруги, который в ответ на приветствие или поздравление приговаривал: «И вам по тому же месту!» Интересно, какими бы глазами уставилась на нее проводница, ответь она так? «Спокойной ночи, с Новым годом!» – «И вам по тому же месту!»

Похоже, сегодняшний день немало поспособствовал тому, чтобы у детективщицы Алены Дмитриевой (в миру Ярушкиной) основательно съехала крыша...

Она выждала указанные две минуты, взяла полотенце, купленную на вокзале зубную пасту (утром, само собой разумеется, она ее благополучно забыла дома) и пошла в туалет. Вода в кране была теплая, почти горячая, и когда Алена умывалась, ее окончательно развезло. Отчаянно зевая и с трудом удерживаясь на ногах, дошла до своего купе, потянула в сторону дверь – и тотчас отпрянула: между полками стоял, снимая длинное черное пальто, какой-то мужчина.

Перепутала номер, что ли? Нет, пятое купе, потому что у Алены десятое место. Наверное, этот дядька ошибся! Снова открыла дверь и вошла со словами:

– Добрый вечер! А вы случайно купе не перепутали?

Он уставился на нее, держа в охапке пальто. Растерянно моргнул очень черными глазами, которые показались Алене просто-таки огромными из-за окруживших их теней, и тут же изумление сменилось в них откровенной неприязнью:

– Опять вы? Каким образом? Что это значит?!

Ее качнуло. И вовсе не потому, что качнулся вагон! Откуда он свалился на ее голову? И тотчас ее качнуло снова. И опять движение поезда было тут ни при чем. Просто до Алены дошло, что перед ней стоит тот самый деликатный незнакомец, к которому она совсем недавно прицепилась в метро!

И тотчас она поняла, почему такие мрачные у него глаза, почему он смотрит так неприязненно. Небось решил, что Алена преследует его!

– Это случайность! – выпалила она, ощутив, как загорелись щеки. – Я тут еду, в этом купе, я первая сюда зашла, я представления не имела, что... Это совпадение, вы не думайте!

– Да у меня и в мыслях нет ничего такого... – буркнул незнакомец, отводя глаза с таким выражением, что и слепому стало бы ясно: было, было у него в мыслях! Были самые непристойные подозрения!

– Вот и хорошо, – проворчала Алена, протискиваясь мимо него к своей полке и с оскорбленным видом плюхаясь на нее. – Вообще-то я надеялась, что поеду одна. Вы откуда взялись после отправления поезда?

– Чуть не опоздал, вскочил в последний вагон. Пока добрался сюда...

– Понятно, – с точно таким же мрачным видом, какой был у попутчика, кивнула Алена. – А может, вы доберетесь до другого купе? Тут полвагона свободно.

Он разочарованно покачал головой:

– Свободно-то свободно, но проводница мне доходчиво объяснила, что все купе заперла, дабы избавить себя от лишних хлопот.

– Ну дайте ей взятку, подумаешь, большое дело! – фыркнула Алена.

– А зачем? – высоко взлетели брови над черными глазами.

– Как так – зачем? Вы что, не хотите ехать в отдельном купе?

– Да мне как-то без особой разницы, – пожал он плечами. – А почему вы так мечтаете от меня избавиться? Вроде бы в метро я не был вам столь противен. Что же изменилось теперь? Я не храплю, просплю, как сурок, на правом боку всю ночь. Приставать к вам не стану, разве что очень попросите...

Если был более верный способ вогнать Алену в краску, то его следовало еще поискать. Она даже зажмурилась от злости. И его, этого развязного шутника, она еще считала деликатным! Почему все красивые мужики такие самонадеянные? Думает, если бог наделил его необыкновенными черными глазами, то заодно позволил оскорблять женщин?

– Я вам уже объяснила, что в метро произошло недоразумение, – выдохнула она уже на пределе сдержанности. – Понятно? Не-до-ра-зу-ме-ние! А что касается моего стремления к одиночеству, то я элементарно хочу спать и не имею никакой охоты общаться с кем бы то ни было.

– В новогоднюю ночь? – Он покачал головой. – Ну надо же, я думал оказаться оригинальным в своем желании встретить Новый год в горизонтальном положении. А оказывается, нас двое таких – сонных мизантропов. Так что успокойтесь, я вам не помешаю спать. Буду вести себя тихо, как мышка. Можем уже прямо сейчас пожелать друг другу спокойной ночи, если вам угодно. А утром я выйду в Дзержинске. Вы, скорей всего, в это время будете еще спать. Таким образом, в вашей жизни я не задержусь.

– Отлично, – кивнула Алена с самым неприветливым видом. – Тогда спокойной ночи. Может, вы выйдете, пока я переоденусь?

– Спокойной ночи. Приятных снов.

Он послушно вышел из купе.

Все еще дергаясь от возмущения, Алена стащила с себя свитер и юбку. Разве что пойти покачать права к проводнице или в самом деле дать ей денежку? Ой, неохота, сил нет. Ладно, пусть этот черноглазый располагается в ее купе. Тем паче, что тоже хочет спать и не будет буйствовать ночью. Вот же черт, она надеялась раздеться толком, а сейчас придется спать в халате. У нее ведь ни комбинации, ни лифчика, футболку захватить из дому, конечно, забыла. Еще раскроется, а он подумает...

Да пошел он со своими предположениями в сад! Дело вовсе не в них, а в ее собственной неловкости. Слишком уж она подвержена условностям, черт бы их брал!

Сделав уступку этим самым условностям, Алена надела халат, но колготки все же сняла. Надоели они ей до смерти. А в купе тепло.

Легла на бок, лицом к стене, закрыла глаза – и вдруг ощутила, что сонливость, которая донимала ее, как хронический насморк, куда-то подевалась. То есть сна не было ни в одном зажмуренном глазу. Московская предпраздничная толпа мельтешила перед закрытыми глазами, а в мозгу начали вновь оживать картины ее сегодняшних мучений. Вспыхнули плазменным огнем (куда там каким-то слабо тлевшим «Мене, текел, фарес!») строчки письма Михаила, потом снова забились мысли об инсулине, тазепаме, красавке и всем прочем, о чем она размышляла сегодня с таким мазохистским упоением.

И ужалило ужасом: неужто в самом деле придется умереть?! Но кому, кому от этого станет хуже? Михаилу? Очень сомнительно, если судить по тону его письма – расчетливо-убийственному. Скорей всего, он прекрасно отдавал себе отчет в том, какое впечатление его письмо произведет на жену, а значит, ему глубоко плевать на то, что с ней произойдет. И даже если он придет, выражаясь словами поэта, слезу сронить над ранней урной, Алена-то все равно об этом никогда не узнает! Что-то плохо верится ей в постзагробное существование. И тем хуже, если оно все же имеет место быть. Каково ей будет после смерти узнать о полном равнодушии Михаила к ее кончине. А если он вдруг впадет в отчаяние от раскаяния, это тем более огорчит ее там, на том свете. Так что куда ни кинь, все клин.

Как он мог, как мог?! Ведь любил ее, правда любил, и где теперь эта любовь? Из тьмы пришла и во тьму канула. Улетела...

Она так глубоко задумалась, что чуть не вскрикнула, расслышав за спиной осторожное шуршание. Черт, совершенно забыла о попутчике. Вот ведь противный тип. Обещал, что будет вести себя тихо, как мышка, а сам шуршит. Хотя, с другой стороны, мышки-то как раз обожают шуршать...

Эх, нет на него кошки! Алена вдруг представила, как отреагирует попутчик, если она ни с того ни с сего замяукает, – и с трудом подавила истерический смешок. Строго говоря, эта бредовая мысль сама по себе являлась не чем иным, как порождением истерического состояния, в котором она пребывала весь вечер. Нервы были не просто натянуты – они дрожали от напряжения, и поэтому она вскочила с криком ужаса, когда за спиной вдруг раздался громкий хлопок, а потом на нее хлынула какая-то холодная, шипящая жидкость.

Обернулась, в первую минуту ничего не видя от ужаса, тряся мокрыми волосами, с которых летели капли, потом вдруг зрение вернулось, и она увидела напротив своего случайного знакомца из метро (он же – нежеланный попутчик), который сжимал в руках... бутылку шампанского. Пена, окатившая Алену, все еще лезла из горлышка.

– Господи! – растерянно сказал попутчик. – Извините! Я и предположить не мог... Из чего это сделано, интересно?! Не бутылка, а огнетушитель какой-то!

В купе было почти темно – горела только лампочка в изголовье его полки, однако глаза Алены – видимо, от ярости – обрели особую зоркость, и она разглядела, что лицо его выражает не столько растерянность, сколько плохо скрытую насмешку. И глаза... глаза его просто-таки искрились смехом!

Она сначала хотела обрушить на него всю силу своего возмущения, но ярость в одно мгновение исчезла – лопнула, как мыльный пузырек, и Алена ощутила странную пустоту. Этот тип ведет себя так безобразно не из озорства, не по оплошности. А потому, что понял: мужняя жена не станет проводить новогоднюю ночь в поезде. За попутчицу некому заступиться, она одинока, а значит, с ней можно вести себя с какой угодно степенью хамства. Что он и делает вполне успешно. Некоторым мужикам свойственна совершенно бесовская проницательность в отношении женщин, они мгновенно просекают «брошенок» и не церемонятся с ними, унижают, как могут, уверенные в безнаказанности и получая наслаждение от собственной жестокости.

И так будет теперь всегда, потому что судьба Алены – одиночество. Ведь она любила Михаила, она хранила ему верность, она не видела рядом с собой никого другого, даже подумать об этом другом не могла. И если она все-таки выживет, то как же будет жить? Ее пугает не отсутствие мужчины в ее постели, а отсутствие человека, которому можно пожаловаться, поплакаться, от которого ждешь сочувствия и добра. Никто не обнимет, не прижмет, не погладит по голове, не скажет нежно: «Радость моя, счастье мое, ну успокойся, я с тобой. Я тебя никому не отдам!» Даже такая сильная, независимая женщина, какой всегда считала себя Алена, которая вроде бы очень ценит свое одиночество (для ее работы необходима сосредоточенность), мечтает быть слабой, зависимой, мечтает принадлежать мужчине и чувствует себя несчастной, брошенной собачонкой, когда...

– Пожалуйста, пожалуйста, не плачьте! – долетел до Алены молящий голос. – Говорю же, я нечаянно, я не хотел ничего такого!..

Это попутчик ее утешает. Почему он решил, что она плачет? У нее и в мыслях не было. А если его лицо расплывается перед ее взором, то лишь потому, что на ресницы попало это дурацкое шампанское! А трясет ее только оттого, что, как ни тепло в купе, все равно зябко в намокшем халате.

– Да успокойтесь же! – Попутчик оказался рядом, обнял Алену за плечи, встряхнул. – Успокойтесь. Неужели я вас так напугал? Но я и предположить не мог такого взрыва восторга у этой бутылки. Наверное, перегрелось шампанское. Понимаете, я так же, как и вы, хотел спать и только спать, знал, что непременно просплю новогоднюю полночь, а без стереотипного шампанского пересечь рубеж двух лет все же не хватило духу. Будто бы какой-то священный обряд остался не исполненным. Ну, думаю, выпью сейчас тихонько, а потом спать лягу. И тут вдруг... Нет, это кошмар какой-то! Если хотите знать, я испугался чуть ли не сильнее, чем вы. Ну успокойтесь, ну не сердитесь на меня!

Да не сердилась она на него, не на него она сердилась, но разве ему это объяснишь? Этот черноглазый – не более чем орудие ее злой судьбы. Этакая насмешка над ее горем. Но если он говорит правду, если и впрямь не хотел ее обидеть, то довольно глупо напрягать его своими истерическими слезами.

Алена глубоко вздохнула раз и другой, пытаясь совладать с голосом.

– Ладно, я не сержусь, – выдавила наконец. – Все нормально, это я просто от неожиданности испугалась. Ну, что же вы сидите? Если открыли шампанское, его надо выпить, правда? Так пейте.

– Я бы с удовольствием, – уныло проговорил он. – Да еще и вас попросил бы компанию составить. Но понимаете, какая штука, бутылка практически пуста. – И в доказательство своих слов он потряс перед Аленой темной тяжелой бутылкой с остатками фольги на горлышке. – Все вылилось на вас. И на вашу постель. Разве вы не чувствуете запаха?

Никакого запаха она не чувствовала, потому что нос заложило после слез. Покачала головой.

– Ну а я чувствую, – сказал попутчик. – Запах очень приятный, судя по всему, шампанское заслужило свою цену. А на вкус... извините, мне очень хочется знать, какое оно было на вкус. – И в следующее мгновение Алена почувствовала прикосновение его губ к своей шее.

От изумления она даже не сразу сообразила возмутиться. Сидела как пришитая, в то время как губы попутчика сползли от ее уха к плечу и уткнулись в ямку над ключицей. Он бесцеремонно лизнул ямку и тихонько причмокнул:

– Господи, как вкусно. Жаль, что вы не можете себя полизать. В самом деле, великолепное шампанское! Все, что я могу вам предложить... – Он лизнул другую ключицу, а потом, пробормотав: «Попробуйте, какое оно вкусное!» – припал к губам Алены. И она находилась в таком ошеломлении, в таком смятении духа, что (круглая идиотка!) не нашла ничего лучше, чем быстро, словно боясь опоздать, ответно облизать его губы!

***

Что Володя умел, так это отыскивать среди людей себе подобных. Он как будто видел некое тавро, которым еще при рождении метили человека, способного преступить устои общества. Причем не только преступить устои, но и как бы взять с общества некий налог. За что? Да за что угодно. За то, что родился у небогатых родителей (родителей, как известно, не выбирают, но кто сказал, что их непременно надо любить?), что не повезло выиграть крупную сумму в казино, в «Русском лото», в игральном автомате, что не успел прибрать к рукам какую-нибудь собственность разваливающейся страны... что рылом не вышел, в конце концов!.. Причина годилась любая – для тех, кому надо непременно объяснять свои проступки, подвести под них, так сказать, теоретическую базу. Даже удивительно, сколь многому количеству народа надо непременно себя оправдать – хотя бы перед самим собой; доказать, что имею, имею я право пойти и стукнуть топором по башке ближнего своего! Отомстить ему!

За что? Да хотя бы за то, что у него зарплата больше и чин выше.

Кто ставит на лоб человеку эту незримую метку? Да уж, наверное, не ангел-хранитель! Кто наделил Володю умением эту метку различать? Да уж, наверное, не святые небесные силы. Но когда, проходя через турникет на станции «Московский вокзал», он бросил случайный взгляд на милиционера охраны – совершенно обыкновенного, серолицего, угрюмого мента! – его шибануло таким зарядом ненависти, что Володя даже споткнулся. Да этот человек весь испещрен теми незримыми метками! В его готовности убить можно было не сомневаться.

Володя отошел в сторонку и принялся исподтишка наблюдать за милиционером. Как бы он ни выпендривался перед Ольгой и ее двоюродной сестрицей, делая вид, что готов на все и все умеет, сам про себя он знал, что вполне может сдрейфить в ту решающую минуту, когда надо будет отнять у человека самую драгоценную его собственность – жизнь. А этот мужик – не сдрейфит. Просто насмешка судьбы, что он носит форму тех, кто обязан людей охранять!

Потом, когда они уже закорешились, Сайков признался, что, когда Володя проходил мимо, его как будто шилом в бок ткнули. Именно поэтому он не окрысился, не отвернулся, не начал материться, а спокойно выслушал незнакомого человека, который, дождавшись, когда в вестибюле станции стало поменьше народу и милиционер направился к выходу – покурить, вдруг загородил ему дорогу и негромко спросил: «Заработать хочешь?»

Они оба думали одинаково, в одном направлении. Они как подельники просто идеально подходили друг другу! Они сразу просекли, сколько возможностей таится в предложении Ольгиной сестры! Ведь тот мужик, которого им надлежало завалить, владел отличной тачкой. Ольгина сестра сказала, что провела, так сказать, скрытый маркетинг. Самым ходовым товаром оставались импортные автомобили с малым пробегом, в хорошем состоянии. Но не по рыночной цене, конечно... «Чебуреки», медленно, но верно прибиравшие к рукам продовольственные рынки приволжских городов, готовы были платить за престижные левые тачки не торгуясь. Конечно, дела делать надо было вдумчиво и осторожно: машины, украденные, к примеру, в Кирове или Казани, перегонялись в Нижний и там продавались. Ну и наоборот. Включиться в этот бизнес ничего не стоило. Особенно если занимаешься такими делами от случая к случаю, не светясь перед братками, лихорадочно делившими эту сферу деятельности. Пришел, хапнул, скрылся на некоторое время... Кончилось заработанное – опять взялся за дело.

Продумали во всех подробностях план. Но им нужна была машина – все равно какая. Чем проще, тем лучше.

Сайков раздобыл милицейский жезл, наручники, металлический трос. Сначала хотел достать еще один комплект формы, чтобы Володя тоже был одет как милиционер, но потом подумали, что делать этого не стоит. Ведь они могли и сами нарваться на проверку, всякое в жизни бывает, и если обнаружат фальшивое удостоверение... Ни к чему это.

...До места они доехали на автобусе. Разумеется, Сайков тоже был в цивильном, а форму вез в сумке. Вышли там, где дорога поворачивала с Семеновской трассы на Линду. Сайков переоделся. И они стали ждать.

В принципе они знали, что им нужно, и, когда на трассе показался «ВАЗ-21063» серо-голубого цвета, Сайков взмахнул жезлом и велел водителю свернуть на обочину.

Проверили документы. Рыжего мужичка звали Гуров Алексей Константинович. У него была большеротая конопатая физиономия, которая расплылась в ухмылке, когда Сайков сообщил, что по всем признакам эта машина числится как угнанная.

Володя открыл дверцу и заглянул внутрь.

– Точно, подходит под описание вплоть до цвета чехлов! – крикнул возбужденно.

Гуров все еще пытался убедить их в ошибке.

– Да чего ты злобствуешь? – примирительно спросил Сайков. – Доедем до Семенова, до автоинспекции, там все и выяснится. Тебе же все равно в ту сторону.

– Мне до Тарасихи только, – заикнулся было Гуров, но Сайков покачал головой:

– Удивляюсь! Охота, чтобы к тебе на каждом посту цеплялись? Раз попал в такую историю, надо все выяснить толком. Доедем до Семенова, говорю я. Только извини, браток, за руль сядет наш товарищ. А ты – рядышком, как и положено водителю, когда автомобилем управляет кто-то другой. А я – на заднее сиденье.

Гуров еще ругался, ворчал, но понял, что делать нечего. Разместились в машине, проехали полкилометра, и тут Володя резко свернул на заранее облюбованную проселочную дорогу.

– Куда? – растерянно обернулся к нему Гуров, и в эту минуту Сайков набросил ему на шею тросик-удавку. Володя мгновенно заглушил двигатель и вцепился в руки Гурову, которыми тот пытался сбросить петлю.

...Потом они проверили, что обрели для начала. Кроме автомобиля, это было золотое кольцо-печатка, пять тысяч рублей, часы наручные «Сейко» (китайского производства), новенькая барсетка. На Гурове была отличная кожаная куртка, недурные джинсы и совершенно новые итальянские туфли. Неплохая выдача! Как ни горели глаза у Сайкова на куртец, вещи решили продать.

Тут же поменяли номера на автомобиле, сложили труп Гурова в багажник и повезли по Зиньковской трассе в направлении Городца, где в лесопосадках уже была заранее приготовлена яма, чтобы зарыть мертвого.

Ехали, приходили в себя и думали: хорошее начало полдела откачало!

Теперь у них был опыт. Теперь они набили руку. Теперь можно приступать к исполнению заказа Ольгиной сестрицы.

Володя аккуратно отложил в сторону исписанный листок и глотнул пива из бутылки. Он не привык писать, устали и пальцы, и мысли.

Не хотелось бы что-нибудь забыть!

Он взял чистый листок и принялся выстраивать на нем в столбик имена и фамилии. Значит, первым был Гуров. Потом этот мужик, Ольгин родственник с его любовницей. Они получили подержанную «Ауди», которая казалась им верхом шика, пока следующим они не взяли в оборот Царапкина с его джипом «Ниссан Террано» рыночной стоимостью 40 тысяч долларов. Техника уже была отработана: машину останавливают на укромной улице, проверяют документы, огорошивают водилу известием, что тачка значится как угнанная... Ну и так далее.

Начиная со второго убийства, к ним подключился Басаврюк. Его привел Серега Сайков – поручился головой! Володя с одного взгляда определил, что парень – годится. У него был один только недостаток – внешность. Слишком уж точеный красавчик! Правда, за видимой мягкостью крылась абсолютная беспощадность человека, начисто лишенного воображения и совершенно не способного представить себе боль и муки жертв. Володе-то и даже самому Сайкову все-таки приходилось что-то в себе давить, через что-то переступать... Конечно, и здесь срабатывало старинное правило: первая колом, вторая соколом, прочие – мелкими пташками. А у Басаврюка наличествовала полная пустота в голове и душе! Может, у него и души-то не было... Для него было все едино: человека убить, водки выпить, бабу трахнуть... Эта тварь, Ольгина сестра, на него поначалу страшно запала. Потом появился еще один... старый знакомый. Школьный, можно сказать, товарищ!

При мысли об этом человеке Володя ощутил такую боль, что впился ногтями в ладони.

Посмотрел на список убитых и тихо, хрипло захохотал.

Кому сказать... Кому только сказать!

Он пишет это признание не оттого, что мертвые, скорбные глаза неустанно прожигают его память. Не оттого, что ему слышатся хрипы удавленных. Не оттого...

Он пишет это письмо лишь потому, что больше не может жить с сознанием, что ему изменила жена.

***

Заведующей в архиве областного суда была маленькая, пухленькая дамочка лет за семьдесят, которую язык не поворачивался назвать старушкой, настолько она была приятненькая, славненькая, ухоженная, с небрежными кокетливыми кудряшками и голубенькими, пусть и малость выцветшими, глазками. Голосок у нее певучий-певучий, нежный-нежный, манеры мягкие и вкрадчивые, и легко можно представить себе, сколько молодых и немолодых судей, адвокатов и прокуроров за последние сорок-пятьдесят лет искали повода за делом и без дела войти в канцелярию, чтобы полюбоваться Шурочкой... Только с усилием можно было назвать эту прелесть Александрой Федоровной!

Шурочка отнеслась к появлению «знаменитой писательницы» с величайшим пиететом, не знала, куда ее посадить и чем ей услужить, только бы поскорее увидеть на книжном прилавке детектив, написанный при ее, Шурочкиной, непосредственной помощи. Алена же отродясь не страдала звездной болезнью, к своей негромкой славе относилась не без юмора и вообще считала свои книжки не столько явлением литературы, сколько средством заработать на жизнь. Поэтому она была безмерно благодарна Шурочке за заботливость. Их отношения чуть ли не с первой минуты сделались этакими нежно-дружескими, результатом чего стало мгновенное, словно по мановению волшебной палочки, извлечение из архивных бездн нескольких наиболее интересных, с точки зрения Шурочки, дел.

Бегло просмотрев гору папок и прекрасно понимая, что никто не обнимет необъятное, Алена для начала оставила себе два дела: о хищении нефтепродуктов непосредственно из нефтепровода, имевшем место в конце 1999-го – начале 2000 года, и огромное дело о банде, промышлявшей угоном иномарок. Эта история тоже была вполне свежая и датировалась 1999–2001 годами.

В архиве Алена в первый раз появилась еще в декабре прошлого года, но после получения письма от Михаила простилась с надеждой прийти туда снова и закончить не только сбор материалов для детектива, но и самый детектив. Помирать собралась, однако, как сказал бы Дерсу Узала! Но поскольку судьба не оставила ей выбора, вынудив ожидать приезда мужа из Болгарии, чтобы принять окончательное решение: жить или умереть, – Алена решила продолжать работу в архиве: хотя бы просто для того, чтобы занять время.

Сюжет будущего романа сложился в ее голове после растиражированной во всех СМИ истории о краже иномарки у знаменитого писателя-юмориста. И его самого, и его квакающий, жвачный голос Алена ненавидела люто, беде его только порадовалась и пожелала ему никогда не встретиться с похищенной машиной. Больше всего ее вдохновило, что у Змеежабы (так она про себя называла это жуткое и злобное создание природы) бесследно пропала записная книжка с заготовками новых юморесок... или как они там называются? Надо надеяться, человечество будет избавлено от новых порций сардонического яда!

Но благодаря этому случаю ей представилась такая история. Некое агентство занимается возвращением похищенных автомобилей. Милиция опускает руки, а эти ребятки словно бы на три версты под землей видят. Причем рекламируют они себя, подбрасывая листовки в почтовые ящики тех, у кого машина недавно угнана. В конце романа должно было выясниться, что эти лихие люди сами же и угоняли машины – чтобы потом их вернуть за немалую мзду. Один из таких автомобилей был похищен лишь ради того, чтобы замаскировать кражу кейса у героя романа. В кейсе лежало письмо, которое он только что получил и еще не успел прочесть. Это спасло ему жизнь. А вот человек, который ему это письмо отправил, был убит. В письме содержалось...

Придумать, что именно там содержалось, Алене еще только предстояло. Так же, как и увязать все концы с концами. Пока в голове ее не сложились ни интрига, ни сюжет, а так – болталось нечто бесформенное, с торчащими туда и сюда ниточками, которые предстояло связать, запутать должным образом, а потом снова распутать. Это запутывание с одновременным распутыванием и есть, собственно говоря, написание детектива. Вообще сюжет мог получиться интересным. Главное, чтобы там не было горы немотивированных трупов, какими иной раз изобилуют женские – особенно почему-то именно женские! – детективы... И вот только-только Алена начала представлять себе, что и как сложится в романчике, как в ее жизни грянул гром, и она надолго утратила способность мыслить логически. К тому же теперь прежний замысел казался ей совсем неинтересным. Захотелось другого...

Свято веруя в магию творчества – любого творчества, даже столь незначительного, как собственное, – Алена отказалась от прежнего замысла и решила написать историю о писательнице, о детективщице, от которой уходит муж. Она попытается развеять тоску работой в архиве областного суда. Изучая какое-то дело – да вот хотя бы о хищении нефтепродуктов непосредственно из нефтепровода! – она натолкнется на некий факт, не замеченный милицией при расследовании, и выяснит, что один из главных виновников преступления остался на свободе. Героиня Алениного романа будет особа тщеславная. Давая интервью местной прессе, она не сможет промолчать и разболтает о своих шерлок-холмсовских догадках. По воле случая интервью прочтет тот самый мистер Х., и в самом деле предпочитавший остаться неизвестным, и весьма обеспокоится за свою участь. Чтобы более не тревожиться, он решит расправиться с болтливой дамочкой. Но станет не просто охотиться за ней с топором, а начнет ухаживать за писательницей, чтобы сначала выпытать, что же такое разнюхала новая мисс Марпл. Вокруг этого и закрутится вся интрига. Наконец дело дойдет до расплаты за болтливость. Героиня уже попрощается с жизнью, но ее в последний момент спасет вернувшийся супруг, который осознает свою ошибку, оценит непоколебимую верность жены, поймет, что любит только ее... И прочая, и прочая, и прочая, как говаривали в старину.

То есть Алена решила зачаровать Михаила на расстоянии и заставить его вернуться. В этом романе все должно быть ее, только ее, – страдания, любовь, мучения, верность...

А как насчет неверности? Ее неверности? С ней как быть? Как поступить со случайным адюльтером в вагоне СВ скорого поезда сообщением Москва – Нижний Новгород?..

– Посидите, Людмила Борисовна, я вам быстренько все разыщу!

Певучий голос Шурочки заставил Алену вздрогнуть и воровато оглянуться, словно ее застигли на месте преступления. Скажем, в то самое купе СВ вдруг заглянула проводница – в самый интересный момент...

Вместе с заведующей архивом в комнату вошла невысокая, сухонькая женщина. Она была тех же лет, что и Шурочка, может, даже помладше, но это была старуха – именно старуха, а не старушка, не бабулька, причем из тех, о ком говорят: «Со следами былой красоты на лице». Голос у нее был хриплый, не то пропитой, не то прокуренный, а мгновенный, пренебрежительно-оценивающий взгляд ярких черных глаз заставил Алену ощутить себя полным ничтожеством.

Она то опускала глаза к раскрытому делу, то исподтишка вскидывала их на старуху, вслушиваясь в негромкий разговор. Гостья философствовала, Шурочка вынимала из шкафа одну папку за другой, изредка невпопад поддакивая.

– Развал государства оказал страшное воздействие на людей, – вещала старуха, будто пророк Исайя. – Если верхи грабят всю страну, почему бы низам тоже не украсть хоть чуточку? Прозвучало этакое общероссийское: «Сарынь на кичку!» Но отчего слово «закон» не есть синоним слова «справедливость»?!

Алена, которая афористические фразы любила больше всего на свете, чуть ли не с обожанием взглянула на старуху, больше похожую на обтрепанную, общипанную ворону, чем на женщину. Но «ворона» опять «каркнула», и Алена украдкой записала на полях своей тетрадки очередной старухин афоризм:

– Двигатель совершения преступления – алчность, но она же – первый помощник правоохранительных органов. Потому что из алчности сосед доносит на внезапно разбогатевшего соседа! И оказывается, что причиной богатства было преступление! Так что такое алчность – зло или благо?

Судя по металлическому звучанию голоса, по словесному подбору, по трепетному отношению Шурочки, эта Людмила Борисовна была прокурором, причем блестящим. Но кто сказал бы это при первом взгляде на нее? До чего обидно, что возраст делает человека не просто старым, беспомощным, больным, но и незначительным внешне. Как говорит подружка Маша, поезд ушел, под него даже не ляжешь! Конечно, на лице этой высокоумной развалины оставили следы тонны выкуренных ею папирос (она наверняка курила именно папиросы, какую-нибудь «Герцеговину Флор», вставленную в янтарный мундштук, а может быть, служила живой иллюстрацией к известной песне «Моя бабушка курит трубку, трубку курит бабушка моя!»), гектолитры выпитой водки, немыслимое количество жирного, острого, соленого, горького, все эти не отданные врагу ужины, а единственным видом спорта для нее был, конечно, секс...

Это называется – рыбак рыбака видит издалека. Откуда вдруг взялась такая проницательность? Почему именно Алена увидела следы разрушений, оставленных на лице Людмилы Борисовны бессонными ночами с многочисленными любовниками?

Старуха повернула к ней птичью, остроносую головку, и Алена поспешно опустила глаза, понимая, что такая битая-перебитая, умудренная жизнью особа не сможет, в свою очередь, не увидеть на ее лице то, что она пытается скрыть, о чем боится вспоминать...

– Извините, а где тут канцелярия? – раздался из дверей осторожный мужской голос.

– Тут и есть, а вам что? – ответила Шурочка. – Вы куда, молодой человек?

Алена подняла голову – в дверях никого не было.

– Мечется, словно вор на ярмарке, – проворчала Шурочка, вновь углубляясь в недра огромного шкафа.

– Забавно, – подтвердила Людмила Борисовна, продолжая разглядывать Алену.

Разумеется, ей показалось забавным только то, что человек, искавший канцелярию, мгновенно смылся, едва отыскав ее. Разумеется, это произнесенное с непередаваемым выражением словечко не имело отношения к Алене, но ведь на воре, как известно, шапка горит, и Алене захотелось под стол залезть, только бы спрятаться от испытующего взгляда старухи.

Под стол залезть было совершенно невозможно – она там не поместилась бы. К тому же этим привлекла бы к себе еще большее внимание. Поэтому она просто уткнулась в страницы дела.

Глаза бегали по строчкам, выхватывая неуклюжие фразы: «Нарушал общественный порядок и выражал явное неуважение к обществу, оскорбляя присутствующих нецензурной бранью», «просматривал локтевые сгибы с целью обнаружения следов старых инъекций», «выбирая глухие места и ночное время, он совершал преступления из личных неприязненных отношений к людям», «нанес увечья, относящиеся к категории тяжких телесных повреждений по признаку опасности для жизни в момент причинения», «нанес существенный вред охраняемым законом правам и интересам граждан и интересам государства и общества, выразившийся в дискредитации и подрыве авторитета органов власти», «против ее воли совершал с нею сексуальные действия и иные действия сексуального характера...»

Как подумаешь, судебные протоколы необычайно целомудренны! Экие эвфемизмы заверчены! «Сексуальные действия» – это простое изнасилование, общепринятым, так сказать, способом. «Иные действия сексуального характера» – то, что считается среди приличных людей извращением, – анальный и оральный секс. Хотя последнее теперь вроде бы перестало считаться извращением. Если обе стороны ничего не имеют против, конечно.

...Там, в СВ, обе стороны явно ничего не имели против. Что он, что она. И как же это было странно, как чудесно, как задыхались они в одном ритме, как истекали блаженством в одно и то же мгновение, ласкали друг друга до полуобморока, до остановки сердца, пьяные от запаха их страсти, от запаха шампанского... Так они и встретили Новый год – в бешеной скачке. Уснули, как умерли. И все, больше она его не видела.

Какими глазами таращилась на Алену проводница, наконец-то добудившаяся ее уже после остановки поезда в Нижнем! «А ваш попутчик сошел в Дзержинске, – сообщила с плохо скрываемой мстительностью. – Просил поздравить вас с Новым годом, с новым счастьем!»

Алена, измученная, невыспавшаяся, ничего не соображающая, смогла только кивнуть в ответ, пряча свои бесстыжие глаза и поджимая нацелованные, распухшие губы. Смысл случившегося дошел до нее только дома, под раскаленным душем.

С новым счастьем, главное! Какая злая ирония. Новое счастье по имени Игорь получило от случайной попутчицы все, что может дать мужчине ошалевшая от похоти, хоти, хотенья, короче, от желания, от страсти одуревшая женщина, – и отбыло восвояси, в свой драный Дзержинск, который его жители называют попросту Жердинск, – исчезло из Алениной жизни так же бесконтрольно, так же внезапно, как и появилось. Молча ушел, и ночью он молчал, только его дыхание она и запомнила, только руки его да губы.

Игорь. Игорь, Игорь...

Какое горькое, безнадежное имя!

Итак, адюльтер. Именно в ту пору, когда обострилась ее любовь к Михаилу, когда Алена почти обезумела от разлуки с ним.

Наверное, психоаналитик смог бы объяснить ее состояние. Она отчаянно искала лекарства, а мужские объятия в ту минуту, когда она лишилась любимого мужчины, были самым действенным лекарством для самоуспокоения, самоутверждения. Вот именно, в этом все дело – в попытке самоутверждения. Ей необходимо было доказать самой себе, что она все еще желанна, что может завести мужчину.

Завела. Доказала.

Осталось выяснить, что доказывал себе тот, кому доказывала она.

Кто он, этот Игорь? Любитель случайных связей? Острых ощущений? Искатель приключений? Опасных приключений... действительно потенциально опасных, ведь он впервые видел Алену, мало ли носительницей какой заразы она могла оказаться! А они не предохранялись...

Запоздалый испуг нахлынул и на нее, но это тотчас прошло. У нее сейчас безопасные дни, никакого риска, это что касается случайного «залета», а насчет заразы... Что-то ей подсказывало: и здесь никакого риска, все обойдется нормально. Возможно, и у Игоря касательно Алены сработала интуиция. Или, скорее всего, в те минуты им все было безразлично, ничто не имело значения, кроме этой ослепительной вспышки взаимного желания.

К несказанному взаимному удовольствию...

И вот вам результат. Снова одинокая квартира, снова тоска по Михаилу, изрядно разбавленная теперь раскаянием и мазохистской тоской по некоему Игорю. А еще говорят, клин клином вышибают! Вранье все это, сущее вранье. Теперь у Алены два клина, которые надо вышибать, только и всего. Третьим, надо полагать? Ха-ха... Растут проблемы в геометрической прогрессии, вернее, она сама их выращивает. Как грибы вешенки...

Она вскинула голову. Бабушка, которая курит трубку, оказывается, уже ушла, а Шурочка аккуратно припудривала перед карманным зеркальцем свои пухленькие щечки.

– Вы тут останетесь, Алена Дмитриевна, как обычно? А может, сходим вместе пообедаем? У нас в суде очень хорошая столовая.

Алена взглянула на часы. Мать честная, без четверти двенадцать! А ведь сегодня четверг!

Подхватилась, лихорадочно захлопывая папки:

– Ой, извините, я совсем забыла, мне сегодня к двенадцати надо в одно место. Я через час вернусь, вернее, через полтора, можно пока дела не сдавать обратно в архив?

– Александра Федоровна, вы подобрали мне материалы?

Высокая русоволосая женщина с надменным точеным лицом вошла в комнату.

Вид у Шурочки тотчас сделался неприветливый, как если бы она была зеркалом, в котором отразилось лицо вошедшей:

– Да. Но сейчас начинается перерыв.

– Ничего, я поработаю одна, – снисходительно улыбнулась незнакомка, оборачиваясь к Алене, которая торопливо засовывала в сумку тетрадь, ручку и очки. – Вот и стол освобождается, я вижу.

Тотчас ее красивое лицо сделалось напряженным, замкнутым, она окинула Алену неприязненным взглядом и поджала губы.

Тут были какие-то заморочки, непонятные Алене. Да не ее это дело – разбираться в настроениях судейских дамочек!

– Через полтора часа! – Еще раз ослепительно улыбнувшись Шурочке, она набросила шубку, валявшуюся на стуле, и выбежала из канцелярии.

«Одно место», куда так спешила Алена, находилось в тридцати метрах от областного суда, через дорогу, и звалось Дом культуры имени Свердлова. Там на втором этаже находился зал шейпинга. По понедельникам и четвергам в 12 дня Алена занималась шейпингом.

Повесив в гардеробной тренировочного зала шубку и сбросив сапоги, она поправила перед зеркалом волосы – и вдруг поняла, почему таким неприязненным сделалось лицо дамы, пришедшей в канцелярию облсуда. Да ведь у нее был совершенно такой же бледно-зеленый свитер с высоким воротом, как у Алены. Более того, затейливый ремень, продававшийся в комплекте со свитером, с точно такой же продуманной небрежностью спускался на бедра дамы. Все это было определенно куплено в одном и том же месте: в магазине итальянского трикотажа «Гленфилд» на площади Свободы.

Дороженный магазин. Мало шансов встретиться лицом к лицу со своим «близнецом» в одежде оттуда. И вот поди ж ты... Неудивительно, что судейская дама расстроилась. Если бы Алена узнала свой свитерок раньше, она бы, наверное, тоже огорчилась.

И она пошла переодеваться, уповая на то, что через полтора часа, к ее возвращению, «близнец» уже успеет закончить свою работу в канцелярии и уйдет.

***

– Зуб даю, мальчонка к цыганам намылился, – сказал Зернов, похлопав по плечу задремавшего рядом напарника.

– Мало ли кто куда намылился, – сонно пробормотал Поляков, с усилием поднимая голову, но тут же до него дошло, что имеет в виду Зернов. Резво встряхнулся, потер глаза и напряженно всмотрелся в очертания приземистого, чрезвычайно неуклюжего строения, стоявшего неподалеку от автобусной остановки.

Чуть в стороне лежала уютная деревня Ольгино, а прямо у дороги, словно бородавка, уродующая благообразное лицо, притулился этот деревянный... дом не дом, сарай не сарай, – жилуха, словом, неуклюже сшитая из уродливых, плохо оструганных досок. Здесь жили цыгане. Несколько семей вместе. Летом, когда стояла жара, сквозь щелястые стены можно было видеть внутренность дома. Чуть начинались осенние студеные ветра, как изнутри стены завешивали коврами. Ни Зернову, ни Полякову бывать в этом доме еще не приходилось, но от других мужиков они не раз слышали, что там, в этой неприглядной лачуге, все увешано и устлано дороженными, просто-таки великолепными коврами.

Правда, поскольку цыгане по этим коврам ходили обутыми, как по улице, на них и ели, и спали, и играли в карты, и трахали своих цыганок, и новые и новые цыганята расползались по ним, как тараканы, ковры были невероятно грязными. Их никогда не подметали, не чистили. Когда в доме воцарялся окончательный свинарник, даже с цыганской, весьма снисходительной точки зрения, старые ковры просто-напросто выбрасывали, а взамен покупали новые.

Цыгане могли себе это позволить. Всем было известно, что они торгуют «травкой», порошочком, «колесами» – достать у них можно что угодно, что по душе любому нарку, от начинающего до накрепко подсевшего. А белая смерть – дорогая смерть. Вот и шиковали цыгане.

Что характерно, милиция их не трогала. То есть периодически устраивали в этом жутком бараке порядочный шмон, но как-то так получалось, что цыгане всегда были к этому шмону готовы, словно их кто-то заранее предупреждал. Не исключено, что так оно и было. А вообще-то менты без надобности в цыганское обиталище старались не соваться. Гораздо проще – и выгодней! – было поставить патрульную машину чуть в стороне, за кустами, и ждать, когда около дома остановится машина с городскими номерами. Конечно, иногда в гости к соплеменникам наезжала такая же цыганщина, которая обитала рядом, чаще всего так и случалось. Но порою, как, например, сейчас...

Довольно-таки побитый жизнью «Опель» сперва притормозил на остановке. Зернов видел, как водитель настороженно всматривался в окна цыганского дома, завешенные изнутри газетами. Вечерело, в доме уже горел свет. Из трубы шел дымок, около покосившейся походной печки, стоявшей у крыльца, возились две цыганки. Пищу здесь готовили прямо на улице. А потом тащили большущий котел в дом. Дикое племя, что и говорить! Наблюдаешь за их жизнью – и даже не верится, что в наше время люди могут так жить!

Однако явно не простое любопытство привело сюда этого гостя. И что-то подсказывало Зернову, что сегодняшнее дежурство не окажется для них с Поляковым таким пустым и бессмысленным, как предыдущие.

– Ну давай, давай, топай! – пробормотал он, нетерпеливо вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и вздохнул с облегчением, когда высокий парень в джинсовой куртке выбрался из «Опеля» и затрусил к дому. Даже на расстоянии было видно, что куртка не на Алексеевском рынке куплена, и Зернов еще раз нетерпеливо вздохнул. Если ему повезет – то уж повезет по-крупному, это он по жизни знал. Вот клиент к цыганам прямой наводкой шпарит, и не бедный клиент.

– Ну, пошел, что ли? – не то спросил, не то приказал Поляков, и Зернов выбрался из машины, скинув форменную куртку и оставив на сиденье фуражку. Набросил простенький плащик и побрел к остановке, как будто не было у него в жизни других забот, как только дожидаться здесь скрипящего, одышливо пыхтящего, вонючего автобуса номер восемнадцать сообщением Доскино—Нижний.

Он поднял воротник плаща, упрятал голову в плечи, а сам так и зыркал глазами в сторону цыганского дома и «Опеля». Побаивался, что джинсовый парень вдруг оглянется, просечет неладное или заметит милицейскую «волжанку», притулившуюся за кустами.

Но парень, судя по всему, и не помышлял об опасности: завернул за угол дома, побыл там, а потом появился, поправляя что-то в кармане куртки. Заспешил к «Опелю».

– Ага! – отчетливо произнес голос Полякова в кармане плаща, где лежал радиотелефон, и Зернов ринулся через дорогу к джинсовому парню.

Тот какое-то время растерянно смотрел на бегущего к нему мужчину в длинном плаще, явно не видя в нем опасности, однако в это мгновение белая с синей полосой «Волга» вывернулась из-за кустов, да еще Поляков включил мигалку и сирену, так что даже недоумок догадался бы, что влип.

Парень какое-то мгновение перебирал на месте ногами, потом наконец-то сорвался в бег, однако, как это частенько бывало, сам вид милицейской машины, а главное – звук сирены, похоже, вышибли из него всякое соображение, так что ринулся он не к машине, а прочь, куда-то в чисто поле, в буераки-реки-раки, ломанул, словом, куда глаза глядят, но очень скоро споткнулся на кочках, среди которых возвышалась цыганская обитель, и уткнулся носом в землю.

Тут-то Зернов и насел на него. Навалился сверху, споро заломил за спину руку, в которой было что-то стиснуто. Не успел парень выбросить покупку, вот повезло! Зернов с силой надавил на его запястье – незадачливый нарк взвизгнул от боли и разжал пальцы. Зернов не удержался от смешка: это был презерватив, набитый беленьким порошочком. Презерватив... Нашли в чем добро продавать. Вот уж правда что – голь на выдумку хитра!

Сзади запыхтел толстяк Поляков:

– Взял? Ты его взял?

– А то, – сказал Зернов, поднимаясь и вздергивая с земли безвольную добычу. Просто удивительно, что делает страх с людьми. Довольно высокий парень, крепкий такой, спортивный, кулаки нормальные, а болтается, как тряпичная кукла, будто вовсе костей и мышц в нем не осталось, одна обвисшая джинса.

Он не сделал ни малейшей попытки сопротивляться, когда Зернов, где пинками, где волоком, пригнал его к «Волге», затолкал на заднее сиденье и надел наручники.

Глаза у парня – кстати, не такого уж дитяти малого, на вид ему дашь за тридцать! – были совершенно бессмысленные, залитые страхом. Два темных пятна на бледном лице. Он затравленно глядел то на хмурого, узколицего Зернова, у которого по жизни был злобный, всем недовольный вид, то на приземистого, широкогрудого Полякова, напоминающего профессионального тестомеса с простодушной физиономией недоразвитого ребенка.

– Гони в отделение, – самым суровым голосом приказал Зернов, сбрасывая плащ, сослуживший такую хорошую службу, и надевая форменную куртку. – Поздновато уже, конечно, но допросить мальчонку успеем.

– Пожалуйста, не... не надо в отделение, – выдохнул «мальчонка» таким трясущимся голосом, что, и не глядя на него, было понятно: добыча едва сдерживает слезы. – Пожалуйста... может, договоримся, а? Я... я вас умоляю!

Зернов и бровью не повел, ну а откровенный и, чего греха таить, глуповатый Поляков громко, с явным облегчением перевел дух.

Итак, не зря они сегодня приехали в Ольгино! Рыбка заглотила наживку и сейчас начнет метать икру!

***

Всем известно: женщины – существа весьма странные, и какая-либо логика им чужда. Любой нормальный человек с этом согласится сразу. Вот возьмем, к примеру, Алену Ярушкину, которую бросил муж. Бросил, по его собственному признанию, в том числе и потому, что она чрезмерно много времени уделяла заботам о своей фигуре. Шейпингу и танцам. И он ревновал жену ко всем мужчинам, ради которых она старается выглядеть молодой и красивой.

Нет сомнений в том, что Алена страстно мечтала о возвращении мужа, готова была ради этого на все. Что делает в таком случае нормальная жена? Конечно же, устраняет из своей жизни то, что вызывало конкретное неудовольствие обожаемого супруга. В первую очередь – бросает шейпинг и танцевалку. Однако эта странная особа, три дня назад предававшаяся жуткому, самоубийственному отчаянию, то есть хладнокровно перебиравшая способы, с помощью которых она сведет счеты с жизнью, мало того, что изменила мужу со случайным мужиком, – она, лишь только кончились праздничные выходные, кинулась на этот дурацкий шейпинг! А вечером собирается пойти в клуб Дома связи, где у нее назначен урок танцев...

И если приключение в СВ мужчина еще может как-то понять, ибо секс, конечно, самое сильное средство для разрядки в критической ситуации, то поход в шейпинг-зал будет носить для него несомненно маниакальный характер. Или эта дамочка решила еще немножко позаниматься, а расплеваться с увлечением потом, когда вернется муж? И далее предаваться шейпингу как тайному пороку? Украдкой?

Так далеко – за десятое января – Алена не заглядывала. К тому же десятого Михаил всего лишь вернется в Москву. А когда соизволит появиться в Нижнем... если вообще соизволит!..

И что должна в это время делать Алена? Сидеть у компьютера, лихорадочно строча романчик (сроки поджимают, деньги кончаются, а жить – пока ведь она решила еще немножко пожить, чтобы дождаться мужа! – на что-то надо). К тому же за эти невероятно тяжелые дни и мучительные ночи в ней вызрело, вернее, выплавилось некое новое сознание: она должна была себе – себе, никому другому! – доказать, что может . Что именно? Да все! К примеру, писать весело, иронично, с юмором, когда глаза беспрестанно набухают слезами и приходится надевать очки-хамелеоны, чтобы скрыть набрякшие веки. Она не станет метаться «меж чахи и ляхи», не ведая, куда себя девать, она не опустится, не растолстеет, подобно бесчисленному множеству своих сверстниц, не подсядет на «естественные транквилизаторы» типа сладкого, алкоголя или курева. Она не перестанет бегать на шейп, на танцевалку и в косметический салон. Она продержится до возвращения мужа и встретит его во всеоружии своей женской силы. Она...

Алена в глубине души уже понимала: Михаил не вернется никогда. Но тщеславие – главная движущая сила ее жизни, любимый грех сатаны! – не позволит ей сдаться и умереть. Она должна выжить – хотя бы для того, чтобы доказать Михаилу, как страшно и безнадежно он ошибся. Не жалость в нем вызвать, нет, а раскаяние. Пусть спохватится, пусть за голову схватится! Пусть однажды с ужасом произнесет: «Что же я натворил, дурак!» А Алена будет смотреть на него холодно и отстраненно, как на чужое, постороннее существо, совершенно ей, по большому счету, не нужное.

Но до этого еще далеко-далеко. Да сбудется ли это вообще когда-нибудь?! Пока еще сны полны Михаилом, а утром страшно проснуться, а в самый напряженный момент сюжета накатываются на глаза слезы – отнюдь не из жалости к злополучным героям, а от жалости к самой себе, – и веки стабильно опухшие, так что тошно смотреть на себя в зеркало...

И все же она пошла на шейпинг!

– Запомните: за пять часов до занятия и через пять часов после него вы можете есть все. В том числе белковую пищу. Все, что бегает, летает, ходит, плавает. За четыре часа и через четыре – только то, что растет. Злаки, овощи, морскую капусту. За три часа и через три можно съесть двести граммов фруктов, это примерно одно среднее яблоко. Меньше чем за три часа до занятия и после нельзя есть ничего. Ни-че-го. Но можно пить! Минеральную воду, чай и кофе без сахара! И только тогда в сочетании с тренировками вы добьетесь стопроцентного результата. Помните: шейпинг – это не только движение, но и питание. Прежде всего питание.

Тренер Ирочка занималась своим любимым делом: пугала новичков. Две дородные молодые женщины смотрели на нее, как на бабушку, которая рассказывает волшебную сказку, однако Ирочка была молоденькой и хорошенькой, вдобавок маленькой и субтильной, как девочка. Каждая дама, изнурявшая себя интенсивными телодвижениями и стабильной голодовкой, мечтала сделаться похожей на нее.

Наивность особей одного с ней пола вызывала у Алены сочувственную улыбку. По мановению волшебной палочки ничего и никогда не делается. Потому что палочки не существует как таковой. Шейпинг – отнюдь не палочка, это хлыст, который хлещет довольно болезненно. А то, что все дамы-шейпингистки страдают стабильной анорексией [1] , это уж само собой разумеется. И все-таки Ирочка права. Результат рано или поздно обнаруживается. Штука не в том, как его добиться, то есть похудеть, а как худой остаться навсегда. Сохранить фигуру! Средство одно – постоянно заниматься шейпингом. То есть это такая «игла», подсев на которую однажды больше с нее уже не слезешь.

Ну что ж, как поется в какой-то безумной песне, «я лично бухаю, а кто-то колется». Каждому свое!

Алена прошла на свое любимое местечко – в угол, к окошку, кивая направо и налево знакомым девушкам и мельком прислушиваясь к их разговорам. Чего только тут не услышишь, о чем только не узнаешь! Одна дама, которая никак не худела, на полном серьезе проповедовала средство «народной медицины»: носить «мертвый крест», то есть снятый с покойника. Якобы этим способом пользовались в старину, например, рекруты, которым надо было срочно «спасть с тела», дабы избежать призыва.

Уж лучше пить гербалайф и бромелайн, подумала Алена, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть улыбку.

И в эту минуту она увидела Игоря.

Игоря!

Окно шейпинг-зала выходило как раз на Покровку, а именно – на здание областного суда с его двориком, огороженным кованой оградой. Игорь вышел из калитки и какое-то время постоял на тротуаре, оглядываясь, словно никак не мог решить, идти направо, на трамвайную остановку, или налево, прогуляться по Покровке. Сделал шаг к телефону-автомату, пошарил в карманах, словно искал карту... вскинул голову и задумчиво посмотрел на старую лиственницу, которая распростерла свои кривые ветви и над сквериком, и над тротуаром. Весной невозможно было представить себе дерево красивее этой лиственницы, а сейчас не было на свете ничего безнадежней и уродливей ее. Не об этом ли размышлял Игорь, пристально глядя на дерево? Или он просто глубоко задумался и не сознавал, куда смотрит?

Может, надо высунуться в форточку и заорать, привлечь его внимание? Но Алена была так изумлена, что с места сдвинуться не могла. Пока выходила из ступора, Игорь повернул направо и быстро пошел, почти побежал к трамваю.

– Девочки, не спим, не спим! – раздался окрик, и Алена только сейчас услышала музыку и увидела изображение на экране телевизора. Разминка уже идет вовсю, а она стоит колом.

Машинально задвигалась, выполняя отработанные, уже ставшие привычными движения, но мысли были далеко от занятий.

Неужели она не ошиблась и это в самом деле Игорь? Что он делал около суда? Ну, мало ли что! Здесь толчется огромное количество людей, так или иначе затянутых в маховик так называемого правосудия. Может, был на судебном заседании – по делу или из чистого любопытства. А может, он тоже имеет отношение к юстиции? Запросто! К примеру, работает в своем Жердинске адвокатом или прокурором. Или...

Алена безотчетно опустилась на четвереньки и принялась ритмично поднимать и опускать согнутую в колене правую ногу: упражнение напрягало бедро сзади.

– Оп! Считаем пульс! – выкрикнула Ира. – Работаем на жир и на мышцы!

А если Игорь искал ее? Свою случайную попутчицу?

Приятное предположение, но не более. Чтобы искать ее в суде, надо было как минимум знать, что она туда пойдет. А Алена сама этого не знала до утра, когда проснулась и поняла: надо что-то делать, работать, иначе просто с ума сойдет. Разве что Игорь караулил ее около дома, а потом проследил за ней и...

И что? Проследил, а почему так и не подошел? Да ну, бред. Чтобы устроить слежку, надо знать, где она живет, а он ничего о ней не знает, кроме имени. Даже фамилий они друг другу не назвали – не до того было той безумной ночью! Тем более – не обменялись адресами.

Нет, здесь имеет место просто совпадение. Игорь случайно оказался в облсуде, случайно! И вполне возможно, эта случайность больше не повторится. Вот только вопрос: хочет ли она повторения? Хочет ли новой встречи с ним?

Вопрос из тех, на которые лучше не отвечать, дабы самой себя не застыдиться.

Алена выпрямилась и начала низко приседать, широко расставив ноги и стараясь сохранить равновесие. Это упражнение напрягало внутренние мышцы бедер. Сохранить при нем равновесие было порою не только трудно, но и мучительно. Имеется в виду равновесие физическое. О душевном и говорить нечего...

Вообще в шейпинге немало эротического. Вот в этом упражнении, к примеру, когда полтора десятка вполне симпатичных дам в самых кокетливых тренировочных костюмах лежат на полу, чуть раздвинув колени, и то поднимают, то опускают бедра под самую что ни на есть сладострастную музыку.

– Ягодицы поджали – расслабили, – командует Ирочка. – Поджали – расслабили!

Алена ее почти не слышит. Мысли далеко-далеко!

Да что в нем такого, что он ее настолько зацепил? Глаза, что ли, эти невероятные черные глаза? Ну да, наверное. Собственно, всей красоты в нем и есть, что эти глаза. Хотя он строен, прекрасно сложен, у него вьющиеся черные волосы, правильные черты лица... Классический красавчик-сердцеед. Между прочим, любопытная закономерность! Все мужчины, которые так или иначе подпадают под эту категорию, обожают есть сердце в буквальном смысле слова. То есть должным образом приготовленное куриное, говяжье и прочей живности. Вообще они очень любят всякие потрошки: легкие, печенку, почки, желательно приготовленные поострее.

Алена очень старалась рассмешить себя, и к концу занятия, где-то приблизительно на упражнении для пресса, это ей почти удалось. Однако никогда она еще не получала так мало удовольствия от шейпинга, никогда так не желала, чтобы этот час прошел как можно скорей.

Даже необходимую заминку делать не стала, даже под душ не пошла, да и не упражнялась она сегодня так, чтобы вспотеть. Торопливо переоделась, простилась с тренершей и, даже не застегиваясь, ринулась через дорогу, в здание суда.

Ну да, конечно, она ведь обещала Шурочке, что вернется не позднее чем через полтора часа. И ее ждут отложенные дела. Одно – о хищении нефтепродуктов непосредственно из нефтепровода. Другое – об угоне иномарок и убийстве их владельцев. Только это и имеет значение. А вовсе не искорка надежды, что Игорь вдруг возьмет и вернется в суд.

Зачем? Мало ли зачем! Всем известно: мужчины – существа весьма странные, и какая-либо логика им чужда.

***

Люба Кирковская вышла замуж по любви. И Олег ее любил, нет, правда, сначала это было истинной правдой! А почему бы ее не любить? Не дура, за плечами Институт советской торговли. Отец устроил ее товароведом в Военторг. В 1989 году это еще была работа из самых престижных. Хотя основы армии вообще и Военторга в частности уже начали расшатываться, никто и предположить не мог, как скоро они обрушатся! Во всяком случае, машину на свадьбу купить удалось. Отец Любы работал в горисполкоме, в отделе учета и распределения жилья. Можно было не сомневаться, что молодые не заживутся у родителей.

Но уже через год можно было не сомневаться в противоположном.

– Ты что, с ума сошла? – однажды окрысился отец на дочь, когда та в очередной раз завела разговор о квартире. – Не помнишь, что было, когда Звездинку, пять, распределяли? Какие демонстрации? Сколько писем губернатору пошло? Хочешь, чтобы меня сковырнули на пенсию? Подожди, должно же все это уладиться!

Не уладилось. Новая администрация – губернатором выбрали какого-то безумного мэнээса по фамилии Чужанин, и он из кожи вон лез, чтобы доказать, какой он прогрессивный демократ, создавалось впечатление, что если бы пришлось сажать для этого коммунистов на кол, он собственноручно бы сажал! – не церемонилась со старыми кадрами. Кто оказался посообразительней, успел подгрести под себя некоторые областные предприятия: гостиницы, заводики, магазины, дома на Покровке и прилегающих улицах... Но Любкин отец был из честных. То есть квартиры для своих распределять, обходя очередников, – это было для него в порядке вещей. Но протянуть руку к государственной собственности...

Короче, на пенсию его выпихнули – пикнуть не успел. Теперь на его месте в городской администрации сидел какой-то демократ – жопастенький такой, из чужанинских лизоблюдов. Тем временем стало модно мазать старую гвардию самым вонючим дерьмом. Ничего не скажешь, коммунисты, хотели или нет, столько компромата на себя оставили, что демократическая пресса просто-таки захлебывалась слюной от восторга.

Сыскалось досье и на Жданова, Любиного отца. Конечно, не обошлось без предположений, что он был в родстве с тем самым Ждановым, который подвергал в свое время гонениям Зощенко с Ахматовой и именем которого была в советское время названа самая красивая набережная города Горького. Отец так растерялся от всего происходящего, что даже оправдываться не мог, даже никак не оборонялся: сидел да читал все эти статейки и статеечки про себя, в которых правда о его злоупотреблениях (была, была-таки суровая правда, и злоупотребления были!) весьма ловко мешалась с самым беззастенчивым враньем. И дочитался до инфаркта. За первым через короткое время последовал второй – и скоро товарища Жданова похоронили, причем даже место на престижном Бугровском кладбище выбить уже не удалось, похоронили в Марьиной Роще. Через полгода за ним последовала мать Любы: в тот самый день, когда дочку уволили из Военторга по сокращению штатов.

А вскоре после ее похорон в квартире раздался телефонный звонок. Люба была одна дома, она и взяла трубку. Какая-то женщина противным, очень тонким, сразу понятно, измененным голосом сообщила, что «ваш муж завел себе любовницу, их его двоюродная сестра познакомила, она вдова военного, работает в ювелирном магазине, деньги у нее есть, похоже, что она беременна, там уже о разводе поговаривают и о размене вашей квартиры, так что берегитесь, как бы с носом не остаться!» И бросила трубку.

После этого звонка Люба часа два провела почти в беспамятстве, а потом начала немножко соображать и сопоставлять факты. То, что Олег страшно переживал, когда узнал, что у нее детей быть не может, она знала. После этого известия между ними пробежала большая черная кошка, но Люба все равно была уверена, что Олег никуда не денется. Отец был еще в силе, кроме того, ни у кого не возникло сомнений: большевики скоро вновь возьмут власть! Олег же не дурак! Не каждый мэнээс из ИПФАНа становится губернатором, это одному Чужанину так подфартило, а иные-прочие либо бутылки по помойкам собирают, чтобы хлеба детям купить, либо в Америку продаются. В Америку Олег и Люба продались бы с удовольствием, да никто их не брал ни оптом, ни в розницу.

Теперь, после ликвидации Военторга и смерти родителей, солидные накопления которых в одну минуту превратились в сущие копейки, призрак помоек нет-нет да и начинал маячить в воображении... Правда, у них осталась отличная родительская квартира в «дворянском гнезде» между Звездинкой и улицей Горького, ну и «Волга», конечно. Это, конечно, собственность, но не капитал. Вот если бы трехкомнатную продать, себе взять однокомнатную и еще купить две однокомнатных подешевле, чтобы пускать туда жильцов, тогда можно было бы жить на неплохую ренту.

Дачу в Рекшине Люба тоже бы продала, а на деньги лучше купила бы ларек, чтобы торговать там какими-нибудь продуктами. Люди есть хотят и при большевиках, и при демократах, и при Горбачеве, и при Ельцине, это верный и очень хороший доход, особенно если подружиться с левыми спиртогонами и пекарями. Подвозить продукты можно было бы на «волжанке», а потом купить подержанный «рафик», на худой конец – «каблук». Но эта идея Олегу не нравилась. Он предпочитал кататься на «Волге» в свой разваливающийся ИПФАН, а на дачу вывозил таких же неудачников, как он сам, – жарить шашлыки. А когда Люба начала что-то предлагать, осадил ее, напомнив, что машина была куплена на его имя. Так что «ваше место в буфете», как писал драматург Островский!

И вот сейчас Люба поняла, что ее «место в буфете» не только по поводу машины. Они ввязались в эту затею с приватизацией квартиры и дачи. Теперь Олегу по праву принадлежала половина того и другого. И если он доведет дело до развода...

Нет, этого нельзя допустить!

А как не допустить?

И в ту же минуту она принялась ругательски ругать себя за то, что купилась на звонок злоязычной незнакомки. Какая-то баба-неудачница решила подзавести другую женщину, чтоб ей жизнь медом не казалась. Просто так. А на самом деле Олежек чист как стеклышко.

Люба почти совсем успокоила себя. Правда, смущало, что анонимщица знает про двоюродную сестру Олега, которая ее, Любу, почему-то терпеть не может. Она втихомолку решила понаблюдать за мужем повнимательней. Просто так, на всякий случай. В тот вечер они были приглашены к родне Олега на день рождения. Ехать предстояло аж в поселок Октябрьский, на другой стороне Волги, не меньше часу тащиться. Олег задержался на работе, прибежал весь встрепанный, но все равно полез в душ, потом долго брился, еще дольше одевался. И один галстук был ему не по нраву, и другой, и третий, и носки-то по цвету не подходили...

К чему?! К трусам?!

– Да что ты собираешься, как на бал! – сердито воскликнула наконец Люба, которая давным-давно надела турецкое бархатное платье и взбила свои пышные и очень красивые русые волосы. И даже накраситься успела. А Олег все дергался перед зеркалом. – Там же только свои будут?

– Конечно, свои, – рассеянно кинул он. – Правда, Валюшка обещала свою подругу привести...

Валюшкой звали ту самую двоюродную сестру. Она обещала подругу привести?..

Какую подругу?

У Любы все так и заледенело внутри. А Олег даже не замечал, что с ней происходит. Молчал, что-то насвистывал... Машину гнал как сумасшедший...

Люба вдруг, даже для самой себя неожиданно, спросила:

– А как зовут Валюшкину подругу?

– Надя, – ответил Олег со странным, затаенным выражением, какого жена никогда, даже в самые лучшие, самые молодые времена, не слышала в его голосе.

– А, – сказала она с самым невинным видом, – это та, которая в ювелирном работает?

– Ну да, – рассеянно кивнул Олег и вдруг спохватился: – А ты откуда знаешь?!

– Я не только это знаю, – загадочно протянула Люба. – Я также знаю, что она вдова военного. И что беременна от тебя и ты спишь и видишь, как бы на развод подать, половину квартиры отсудить и машину забрать.

Вот так взяла и выпалила все это...

Что характерно, он даже не возмутился, не испугался. Сидел тихо-тихо, не то спокойно, не то затаенно. Только один раз покосился на нее, хмыкнул, покачал головой... И лениво процедил сквозь зубы:

– А если даже и так, что ты можешь сделать? Ничего!

У нее в висках начало стучать еще во время того анонимного звонка, потом, когда про Валюшкину подругу речь зашла, стук усилился, а сейчас просто-таки кузнечные молоты в голове громыхали. Нет, честно, она мало что соображала от боли, когда вдруг вцепилась в руль и резко крутанула его вправо.

Она еще успела увидеть, как «Волгу» понесло за поворот, а навстречу им несется тупорылая морда какого-то серебристого чудовища. Удар, грохот... и Люба надолго потеряла сознание.

Последствия той аварии были сокрушительными. Оба Кирковских, муж и жена, остались живы только чудом, но машина их, пришедшая в лобовое столкновение с новехоньким «Паджеро», а потом скатившаяся в кювет и дважды перевернувшаяся, восстановлению уже не подлежала.

Однако не зря говорят, что на свете всякие чудеса бывают, а главное, нет худа без добра. Владельцем «Паджеро» оказался сын одного из чужанинских лизоблюдов. Мальчишка только сегодня получил права и отметил это событие как мог. И милиция, и он сам, и отец его были убеждены, что авария произошла по его вине. Чтобы пострадавшие не возбуждали дела, отец пацана сразу выложил десять тысяч долларов, а когда узнал, что состояние пострадавших крайне тяжелое, добавил еще двадцать.

Люба получила множественные ранения, вдобавок во время последнего переворота вспыхнул бензин, выплеснувшийся из пробитого бака «Волги», и она получила ожоги головы. Особенно пострадали волосы, даже спустя несколько лет толком и не отросли, поэтому Любе приходилось или делать вид, что у нее самая авангардная стрижка, или носить парик. Кстати, именно это она преимущественно и делала. Еще у нее была раздроблена правая нога. Кости срослись очень хорошо, но шрамы безобразно изуродовали ногу – так, что отныне Люба обречена была носить брюки.

Олег получил тяжелейшее сотрясение мозга, некоторое время врачи вообще были уверены, что он или умрет, или останется идиотом. Однако он выжил и даже пришел в разум. Кое-какие провалы в памяти у него наблюдались, это точно. Скажем, он начисто забыл свой роман с ювелиршей Надей. Зато на работе дела у него пошли в гору, даже какие-никакие идейки научные начали бродить в ушибленной головенке. Даже поговаривал о защите докторской диссертации! И тут его пригласили во вновь созданный департамент науки и образования при областной администрации. Просто фантастика какая-то!

Строго говоря, жуткая история неожиданно обернулась для Кирковских благом. У них были деньги, социальное положение укрепилось, восстановился мир в семье. «Волга» пропала? Ну, пусть это будет самой большой нашей неприятностью», – шутил Олег, покупая взамен «Ауди».

Но Любе было не до шуток. Для нее «самой большой неприятностью» – да нет, трагедией жизни! – стало то, что после аварии Олег стал садистом.

Она про садистов раньше только в разной бульварной прессе читала. Дескать, они насилуют женщин, причиняя им жуткие мучения, а потом как-нибудь ужасно убивают. Но что когда-нибудь сама окажется в постели с настоящим садистом – этого Люба и в страшном кошмаре представить не могла. Нет, Олег ее не бил. Ничего подобного. Он даже не обвинял ее в аварии, вообще явно забыл, что именно она в ярости повернула руль на встречную полосу. Олег в постели был теперь очень нежен, а вид ее искалеченной ноги возбуждал его до исступления. Хотя поначалу Люба боялась, что это будет вызывать его отвращение. Но Олег не мог оторваться от ее ноги – целовал ее и гладил. Вообще по сравнению с тем, что было раньше, он стал настоящим сексуальным гангстером. Люба ничего не имела бы против, если бы не стыдилась того, что возбуждает его, по сути дела, ее уродство. Не красота (хотя какая теперь красота в этих жиденьких волосах, вот раньше у нее грива была так грива!), а именно уродство. Это казалось не вполне нормальным, хотя и терпимым. Но вскоре дела пошли хуже...

Как-то раз – это было на Восьмое марта – Олег вечером долго не впускал ее в спальню. Сказал, что готовит сюрприз. Когда же после романтического ужина Люба наконец-то вошла в спальню, то чуть не рухнула при виде того, во что превратилось их супружеское ложе. Нет, на нем не было сексуальных черных простыней или, к примеру, медвежьих шкур. Это было бы хоть как-то понятно, объяснимо. Нет. Оно оказалось все сплошь застлано белоснежной, тугой от крахмала простыней, натянутой так, чтобы ни одна складочка не портила безупречной поверхности. Кровать теперь напоминала хирургический стол, только очень широкий. Сходство усугубляла маленькая, валиком, белая подушечка в изголовье кровати.

Не успела Люба ахнуть, как Олег раздел ее и повалил на это ложе, на котором хотелось заниматься чем угодно, только не любовью. Начал целовать – и вдруг ее ноги коснулось что-то острое. Она чуть сознания не лишилась, увидев в руках мужа... острый скальпель. Олег водил им по рубцам на ноге, задыхался, шептал:

– Они тебя резали... кромсали твою ногу... твое тело! Позволь, позволь мне отрезать кусочек!

Люба так перепугалась, что не могла ни слова сказать, ни дернуться. Почему-то казалось, что, если она станет вырываться, Олег перережет ей горло. Так и лежала недвижимо, сотрясаясь внутренней дрожью, но когда Олег поднимал голову и она видела его пустые, безумные глаза, ей приходилось прикусывать губы, чтобы сдержать крик ужаса. Нож все скользил, скользил по телу Любы, перейдя с ноги на живот, на грудь... Вдруг Олег нажал сильней. Она ощутила боль, потом почувствовала, как из ранки струится кровь... и закричала, не в силах сдержаться.

В эту минуту Олег набросился на нее и овладел с такой страстью, которая могла быть сравнима только с яростью. И, кончив, уснул мгновенно, как будто умер.

С тех пор Люба перестала получать хоть какое-то, даже малейшее удовольствие от их близости. А Олег теперь мог заниматься сексом только на «хирургическом столе». Она пыталась спорить, отказываться, но муж становился просто невменяемым. Люба грозилась бросить его, но Олег только смеялся:

– Не уйдешь! Ведь все деньги у меня!

Да, безумный чужанинский лизоблюд перевел всю сумму «возмещения ущерба» в «НДБ-банк» на имя Олега Кирковского. Фактически Люба теперь зависела от его щедрости. Хотя иной раз она думала, что лучше развестись, выгнать мужа да устроиться в ларек на Алексеевском рынке, торговать турецкими куртками, чем терпеть эти все учащавшиеся приступы безумия. И вот однажды, в особенно страшную ночь, когда скальпель все чаще переползал от изуродованной ноги к Любиному горлу, она вдруг поняла, что и как надо сделать...

***

– Я где-то читала, а может, кто-то говорил, что некоторые балетоманы ходят только на второй акт «Жизели». А первый как бы считается менее удачным.

– Ну, наверное, в этом что-то есть. Не согласна?

– Мне первый тоже нравится. Всегда нравился. Конечно, во втором все просто завораживает, как будто каким-то туманом тебя обволакивает, а в первом такая щемящая нежность в каждой ноте, в каждом движении! И такие искренние чувства! Этот лесничий, который выдает тайну графа, думает, что действует во благо, а вместо этого...

– Подлый доносчик и шпион.

– Ох, как сурово! Он же действовал из любви!

– Ага, из любви к себе. Он не думал о ней, о ее любви. Она ведь любила графа! Но он ее не пожалел. Вот за это те красотки в белом и закопали лесничего в первую же свободную могилку. Надо же, убил бедную девушку, а потом потащился полюбоваться на дело рук своих. Не зря говорят, что преступников всегда тянет на место преступления.

– Ну, графа тоже потащило на это самое место. Ведь если бы он ее не обманывал, она не была бы так потрясена разоблачением. Однако же красотки в белом, как ты их называешь, его пожалели. Кстати, они называются виллисы.

– Похоже на название цветов. А этот граф пусть спасибо Жизели скажет, что она его от своих подружек отбила.

– Нет, совершенно потрясающий балет. Сколько бы ни смотрела его, все как в первый раз. Особенно сегодня.

– Почему?

– Как почему? Потому что была с тобой. И еще... знаешь, ну я всегда нормально воспринимала, когда мы сидим в кино, к примеру, и ты меня обнимаешь. Даже когда на концерт Леонтьева ходили и сидели в обнимку – это было естественно. А в оперном... Когда почувствовала твою руку на своем плече, думаю, бог ты мой, какое святотатство!

– Ага, я почувствовал, что ты напряглась. Но потом вроде как-то притерпелась?

– Да, потом я решила это стойко перенести. И знаешь что? Мне даже понравилось. Особенно во втором акте. Там этот кладбищенский ветер в музыке так и ощущается, меня даже знобило всегда. Правда-правда!

– Извини, по-моему, кладбищенский ветер тут ни при чем. Сзади была открыта дверь, и жутко сквозило.

– Какая проза!

– А кладбищенский ветер – это что, не проза?

– Слушай, мы теперь что, никогда на эту тему спокойно не сможем говорить? В конце концов, ведь я больна, а не ты. Я могу ощутить этот ветер в любую минуту. Но ко всему можно привыкнуть, даже к угрозе смерти. Если уж на то пошло, любой человек живет, не зная, когда и кто перережет волосок. Я рискую своей жизнью ничуть не больше, чем любой другой. Вон вчера передали, разбился какой-то самолет, и все пассажиры погибли. Можно спорить, что практически у всех были здоровые сердца и никто из них не выслушал приговора врачей. Но они погибли. А я жива. Понимаешь? И хочу жить, как живут здоровые! Я потому и люблю тебя так безумно, что это тоже проявление жизни, ты понимаешь?

– Конечно.

– Не сердись, что я так вспылила. Знаешь что? Теперь никогда не пойду на «Жизель» одна. Всегда только с тобой. Ты меня будешь обнимать. И мы всегда будем в антракте спускаться в буфет и выпивать по пятьдесят грамм мартини. В смысле, я пятьдесят, а ты сто. Второй акт «Жизели» как раз и надо смотреть с чуточку затуманенными мозгами, правда?

– Не без того. Но мои мозги рядом с тобой всегда затуманены, дело тут не в мартини.

– Ой, посмотри, кто идет.

– Где?

– Не пялься так откровенно. Вон та высокая женщина в зеленом платье. Знаешь, это кто?

– Не-а.

– Это Алена Дмитриева.

– Мы с ней знакомы, что ли?

– Ну это писательница, местная Маринина, как ее в какой-то газете назвали. Она, правда, на это дико обиделась, сказала, что старается никого не повторять, а Маринина для нее не авторитет. Я была на ее выступлении в областной библиотеке. Довольно умная женщина. Я когда ее послушала, стала гораздо лучше относиться к той ахинее, которую она пишет.

– А что, она пишет ахинею?

– Ну как могут быть не ахинеей дамские детективы, прикинь? Любовь-морковь и тут же море крови, гора трупов.

– Ага. А следователь с усталыми, но добрыми глазами. Нет уж, лучше этого читать, как его... забыл. А что за мужик рядом с ней?

– Муж, наверное.

– Бог ты мой, какая тачка! «Пежо».

– Смотри, как раз в тон ее платья. Интересно, что к чему подбирали, платье к машине или машину к платью?

– Вопрос, который могла задать только женщина!

– А я и есть женщина. Надеюсь, ты об этом не забыл?

– Я? Когда рядом со мной такие выпуклости и вогнутости? Ты полагаешь, я слепой?! Кстати, ты уверена, что не ошиблась и это в самом деле та самая, как ее там, писательница? У тачки ее мужа московские номера. Смотри, это же год твоего рождения: 977.

– Да, на том выступлении ее спрашивали о семье, она говорила, что муж ее журналист, в основном работает в Москве, поэтому, наверное, у него и московские номера на машине.

– Она здесь, а он в Москве? Странно.

– А что такого? Живут в режиме коротких встреч. Зато не надоедают друг другу.

– Ну, это не по мне. Я хочу жить с тобой в режиме непрерывных встреч, понятно? Так что свою Дмитриеву ты больше не читай. Наберешься там от нее... режим коротких встреч, это ж надо такое выдумать!

***

– Ча-ча-раз, два, три! Ча-ча-раз!.. Алена, слушайте музыку! Два-три, ча-ча-р-раз! Хип-твист резче, четче, быстрей! Кросс-шоссе! А теперь свивл, здесь нету кросс-шоссе, здесь мы делаем именно свивл! Да что с вами сегодня?

– Извините, Виктор Михайлович, я как-то правда...

– Все еще праздники в голове шумят? Понимаю, у меня тоже. Но сосредоточьтесь, Алена. Ну что, повторим ча-ча-ча? Сдадим зачет?

– Постараемся.

Преподаватель отошел к тумбе, на которой стоял проигрыватель, переключил мелодию. Секс-бом, секс-бом, тра-ля-ля... Отличная ча-ча-ча, самая любимая, от которой Алена всегда заводилась с пол-оборота. А сегодня дела плохи. То ли негатив, который вызвал у нее Михаил своим письмом («Ты любишь только шейпинг, танцы и свой компьютер!»), продолжал действовать, то ли по-прежнему она находится под впечатлением случайной встречи с героем своего мимолетного романа? Или происшествие в суде подействовало сильнее, чем она призналась даже себе?

...Когда Алена после шейпа вбежала в здание суда, в грудь ей уперся ствол автомата. Тихо ахнув, отшатнулась, бестолково взмахнула руками. Охранник в черной униформе отвел автомат, скомандовал:

– Выйдите на улицу! Быстро!

Алена попятилась, мимоходом отметив, что в холле полно черных и серых фигур: она никогда не подозревала, что здесь столько охраны! Обычно сидел какой-то полусонный черномундирник около лестницы, ведущей на второй этаж, но только обшаривал тупым взглядом проходящих мимо, а ни пропусков, ни каких-то удостоверений не спрашивал. Даже возле кабины для обнаружения тайно проносимого оружия не было ни души. Впрочем, и сама кабина, похоже, бездействовала. Что же произошло? С какой печки они тут все упали?

Алена вывалилась на улицу, проморгалась и только сейчас увидела, что дворик суда полон народу. Так случалось довольно часто, особенно когда шел какой-то громкий процесс. Но чтобы на входе тыкали в женщину автоматом...

В толпе Алена увидела знакомую адвокатшу, которая вместе с другими выражала возмущение новыми судейскими порядками. А ведь у этой дамы имелось и служебное удостоверение, и постоянный официальный пропуск в областной суд. Значит, эта акция была направлена не только против случайных посетителей. Загадочно, как сказала бы красивая старуха Людмила Борисовна...

Алена отошла к забору и отыскала взглядом окна архива на втором этаже. Кажется, или за стеклом и впрямь беспокойно маячит пухленькая фигурка Шурочки?

Достала из сумки сотовый телефон, набрала номер.

– Александра Федоровна? Это я, Алена Ярушкина. Как бы мне к вам пройти, тут что-то...

– Ой, Алена Дмитриевна, – возбужденно перебила Шурочка, – сегодня ничего не получится! Завтра сможете прийти? На завтра я вам пропуск закажу, а сегодня никак, тут все как с ума сошли. У нас такое, такое... чуть не убили прокурора в туалете! Это ужас!

– Господи, и правда ужас! Вот несчастье! А поймали этого паршивца?

– Какое там! Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Главное, это произошло буквально через четверть часа после того, как вы ушли, представляете? Я возвращаюсь с обеда – канцелярия нараспашку, ее за столом нет, дело брошено. Ну какое свинство, думаю, как же так, мы же с ней договорились, что я только сбегаю пообедать, оставлю ее здесь, а она все бросила...

В первое мгновение Алене показалось, что Шурочка ее упрекает в том, что ушла и бросила на столе дело. Потом вспомнила, что определенно сказала: вернется через полтора часа. А за ее стол уселась та высокомерная дама в зеленом свитере.

Бог ты мой! Уж не эту ли даму чуть не прикончили?!

– Александра Федоровна! – в ужасе вскричала Алена. – А на кого покушались-то? Неужели на женщину, которая...

– Извините, я больше говорить не могу, тут милиция кругом, – придушенным шепотком пробормотала Шурочка, – завтра приходите, ладно? Нет, лучше уж послезавтра, тогда все успокоится, и вы пройдете. До свидания.

– Послезавтра суббота! – отчаянно вскричала Алена, но было поздно – Шурочка уже бросила трубку.

Ч-черт, вот и преисполняйся благими намерениями! Вот и начинай работу над новым детективом! Теперь вынужденный простой до понедельника обеспечен.

Нет, все-таки она законченная эгоистка. Тут женщину чуть не убили, причем до чего же это ужасно – в туалете. Бр-р, туалет в суде на редкость препоганый, там только и убивать, все остальное делать противно. Значит, Алена видела эту несчастную буквально в последние минуты перед покушением? К тому же то, что она была одета точно в такой же свитерок, как у Алены, делало их словно бы родственницами, как-то сближало...

Ужас какой! Свитерки-то были один в один! А вдруг бы убийца, карауливший эту высокомерную прокуроршу, перепутал ее с Аленой, вздумай она тоже посетить туалет перед уходом? Запросто перепутал бы! И одеты одинаково, и рост высокий, и цвет волос... Кошмар!

Едва полдня минуло, а сколько диковинных совпадений произошло! Во-первых, появление Игоря. Во-вторых, встреча с дамой в свитерке-близнеце из «Гленфилда». В-третьих, покушение на нее, столь похожую на Алену. И в-четвертых – все эти совпадения так или иначе связаны с облсудом...

У Алены мороз по коже прошел. Захотелось как можно скорей оказаться подальше от этого опасного места. Резко повернулась – и налетела на невысокого худощавого парня в легкой, не по сезону, черной кожаной куртке. Какой-то миг тот остолбенело таращился на нее, потом как-то недоверчиво махнул рукой и нетвердо пробормотал:

– Ну, мля... Ну не трах ли твою мать та-ра-рах!

– Сам такой! – рявкнула Алена, обходя его. – Плебей чертов!

Эти бродячие матерщинники раздражали ее до бешенства, какое-то время она даже не гнушалась делать замечания или стращать их проклятиями: «Будешь так говорить – язык отсохнет!» На конкретных личностей это одномоментно действовало, но в общенародном масштабе дело с места не двигалось, а если двигалось, то лишь в сторону ухудшения. Русский народ матерился чем дальше, тем больше, и Алена распростилась со своим добровольным миссионерством.

Она пошла вниз по Октябрьской, сердито думая о том, почему именно этот матерщинник показался ей чем-то знакомым. Вот именно – не кем-то, а чем-то! Куртка, все дело в этой его легонькой курточке. Где-то Алена уже видела нечто подобное...

Да не фиг ли с ним и с его курткой? Нашла о чем думать! Думай лучше о том, что сегодня – день стабильных отрицательных эмоций, до зарезу нужны положительные, хоть и в малой дозе. Скорей бы вечер, скорей бы урок танцев в Доме связи! Уж там, во время ча-ча-ча, она хоть немножко воспрянет душой!

Но воспрянуть душой не получилось.

– Алена, вы, возможно, не заметили, но мы уже танцуем румбу, а не ча-ча-ча! – чрезвычайно вежливо и чрезвычайно ехидно проговорил Виктор Михайлович. – Плавней, плавней! Вставайте на бедро! Четыре-раз, два, три! Четыре-раз, два, три! И – спиральный поворот! И – волчок! Четыре-ра-аз...

О господи...

Румба прошла как в страшном сне. Преподаватель был недоволен, Алена ощущала себя каким-то ходячим гардеробом, а руками махала, как ветряная мельница. Раньше танцевалка была лекарством для души, но сегодня напрягла Алену до последней степени. Только во время джайва удалось немножко расслабиться, поэтому танго прошло почти как по маслу, и сердито поджатые губы Виктора Михайловича со щеточкой усов над ними постепенно растянулись в мягкую улыбку. Самое время было станцевать медленный вальс, но время индивидуалки истекло. Начинался обычный урок в студии бальных танцев, куда Алена, не имея постоянного партнера, не видела смысла ходить.

Было время, она пыталась соблазнить на это дело мужа, но ничего не вышло. Михаил покорно притащился на два занятия, но в то время у Алены был другой преподаватель из другой студии: совсем молоденький парнишка с обалденными очами, напоминающими черные солнца, которые автоматически вспыхивали искусительными протуберанцами при виде любой особы женского пола от трех до ста трех лет. Увидев этот черный пламень, щедро изливающийся на его жену, Михаил напрягся чуть ли не до судорог и изрек: «Видеть этого типа я больше не желаю!» Тогда они первый раз очень крепко поссорились, да и потом, хоть преподаватель сменился, разговоры о студии навсегда остались для них поводом для раздора.

Кстати, обворожительного парнишку звали Игорем, и, что греха таить, его пламенные очи не раз являлись Алене в грешных снах... пока не воплотились потом в яви! Правда, Игорь был совсем другой, и к танцам то, чем они занимались в купе СВ, имело лишь отдаленное отношение.

Хотя... как посмотреть! Сказал же Бернард Шоу, что танцы – это вертикальное выражение горизонтальных желаний!

Алена спускалась по длинной-предлинной лестнице с девятого этажа (лифта в этом крыле не было) и думала: хорошо бы на выходе дежурил уже другой вахтер. Этот сегодня никак не желал пропускать ее на урок, пока не пришел Виктор Михайлович. Система секьюрити в клубе Дома связи была поставлена на зависть всем облсудам на свете. Тут-то совершенно немыслимо себе представить покушение на чью-либо жизнь. Разве что сотрудникам взбредет в голову устроить разборку, но главное, чтобы у них были пропуска для прохода в здание. Алена-то свой умудрилась неведомо где посеять, то ли дома куда-то закопала, то ли в поезде обронила, а скорей всего, потеряла в Москве, в метро, при первой встрече с Игорем.

Ну да, вдруг увидеть такие глаза, небось не только о пропуске забудешь, а обо всем на свете. Вот она и забыла...

Да пропади он пропадом со своими глазами, этот клин, который ей тоже необходимо вышибить из своей жизни как можно скорей! Воспоминания о нем так и тащатся за ней следом, так и влачатся, будто преследователь, у которого явно злодейские намерения!

Она сердито махнула сумкой. Ручка пакета, и прежде-то дышавшая на ладан, оторвалась, и танцевальные босоножки вывалились на ступеньки, причем так резво, словно собирались снова пуститься в пляс.

Одна туфелька упала в опасной близости к лестничному пролету. Алена проворно поймала ее за ремешок; взгляд невольно скользнул в пролет, и она увидела, что двумя этажами ниже стоит на площадке какой-то человек и, вытянув шею, смотрит вверх.

Очевидно, он услышал, как что-то упало, и теперь пытался понять, что там, наверху, происходит.

В этом, несомненно, не было ничего странного. Странным Алене показалось другое – смотревший на нее снизу человек внезапно отпрянул, словно боялся быть замеченным. А потом вдруг помчался вверх по ступенькам, громко топая.

Мало ли куда может спешить совершенно незнакомый человек! И вроде бы не было никаких причин у Алены поспешно подхватывать вторую босоножку, а потом срываться с места и точно так же заполошно мчаться вверх по лестнице.

Не было никаких причин... кроме одной: этот человек вовсе не был ей незнаком. Она узнала его узкое лицо и черную куртку, слишком легкую, не по сезону. Именно этот тип сегодня изумленно выматерился, столкнувшись с ней лицом к лицу в скверике облсуда. И нет сомнения, нет никакого сомнения, что именно его видела она в Москве, напротив «Макдоналдса».

***

Из приговора областного суда по делу Царегородского Н. Н., Щербака В. И., Савельева А. П., Счастливцева В. К. и других (дело № 348).

В октябре 1999 года нигде не работавший Царегородский Н.Н. приступил к созданию преступной организации для совершения систематических краж нефтепродуктов из нефтепровода ОАО «Транснефтепродукт» на участке Нижний Новгород – Рязань, принадлежащего Нижегородскому предприятию магистральных нефтепродуктопроводов (далее везде НП МНПП), с целью последующей продажи топлива для личного обогащения.

Ссылка Царегородского на то, что данная мысль была ему подсказана в случайном разговоре каким-то знакомым, имени которого он якобы не помнит, может считаться пустой отговоркой и не имеет значения для дальнейшего развития событий, поскольку преступная деятельность организованного Царегородским сообщества осуществлялась всецело по его преступному замыслу, под его контролем и постоянным руководством.

В ходе следствия была проведена оперативная работа для разыскания и привлечения в качестве свидетеля упомянутого лица, однако оно так и не было названо ни Царегородским, ни другими участниками преступной группировки, а потому осталось анонимным.

Понимая, что для бесперебойных и систематических краж топлива и чужого имущества необходимы как транспортные средства для перевозки похищенного, так и место сбыта – автозаправочная станция, Царегородский обратился к Щербаку и Савельеву с предложением совершать кражи с проникновением в магистральный трубопровод.

Предпринимателю Счастливцеву в октябре 1999 года предложили участвовать в преступном сообществе и выполнять обязанности по предоставлению автотранспорта, перевозке похищаемого топлива и последующей его реализации.

Счастливцев, осуществлявший коммерческую деятельность на автозаправочных станциях (далее везде АЗС), расположенных соответственно на 442-м километре шоссе Москва—Казань, на 31-м и 37-м километрах шоссе Нижний Новгород—Саранск, а также АЗС на пересечении улиц Деловой и Красноугольной Советского района г. Нижнего Новгорода, сознавая объем, масштабность, длительность и систематичность предстоящих краж из нефтепродуктопровода, согласился с предложением Царегородского и Щербака реализовывать похищаемое дизельное топливо на принадлежащих ему АЗС. При этом Счастливцев установил, что дизельное топливо он будет приобретать по половинной цене по сравнению с рыночной.

Счастливцев в ноябре 1999 года выделил для совершения хищения Щербаку и Савельеву грузовой автомобиль «КамАЗ 5320», государственный номер В 516 АО-52, с прицепом, государственный номер АА 173652, общим объемом 18 170 литров.

Для бесперебойного цикла хищений в крупных размерах Савельев и Щербак заключили договор с ООО «Пирс-сервис» об оказании транспортных услуг и предоставлении для перевозки нефтепродуктов двух бензовозов «КамАЗ», государственный номер В 441 ЕН-52 (16 711 литров), и «КамАЗ 5320» В 442 ЕН-52 (10 511 литров).

Царегородский вовлек в сообщество стрелка группы быстрого реагирования Нижегородского предприятия магистральных нефтепродуктопроводов Кузнецова П. П. Царегородский предложил Кузнецову за денежное вознаграждение сообщать ему конфиденциальную информацию о датах и времени перекачек дизельного топлива по нефтепродуктопроводу, времени проверок конкретных отрезков нефтепродуктопровода группой быстрого реагирования, равно как и иную информацию, необходимую преступному сообществу для совершения хищений...

***

Газета «Жизнь», 3 января 2002 года .

НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

Тревожное сообщение получили сотрудники линейного отдела милиции на железнодорожном транспорте на станции Петушки. Произошло это как раз накануне Нового года, 31 декабря. Проводница пассажирского поезда, следовавшего из Барнаула в Москву, обнаружила в тамбуре, в подсобном помещении, подозрительный груз. В ведре для угля лежал загадочный сверток...

В действие тут же был введен план «Мина». Когда со всеми предосторожностями находка была осмотрена, то в ней обнаружили четыре коробки от видеокассет с находившимися внутри несколькими десятками спичечных коробок. Вещество, извлеченное из них, оказалось растительным наркотиком – гашишем, общий вес которого составил более килограмма. Стоимость наркотика на черном рынке потянула бы на двести тысяч рублей. Проведенная оперативная работа позволила выяснить приметы наркокурьера, однако ему пока удалось ускользнуть от правоохранительных органов. Фоторобот преступника разослан по линейным отделениям милиции, поиски продолжаются.

***

Он же был и около суда, и в «Макдоналдсе»?!

Не может быть. Не ошиблась ли она? Но если ошиблась, почему он так целеустремленно гонится за ней? И как, зачем вообще попал сюда? Совпадение? Еще одно совпадение? Не слишком ли их много?

Если бы у Алены было время, она непременно задумалась бы над происходящей несуразицей. Но времени не было: инстинкт гнал ее по ступенькам выше, выше этажом, еще выше... Еще четыре пролета – и она окажется в помещении актового зала, где идет урок танцев. А что потом? Вдруг этот маньяк ворвется в зал? Ворвался же сегодня один такой в святая святых правосудия, в областной суд, не побоялся покуситься на жизнь прокурора, так разве остановят этого типа несколько танцевальных пар, если ему вдруг взбрело в голову...

Что, что ему взбрело в голову? Неведомо. Вполне возможно, что ничего и не взбрело. Так отчего же Алене вдруг сделалось страшно, страшно до ужаса? Отчего мелькнула мысль, что схожесть внешнего облика, а главное – идентичность свитерков оказали сегодня дурную услугу той высокомерной шатенке-прокурору именно потому, что убийца преследовал не ее, а другую женщину? Другую высокую шатенку в зеленом свитере? И прокурорша осталась в живых только потому, что маньяк в последний момент обнаружил ошибку и пощадил невинную жертву?

Так что, выходит, там, в облсуде, сегодня намеревались прикончить Алену? И убийца явился в клуб Дома связи довершить начатое? А если так, то чем она умудрилась провиниться перед этим совершенно незнакомым человеком?

Может, вовсе не он маньяк, а она – маньячка? В том смысле, что у нее мания преследования?

Ничего удивительного, между прочим. Это чисто профессиональное. Милиционеры, скажем, во всех видят потенциальных преступников. Точно так же и писатели детективов...

Мысли скакали в голове, как лягушки по берегу пруда. А шаги снизу приближались, приближались... И тогда Алена, вместо того чтобы бежать еще выше, вдруг метнулась к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», открыла ее, шмыгнула внутрь и бесшумно понеслась по длинному полутемному коридору. Раньше она ни за что не осмелилась бы не только войти – даже заглянуть в недра клуба Дома связи. Но теперь деваться просто некуда. Даже если ее страх – всего лишь маниакально-депрессивный психоз, все равно – береженого бог бережет!

Она была убеждена, что преследователь не заметит ее уловку и понесется выше по лестнице, однако не успела пробежать и нескольких шагов, как в коридоре внезапно стало светлее. Оглянувшись, Алена увидела, что свет проникает через открывшуюся дверь.

Дожидаться, пока преследователь войдет, она не стала – еще быстрее побежала вперед, вперед, сама не зная куда, почти сойдя с ума от страха и растерянности. Все героини ее детективов в опасные моменты жизни обретали сверхъестественную четкость мысли, сообразительность, ловкость движений, а еще им почему-то страшно везло в эти самые моменты. Срабатывал закон жанра! Но это в романах. Алена же, ничего не соображая, задыхаясь, тупо мчалась вперед с не бог весть какой скоростью, отчетливо понимая, что вот-вот упрется в тупик, и уж тогда-то...

И вот тогда-то сработал закон жанра. Слева от нее, прямо в стене, вспыхнула лампочка, что-то щелкнуло – и стена разверзлась, открыв маленькую коробку, отделанную светлым пластиком.

Лифт! Рядом остановился лифт!

Алена резко повернула влево, влетела в лифт и нажала на кнопку первого этажа.

Дверцы закрылись, отрезав от нее узкое лицо с ненавидяще прищуренными глазами.

Пытаясь отдышаться, Алена напряженно уставилась вверх, словно ожидала, что зловещий незнакомец каким-то образом вскроет лифтовую шахту и прыгнет на крышу спасительной коробки, уносящей ее вниз, вниз, к свободе. Но продолжение фильма «Терминатор», к счастью, не состоялось.

Она вспомнила, что на первом этаже лифт останавливается неподалеку от поста охраны. Надо сказать этому церберу, чтобы как можно скорей вызвал милицию! А самой – бежать, бежать со всех ног домой. На площади Горького, где находится клуб Дома связи, в два счета можно поймать такси. Скорей, лифт, лифтик, ну опускайся скорей!

Лифт стал. Дверцы раскрылись. Алена выбежала – и только когда дверцы снова сомкнулись и лифт уехал куда-то, сообразила, что это не первый этаж, а совершенно неведомо какой.

Куда уехал лифт? Хорошо, если все-таки вниз. А если наверх? Если его вызвал тот чертов преследователь? Вдруг лифт так же бесконтрольно, автоматически привезет его туда же, где высадил Алену?

Но несколько минут форы у нее, во всяком случае, есть. Бежать, бежать скорей! Ринулась к выходу на лестницу, но тут же затормозила: а что, если преследователь не стал ждать лифта, а бросился вниз именно по лестнице? То есть, выскочив, она сделает ему большой подарок!

Затормозив около самой двери, Алена поскользнулась, попыталась удержаться на ногах, сделала некую фигуру, напоминающую не просто быстрый, но очень быстрый хип-твист, потеряла равновесие, покачнулась, ударилась телом о какую-то дверь... и ввалилась в ярко освещенную комнату, посреди которой стоял накрытый стол, а поодаль плясало несколько пар. Совершенно машинально Алена уловила ритм (ча-ча-ча), узнала музыку («I need to know», поет Марк Энтони), а только потом поразилась великолепной звукоизоляции этого помещения, благодаря которой в коридор не проникало ни звука. Вдоль комнаты стояли какие-то высокие черные шкафы с сетчатыми стенками, кругом были укреплены рубильники, распределительные щиты, это было, конечно, служебное помещение, какая-нибудь лаборатория по исследованию чего-нибудь электрического, однако воздух в этой комнате насыщен не только и не столько электричеством, сколько винными парами и таким безудержным весельем, что на гостью никто не обратил внимания.

Недурно, если так. Она вполне может пробыть тут какое-то время, а когда люди станут расходиться, выйти вместе с ними. Вот только надо двери запереть. Мало ли, вдруг ее преследователь решит проверить все двери подряд. Услышать он ничего не услышит, а вот ворваться случайно может. Значит, надо обезопасить себя от случайностей.

Алена еще раньше заметила, что в замочной скважине торчит ключ. Ни минуты не раздумывая, она повернула его. И только собралась с облегчением перевести дух, как кто-то положил ей руку на плечо, а насмешливый голос произнес:

– Боюсь, что это уже не имеет смысла. Поздно! Слишком поздно...

***

Больше всего Володе хотелось плюнуть на все это и лечь спать. Но ведь проснешься! И снова предстанет перед глазами та же картина: как он входит в квартиру, видит брошенное прямо на пол в прихожей пальто Ольги, потом свитер и юбку на пороге, скомканные колготки... и слышит громкие стоны жены.

Странно, ни на миг не мелькнуло в голове, что с ней могла случиться беда. Сразу понял, где она и чем занята. Потому что не раз слышал от нее такие вот стоны, даже крики, когда доводил ее до оргазма. Сначала и пугался, и стеснялся – а вдруг кто-то услышит? Что подумают? И в то же время эти стоны заводили его до состояния какого-то особого сексуального бешенства, под их музыку он кончал раз за разом – так, что потом двинуться не мог. Ну, очевидно, не только на него одного это так действовало: вот из спальни послышалось что-то вроде хриплого рычания, потом мужской голос выкрикнул:

– Олька! Ну, Олька!.. – И снова это удовлетворенное рычание насытившегося самца...

Он чуть не разжал руки и не выронил спящего сына. Но Никитка повернул голову, теплое, легкое дыхание коснулось щеки Володи. Он постоял какое-то мгновение зажмурясь, потом осторожно, стараясь не стукнуть дверью, вышел.

Лифт еще не уехал, он спустился вниз, постоял около подъезда, снова зажмурился, как будто в темноте таилась некая сила, у которой он черпал поддержку. Открыл машину, оставленную у подъезда, положил сына на заднее сиденье. Сел за руль и медленно двинул туда, откуда только приехал: к родителям.

Дороги не помнил, да и как отдал матери Никитку, тоже почти не помнил. Вроде бы наврал что-то, мол: «Ольги нету дома, а я ключ потерял. Пусть мальчишка еще у вас побудет».

Мать взяла ребенка на руки, и лицо ее осветилось радостью. Вот это Володя увидел со странной, почти болезненной отчетливостью. И, как всегда, ощутил ревнивый укол в сердце. На него мама никогда так не смотрела, она его никогда не любила, с самого детства он только и слышал упреки в свой адрес, что родился, что помешал ее жизни и продолжает мешать, что растет непутевым, грубым, что во всем похож на отца, пропади он пропадом...

Отца своего Володя так и не знал, но матери этого было мало, она не уставала желать ему пропасть пропадом! Причем за всю жизнь ненависть ее к этому человеку не утихла, ничто ее не смягчало, ни годы, ни болезни, ни переезд из Литвы в Нижний Новгород вслед за новым мужем. И отношение к сыну не менялось к лучшему. Вот только рождение Никитки разом ее переменило, превратив из злой мачехи (в детстве Володя всерьез думал, что у него не родная мать, а мачеха, которая зачем-то скрывает от него правду) в самую добрую и заботливую из бабушек. Он радовался этому, конечно, радовался, за это он многое матери простил, однако брала иной раз за сердце детская, беспомощная обида, боль и тоска...

Точно, вот чего ему всю жизнь не хватало – это материнской любви, когда любят просто так, потому что – кровиночка, потому что – сыночек. Наверное, именно это больше всего он и хотел найти у Ольги. Не столько безумного секса, сколько ласки и сочувствия.

Двоюродная сестра Ольги, чертовка, ведьма злая, все это понимала. Она Володю терпеть не могла, хотя он столько для нее сделал! Что такое благодарность, она не знала. Расплатиться – деньгами, телом своим – вот это она знала. И платила хорошо. Особенно тем, кого считала настоящими мужиками. А он, Володя, был для нее каким-то недоделком. Она так и говорила сестре, Володя сам слышал: «На хрен ты с этим теленком связалась, он тебя небось не трахает, а как мамку сосет!» Она была права. Ольге-то нужна была не нежность, ей нужен был сильный мужик, уверенный в себе! И теперь он у нее есть – такой, который сильно и уверенно имеет ее и так и эдак, стремительно доведя до стонов и охов, а потом и сам кончает, хрипя, как удавленник...

Да уж! Это Володя мог со скрупулезной точностью описать – как хрипят удавленники. Ничего, скоро и он сам...

Посмотрел вверх – на петлю, терпеливо ждущую. Верная какая, ишь ты! Не то что родная жена, которая изменила раз, и другой, да и вообще, за все время их совместной жизни изменяла направо и налево. Разве что когда ходила беременная Никиткой, береглась. Зато потом дала себе волю! Нет, это он, муж, дал ей волю. Жену надо мертвой хваткой держать, чтобы верная была.

А он не смог. Потому верной ему будет только петля.

Вон, под потолком покачивается. Ждет.

Ну, подожди еще немного.

Вот же черт, забыл, о чем писал! Всех перечислил или нет?

Нет, какое там.

Значит, Царапкины.

Вот именно так – во множественном числе. В джипе они сидели вдвоем – прикинутый во все дорогое мужик и хорошенькая женщина. Машина новехонькая, одежда с иголочки, даже слишком. Все еще шелестящее и скрипящее. Такое впечатление, что эта парочка оделась впервые в жизни, до этого бегала в посконных рубахах, а то и в шкурах звериных. Теперь они будто и не знали толком, как обращаться со своими роскошными шмотками, однако дамочка уже успела нацепить на свою остроносенькую мордочку то презрительное выражение, от которого и Володя, и Сайков заводились с пол-оборота. Особенно Сайков, потому что дамочка пребывала в убеждении: она на свои баксы может купить любого человека в форме! И этого дурацкого мента, который посмел (вы только подумайте, он посмел!) не просто остановить их шикарную тачку, но и уверяет, щеря в улыбке прокуренные зубы, что «Ниссан Террано» значится в угоне! Покойную Царапкину звали Раисой, это Володя твердо запомнил. Он в принципе отличался хорошей памятью и помнил имена всех убитых, ну а Райку просто невозможно было забыть, такая она была противная баба. Мужик-то у нее был попроще, почеловечнее. Большие и дурные деньги еще не успели его начисто испортить, он относился к милицейской форме с детской доверчивостью. Сказали проехать в отделение – готов проехать. Сказали жене пересесть в служебную машину с сотрудником – ну что ж, пусть подождет.

Райка сперва нипочем не хотела выходить из джипа, но когда увидела «сотрудника»... Тут они в первый раз попробовали в деле Басаврюка, и он исполнил свою роль как нельзя лучше. Когда въехали в проулок около недостроенного гаражного кооператива (это место было избрано для совершения убийства) и Сайков с Володей взялись за Царапкина, это, конечно, заняло сколько-то времени. В эти минуты автомобиль с Басаврюком и Райкой стоял чуть поодаль, но можно было не сомневаться, что Райка не подозревала о происходящем с мужем не потому, что в джипе тонированные стекла. Просто Басаврюк в это время начал ее тискать, и она поддалась ему с огромным удовольствием.

– Ты хоть успел? – спросил Володя потом, когда было покончено и с Райкой, и оба тела – мужа и жены – были надежно запрятаны под бетонные плиты, в беспорядке нагроможденные на заброшенной стройплощадке.

Басаврюк отер о штаны запылившиеся руки и улыбнулся своими блудливыми глазенками. Сроду, ни до, ни после, не видел Володя у парня таких глаз! В народе их называют блядскими, и совершенно правильно называют. Надо думать, женщин они гипнотизировали, как глаза змеи гипнотизируют добычу. Ну и ладно, все в дело, все впрок.

Кстати, с помощью Царапкиных они здорово прибарахлились. «Ниссан» стоил сорок тысяч долларов США (конечно, взяли за него только пятнадцать, но и за то спасибо!); потом с мужика сняли золотой крест с распятием – баксов на двести тянул, пейджер и мобил, ну и одежда была самого высшего качества. С Райки сняли парик (кстати, у этой дурищи были и свои нормальные волосы, а она в парике парилась!), куртку кожаную, свитер, джинсы, сапоги – все дороженное, все каких-то незнакомых фирм, как, впрочем, и белье, очень красивое, розовое. Эти вещи Ольга продать не позволила: что-то забрала себе, чем-то поделилась с сестрой. Володя, однако, сказал: чтобы этого белья на себя надевать не смела. Она послушалась, хотя белье так и осталось в ее комоде. Нет, ну очень классные были вещи...

Кто там был у них после Царапкиных?

Кажется, Горбачев с его новехонькой «Ауди-100», которая стоила тридцать тысяч баксов. В машине Горбачев был не один. С ним сидела девчонка – из этих топ-моделей, с ногами от ушей и полным отсутствием мозгов. Потом Володя узнал, что девчонку звали Юля – Юля Карасева.

Они действовали по тому же плану, который уже оправдал себя с Царапкиными. Сначала вели слежку. На набережной Гребного канала «Ауди» остановился. Понятно было, зачем приехала сюда эта парочка!

Появился Сайков, сбил ребятам все удовольствие, заставив Горбачева пересесть в их «ВАЗ» – якобы проехать в Нижегородский райотдел для выяснения некоторых обстоятельств. Володя сел на заднее сиденье, ну а Басаврюк остался в «Ауди» с Юлей Карасевой. И опять потом у него был такой же невинно-блудливый вид, а блядские глазки так же прятались под длинными ресницами...

Самое поганое, что «Ауди» взять они так и не смогли. Система зажигания была закодирована! Вытащили только автомагнитолу, сняли чехлы с сидений, ну, зеркало, всякие мелочи. Труп Горбачева утопили в котловане строящегося дома на Верхней Печерской улице, а труп девчонки увезли на территорию садоводческого товарищества «Нижегородец» на Артельной.

Потом... потом был Хренов с его «Мицубиси Паджеро», сам по себе отличный автомобиль, и добра у этого Хренова было до хрена. Потом...

Володя потер лоб, поняв, что больше ничего не может вспомнить. Неужели всех перечислил? Или не всех?

А, какая разница! Главное – дать им хотя бы кончик ниточки, за что уцепиться. Потом сами размотают!

А письмо надо все-таки закончить. Ему ведь еще и Ольге надо написать, и матери... Но сначала – закончить это. Признание генеральному прокурору Нижегородской области, или как его там?..

Потер лоб, снова взялся за ручку:

«Сейчас для меня все это – как кошмарный сон. Меня словно опоили чем-то. Меня и других. Ольга, ее сестра... Не хочу, чтобы с ними жил мой сын – может быть, поэтому я так и поступаю. Хочу остановить эту женщину, чтобы она больше не приносила столько бед и горя. Она испортила Ольгу, та стала шлюхой. Я был как в омуте. Я потерял все – имя, документы, достоинство. Все, что я делал, делал потому, что старался содержать женщину, которую так любил. Но это никому не нужно, особенно ей. Пусть все будет так, как случилось. Простите меня».

Свернул листки, не перечитывая, сколол сверху скрепочкой.

Так, одно письмо готово.

А забавно это – предсмертные письма писать! Пишешь – значит, еще живой, но дверь, в которую тебе предстоит войти, уже приотворяется, уже поскрипывает нетерпеливо...

Ладно. Теперь – матери.

***

– Ну наконец-то, – выдохнула Алена, глядя на телефонный аппарат, только что издавший нетерпеливую трель.

Человек, сидевший рядом с ней, понимающе улыбнулся:

– Будем надеяться, теперь тебе повезет.

Тотчас лицо его стало сосредоточенным, и он снял трубку, кивнув Алене на спаренный аппарат.

Она как могла осторожно подняла трубку, прижала к уху – и сразу услышала испуганный женский голос:

– Алло? Это... это телефон доверия?

– Да, слушаю вас.

– Я... я... мне...

Женщина начала заикаться, словно разом забыла, зачем, собственно, набрала этот номер. Короткие отрывочные слова перемежались отчетливыми всхлипываниями. И в это время Алена расслышала негромкую, очень приятную, звенящую мелодию. Очевидно, рядом с женщиной играл проигрыватель.

– Успокойтесь, пожалуйста, – мягко сказал сидящий рядом с Аленой человек. – Вы же хотите, чтобы вам помогли? Верно? Я помогу вам, обязательно помогу, но сначала вы должны рассказать о том, что вас волнует.

Его голос, приятный, мягкий, вкрадчивый – именно такой, каким, в представлении Алены, и должен быть «бархатный голос», его неторопливые интонации не могли не подействовать. Они обволакивали, словно мягкий туман, они убеждали, утешали. И женщина на другом конце провода перестала всхлипывать. Несколько раз глубоко вздохнула, а потом робко спросила:

– Скажите, как вас зовут?

– Александр, – ответил он с затаенной улыбкой.

– А вы... вы женаты?

– Да, я женат, – ответил он и даже кивнул для убедительности, хотя собеседница, конечно, не могла его видеть.

– И дети у вас есть? – спросила она с такой явной надеждой, что Александр снова кивнул:

– Конечно. Двое. Двое почти взрослых детей.

– А... вам сколько лет? – В голосе женщины появилась настороженность. – Голос у вас такой молодой, даже слишком молодой.

– К сожалению, только голос, уверяю вас, – чуть усмехнулся Александр. – На самом деле меня вполне можно назвать уже пожилым человеком.

И в подтверждение своих слов он даже слегка ссутулился, как если бы груз прожитых лет просто-таки невыносимо давил ему на плечи. Теперь перед Аленой сидел усталый пожилой человек с погасшими глазами, и даже, кажется, седина блеснула на висках, и щетина встопорщилась на небритых щеках...

Такого артиста, как этот Александр, Алена в жизни не видела. Из всего, что он тут наговорил собеседнице, правдой было только его имя. На самом же деле он был не женат, не имел детей, а лет ему было от роду всего лишь двадцать семь, и то неполных (день рождения предстояло отпраздновать в мае, ну а сейчас на дворе стоял всего лишь январь). Он был невысокий, очень стройный, даже изящный, тщательно подстриженный, с модным клочком волос на подбородке, обозначающим бороду, благоухающий дорогим парфюмом. Он носил длинное пальто в английском стиле и пуловер на голое тело, слегка расстегнутый на груди, так что можно было видеть легкую поросль. Красивый такой мальчик. Волнующий... А глаза у него были, к счастью, совсем даже не черные, а темно-янтарные, с длинными стрельчатыми ресницами – может быть, самые блудливые глаза, которые приходилось видеть Алене.

Но сейчас эти глаза были очень серьезны. Александр и в самом деле чувствовал себя тем, кем хотел предстать перед собеседницей. Такие превращения своего нового знакомого Алена уже наблюдала сегодня. Первой позвонила какая-то нимфетка, у которой подружка увела любимого мальчика, отчего нимфетке резко расхотелось жить. А всех-то достоинств в подружке – новые ботинки на десятисантиметровой платформе из дороженного супермагазина «Обувь XXI века» и волосы, перекрашиваемые чуть не каждый день в контрастные цвета. Александр болтал с этой крошкой по имени Марина совершенно как ровесник, даже спел вместе с девчонкой ее любимую песенку из репертуара группы «Чайф» под названием «Обе подруги»:

И обе они подруги, и обе упруги,

И обе упруги, и обе имеют заслуги...

Когда девочка положила трубку, она была твердо уверена, что любимый мальчик не просто дурак, но дурак в квадрате и кубе, а соперница скоро облезет, потому что нельзя так терзать свои несчастные волосы. Также Александр убедил ее, что ботинки из супермагазина носить вовсе не престижно, а просто позорно, ведь они более напоминают ортопедическую обувь – ну, для инвалидов, у которых одна ножка короче другой. Разве у Марины дефектные ножки? Александр убежден, что они у нее – какие надо, ведь так?.. Кроме того, посещать эту самую «Обувь XXI века» могут только ненормальные, ведь дизайн этого магазина рассчитан на шизоидов, и разве не слышала Марина, что там меняются продавщицы каждую неделю потому, что не выдерживают этого жуткого синего света и нечеловеческой музыки, и их пачками увозят в психушку?..

Едва успев после этого разговора подмигнуть зачарованно слушавшей Алене, Александр снова поднял трубку и твердым, командирским тоном принялся убеждать какого-то Василия в том, что поход его жены в пивбар со своим коллегой после работы – еще не повод с ней немедленно разводиться.

Потом был довольно долгий перерыв, во время которого Алена пыталась выбить из Александра кое-какие профессиональные тайны, а он молчал, как Кочубей на пытке. Вообще, похоже, что он уже раскаивался и в том, что вчера пообещал Алене взять ее с собой в службу доверия, и в том, что сегодня выполнил свое обещание. Но после того, как он положил вчера вечером руку на плечо Алены и сказал напугавшие ее слова, мол, поздно, уже поздно (не имея в виду, как он уверял потом, ничего, кроме того, что поздно запирать дверь, когда вечеринка практически закончилась!), она чуть не впала в истерику. Из глаз хлынули слезы, ее била дрожь. Компания веселилась, а Александр, человек здесь совершенно случайный (друг, работавший в Доме связи, пригласил его на день рождения, который решил отпраздновать не дома, а на работе, потому что, как человек женатый, не мог пригласить домой свою пассию), маялся от скуки. И вот такой подарок судьбы – смертельно перепуганная женщина, в которой он, к своему изумлению, узнал местную знаменитость, писательницу Дмитриеву!

Алена была изумлена не меньше. Нет, строго говоря, Александр оказался не первым, кто узнал ее по фотографии, появившейся недавно в одной из наиболее популярных здешних газет – «АиФ – НН», может статься, и не последним. Но все равно – она не переставала удивляться, смущаться и видеть в этом какой-то подвох. А сейчас продолжала действовать хроническая мания преследования: она даже подозревала Александра в сговоре с парнем в черной куртке... но только до той минуты, пока новый знакомый не начал расспрашивать о случившемся. Пока она не услышала его вкрадчивый голос, не поглядела в эти глаза, которые одновременно выражали и сочувствие к ее слезам, и уважение к ее творчеству (он даже читал два или три романа писательницы Алены Дмитриевой), и восхищение ее красотой (еще Тургенев подметил, что страдания чрезвычайно к лицу русским девушкам, и хоть Алена девушкой давно быть перестала, все же она оставалась русской, и страдания продолжали ее украшать!), и в то же время – неприкрытое мужское желание...

Нет, Александр вел себя идеально. Проводив ее домой, не сделал даже попытки навязаться в гости, просто дружески чмокнул в щечку. Но именно его блудливые глаза оказались самым действенным терапевтическим средством для перепуганной Алены. А кроме того – твердо данное обещание сводить ее завтра же утром в службу заочной психологической консультации (то, что называется в просторечии «Телефон доверия»).

– Как ни странно, человека очень утешают горести ближнего, – серьезно сказал Александр. – Когда знаешь, что не у одного тебя болит и рвется на части душа, это иногда помогает взглянуть на свою проблему со стороны и убедиться в том, что все на свете относительно.

Алена задумалась. То есть навязчивое желание парня в кожанке непременно прикончить Алену Ярушкину – это нечто относительное? И ему не стоит придавать особого значения? Ну, тут уж Александр немножко перебрал... Но в чем он абсолютно прав, это в том, что не стоит зацикливаться на своих горестях. Они, конечно, кажутся Алене всеобъемлющими, однако вряд ли кому будет интересно, если свой новый детектив она посвятит целиком и полностью своим переживаниям. А она совершенно определенно делает крен в эту сторону. Говорят, что случайных встреч не бывает. Бог его знает, этого Александра, может быть, встреча с ним поможет прийти в себя? И до чего приятно, когда такой молодой-красивый смотрит на тебя ждущими глазами...

Впрочем, сейчас Александр смотреть-то на Алену смотрел, но, по всему чувствовалось, видел не ее, а пытался вообразить себе женщину, которая говорила с ним таким испуганным, нервным тоном и словно бы еще не решила: доверить свою проблему незнакомому человеку или бросить трубку, замкнуться в себе, пережить беду молча. Перетерпеть! Оттого она и мнется, и толчет воду в ступе, цепляясь за второстепенные мелочи: женатый – холостой, пожилой – молодой...

Однако до чего же приятная мелодия звучит! Теперь это аккордеон. Никогда ничего подобного Алена и слыхом не слыхала.

– Знаете, – негромко проговорил Александр, – вы ведь для чего-то набрали наш номер, верно? Вот и скажите то, что у вас наболело. Вспомните, вы в любой момент можете положить трубку и прекратить этот разговор, правда? Вы ничем не рискуете, доверившись мне.

– У меня сын... сын... – выпалила она с отчаянной решимостью. – Он связался... мне кажется, он попал в компанию, которая тянет его в какой-то омут.

– Наркотики? Секта? – быстро спросил Александр. – Криминал?

– Наверное, криминал. А как иначе? Если днем они изображают из себя массажный салон, а по сути дела, это публичный дом? Вы посмотрите рекламу в газетах, в том же «Перекрестке»: все наслаждения тайской эротики! Самые очаровательные девушки! Воплощение всех ваших самых изысканных фантазий! Что это, по-вашему, как не реклама публичного дома? А телефон, главное, тот же самый.

Ну что ж, подумала Алена, обычное дело. Сколько раз она читала в газетах о таких случаях!

– И что же именно вас волнует? – мягко спросил Александр. – Существование этих так называемых салонов, а на самом деле – замаскированных публичных домов? Увы, таковы реалии нашего времени, с которыми мы не в силах бороться. А кроме того, ваш сын... Простите, сколько ему лет?

– Двадцать два! – с отчаянием сказала женщина. – Он еще студент. В медицинском учится. Совсем мальчик!

– Ну, не такой уж он мальчик, – вздохнул Александр. – Я понимаю, что это ваше любимое дитя. Свет и смысл вашей жизни. Вы, очевидно, вырастили его сами, без мужа, ведь так?

– Так...

– Это я сразу понял. Матери, которая растит сына одна, порою трудно понять, что ее самое родное существо – все-таки существо другого пола. Это не девочка, не дочь, которую можно пришить к своей юбке, удержать в доме. Это мужчина. А у мужчин, вы должны это понять, существуют свои потребности. От них никуда не деться, как бы вы ни старались. И если ему нужна женщина...

– Да вы что? – перебила его собеседница почти грубо. – Вы о чем говорите? Вы думаете, я не понимаю элементарных вещей? У меня, между прочим, у самой есть любовник, я отлично знаю, как важен мужчине секс. Если бы мой сын посещал публичный дом, чтобы иметь там женщину, я бы практически не переживала. Но все обстоит совсем иначе! Это его имеют женщины! Понимаете? Он работает в этом публичном доме! Он проститутка!

И она расплакалась, заглушая музыкальные переливы.

– Господи боже! – пробормотал Александр и взглядом приказал Алене молчать.

Самое время! Она чуть не забылась и не воскликнула в свою трубку нечто подобное!

Хотя... что здесь неожиданного? Существование легальных или нелегальных публичных домов для удовлетворения естественных мужских потребностей ни у кого не вызывает особого протеста. Это, как только что сказал Александр, реалии нашего времени. Да и только ли нашего? Нормальная принадлежность быта всех времен и народов! Но ведь естественные потребности существуют не только у мужчин. У женщин их тоже ого-го сколько! И разве не справедливо, чтобы существовали такие дома, куда одинокая состоятельная дама могла бы отнести свои деньги, получив за них хотя бы час приятных ощущений в объятиях красивого мужчины? У нас ведь вроде равноправие! Женщины имеют право даже на руководящие посты в правительстве – почему бы им не иметь право употреблять мужиков для своего удовольствия?

Так-то оно так... Но вот, к примеру, имейся у Алены молоденький и хорошенький сыночек – вроде того, который должен был родиться у нее семнадцать лет назад, но не родился из-за выкидыша, после которого у нее уже не могло быть детей, – и окажись он вдруг работником дома свиданий для немолодых дамочек... Именно для немолодых, потому что молодым гораздо легче залучить мужчину к себе в постель. Кроме того, юность и свежесть влекут не только взрослых мужчин, но и взрослых женщин. Так что почти наверняка этому парнишке приходится обслуживать отнюдь не крошек-малышек с тугими попками и грудями, а дам с явными приметами возраста. То есть надо быть либо страстным любителем острых ощущений, либо таки-им профессионалом...

– А скажите... – задумчиво проговорил Александр, который раньше Алены вышел из ступора и вспомнил о своей профессии. – А скажите... кстати, как вашего сына зовут?

– Костя, – выпалила женщина. Но тут же спохватилась: – А вам зачем знать? – В голосе ее появились нотки подозрительности.

– Да просто так, чтобы говорить было легче, – пожал плечами Александр.

– А вы никому не скажете? – Теперь в ее голосе дрожали слезы.

– О чем, ради бога? Да и зачем мне что-то кому-то говорить? Моя задача – помочь вам в вашей проблеме, а вовсе не распускать сплетни. И в связи с этим я хочу спросить вот о чем: как вы думаете, почему ваш сын работает в этом... в этой фирме, скажем так?

– Как почему? Из-за денег, конечно! Вы что же, думаете, ему нравится... этим заниматься?! Нравится драть этих накрашенных старух?!

По лицу Александра было видно, что он вовсе не считает такую возможность абсурдной, однако в голосе собеседницы звучали столь истерически-агрессивные нотки, что высказать свое мнение было бы сущим безумием. И он со всей категоричностью проговорил:

– Нет, конечно, нет. Я так вовсе не думаю. Значит, все дело в деньгах... И каковы эти деньги? В самом деле настолько велики?

– Ну, если судить по тому, что Костик отдает мне как минимум тысячу-полторы в неделю, да еще ему остается на самую модную одежду, наверное, и впрямь немаленькие.

– Он отдает деньги вам? – вскинул брови Александр. – У вас хороший сын. А каков ваш собственный заработок?

– Господи, ну какой заработок у врача студенческой поликлиники? – уныло произнесла собеседница. – Полторы тысячи в месяц, иногда сотню за то да се подкинут... Вот и все.

Да, ситуация! Отсидев на непрерывном приеме с восьми часов утра до часу дня или с четырнадцати до двадцати вечера, вымотавшись морально и физически, мать Костика в месяц получает столько, сколько ее сын запросто отстегивает ей в неделю. Между прочим, психолог на телефоне доверия тоже имеет полторы тысячи в месяц. Что за комиссия, создатель!..

– Осталось выяснить самое главное, – осторожно молвил Александр. – Вы совершенно уверены, что Костя работает именно там, где вы думаете? Почему вы в этом уверены? Он что, вам сам об этом сказал?

– Да вы что?! – горестно усмехнулась его собеседница. – Я случайно узнала. Просто случайно! Просматривала газету – предпоследнюю страницу «Перекрестка», где реклама, – а там сразу несколько объявлений этих борделей. «Мисс Шарм», «Моя прелесть», «Умри от восторга!» и всякая прочая чушь. Вдруг бац! – знакомый телефон. Один раз у Костика из барсетки выпала визитка массажного салона «Красота и здоровье» – я, помню, спросила, что за визитка, он ответил: это салон, где я подрабатываю. Он и правда хороший массажист, курсы с отличием закончил. И я телефон запомнила, у меня вообще хорошая память на цифры. И вот в газете этот номер увидела. Глазам не поверила! Смотрю – это номер агентства интимных развлечений «Выбор за вами». Думаю, опечатка.

Позвонила туда, попросила Костика... ну, я, конечно, не сказала, кто я ему. Просто попросила его к телефону. А мне девушка говорит: «Костя пока подойти не может. У него сеанс заканчивается только через сорок минут. И сразу начинается следующий. Вы хотите его посетить? Пожалуйста, могу вас записать на половину одиннадцатого. Но если не желаете так долго ждать или это время вам не подходит, сейчас свободен Кирилл, так что, если угодно, можете встретиться с ним... Блондин, рост метр восемьдесят, модельная внешность. Он тоже очень хорошо работает, а берет дешевле, чем Костя, не тысячу двести, а только тысячу. Он еще стажер, но не сомневайтесь, у него хорошее будущее!» То есть эта бандерша меня за клиентку приняла, вы понимаете?! Я... я сама не знаю, что в эту минуту со мной было! Говорю: хорошо, запишите меня к Косте на пол-одиннадцатого. Скажите ваш адрес. И она мне говорит: улица такая-то, номер дома, квартира. Это находится на Мещерском озере. А я же знаю, что Костин салон на Мещере! Но я все еще надеялась, что это просто случайное совпадение.

Оделась, поехала туда. Нашла дом, нашла подъезд. Квартира на втором этаже, нормальная железная дверь... Я, конечно, не вошла. Спустилась вниз, спряталась у подъезда, стала ждать. Замерзла до смерти. В одиннадцать он вышел... То есть понял, что клиентка не приедет, что свободен, можно домой возвращаться. Он меня не видел, ну и я, конечно, к нему не подошла. Поймал попутку – и поехал домой. И тут сразу маршрутка, я на нее, так получилось, что даже раньше Кости приехала: он потом еще заходил пивка попить, у нас рядом с домом бар... Конечно, я ничего не сказала, но у меня такое ощущение, что все вокруг меня рухнуло, понимаете?

– Не совсем, – осторожно проговорил Александр. – В том смысле, что ваши ощущения я понимаю, а вот ваше поведение... Ну вот вы туда поехали, в это заведение, да? Зачем? Удостовериться, что Костя в самом деле там работает? Но из телефонного разговора с этой девушкой – кто у них она, диспетчер или что-то в этом роде, верно? – вы могли убедиться: да, работает. И вот вы находите эту контору... но не врываетесь туда, горя возмущением и грозя стереть с лица земли это блудилище. Ждете. Потом видите, как оттуда выходит ваш сын... но не кидаетесь к нему с кулаками и громогласными обличениями. Потом вы приезжаете домой... и опять молчите. Я так понимаю, Костя и по сей день убежден, что вы ни о чем не знаете и не подозреваете, где и кем он на самом деле работает? Почему вы ему ничего не сказали?

Несколько долгих секунд на том конце провода царило молчание, в смысле, раздавались только звуки музыки, а потом послышались гудки. Мать Костика бросила трубку...

– Я так и думал, – кивнул Александр, с видимым облегчением опуская свою. – Всю дорогу не мог вспомнить, что это за музыка, а сейчас сообразил: Яан Терзен, саундтрек к фильму «Амели». Вся Франция по этой «Амели» с ума сходит. У нас фильм прошел очень скромно, но музыка и в самом деле великолепная!

– И это все, что ты можешь сказать по поводу такого звонка? – возмутилась Алена.

– А, насчет звонка... – вздохнул Александр. – А что тут сказать? Обычная картина, когда человек хочет найти у психолога не правильный совет, не решение проблемы, а оправдание своим поступкам. С одной стороны, мальчика имеют старые тетки. С другой стороны – он имеет за это деньги. Для нашей бедной маменьки это большие деньги. И в глубине души она уже жалеет, что преступила замечательное правило: «Меньше знаешь – лучше спишь». Лучше бы ей и дальше не подозревать об истинном месте работы сынули. И от меня она ждала не этого естественного вопроса: почему, дескать, вы молчали? – а каких-нибудь общих рассуждений на тему: ваш сын уже взрослый человек, вполне может сам отвечать за свои действия, и разве вы не понимаете, что он поступает так ради вас? Ради того, чтобы облегчить вашу жизнь. Ну и заработать самому. В самом деле, кто-то просит милостыню, кто-то идет на курсы крупье при казино, кто-то выращивает грибы вешенки в гараже, а кто-то за деньги доставляет удовольствие женщинам. Suum cuique! Каждому свое!

– Ты серьезно так думаешь? – с изумлением посмотрела на него Алена.

– А пуркуа бы не па? – пожал плечами Александр. – Я, наверное, поступил не слишком корректно, сразу взяв в разговоре быка за рога, но моя задача – не успокаивать, не советы давать, а вскрыть проблему, которая в самом деле волнует человека. Меня интересует не столько звонок, сколько повод к нему. Я указал этой мамаше суть ее проблемы. Что же касается меня... честно, я не вижу ничего особенного в этой области деятельности.

– В смысле, в том, чем занимается Костя? То есть ты смог бы?..

– Не могу сказать, смог бы я делать это сугубо за деньги. Просто не знаю – не предлагали. Но в общении со взрослыми дамами не вижу ничего ужасного, честно. Наоборот – мне очень нравятся женщины старше и много старше меня. Гораздо больше нравятся, чем юные девочки, пусть даже эти дамы не столь упруги, как те подруги. – Александр хохотнул. – Во взрослых дамах есть особый шарм, который девочки когда-а еще приобретут. Понимаешь?

Значит, не только Девы (Алена была по зодиаку Девой) считают, что вечная юность была бы скукой, но и Близнецы (психолог Александр был по зодиаку Близнецом) придерживаются того же мнения?..

Янтарные глаза Близнеца-психолога приблизились. «Какие у тебя длинные ресницы!» – хотела сказать Алена, но поняла, что не успеет, что поцелуй случится раньше. Он и случился...

Целовался психолог великолепно, так, что Алену сладкая дрожь пробирала, пока его язык хозяйничал у нее во рту. А уж когда его прохладные пальцы скользнули под ее свитерок и прошлись по правому боку, она просто задохнулась. И было необыкновенно приятно, просто-таки пьяняще знать, что особенно возбуждает этого порочного мальчишку не столько наличие у Алены аппетитных округлостей, сколько немалая разница в возрасте. И возникло такое ощущение, что будь ей не тридцать семь, а еще на десять лет больше, янтарные глаза горели бы еще большим желанием...

Почему-то рядом с этим чудесным психологом Алене уже не столь сильно хотелось умирать, как три дня назад. И дождаться десятого января казалось не столь трудно, как раньше... Все в точности по пословице: ушла бы в монастырь, да много холостых!

Неведомо, как отношения между Девой и Близнецом развернулись бы дальше, но, к счастью, раздался звонок.

– Алло! – суматошно выкрикнул Александр в трубку, и тотчас же, буквально на глазах, его разгоряченное лицо сделалось спокойным, а прерывающийся голос зазвучал ровно, с прежними вкрадчивыми, обволакивающими интонациями: – Телефон доверия, слушаю вас.

Алена протянула руку к параллельному телефону, чтобы послушать и этот разговор, – и вдруг ее словно толкнуло что-то. Все-таки не зря она сегодня пришла к Александру! И дело совершенно не в его обалденных поцелуях и не в том, что чужие горести в самом деле оказали на нее терапевтическое воздействие. Поворот сюжета толкнулся в голове, как птенчик, готовый вылупиться из яйца!

Предположим, в том борделе, где зарабатывает на жизнь Костя, случайно происходит убийство. Нет, не случайно! Предположим, какая-то дама решает отведать любви юного красавца и едет туда. А потом ее находят мертвой. Ее нечаянный любовник тоже убит. Кто это сделал?! Притоносодержатель избавляется от трупов, но нанимает частного детектива расследовать дело... Или что-то в этом роде, ладно, подробности не столь уж важны, их Алена придумает потом. Сейчас для нее важнее антураж. Место действия, декорации. Конечно, их нетрудно выдумать. Но лучше бы все потрогать руками, увидеть своими глазами...

Эта страсть – все потрогать своими руками, увидеть своими глазами – сохранилась с тех пор, как Алена занималась журналистикой. Страсть к правдоподобным деталям при полной несуразице и неестественности темы, идеи, сюжета, героев и так далее. Между прочим, ее детективы хорошо читались не только благодаря закрученному сюжету и не разгадываемой до последней страницы интриге, но и благодаря правдивым бытовым деталям. Чтобы иметь их в достатке, она сутками моталась на «Скорой», потому что героем очередной книги был врач именно со «Скорой», не брезговала посетить морг, когда писала про патологоанатома, правдами и неправдами забиралась в вертолет МЧС, когда писала «боевичок» о спасателях, часами не выходила из лаборатории исследования крови, мяла глину и вертела гончарный круг в мастерской знаменитой керамистки, брала консультацию у молодого наркомана и тайно встречалась с телохранителем местного пахана...

Так разве слабо ей посетить инкогнито публичный дом, когда это нужно для сюжета? А вот и нет. Не слабо!

***

– Вот сюда давай, в проулок, – подбородком указал Зернов направо, когда впереди замаячило здание ГУВД Приокского района.

Поляков послушно повернул, потом въехал в школьный двор, уже пустой по причине позднего часа, и остановился под тополем.

– Мужики... вы чего здесь? – опасливо спросил задержанный и на всякий случай прикрыл голову скованными руками.

Зернов посмотрел на него с великим презрением. Этот высокий, спортивный парень был до того труслив, что просто с души воротило. С той минуты, как Зернов посулил припаять ему не только статью за распространение наркотиков, но и за сопротивление сотрудникам органов (а что? Делал попытку вырваться при задержании? Делал. Вот тебе и прямое сопротивление!), он просто-таки расползался по сиденью, как кисель. Согнулся, пряча лицо, изредка протяжно шмыгал носом. Можно было не сомневаться: если и не плачет, то с трудом сдерживает слезы. Однако главного, столь ожидаемого Зерновым, он так и не сделал, а именно: не повторил той фразы, которая уже была сказана: давайте, мол, договоримся, мужики! А почему? Неужели его так пригнула сумма, названная Зерновым? Но не может же он не понимать, что и здесь, как во всяком деле, торг уместен?

А если не понимает? А если решил, что Зернов брякнул про пять тысяч баксов только для того, чтобы показать: неуместен не только торг, но и вообще какие бы то ни было разговоры на эту тему? Мол, советские люди взяток не берут?

В смысле, российские милиционеры не берут?

Но в это ж небось одни только малые дети верят! А задержанный – уже большой мальчик. Большой, да дурной...

Надо его встряхнуть хорошенько.

Зернов перегнулся назад и взял старую планшетку с бумагой. Достал из нагрудного кармана ручку, нарочно долго снимал колпачок, черкал по клочку бумаги – как бы расписывал и без того отлично пишущий стержень. Это была такая психическая атака. Артподготовка.

Парень оторвал руки от лица, уставился перепуганными глазами на белый листок бумаги на коленях Зернова.

– Ну что? Пора протокол писать? – спросил Зернов по-дружески. – Ты как, готов?

И начал медленно, аккуратно выводить вверху листа: «Протокол задержания гражданина...»

– Твоя фамилия как? – спросил чрезвычайно деловитым тоном. – Давай все по пунктам: фамилия, имя, отчество, год и место рождения, пол, образование, домашний адрес, наличие или отсутствие судимости, место работы, должность... – Почти все эти данные значились в паспорте, который они забрали у парня, но порядок есть порядок: протокол должен составляться со слов задержанного. – Поехали, ну!

Поляков протяжно зевнул, уложил на руль руки, а сверху пристроил голову: знал, что это «поехали» относилось не к нему.

– Фамилия – Воропаев, – механически начал парень. – Год рождения – 1969-й, восьмое августа. Пол – мужской, образование высшее, адрес... – И вдруг вскинулся, с мольбой уставился на Зернова: – Мужики... ну нету у меня пяти тысяч баксов, ну поймите, что нету!

– А сколько у тебя есть? – встрепенулся Поляков, как будто это и не он только что расположился вздремнуть на рулевом колесе.

Задержанный вытаращил на него глаза, потом перевел взгляд на Зернова, опять на Полякова... Кажется, до него начало доходить, кто главный в этой связке.

Да. Толстый и тихий Поляков – еще не значит глупый. Это как раз наоборот – мозговой центр. А швыдкими да быстроногими бывают именно мальчики на побегушках. «Шестерки»!

– Одна есть... Но не здесь, конечно, а дома.

Поляков снова широко зевнул и снова уютно устроил голову на сложенных на рулевом колесе руках.

Ему даже говорить ничего не надо было: систему условных знаков они с напарником отработали до мелочей.

– Продолжаем писать протокол, – сухо сказал Зернов. – Воропаев, значит... А имя у тебя есть, задержанный Воропаев?

– Есть, я же говорю, есть, только дома! – забормотал задержанный Воропаев, ничего не соображая. – Что я говорю! Имя... Нет, не надо имени! Ну что, мало вам одной тысячи? Хорошо, пусть будет три. Но больше я никак не раздобуду, никак! Хотите, дайте мне время, я у друзей спрошу, может, кто-нибудь займет.

Поляков с подвывом зевнул.

– Это не разговор, – пренебрежительно отмахнулся Зернов. – Дайте ему время! Да я тебя только выпущу, твой след сразу простынет!

– Да я ж вам все про себя скажу, вы меня в любую минуту прищучить сможете.

Поляков снова зевнул – погромче.

– Это не разговор! – уже суровее повторил Зернов, приняв телепатический сигнал. – Никуда не отпустим. Три, говоришь... Ладно, пусть будет три. А когда?

– Хоть через полчаса, – с надеждой посмотрел на него парень. – Доедем до моего дома, зайдете, заберете...

– Где живешь?

– На Трудовой. Это в верхней части, недалеко от Сенной площади, напротив Лингвистического университета.

– Да знаю я город, чай, коренной нижегородец, – хмыкнул Зернов. – Значит, говоришь, зайдем в твою квартиру?..

– В квартиру мы не пойдем, – с прежней стремительностью обернулся Поляков. – Ни к чему светиться. Встанем где-нибудь за углом. Ты сходишь, возьмешь бабки. Снова сядем в машину. Поедем в тихое местечко, пересчитаем все. Потом вернем тебе паспорт и протокол.

– Какой протокол? – задрожал голос Воропаева. – Мы ж вроде решили... вроде решили не...

– Не, не, – успокаивающе протянул своим густым баском Поляков. – Это только для страховки, чтоб ты нас не кинул, понял? А когда вернешься с деньгами, произведем обмен ценностями. Ты подумай – я тебе дело предлагаю.

Воропаев понуро задумался. Потом выдавил из себя:

– Ладно. А вы меня... вы меня сами-то не кинете?

– О гос-с-спы-дя... – страдальчески выдохнул Поляков, в третий раз устраиваясь на руле. – Больше прошу не беспокоить.

Зернов невольно понизил голос, когда в очередной раз принялся задавать вопросы для протокола.

Воропаев отвечал хоть сквозь зубы, но без задержки. Чувствовалось по всему, ждет не дождется, чтобы все это поскорее закончилось.

Он отвечал без вранья – все сказанное им подтверждалось паспортными данными. Адрес, возраст, ФИО, место и время рождения... Ну и пол, конечно.

Закончив писать, Зернов передал протокол напарнику, и Поляков припрятал его в нагрудный карман. Береженого, как всем известно, бог бережет.

Поехали через весь город на Трудовую. Воропаев жил в одной из трех серых высоток. Внизу было почтовое отделение, Поляков припарковался рядом. Выглядело это вполне естественно. Для усиления впечатления Зернов сходил на почту и купил «Комсомолку» и «АиФ».

Когда они спросили Воропаева, сколько тому времени нужно, чтобы собрать и вынести деньги, тот попросил полчаса. И что характерно, не задержался, появился минута в минуту. Запыхавшийся весь, в другой курточке. На нос нацепил очки-хамелеоны. Наверное, чтобы спрятать свои трусливые глаза.

– Все в порядке? – на всякий случай спросил Зернов.

– У меня да, – обеспокоенно ответил Воропаев. – А у вас? Вы не передумали?

Только профессионально отработанная привычка владеть собой помогла Зернову и Полякову не заржать ему в лицо. Где ж ты жил, учился и работал, парень? Где ты видел мужиков, которым в руки валят халявные баксы, а они бы передумывали? Чего ради?!

Здесь, близ Сенной площади, имелось сколько угодно укромных уголков, где можно было посчитать «мани». Свернули под трамплин, припарковались в уютном кармане. Поляков сам считал, а впрочем, и он, и Зернов не сомневались: с деньгами все сойдется.

Так и вышло.

Ну что ж, с порядочным человеком надо и вести себя порядочно: Поляков без лишних слов вернул ему паспорт и протокол.

Паспорт Воропаев убрал во внутренний карман, протокол внимательно перечитал, хмыкнул, сложил листочек вчетверо, аккуратно отмечая ногтем сгибы, и спрятал туда же, к паспорту.

Зернов удивился. Другой на месте этого Воропаева изорвал бы протокол в самые меленькие клочочки, изготовил бы из него натуральное конфетти, а этот решил на память сохранить. Другой на его месте сразу после исполнения всех формальностей сделал бы ноги, а этот придурок чего-то медлил.

«Сдачу, что ли, ждет?» – подумал Зернов и ухмыльнулся.

– Ну что, разошлись, как в море корабли? – поинтересовался Поляков.

– Ага, сейчас, – кивнул Воропаев, но с места не двинулся. Посверкивая очками, вдруг сказал: – Мужики, а вещдок... Ну, порошок... Вы его еще не выбросили?

– Нет, зачем добром швыряться, пока дело не сделано? – хозяйственно улыбнулся Поляков. – Вот сейчас и развеем его по ветру. Теперь нам вещдоки против тебя ни к чему.

По его знаку Зернов достал из кармана конверт, в котором лежал презерватив с белым порошочком.

– Слушайте, знаете что... – промямлил вдруг Воропаев. – А правду говорят, что героин можно на вкус узнать?

– Ну, для специалистов это не проблема, – кивнул Поляков. – А что?

– Да я никогда ничего такого не пробовал, – сконфуженно признался Воропаев. – «Травку» покуривал, а с порошочком дела не имел. Первый раз решил взять, ну и прокололся, как дитятко малое.

– Да, не повезло тебе! С первого раза – такая осечка. Хочешь – забери, – великодушно предложил Поляков.

– Да пропади он пропадом! – Воропаев даже руками замахал. – Нет, мне бы только раз лизнуть.

– Лизни, лизни, – снисходительно кивнул Поляков.

Воропаев опустил в презерватив палец, набрал чуть-чуть белого порошочка на ноготь, лизнул, зажмурясь...

– Какой сладкий! – сказал изумленно. – Я и не знал, что он такой сладкий.

– Серьезно, что ли? – удивился Поляков, в свою очередь ныряя пальцем в презерватив и облизывая ноготь.

Лицо его стало напряженным. Он попробовал порошок еще раз и кивнул Зернову. Тот тоже произвел эксперимент... и оба милиционера с плохо скрываемым беспокойством уставились друг на друга.

Это был не героин. Это была самая обыкновенная сахарная пудра.

***

«Лава-анда, горная лаванда! Наших встреч с тобой синие цветы-ы...»

Динамик в такси был включен на полную катушку:

«Лава-анда, горная лаванда! Сколько лет прошло, но помним я и ты...»

Сколько лет прошло, а Алена отлично помнила, как Михаил, который обожал переиначивать всякие песни на новый, пародийный лад, пел дурашливым голосом:

– Бала-анда, горная баланда...

Да, то было давно, лет пять-семь назад, но с тех пор Алена не могла слушать старый шлягер, и по сю пору любимый народом, без усмешки. А сейчас внимать саге о лаванде было вдвойне смешно. Ехать на блядки – и слушать про горную лаванду!

«Какие блядки?! – чистоплотно одернула сама себя Алена. – У меня сугубо профессиональный интерес!»

Так-то оно так...

– Какой дом вам нужен? – спросил, приглушив звук радио «Рандеву», чернявый таксист, привезший Алену в Мещеру.

Заглянула в блокнотик, куда час назад под диктовку какой-то Катерины записала адресок. Голос у диспетчерши борделя «Выбор за вами» был милый-милый, нежный-нежный, как шелковый, шелком вышитый платочек.

– Хотите встретиться с Костиком? – спросила она. – Ради бога. Как вас прикажете называть?

– Алена, – брякнула она и тут же пожалела, что назвала это имя. А впрочем, вероятность того, что в ней узнают писательницу Алену Дмитриеву, была не просто ничтожна, но, пожалуй, равнялась нулю.

– Когда вы сможете приехать, Алена? – приветливо спросила Катерина.

– Ну, наверное, через час, полтора, – осторожно сказала та, вдруг отчаянно пожелав, чтобы ей ответили: Костя занят или что-то в этом роде, позвоните, мол, нам завтра. В глубине души она понимала: задор и азарт, родившиеся после звонка Костиной матери, уже остыли, и, если честно, хотелось найти какой-нибудь предлог и не ехать в бордель.

Казалось бы, чего проще – взять и не поехать? Но, к несчастью, такой уж был у Алены характер: взявшись за что-то, она не могла отступить. Проявить слабость ей было стыдно даже перед самой собой! Если помешают какие-то обстоятельства, дело другое. Но спасовать вот так, на полушаге...

К тому же поворот сюжета, выдуманный ею, был и в самом деле не слабый. Правда, она еще точно не знала, как увязать историю профессионального блудодея Костика с происками банды убийц и грабителей, о которых читала в областном архиве. Разве что придумать, будто ускользнувшая от правосудия их предводительница скрывается теперь под личиной бандерши в этом борделе?

Что-то ничего более путное в голову не лезет. Ладно, будет день, будет и пища. Вернее, будет ночь...

– Лучше через полтора, – посоветовала Катерина. – У нас как раз заканчивается очередной сеанс, Костик будет свободен. Вы... извините, вы знаете о наших ценах?

– Ну, в общем-то да... – промямлила Алена.

– Тысяча двести рублей, – уточнила Катерина. – И у нас предоплата. Вас это устраивает?

– О да! – небрежно бросила Алена, которая, если честно, в глубине души считала сообщение Костиной матери о баснословных гонорарах ее сына порядочной натяжкой. Выходит, это правда! Поневоле посочувствуешь бедным одиноким дамам, которые вынуждены решать свои интимные проблемы с помощью заведения «Выбор за вами»! Ведь, как известно, главное – начать, а слабостям человеческим очень свойственно превращаться в привычку. Весьма разорительную! Впрочем, бедные в этот самый «Выбор» не обращаются. А богатых жалеть нечего. Деньги у них, как правило, дурные, этим дамам без разницы, на что их тратить: на новые туфельки – или на нового мальчика.

Ты бы лучше себя пожалела, Алена, подумала она уныло. Пока не получен гонорар, тебе весьма накладно истратить тысячу двести на пробный вояж. Лучше бы обойтись без этой авантюры. Но ведь гонорара не будет, пока не написан детектив. А он не будет написан, пока не совершится авантюра. Замкнутый круг! Обиднее всего, что деньги пропадут зря. Ведь Алена не собирается проверять Костика на профпригодность. Она намерена только взять у него интервью. То есть это будет только плата за информацию. Алене случалось, конечно, приплачивать своим «осведомителям», но не такие суммы!

– Так адрес вы знаете или нет?

Это таксист напомнил о своем существовании.

– Ах да! – Алена вгляделась в записи: – Улица Авдеева, пятьдесят один, квартира сто двадцать девять.

– Ну, до квартиры я вас никак доставить не смогу, – хмыкнул таксист, поглядывая на нее в зеркало. – А жаль, ей-богу!

Его глаза выражали откровенное восхищение. Ага, значит, полтора часа перед зеркалом прошли недаром! Конечно, она постаралась как можно лучше загримироваться для своей роли. Ведь серые мышки не ездят в публичные дома снимать хорошеньких мальчишек! И вот вам результат – нормальная женщина-вамп как минимум на десять лет моложе своих тридцати семи.

– Эх-а-яй! – с непередаваемым выражением произнес таксист, когда Алена расплатилась и вышла из такси, продемонстрировав всем желающим, до чего же коротенькая у нее шубка, а платьице – и того короче. – Девушка, может, за вами заехать через часик-другой? Бесплатно доставлю, куда только пожелаете!

– Да я не знаю, когда буду возвращаться, – усмехнулась Алена. – Во всяком случае, большое спасибо.

– Э-эх! – снова вздохнул таксист, но Алена уже вошла в подъезд.

Эта наивная попытка флирта придала ей смелости. Теперь главное – не останавливаться. Идти и идти. Вперед, за сюжетом!

Поднялась на второй этаж. Нормальная железная дверь, как и предупреждала мать Костика. За этой дверью, отгораживающей часть тамбура от общего коридора, по идее, находятся две квартиры. Но почему-то на ней только одна табличка – с цифрой 129.

Понятно... Борделю требуются расширенные апартаменты.

Интересно, как там внутри? Алена напрягла воображение, но в памяти возник только какой-то рассказ Мопассана, уж и не припомнить его название. Что-то там было о бархатных тяжелых шторах с кистями и фестонами, о зеркалах в тяжелых резных рамах, о мраморных столиках, вместо ножек у которых – причудливые фигурки обнаженных женщин, о фривольных картинках на стенах... Или это из «Ямы» Куприна? В любом случае все это ушло, безнадежно ушло в область преданий. А какова новая реальность, Алена сейчас узнает.

Она подняла руку и прижала пальцем кнопку звонка, не сняв перчатки. Что-то в этом было... затянутая в черную тонкую кожу узкая рука, выглянувшая из пышного мехового манжета шубки. Просто-таки иллюстрация к любовно-авантюрному роману!

За дверью раздались быстрые, твердые шаги. Потом настороженный, глуховатый женский голос произнес:

– Кто там?

– Это... Алена, – отозвалась она с запинкой, почти уверенная, что произошла какая-то путаница. Это не голос Катерины! То ли она неправильно записала адрес, то ли...

Дверь открылась.

– Рада вас видеть, Алена, – сказала высокая, очень худая, коротко стриженная женщина с мрачноватым, нервным лицом, слегка смягченным тонкой, интимной улыбкой. На ней был темно-красный брючный костюм, бросавший мятежные отсветы на впалые щеки. Сочетание темно-красного и лиловой губной помады шокировало, но очень впечатляло. – Входите, пожалуйста. Будем знакомы, я – Катерина.

– Да? – удивилась Алена, с некоторым усилием заставив себя переступить порог. – Но вроде бы я не с вами по телефону разговаривала...

– Не со мной, – кивнула Катерина, запирая дверь тамбура и жестом приглашая ее в квартиру. – С другим диспетчером. Но ее смена уже кончилась.

– А вы с ней тезки, что ли? – спросила Алена, лишь бы что-нибудь сказать. Отчаянно хотелось скрыть свое замешательство!

«Ради бога, перестань дергаться! – увещевала она себя. – Попытайся выглядеть естественно».

Попытка не пытка, конечно... только бы знать, как это – выглядеть в данной ситуации естественно? Главное, помнить – обратной дороги нет... Или есть? В принципе она может уйти в любую минуту. В любую! Встретится с Костиком, поговорит с ним – и уйдет.

– Тезки – не тезки... Просто так удобней, правда? Клиентам не надо напрягать память. Здесь можно снять шубу и сапоги, – подсказала Катерина. – Позвольте вам помочь.

У нее оказались навыки заправского швейцара. Алена и ахнуть не успела, как шубка слетела с ее плеч, а потом Катерина наклонилась, чтобы расстегнуть «молнии» на сапогах. Серебряные браслеты, которыми были щедро унизаны ее запястья, нежно, словно бы заговорщически, звенели.

Чувствуя себя глупей некуда, Алена пыталась оглядеться с самым непринужденным видом.

Говорят, театр начинается с вешалки. Дом свиданий отнюдь не начинался с прихожей. В том смысле, что его прихожая почти не отличалась от прихожей самой обыкновенной квартиры. Обычное зеркало в металлической раме с какими-то мещанскими финтифлюшками. Рядом – бра. Чуть в стороне, в небольшой нише, – вешалка, на которой висят две мужские дубленки и кожаное пальто с подстежкой. Тут же стояли три пары мужской обуви: теплые зимние сапоги, ботинки и фривольные туфли, чуть ли не лаковые. Рядом с ними каракулевая, с оторочкой из ламы, подчеркнуто женственная шубка Алены и ее ботфорты смотрелись чужеродно. «Такое ощущение, что я по ошибке оказалась в мужском туалете», – прошла краешком сознания мысль.

– У вас красивые ноги, – сказала Катерина, проворно снимая сначала один сапог с Алены, потом другой и глядя на нее снизу вверх своими очень темными глазами. – Уверена, вы нравитесь мужчинам...

У нее была какая-то странная интонация, и Алена только чрезвычайно глупо улыбнулась в ответ. Не забывать делать вид, что ей подобные приключения не в новинку! Поэтому она подмигнула Катерине и спросила:

– Итак?..

Словно ей бог знает как не терпелось!

– Прошу сюда, – проговорила Катерина, поднимаясь с колен и всматриваясь в Алену.

«Господи, уж не узнала ли она меня?! – испугалась та. – Узнал ведь Александр! А вдруг и эта...»

– К вашему платью подойдет зеленая комната, – сообщила в эту минуту Катерина, и Алена с облегчением перевела дух: так вот чем вызвано ее пристальное внимание! Какие тонкости, надо же... К зеленому платью – зеленая комната. А если бы она пришла в сиреневом? Нашлись бы у них сиреневые покои? Это вопрос! С другой стороны, сиреневого платья у Алены все равно нет, так что и вопроса нет.

В зеленой комнате и впрямь преобладали именно эти тона: обои, плафон бра, покрывало на широкой низкой кровати... И даже маленький пушистый зайчик, с детски невинным видом сидевший около магнитофона, был зелененький, с серебряным бантиком на шее.

Этот зайчик Алену просто доконал. Особенно в сочетании с томными вздохами, несшимися из магнитофона. Музыка была знакомая – «Эль кондор паса», – однако в такой эпатирующей аранжировке слышать ее Алене еще не приходилось.

– Может быть, чай? Вино? Кофе? Извините, вас предупредили, что у нас предоплата? – на одном дыхании осведомилась Катерина.

Алена расстегнула сумочку и вынула две пятисотки и две сотенные. Катерина проворно сгребла денежки, чуть царапнув по ее ладошке длинными ногтями. Алена мысленно завистливо вздохнула, потому что у нее такие ногти никогда не вырастали и вырасти не могли. Она нарочно подпиливала их покороче, чтобы не мешали работать на компьютере. И вообще – длинные ногти у нее как-то не приживались. А у Катерины были просто обалденные ногтищи!

Алена понимала, что нарочно цепляется за какие-то маловажные детали, потому что ей страшновато.

«Ну чего бояться? Ничего же не произойдет!» – мысленно твердила она себе, но все равно боялась.

– Ах, боже мой, Алена! – вдруг воскликнула Катерина, глядя на нее с таким ужасом, как если бы обнаружила, что у клиентки вдруг порвались колготки на коленке. – Я совершенно забыла... Вы ведь хотели встретиться с Костиком? Но, к несчастью, его сейчас нет.

– То есть как? – откровенно опешила Алена.

– Понимаете, его неожиданно заказала постоянная клиентка... Она вообще встречается только с Константином, больше никого не хочет. Причем она не приезжает к нам, а присылает за ним машину. И наш босс очень дорожит этим сотрудничеством, поэтому ее заказ исполняется всегда в первую очередь. Она позвонила буквально через полчаса после вашего звонка, но я ведь не могла вас предупредить, потому что не знала номера телефона.

Потребовалось не менее минуты, прежде чем Алена въехала, что Костик, несмотря на то, что его заказали, похоже, все-таки жив. Просто временно отсутствует.

– Почему же вы не предупредили меня в прихожей? – задала она законный вопрос, и Катерина на совершенно голубом глазу ответила:

– Забыла. Честное слово, забыла. Но ведь на Костике свет клином не сошелся, верно?

Опять эти клинья...

– Не жалейте вы о Костике, – махнула рукой Катерина. – Сейчас как раз свободен один потрясающий парень. Он профессиональный стриптизер, у него така-ая фигура... Очень красивый молодой человек, поверьте. И великолепный любовник. Его зовут Влад. У нас к нему запись чуть не за неделю, но вас обслужат без очереди, все-таки фирма перед вами виновата... И скидочку получите. У Влада вообще-то расценки повыше, он берет полторы тысячи в час, но для вас оставим обычную цену. Как у Костика.

У Алены сейчас было только одно желание: ущипнуть себя покрепче. Чтобы все это безумное и в то же время карикатурное наваждение рассеялось и она проснулась дома, в своей постели. Одинокой постели соломенной вдовы...

– Кстати, вы почему хотели именно Костика? – продолжал звучать интимный шепоток Катерины. – Потому что он бисексуал? Да, я слышала, особые ощущения... Но, быть может, вам лучше пригласить... девушку?

– О господи, нет! – резко выставила вперед ладонь Алена. – Уж лучше стриптизера!

– Как угодно.

Катерина проворно выскочила из комнаты, и у Алены осталось странное ощущение, что она несколько обиделась на такую категоричность. Уж не принадлежит ли сама диспетчерша дома терпимости к числу любительниц розовых чувств? Этот брючный костюм, эта короткая стрижка... Катерина чем-то напоминает Кэй Ди Лэнг – одну из лучших мировых эстрадных певиц, которая нарочно культивирует в своем внешнем облике мужские черты. Впрочем, когда слушаешь ее волшебный голос, это кажется не просто второстепенным, но и вообще забывается.

Но тут же мысли о сексуальной ориентации Катерины вылетели из головы Алены, потому что дверь отворилась и на пороге показался темноволосый молодой человек в черных кожаных штанах и такой же куртке. Куртка, надетая на голое тело, мелодично позвякивала множеством металлических блях, вшитых меж бахромы, обрамляющей рукава.

– Добрый вечер, Алена, – сказал парень чуть хрипловатым, приглушенным голосом, слишком, пожалуй, интимным для его широченных плеч и рельефной груди. – Меня зовут Влад. Вы... любите танцевать?

Она невольно оглянулась, вообразив, что Влад сейчас закружит ее в медленном вальсе. Какое там! Тут невероятно тесно и для стандарта, и для латины. Но он обнял ее, притянул к себе и принялся медленно покачиваться, прижимаясь бедрами все теснее. Глаза его приблизились, и она подумала: как странно, что у всех трех мужчин, встреченных ею за последние дни, такие необыкновенные глаза. Конечно, у Игоря это было что-то несравненное. И у психолога тоже не слабые. Однако глаза Влада можно было назвать именно необыкновенными. Очень светлые, лишь слегка серые – с расширенными, глубокими зрачками, обрамленные черными, нарядными ресницами.

Не сводя с напрягшейся Алены этих загадочных глаз, Влад чуть откинулся назад и вдруг легким движением сбросил с плеч свою рокерскую куртку. И в это мгновение Алена узнала его!

Стриптизер, сказала Катерина. И зовут его Влад. Ну конечно, это именно он – Северный Варвар!.. Тот самый, которого Алена однажды видела в ночном клубе «Барбарис». Этим клубом владел муж Алениной приятельницы Жанны, Валера, похожий не то на испанского мафиози, не то на маркиза де Сада, – пижон, конечно, однако ироничный, хладнокровный и очень умный пижон. Жанна, известный в Нижнем хореограф (с ее подачи Алена и начала когда-то обучаться бальным танцам), приглашала в «Барбарис» самые авангардные шоу-балеты, лучших певцов города и наиболее красивых стриптизерок и стриптизеров.

Из всей этой довольно-таки однообразной массы резко выделялся Северный Варвар. Он выходил в прикиде викинга, а-ля Эрик Кровавая Секира, с двумя соломенно-белыми косами, ниспадающими из-под жуткого шлема, в мохнатых штанах и с медвежьей шкурой на голых плечах. Первый номер не имел отношения к стриптизу – это была просто вольтижировка мечом, имеющая цель продемонстрировать немалую ловкость Варвара и его накачанные мышцы. Меч был очень тяжелый, и легкость, с которой управлялся с ним Варвар, в самом деле поражала воображение. Главной фишкой его было: со свирепым выражением раскрашенной физиономии занести меч над одним из столов – и задержать его под визг перепуганных дамочек в нескольких сантиметрах от хрупких бокалов.

Второй номер Влада назывался «Демон сна» и тоже был не совсем в стиле жанра. Предполагается, что стриптизер медленно и волнующе освобождается от одежды – Влад же сбрасывал свой белый демонический балахон в одно мгновение, а потом бегал-прыгал по залу в одних символических стрингах, демонстрируя свое и в самом деле очень красивое тело, к которому он время от времени подносил свечу, – и тогда языки пламени освещали бугры плавно переливающихся мышц. К концу номера его стринги ощутимо оттопыривались, но не от возбуждения, а от непомерного количества засунутых туда денежных ассигнаций.

– О-ох, какой сказочный мэн! Умираю, хочу с ним потрахаться! – помнится, простонала соседка Алены по столику и после окончания номера попыталась сделать сказку былью, однако мечты ее не сбылись: Варвар, он же Демон, спешил на выступление в другой клуб. А может быть, ему не понравилась поклонница, кто их разберет, любимцев публики! Алена же тогда подумала, что было бы очень экзотично сделать персонажем очередного детектива такого вот красавца-стриптизера. Конечно, по ходу сюжета он должен мучиться (в глубине души) из-за аморальности своего ремесла и мечтать обрести истинную любовь в объятиях чистой и нежной девушки... Потом, поняв, что в детективе будет изображен не стриптизер, а мужской вариант Сонечки Мармеладовой, Алена решила поискать другого героя.

Но вот теперь означенный стриптизер просто-таки свалился ей на голову! Знать, судьба. Пусть не сбылось «интервью» с Костиком, но поговорить с Владом будет куда интересней.

«Пора переходить к делу!» – подумала Алена. Видимо, та же мысль мелькнула и у Влада. Но не зря бытует мнение, что сначала следует договориться о терминах! Потому что в следующее мгновение Влад подхватил ее на руки и принялся осыпать поцелуями.

Да-да, расхожие штампы, но что поделать, если он именно осыпал ее множеством весьма страстных и пылких поцелуев. Вообще не слабые ощущения для женщины, которую никто и никогда не носил на руках, даже Михаил, которому врачи запретили поднимать что бы то ни было более десяти килограммов весом... Если честно, это было тайной мечтой Алены: чтобы какой-нибудь мужчина с легкостью подхватил все ее шестьдесят пять кэгэ и вот так кружил, качал и ласкал, словно это доставляло ему одно сплошное удовольствие!

Нет, наверное, Владу было все-таки немножко тяжело. У него явно устали руки, потому что через какую-то минуту он вдруг бросил Алену на кровать. А потом... а потом навалился на нее сверху – так, словно бы у него устали не только руки, но и ноги.

***

Из приговора областного суда по делу Царегородского Н. Н., Щербака В. И., Савельева А. П., Счастливцева В. К. и других (дело № 348).

...Царегородский сформировал устойчивые связи между элементами преступной организации Щербаком, Савельевым, Счастливцевым, Кузнецовым и другими, выработал систему конспирации и условных названий мест, способов, времени хищений, обязав подельников использовать конспиративную терминологию при подготовке и совершении хищений, в том числе и при передаче сообщений по телефону и пейджинговой связи.

Царегородский всякий раз, получив от Кузнецова сообщение, тотчас же приводил в действие все преступное сообщество.

Так, Щербак, получив 12 декабря 1999 года в 16 часов 34 минуты сообщение на пейджер от Царегородского о возможности совершить хищение дизельного топлива, выехал совместно с Савельевым на приспособленных для перевозки нефтепродуктов «КамАЗах» с цистернами, принадлежащими Счастливцеву (16 496 и 18 170 литров). Подъехали к 29-му километру нефтепродуктопровода в районе деревни Выползово Богородского района, тайно похитили из самодельной несанкционированной врезки в указанном нефтепродуктопроводе 34 666 литров дизельного топлива по ценам текущего периода. Закончив хищение, Щербак 13 декабря 1999 года в 04 часа 57 минут информировал об этом Царегородского пейджинговым сообщением. В соответствии с распределением ролей каждого участника сообщества топливо было доставлено к Счастливцеву, о чем Щербак сообщил на пейджер Царегородскому, приглашая руководителя преступного сообщества прибыть на АЗС Счастливцева.

15 декабря 1999 года Царегородский дал указания Щербаку совершить хищение, тщательно замаскировав место проникновения в нефтепродуктопровод, послав на его пейджер сообщение: «Завтра к обеду будут проверяющие. После отдыха приберитесь получше».

В этот день два «КамАЗа» вывезли 34 666 литров краденого топлива по ценам текущего периода.

23 декабря 1999 года – 61 888 литров.

Все похищенное дизельное топливо было доставлено на АЗС, расположенную на 442-м километре шоссе Москва—Казань, передано Счастливцеву и перелито в емкости. Щербаков сообщил на пейджер Царегородскому о совершении хищения топлива и передаче его Счастливцеву по значительно меньшей, чем фактическая стоимость, цене.

30 декабря 1999 года было похищено 61 888 литров дизельного топлива по ценам текущего периода.

5–6 января 2000 года – 61 888 литров.

8–9 января – 61 888 литров.

14 января – 61 888 литров.

17 января – 61 888 литров.

В связи с увеличением снежного покрова в феврале 2000 года, для того чтобы прокладывать «КамАЗам» дорогу к врезке на трубопровод, возникла необходимость привлечь водителя тягача. Была осуществлена вербовка Орехова Г.И.

10 февраля 2001 года произведено хищение 34 666 литров дизельного топлива по ценам текущего периода.

11 февраля – 34 666 литров.

В ночь с 10 на 11 марта по окончании заливки 36 666 и 51 999 литров похитители были задержаны сотрудниками правоохранительных органов и не смогли распорядиться похищенным по не зависящим от их воли обстоятельствам.

***

За ужином Люба сказала мужу:

– Ты не против, если у нас недельку поживет племянница моей старинной школьной подружки? Все равно одна комната практически пустует. А она такая хорошая девочка, правда, из области, но очень приличная. Приехала устраиваться на работу, тетка ее приглашала для начала у себя пожить, да неожиданно попала в больницу с почечной коликой. И похоже, это надолго, как бы операцией дело не кончилось. А муж ее Нелю на дух не переносит, гонит вон из дому.

– Вот те на! – захохотал Олег. – Она что, пропойца, наркоманка? За что он ее так? И почему мы должны подбирать побродяжку, которую собственный дядька у себя в доме видеть не хочет?

– Она не побродяжка, она очень хорошая девушка. Уже даже нашла работу уборщицы в косметическом салоне, – Люба решила врать не больше, чем это необходимо, чтобы не запутаться в самый важный момент. – Думаю, так же быстро и жилье себе найдет. Даже если немного заживется у нас, то убираться будет и готовить.

– Ты ее что, за стол и кров намерена пустить в дом? – ехидно спросил Олег. – А за комнату она платить не может, что ли?

– Будет, будет платить, если ты так хочешь, – успокоила его Люба. – Но, если честно, у меня как-то рука не поднимается брать деньги с калеки.

Вилка с куском котлеты замерла на полпути ко рту мужа.

– С калеки? – голос его дрогнул. – А что с ней такое?

Люба уткнулась в свою тарелку, делая вид, что ее сейчас интересует только это недоеденное картофельное пюре, а все остальное – совершенно неважно. В том числе увечье «подружкиной племянницы». В том числе этот дрогнувший голос Олега и странный огонек, вспыхнувший в его светлых глазах.

– Да ты понимаешь... У нее очень серьезно изувечена нога. Правая, как у меня. Мало того, что шрамами покрыта после неудачных операций, так еще и родовая травма была, девочка вынуждена носить ортопедическую обувь. Сама по себе она хорошенькая, как картинка, ну а что изувечена – с кем не бывает, правда? Нормальных людей это нисколько не смущает, как тебя, например. А вот ее дядька просто бесится при виде Нели. Брезгует ею. У него это какой-то психоз, честное слово. Несколько раз набрасывался на нее с кулаками. Мы случайно встретились на Главпочтамте, Неля даже заплакала, когда все это мне рассказывала.

Она вяло возилась в тарелке, рассказывая всю эту жалостную галиматью, а сама краем глаза видела, как все быстрее работает вилкой Олег, как смыкаются его жующие челюсти (словно жвалы у какого-то жуткого жука!), как наливается кровью лицо и все ярче блестят глаза.

– Ты как, не против? – спросила она, решившись наконец поднять голову.

Олег залпом проглотил компот и тотчас отставил стакан. Вскочил, дернул Любу за руку.

– Соскучился я по тебе сегодня, – пробормотал, тяжело дыша. – Пошли в постель, а?

Она не спорила. Разделась, легла на ненавистные белые простыни, закрыла глаза, чувствуя, как холодеет, покрывается мурашками кожа.

«Может быть, сегодня это в последний раз?» – подумала с отчаянной, истерической надеждой.

Так и получилось. И все же... не совсем так.

Чего она хотела? Прежде всего, чтобы у мужа появилась любовница, с которой бы он удовлетворял свои садистские наклонности. И отстал бы с ними от жены. По ее мнению, Неля подходила на роль этой любовницы идеально. Именно такой тип худеньких блондинок очень нравился Олегу, Люба сама была такая, когда они поженились, а теперь ей приходилось сильно ограничивать себя в еде, потому что Олег совершенно не переносил толстух, каждый случайно прибавившийся на Любином теле килограмм был поводом для его ворчания. Люба пробовала растолстеть в надежде, что он перестанет к ней приставать в постели, но на сексуальный пыл Олега это, увы, не действовало, зато делало его невыносимо ехидным и противным.

Неля же принадлежала к типу женщин, которые могут хоть кастрюлю макарон съедать ежедневно, запивая их переслащенным какао, а все равно останутся худышками. Она была достаточно хорошенькая, чтобы на нее польстился мужчина в возрасте Олега – когда начинает тянуть на молоденьких. Но самое главное – у нее была изувечена нога именно так, чтобы Олег завелся надолго. И Неля была такой одинокой, заброшенной, она так нуждалась в любви и заботе, что готова была руки Любе целовать, когда перед ней замаячила перспектива быстро заработать деньги, завести собственное жилье, встать на ноги... хотя бы на одну ногу!

Не стоит представлять Нелю этакой уж невинной простушкой и излишне ее идеализировать – как только она увидела мужчину, которого ей предстояло соблазнить, она немедленно в него влюбилась. Олег, по ее понятиям, олицетворял идеал мужской красоты (высокий, темноволосый, с голубыми, вернее, серо-голубыми глазами), он был богат, добродушен, обаятельно улыбался, работал в департаменте науки и образования при областной администрации (значительней только администрация американского президента, и то не факт!), и он... он хотел ее именно такой, какая она есть. Хромой, изуродованной калекой.

Люба знала, что делала, когда привела в дом хорошенькую хромоножку. С первого взгляда на Нелю она поняла, что девушке никого не придется соблазнять – Олег сам затащит ее в постель. Так оно и вышло.

В ближайшие выходные Люба решила навестить мифическую подругу, ну, ту самую, которая попала в больницу с почечной коликой и муж которой не хотел терпеть дома калеку. Неля якобы навещала тетку только вчера и поэтому осталась дома. Она решила убраться в квартире и даже вытащила из ниши в прихожей пылесос и тряпку для вытирания пыли. Когда через три часа Люба вернулась «из больницы», Неля как раз заканчивала уборку и ставила пылесос в шкаф. Олега не было дома.

– Ну что? – жадно спросила Люба уже с порога. – Ну как? Было что-то?

Неля подняла на нее испуганные глаза и нервно поправила воротник халата, прикрывая шею.

– Нет, – сказала она. – Ничего не... ничего не было. Олег Павлович почти сразу ушел в гараж. А я... я немножко поспала и вот только закончила убираться. Пойду теперь умоюсь, а то прямо вспотела.

И она торопливо скрылась в ванной.

А Люба так и осталась стоять в прихожей.

То, что Неля врет, она просекла сразу. Да это можно было заметить с завязанными глазами! Вид у нее был совершенно измочаленный. Безусловно, почти все истекшие три часа Олег трахал ее напропалую. Влажные от пота простыни на ее постели подтверждали это (Люба немедленно проверила постель, а что такого?). Все-таки у Олега хватило ума не валить Нелю на «супружеский хирургический стол». Но у Нельки не хватило ума сменить белье, на котором остались следы не только пота. И Люба даже разглядела узкие потеки крови – наверное, Олег все же порезал хромоножку скальпелем. Неопровержимые доказательства того, что Неля исполнила свою роль как надо!

Почему же сообщница скрывала это? Почему? Стыдно стало? Но ведь она отлично знала, для чего нанимала ее Люба! Они все в подробностях обсудили, чего тут стесняться?

Нелькиной молчаливости могло быть только два объяснения. Первое – и самое вероятное: она не поверила, что Люба в самом деле намерена мирно отнестись к измене мужа. Решила, что та просто ищет предлог для развода. И стоит Неле признаться: да, мол, все было! – как Люба немедленно устроит громкий скандал и выгонит вон и мужа, и несчастную хромоножку, которая ввела его во грех. А поскольку Олег работает сами знаете где, он побоится скандала и уйдет тихо, передав жене все права на квартиру, а может быть, и деньги.

Строго говоря, замысел Любы именно в этом и состоял... Еще чего: обеспечить Олега подстилкой, да еще и оплачивать его психопатологические развлечения! Она ненавидела Олега, она возненавидела его в ту минуту, когда он лениво бросил в ответ на обвинение в измене: «А если даже и так, что ты можешь сделать? Ничего!» Она была готова убить его тогда... и, между прочим, чуть не убила. Но это был порыв, минута, за что она потом расплачивалась.

Ладно, пусть живет. Но она хотела денег и свободы. Все деньги были у Олега. Но он настолько боялся своего начальства, настолько трясся за свою репутацию, настолько держался за новую должность, что отдал бы Любе все, что она ни попросила, лишь бы развестись с ней мирно и цивилизованно. Переведет на ее счет все деньги, напишет дарственную на свою долю в квартире. В принципе ему было где жить: недавно умерла его тетка, жившая на окраине Сормова в частном домике, домик записан на Олега. Это, конечно, не квартирка в «дворянском гнезде», но все-таки крыша над головой. Вот и пусть перебирается туда со своей колченогой возлюбленной! А Люба с радостью вычеркнет из памяти свое безумное супружество. С такими деньгами да с квартирой она найдет себе нормального мужа – если захочет, конечно, снова к кому-то приспосабливаться. Но уж худеть она точно ни ради кого больше не станет!

Конечно, перед Нелей она старательно разыгрывала роль беспомощной женщины, которая любой ценой хочет остаться мужней женой, а потому готова на все, лишь бы сохранить этот статус, но избавившись от супружеских обязанностей. Нелька просечь истины не могла, не должна просечь! Слабовата она умишком для этого: Люба неплохо разбиралась в людях и видела, что с сообразительностью у хромоножки на троечку. Доказательством было то, что она даже следы не замела, хотя и пыталась отовраться.

Тогда в чем дело? Почему Нелька напряглась? Почему промолчала?

И тут до Любы вдруг дошло, что с сообразительностью на троечку совсем даже не у Нельки. Именно она, Люба Кирковская, замыслившая эту военную хитрость, оказалась слабовата умишком! Как же она могла не предусмотреть, что Нельке может понравиться то, что с нею делает Олег? Что она окажется такой же психопаткой? И не захочет с ним больше расставаться, сочтя, что произошло чудо, за которое надо держаться обеими руками?

Всякая Золушка – девушка из области – верит, что однажды перед ней возникнет этакая городская фея-крестная и взмахнет волшебной палочкой, после чего тыква (на Нижегородчине, кстати сказать, тыкву называют тебекой) превратится в «Мерседес», на худой конец – побитую «Волгу», разношенные туфли от кооператора-армянина – в продукцию из только что открытого на Покровке ослепительного магазина «Ле Монти», а женатый принц немедленно разведется с осточертевшей ему принцессой, чтобы вступить в законный брак с Золушкой. Но если принца после развода лишат престола и разжалуют в свинопасы, это будет совершенно другая сказка!

Любу так и затрясло. А что, если Нелька тоже безумно понравилась Олегу? Если они влюбились друг в друга? Если сговорились ударить Любу ее же оружием? Если Олег захочет сохранить и Нельку, и не разводиться?

Ну и пусть.

А если... она вдруг вспомнила читанную недавно в газете статью про то, как сердобольная жена поселила у себя молоденькую родственницу, а та сначала влезла в постель к хозяину, а потом... потом они накормили несчастную хозяйку грибной жарехой, после которой та скончалась в мучениях. Изобличили преступников только чудом: следствию показалось подозрительным то, что ела грибы только хозяйка, а не муж, который их собирал, и не родственница, которая их жарила.

На дворе, правда, апрель, грибов сейчас нету. И все же Любу продолжало трясти от ужаса. Только теперь она поняла, что авария оказала влияние не только на психику Олега. Наверняка она и сама спятила, если выдумала всю эту историю с хромоногой любовницей. Конечно, когда по твоему телу что ни ночь водят отточенным скальпелем, спятишь поневоле! И все же...

Что она наделала! Да она же сама себе яму вырыла!

Страшные картины собственной грядущей гибели роились в ее воображении. Словно лопнули какие-то путы, которые сдерживали напряженное, болезненное сознание, и теперь Люба уже не видела просвета, не видела впереди вообще ничего, кроме скорой смерти. Причем мучительной!

Ей было страшно, страшно до ужаса. Забилась в уголок в прихожей, прижала руки ко рту, сдерживая крик, – и кое-как, невероятным усилием справилась с собой.

Выпрямилась, ощущая, что вся взмокла и в то же время дрожит от холода. Мучительно захотелось забраться в ванну, согреться, помыться, но ванна была занята: там сидела Нелька. Любовница ее мужа, которая скоро вместе с ним...

Чувствуя, что ужас опять накатывает на сознание, Люба бросилась на кухню, схватила что-то круглое, вцепилась в него, принялась крутить, поворачивать... Точно так же она год назад повернула рулевое колесо «Волги». Повернула бы чуток сильнее – и Олега бы не было на свете. Тогда все деньги от перепуганного папаши получила бы она. И не возникло бы никаких проблем...

Кстати, почему ей только сейчас пришло это в голову? А вдруг Олег не испугался бы скандала? Бросил бы свою администрацию и жил бы – кум королю – на проценты с капитала, как нормальный буржуй? Кажется, они называются рантье... Вместе с рантихой своей новой по имени Нелька. Или рантьехой? Да какая разница! И не факт, что он отдал бы квартиру Любе, скорее всего, разменял бы ее, и это Любе пришлось бы ютиться на окраине Сормова!

Если подумать трезво, отбросив всякие безумные фантазии, есть только один способ сохранить за собой квартиру и получить деньги. Когда умирает муж, ему наследует жена. Вот он, этот способ. И нечего больше голову ломать!

Щелкнула задвижка в ванной – вышла Нелька. И воровато шмыгнула в комнату, в очередной раз железно подтвердив все Любины самые тягостные подозрения.

Идти мыться, когда там еще воняло Нелькой, не хотелось. Люба поставила на газ чайник и задумчиво уставилась в окно.

Она даже не могла выбрать сейчас, от кого больше ей хочется избавиться: от Нельки или от Олега. Смерть Олега принесет ей больше пользы. Зато смерть Нельки – не в пример больше удовольствия!

Да что тут выбирать? Надо соединить приятное с полезным, вот и все.

А как это сделать! Не ждать же, в самом деле, пока грибочки подрастут?..

***

Говорят, женщина любит ушами. Если это в самом деле так, значит, любви Алене в этот вечер не обломилось, потому что Влад практически все время молчал, только один раз шепнул:

– Скажи, как ты хочешь? Как тебе лучше?

Но Алена только сердито повозила головой по подушке – и задвигалась в таком темпе, что профессиональный альтруизм Влада мгновенно сменился чистейшим эгоизмом. Этого она и хотела – чтобы все поскорей прекратилось. Однако Влад, кончив сам, не отпустил ее, прежде чем не заставил испытать то, ради чего женщины и оставляли свои деньги в этом заведении. А поскольку это произошло чуть ли не против воли Алены и не самым привычным для нее способом, ощущение оказалось новым и, чего греха таить, весьма острым.

Прижимаясь к Владу в последних судорогах, задыхаясь, она думала, что это не очень-то похоже на скорбь по Михаилу. И как бы, дамочка, это не вошло у вас в привычку... С другой стороны, героиня ее детектива должна быть весьма сексуальной и раскованной, не то что сама Алена, которая невесть сколько времени хранила нерушимую верность мужу, за все годы их брака всего разок поцеловалась с другим мужчиной, да и то – выпивая с ним на брудершафт, что можно и не принимать в расчет. Но теперь она ринулась вперед просто-таки семимильными шагами, не угонишься!

«Поезд ушел, под него даже не ляжешь!» – вспомнились слова подружки Маши, и Алена невольно задрожала от смеха.

– Холодно? – ласковым шепотом осведомился Влад, и Алена, к которой постепенно возвращалась способность не просто воспринимать окружающее, но и оценивать его с привычной иронией, подумала, что ее наемный любовник и вправду профессионал, если сразу после акта не вскакивает, не натягивает штаны и не прощается с дамой, которую только что «обслужил» по высшему классу. Все-таки женщина есть женщина, ей нужна хоть капелька элементарной нежности, и слава богу, что Влад способен это понять. И тут ее затрясло еще сильней, потому что вспомнился один из любимейших анекдотов. Алена с великим трудом удержалась, чтобы не рассказать его Владу, настолько он был в тему. Короче, приехал ветеринар на ферму – делать коровкам искусственное осеменение. Провел все процедуры, снял халат, упаковал все в чемоданчик и пошел к машине. Вдруг распахивается окошко коровника, выглядывает оттуда волоокая буренка и, грустно хлопая глазками, мычит: «А поцелова-ать?!»

Кажется, Алена сейчас, как та буренка, вздохнет: «А поговорить?!» Нет, в самом деле – как быть с интервью? Но с чего начать? Ненавязчиво поинтересоваться у Влада, как он дошел до жизни такой? А он в ответ спросит: «А вы, сударыня?» Не станешь же объяснять, что ради правдоподобия ситуаций в своих романах она готова на очень многое... если не на все. Ну, может, только не на убийство, а так, пожалуй, и в самом деле на все!

В эту минуту в дверь постучали. Влад шевельнулся – очень деликатно, это правда, но все же не без намека...

– Наше время истекло? – поняла Алена.

– Вроде да, – с неловкостью пробормотал Влад. – Ужасно жаль...

– Мне тоже, – вполне искренне сказала Алена. Правда, она жалела не о том, о чем подумал демонический Варвар...

Влад нежно чмокнул ее в носик, вскочил, натянул свои шокирующие штаны, которые, как уже успела заметить Алена, надевались прямо на голое тело, а потому и облегали его, словно вторая кожа, зажал под мышкой куртку, сверкнул прощально глазами и вышел.

Алена потянулась и лениво сползла с кровати. Ее платье и колготки (ничего другого она надеть нынче не озаботилась) так и валялись скомканные у кровати. Да и ладно – платье немнущееся, стрейч. Колготки бы не порвались – вот что главное. Она надела их, потом платье, потом изогнулась, пытаясь дотянуться до «молнии» на спине (когда одевалась, это стоило ей немалых, почти акробатических, усилий, а сейчас как-то вообще дело не шло), и тут до ее слуха долетел звонок.

Так, понятно. Еще кого-то привлекла продажная любовь. Интересно, мужчину или женщину? Алена приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать.

Она машинально взглянула на часы. Ого, уже половина двенадцатого. До которого часа функционирует сие не богоугодное заведение? Так или иначе, ей пора смываться. Надо полагать, они здесь принимают какие-то меры, чтобы уходящие и приходящие клиенты не сталкивались нос к носу? Потому что невероятные совпадения случаются не только в детективных романах, но и в простой человеческой жизни.

По коридору протопали каблучки Катерины, потом донесся ее голос:

– Кто там?

– Откройте! – выкрикнул какой-то мужчина так громко, что его услышала даже Алена.

– В чем дело? – насторожилась Катерина. – Вы случайно не ошиблись адресом?

– Нет! Я знаю, куда пришел! Откройте немедленно!

– Вы знаете, что эта квартира – частная собственность? – Надо отдать Катерине должное: ее голос звучал абсолютно невозмутимо. – Если не прекратите буйствовать и беспокоить соседей, я вызову милицию. А для начала вас спустят с лестницы. Влад, иди сюда!

– Нашла чем пугать! – заорал мужчина еще громче. – Да я сам сейчас мента приведу, чтобы из вашего притона мою жену за шкирку вытащить!

– Какого притона? Какую жену? – вскричала Катерина с таким неподдельным изумлением, что не поверить в ее искренность мог только человек, глубоко погрязший в пороках и оценивающий весь остальной мир по своему образу и подобию.

Видимо, неизвестный муж был именно таков, потому что он не поверил и снова уткнул палец в кнопку звонка...

– Ну хорошо, хорошо! – крикнула Катерина, стараясь перекричать оглушительную трель. – Хорошо, входите сами и убедитесь, что никаких жен у нас нет, не было и не будет. Влад, открой, пожалуйста.

«Вот же черт! – сердито подумала Алена. – Теперь сиди тут невесть сколько, пока этот бродячий Отелло успокоится».

Дверь в зеленую комнату распахнулась. На пороге стояла Катерина.

– Это за вами? – спросила она неприветливо. – Это ваш муж там скандалит?

Алена вытаращила глаза. От изумления она так растерялась, что не нашла ничего лучше, как вместо ответа повернуться к Катерине спиной и пробормотать:

– Застегните мне «молнию», пожалуйста!

– Так это ваш муж или нет? – повторила та, машинально дергая «молнию» вверх.

– Нет, конечно. Мой муж сейчас в Москве, вернее даже, в Болгарии.

– А не мог он внезапно вернуться? – настаивала Катерина.

– Совершенно исключено, – покачала головой Алена, на мгновение позволив себе забыться и помечтать, какое бы это было счастье, если бы прежняя любовь вдруг сорвала Михаила с места, выдернула из никому не нужной Болгарии и волшебной силой (самолетом) перенесла в Нижний Новгород.

Ага, и он оказался бы рядом с домом как раз в то мгновение, когда Алена выпорхнула из подъезда и села в поджидавшее ее такси. И Михаил проследил за ней, а теперь...

Ой, нет. Уж лучше подождать до десятого числа. Осталось, правда, еще пять дней, но ничего, авось они как-нибудь пройдут...

– Совершенно исключено! – твердо повторила Алена.

– Н-ну, хорошо, – кивнула Катерина, все еще, видимо, озабоченная, но уже расщедрившись на улыбку. – Тогда вам придется немного задержаться, пока мы выпроводим этого придурка. Я за вами приду.

И она выскользнула в коридор.

Алена от нечего делать снова прилегла на кровать, взяла зеленого зайчика и погладила его шелковистую шерстку. Прижала к щеке. Совершенно очаровательное создание! Ей всегда очень нравились мягкие игрушки, особенно такие милые, а уж если они были зеленые, она просто млела. Любимый цвет! Дома к компьютеру у Алены была прикреплена зеленая лошадка на длинных белых ножках. Морда у лошадки – символа 2002 года – была самая очаровательная и благожелательная. Она как бы пророчила: «Все будет отлично, весело, феерично, удачно!» Правда, лошадка оказалась изрядной обманщицей... хотя почему? Скучать Алене, во всяком случае, не пришлось!

Из коридора донесся напряженный голос Влада:

– Проходите, только уж ведите себя прилично, не то я в два счета вышибу вас отсюда!

«А не подвизается ли наш демонический Варвар заодно и в качестве вышибалы этого вертепа?» – хихикнула про себя Алена, устраиваясь на кровати поудобнее и гладя себя по щеке курносой заячьей мордашкой, как вдруг в прихожей раздался торжествующий вопль:

– Ага! Я же говорил, что она здесь! Вот, вот! Вот ее шуба, вот ее сапоги! Значит, она в одной из этих комнат! Пустите меня! Покажите мне!..

– Тихо, я сказал! Стоять! – рявкнул Влад, и призрак Эрика Кровавой Секиры вновь замаячил в воображении Алены.

Потом послышался ледяной голос Катерины:

– Во-первых, это моя шубка и мои сапоги. Вы что, полагаете, что каракулевый свингер с воротником из ламы может носить только ваша супруга? Нет, вообразите, мне тоже нравится этот стиль. Влад, осторожно, ты сломаешь нашему гостю руку. Проведи его по комнатам, пусть убедится, что его благоверной здесь нет, а я пока уберу свои вещи, чтобы они больше никого не вводили в заблуждение.

– Прошу вас, пройдите сюда. Только ведите себя спокойно, не то я и в самом деле сломаю вам руку, – исключительно вежливо произнес Влад.

В ту же секунду дверь открылась, и в комнату влетела Катерина, держа в охапке шубку и сапоги Алены.

– Живо, одевайтесь! – прошипела она, швырнув на кровать вещи, причем Алена только чудом успела отвернуться от контакта с сапогом, летевшим ей прямиком в лицо. – Все-таки это ваш муж!

Катерина пролетела мимо кровати, отдернула тяжелые шторы, завешивающие окно, и распахнула балконную дверь.

– Н-ну! – бешено сверкнула глазами на Алену. – Чего стали? Скорей сюда!

Алена, которая вовсе не стояла, а прыгала на одной ноге, пытаясь натянуть правый ботфорт, бывший ей несколько туговатым, с возмущением выпрямилась.

– Да говорю же вам, это не мой муж! – вскричала она шепотом. – Пусть он войдет и посмотрит на меня, все сразу выяснится. Не понимаю, что вы так суетитесь?

– Мы не можем позволить себе даже намека на скандал, – вновь перешла на змеиное шипение Катерина. – Идите сюда, быстро!

Она вытолкала Алену на застекленную лоджию, захламленную горой каких-то картонок, обрезками досок и пустыми пластиковыми ящиками от бутылок.

– Зайдите вон туда, влево, встаньте за коробки, – скомандовала Катерина. – И тихо, тихо! Я его выпровожу и приду за вами. Все, не шевелиться, не дышать!

И она торопливо, но бесшумно прикрыла балконную дверь.

Алена была настолько ошарашена, что какое-то время и впрямь не дышала. Потом наконец она вышла из ступора. Кроме того, она ощутила холод и, опустив глаза, обнаружила, что стоит только в одном сапоге, а второй зачем-то прижимает к груди. Вместе с сапогом она прижимала к себе и зеленого зайчика.

«Клептоманка несчастная!» – подумала она, почти безотчетно сунув зайца в карман и натягивая сапог. Жить стало лучше, жить стало веселее...

Алена осмотрела свой застекленный «окопчик». Тесно, грязно, неуютно. Вдобавок одна из створок остекления закрывается не до конца, в щель изрядно дует. Алена потянулась прикрыть створку плотнее, но замерла: в комнате послышались голоса. То есть Катерина и Влад привели-таки бродячего Отелло проверить еще и эти апартаменты. Надо надеяться, лоджию ему не станут демонстрировать...

«А почему бы и нет?! – одернула себя Алена. – Что, собственно, произойдет, если даже он здесь появится? Поскольку это не Михаил, мне абсолютно нечего бояться!»

– Холера, сам не понимаю, как я упустил эту суку, – вдруг раздался басистый мужской голос. Причем не из-за окна – там-то как раз говорили негромко, довольно вежливо – по-видимому, обманутый супруг наконец-то сообразил, какого свалял дурака, дав волю своей патологической подозрительности, и теперь старался спустить дело на тормозах, – нет, голос несся откуда-то снизу.

Алена качнулась к неплотно прикрытой створке и поняла, что не ошиблась: разговаривали прямо под балконом.

Что, еще один ревнивый муж?!

Отсюда, сверху, она ничего не видела, кроме длинной тени, лежавшей на тротуаре. Тень, судя по очертаниям, принадлежала мужчине в длинном пальто и без головного убора, с портфелем в руках.

– Да уж, лоханулся ты крепко, – сердито сказал уже другой голос, но принадлежит он тени или кому-то другому, Алена не могла понять. Однако она определенно знала, что голос был приятный. И почему-то казалось, что она его уже слышала раньше... А может, это только чудилось. – Надо ж было умудриться! И где ее теперь искать прикажешь? Ладно, у меня нет больше времени тут торчать, а ты покатайся, посмотри, может, кого-то найдешь чудом. И помни: это не столько в моих, сколько в твоих интересах.

– Да я помню... – сконфуженно прогудел бас. – Попадись она мне, я ее просто прикончу!

– Не дури, она нужна мне живая!

– Ладно, как скажешь. Хочешь, я тебя подвезу?

– На маршрутке доберусь, – отозвался собеседник. – Ты лучше тут пошустри, понял? И если что, звони мне немедленно. Немедленно!

– Э-э, погоди, скажи мне еще раз твой новый номер, а то у меня из головы вон. Старый был накрепко вбит, а этот...

– Уверяю тебя, если будет нужно, я вобью и этот – еще более крепко, – отозвался второй человек, и от его голоса веяло такой ледяной угрозой, что у Алены невольная дрожь прошла по спине. Впрочем, не исключено, что она просто озябла в своем застекленном окопе.

– Да ладно, ну ты че! – забасил первый. – Все будет тип-топ, как обычно. А твой номер я лучше прямо сейчас в телефонную книжку зашифрую. Говори цифирки.

– 8-910-937-21-68, – неторопливо продиктовал ледяной голос, уже не казавшийся Алене приятным. А номер показался знакомым... А, понятно. Практически такой же телефон у Михаила, только у него нет этих первых цифр 910, а вместо 68—67. То есть номер неизвестного мужчины она запомнила мгновенно... только зачем ей это?

Те двое отошли от подъезда, и Алена смогла увидеть вторую тень. Она была несколько покороче и пошире первой, вдобавок мужчина, очевидно, носил какую-то толстую, короткую куртку, из-за чего верхняя часть его туловища казалась кургузой.

Тени скрылись за углом, лишив, таким образом, Алену единственного доступного ей развлечения. От нечего делать она мысленно пожелала этим двоим удачи в их поисках. А потом – от нечего же делать – попыталась поискать щелку меж зеленых штор, скрывавших от нее происходящее в комнате. Там все еще спорили, но звукоизоляция окна была отличная – все-таки не зря так ретиво рекламируют стеклопакеты! – поэтому до Алены доносились лишь какие-то отголоски. Она повертелась так и этак, стараясь по возможности ничего не задеть и не свалить, как вдруг шторка качнулась – видимо, кто-то в комнате задел ее, – и Алена на какой-то миг увидела стоявших около ложа разврата Катерину со змеиной улыбкой на лиловых поджатых губах, голого по пояс, очень злого и очень красивого Влада, который выразительно поигрывал мускулами. А рядом с ним... рядом с ним стоял невысокий худощавый парень в черной, короткой, легковатой для зимы куртке. Короткая, торчащая челка, прищуренные узкие глаза...

Тот самый! Тот самый, кого она видела в Москве около «Макдоналдса», потом в сквере облсуда, потом... потом была эта жуткая погоня по лестницам и коридорам Дома связи!

«Плохо, Алеха! Хило, Вавила!» – как писал известный русский лингвист и составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даль. И он был глубоко прав. Ох, плохо, Алеха! Воистину, хило, Вавила...

Весь минувший день Алена старательно убеждала себя в том, что это загадочное преследование – либо наваждение, либо бред. Она умела вот так уверить себя иногда, что неприятности и опасности существуют только в ее воображении, а поскольку основная жизнь ее в основном протекала за пределами реальности, ей очень часто удавалось загнать реальные страхи в глубь подсознания. Думала, так же произошло и теперь, но... вот он, реальный преследователь! Монстр, родившийся в ее воображении? Или все-таки ужасная действительность, реальная и необъяснимая угроза?

Протянулась рука Катерины, унизанная множеством серебряных браслетов – до Алены, чудилось, донесся их нежный перезвон, – и задернула шторку плотней. Алена осталась в кромешной темноте одна со своими страхами, уж и не понять, реальными или воображаемыми, но самым пугающим было полное непонимание происходящего.

Кто этот человек? Почему он преследует Алену? За что хочет убить ее?

Она не только не знала истинных причин его действий, но даже не могла выдумать сколько-нибудь убедительных! И это было совсем плохо...

***

«Дорогая мама, прости. Теперь тебе не придется мучиться из-за меня. Прости! Ты всегда говорила, что не хотела меня, я стал извергом, подонком. Я потерял смысл в жизни. Я тянул все сам. Прости меня. Я устал жить. Если будет возможность, то забери Никитку к себе. Забудьте меня.

Не думайте обо мне. Я этого недостоин».

Владимир глотнул из стакана, не чувствуя жгучего вкуса водки. Да, он уже допил пиво и принялся за сорокаградусную. Какая разница, чем налакаться перед тем, как... И уж точно – наутро голова болеть не будет. Лучшее средство от похмелья – смерть!

Хорошо он написал матери – душевно. Так и тянуло перечитать. Перечитал и остался еще больше доволен. Без упреков, главное. Все-таки мать есть мать, какая бы она ни была, но она его родила... другое дело, что на муки родила! Не любила, не хотела, может, и проклинала украдкой. А вот интересно, не она ли наворожила своими проклятиями эту участь немилому сыночку: чтобы он однажды вошел в свой дом, держа на руках спящего сына, и услышал, как сладострастно хрипит на его жене какой-то посторонний мужик?

Впрочем, почему – какой-то? Володя отлично знал, кто это был. Тот же, по которому сохла Ольгина сестрица. На самом-то деле ей ни родной муж не был нужен, которого они первого замочили, ни Сайков, с которым эта сучка потом демонстративно трахалась. Только этот, как его там... Красавчик. Господи, как его возненавидел Володя с первого взгляда! Словно чуял, сколько бед им всем принесет этот... герой-любовник.

А может, Володя делает страшную ошибку? Может, снять с крючка петлю и распустить ее? Отнести веревку на балкон, где на ней еще не один год тихо-мирно будет сохнуть бельишко, а самому достать из схоронки верную удавочку, душегубку со стажем? Ох, сколько хрипов она перетянула, палачиха чертова! Вот пусть и еще один перетянет. Отправить в невозвратные края Ольгиного стебаря, а самому остаться в живых.

Но ведь вся штука не в том, чтобы непременно кто-то сдох: он сам, Володя Кутьков-Лапиков, либо Ольгин хахаль. Штука в другом: не будет этого мужика, будет еще один, два, три. Ольга уже стала настоящей блядью, она не сможет остановиться. Другое дело, что этого типа она любит, конечно... Это Володя сразу просек. Раньше, кто бы у нее ни был, ее на всех хватало, спала и с чужими, и с мужем, ни в чем законному не отказывала. А когда появился этот... С тех пор она не подпускала к себе Володю. То есть она не хотела любовнику с мужем изменить. Значит, он был не просто любовник. Он был любимый...

Но ведь и Володя тоже был ее любимый! Он помнил, если она забыла, он-то все помнил!

Схватился за ручку, как за оружие. Всадил синий шариковый стержень в бумагу, как всадил бы нож в грудь врага:

«Оленька, прости. Ты сама выбрала эту жизнь и написала на фотографии, что я – первая и последняя твоя любовь. Это было, я отлично помню. А ты забыла. Или врала самой себе? Ты все время всем врала. Теперь я другого выхода не вижу, прости меня. Ты меня сначала использовала, а после выбросила. Это все мерзко. Вся ответственность на тебе. Может быть, после моей смерти ты на этом горе построишь свое счастье, не знаю. Но подумай, а если он женат? Будешь просить его разводиться или бабу его убивать станете? Эх, Оленька, жаль мне тебя. Ничего, когда-нибудь еще встретимся там! Прощай. Владимир».

Насчет встречи там – это здорово получилось. Здорово! За это надо было выпить.

И он снова начал пить – большими глотками, почти не ощущая, как водка обжигает горло.

***

– Плохи наши дела, – пробормотала Катерина, наконец-то открыв дверь на лоджию и сделав Алене знак войти в комнату. – Просто никакие.

– В каком смысле? Этот буйный что, еще не ушел?

– В таком смысле, что этот буйный из квартиры-то ушел, но шарахается вокруг дома, как часовой. Он, конечно, сделал вид, что поверил мне, но только сделал вид. И не уйдет, пока не подкараулит вас.

– Да говорю же вам, я не его жена! – вскричала Алена.

– Мне без разницы, уверяю. Но мужику нужны именно вы, не зря же он безошибочно опознал ваши одежки. Да и вас описал достаточно точно.

– Фантастика какая-то... – пробормотала Алена. – Он мне не муж, это правда, но вот уже который день шляется за мной с самым свирепым видом. Представляете, я его даже в Москве видела накануне Нового года! Он там следил за мной. И здесь никак не могу от него отделаться.

– Поклонник? – со смешком предположила Катерина.

– Какой, к черту, поклонник! Такое впечатление, что он... – Алена чуть не рассказала о происшествии в облсуде, но что-то заставило ее удержать эту историю уже на самом кончике языка. – Не знаю, словом. Ненормальный он, вот и все.

– Бывает... – протянула Катерина, не сводя с нее изучающего взгляда.

– Но что же мне теперь делать? Если он, как вы говорите, шарахается вокруг дома, как же я выйду? Живо привяжется! А скажите, Катерина, нельзя попросить Влада, чтобы он... ну, не знаю, отогнал бы отсюда этого типа, что ли?

– Влад уже ушел: ему сегодня с двенадцати заступать на дежурство в «Савое». Знаете казино на Покровке, около магазина «Престиж»? Там наш красавец работает вышибалой.

Ага, значит, Алена не ошиблась, предположив, что такие мускулы просто не имеют права напрасно простаивать. А в «Савое» или здесь – роли уже не играет.

– Такси надо вызвать, вот что, – сказала она. – Надеюсь, этот придурок не знает, где я живу.

– Вряд ли, – осторожно возразила Катерина. – Я поняла с его слов, что он караулил вас возле дома, видел, как вы сели в машину и поехали сюда, ну и ему осталось только поймать попутку и проследить ваш маршрут. Тут он какое-то время покрутился, не зная, в какую именно квартиру вы вошли, но, на беду, ему попалось на глаза ваше такси. Оказывается, вы произвели на таксера самое неизгладимое впечатление, и он решил плюнуть на план и вас дождаться! Вы ему обмолвились о номере квартиры, да? Уж не знаю, какими правдами и неправдами вытянул из него эту информацию ваш преследователь, то ли пресловутая мужская солидарность сработала, то ли вульгарные денежки, однако факт налицо: этот, в косухе, узнал, где вы, – и явился качать права.

«Точно, ведь такая куртка и впрямь называется косуха!» – вспомнила Алена.

– Бог ты мой... – сокрушенно покачала она головой. – А еще говорят, что женщины болтливы...

– Но кто это говорит? – сердито воскликнула Катерина. – Это говорят мужики! А сами иной раз та-ак языки распускают, что просто диву даешься. Мужики-то сплетни любят еще почище, чем мы, женщины.

Алена нахмурилась. Сия диатриба [2] в адрес мужского пола заставила ее задуматься о том, о чем, вообще говоря, подумать следовало гораздо раньше, а именно – об элементарной осторожности. Первая Катерина, еще та, у которой Алена просила о свидании с Костиком, милой скороговоркой протараторила: «В наших апартаментах вам гарантируется полная конфиденциальность!» Но эта Катерина намекает на болтливость мужчин. А ведь Влад и в самом деле может...

Она мгновенно вообразила фривольную заметку в бульварной «Жизни» или в не менее бульварном «Перекрестке», касающуюся некоторых подробностей частной жизни местной знаменитости, писательницы-детективщицы по имени... Информация получена из вполне достоверного источника, а именно варяга-стебаря по имени...

Да ну, чушь какая. Ни означенный варяг, ни Катерина не имеют представления о том, кто такая Алена. Может, она вообще назвала вымышленное имя и на самом деле ее зовут Галина, или Маргарита, или Нина, или Люба...

Алена невольно передернулась. С тех пор, как она познакомилась с делом угонщиков иномарок, имя Люба приобрело для нее зловещий оттенок – почти с трупными пятнами. Особенно жутко все время помнить, что эта самая Люба каким-то немыслимым образом ускользнула-таки от правосудия и теперь живет где-то. Добро, если умотала в дальнее зарубежье или хотя бы в ближнее. А если тут, в Нижнем, ошивается? И люди, которые живут рядом с ней, даже не представляют, кто она...

Надо скорей закончить роман, в котором Люба предстает в качестве главной злодейки, – и освободиться от власти этого имени.

Хорошая мысль. Главное, своевременная! Пока Алена толком не знает не только когда возьмется за роман, но и как и скоро ли выберется отсюда. А выбираться самое время. Не ночевать же здесь! Она с усилием подавила зевок.

– Кстати, Алена, – проговорила в это мгновение Катерина, – а почему бы вам не переночевать здесь? Да что я такого сказала, что вы на меня так вдруг уставились? Здесь никого нет, только вы да я. Все сотрудники уже отбыли восвояси и появятся только завтра в девять утра. И то это будет уборщица, которая нас не побеспокоит. Вы можете отдыхать сколько захотите, а потом отправитесь домой по светлому дню, когда все страхи развеются и даже образ вашего жуткого преследователя покажется не столь уж пугающим.

– Не поняла, – пробормотала Алена, изрядно ошарашенная этим предложением. – Как же это я останусь одна в вашем... в вашей... – Она хотела сказать: «В вашем заведении», но это показалось неудобным. Ляпнуть: «В вашей конторе» было вовсе невозможно. – В вашем... ну, здесь? Как я останусь одна?

– О моя красавица, – промолвила Катерина мягким голосом – таким мягким, что у Алены мурашки по спине побежали, – да неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь одну?.. Нет, нет! – Она покачала головой, и Алене показалось, что в глубине ее темных глаз зажглись крошечные гипнотизирующие огоньки. – Я хочу остаться с тобой. Я хочу тебя...

Любая женщина рождается на свет божий с двумя навыками, самой природой привитыми ей: привлекать к себе мужчину – и отвергать его. По мере течения жизни она в большей или меньшей степени развивает эти свои умения. Но какой бы изощренной кокеткой или занудной недотрогой ни была женщина, она совершенно теряется, когда с нескромным предложением к ней подкатывает не мужчина, а другая женщина.

Алена вроде бы была дама искушенная и вполне взрослая, умела владеть собой в самых разнообразных ситуациях, но тут растерялась, как дурочка. А ведь поведение Катерины ее должно было насторожить еще раньше, когда та столь интимно расстегивала ей сапоги, хвалила красоту ее ножек и предлагала для развлечения девочку!

Алену так и передернуло от отвращения. Честное слово, сейчас даже общение с загадочным преследователем выглядело детским пустячком по сравнению с тем, что ей предлагала Катерина. Там хоть был шанс ускользнуть. Этот же взгляд гипнотизировал, а шевеление алчных лиловых губ внушало какой-то животный, брезгливый ужас.

Че-ерт... Что же теперь делать?

Да ничего особенного. Улыбнуться дружески и сказать... что? А что-нибудь вроде: «Сударыня, выраженные вами чувства чрезвычайны лестны для меня, но недостоин я вас, грешный...» В смысле, «недостойна я вас, грешная...». Или выразиться изысканно, как в романе «Таис Афинская»: «Увы, я не трибада [3] , смятением однополой любви меня не одарила богиня...»

– Катерина, вы меня извините, но я безнадежно нормальна, – сказала она с извиняющейся улыбкой. – И не надо мне расписывать, какие мужики сволочи и какие чудесные мы, женщины. Я тоже считаю, что мы, женщины, высшие существа и надежда человечества, а мужчины – сволочи самые натуральные, однако я готова с этим смириться и употреблять этих сволочей по прямому их назначению. В койке. Поэтому давайте закроем тему, ладно? Я сейчас лучше пойду и...

– Никуда ты не пойдешь! – решительно воскликнула Катерина. – Никуда не пойдешь! Я тебя просто не пущу.

– Ну и как вы себе это представляете? – высокомерно глянула на нее Алена. – Под пистолетом станете принуждать?

– Это мысль, – бледно усмехнулась Катерина, опуская руку в карман. – Только пистолет тут вряд ли понадобится. Тебе все равно некуда деваться. Если сделаешь то, что я хочу, у тебя еще есть какой-то шанс уйти отсюда просто не ведомой никому Аленой. Если начнешь дергаться... не бойся, насиловать не стану. Но завтра в «Жизни» или в какой-нибудь такой же желтушной газетенке появится не слабая заметочка о скандале, который учинила некая Елена Дмитриевна Ярушкина в частном публичном доме. И о ее нетрадиционных пристрастиях будет расписано – ты уж мне поверь! – со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями!

Она выхватила из кармана какую-то смятую бумажку, развернула и показала Алене на расстоянии, достаточном, чтобы можно было рассмотреть черно-белую фотографию и прочесть текст:

«ФИО – Ярушкина Елена Дмитриевна.

Кружок: бальные танцы.

Руководитель: Перлов В.М.

Дни занятий: среда, четверг, суббота с 17 до 21 часа».

– Да это же мой пропуск! – изумленно пробормотала Алена. – Я его потеряла! Как он к вам попал?

– Этот парень в косухе тут им махал-размахивал да и обронил, пока его Влад выпроваживал, – пояснила Катерина, однако взгляд ее при этом воровато вильнул, и Алене показалось, что опасная дамочка чего-то недоговаривает. К примеру, что сама освободила карманы вышеназванной косухи от избыточной тяжести... А что? С нее вполне станется!

– Вы можете обращаться в какую угодно газетенку, – проговорила Алена, стараясь держаться максимально стойко, – но пропуск – еще не доказательство, что я была здесь. Мало ли где я могла его потерять! В конце концов, у меня его могли просто стащить из кармана. Как вы стащили его у этого придурка из кармана косухи.

Взгляд Катерина снова вильнул, и Алена поняла, что ее догадка верна.

– Это первое, – продолжала она, загнув палец и пытаясь воздействовать на Катерину тем, что самой Алене всегда помогало лучше всего: элементарной логикой. – А второе вот что: информация о моих так называемых нетрадиционных пристрастиях, о каком-то там скандале и прочем будет не более чем «уткой» – причем клеветнической «уткой», – до тех пор, пока не будет назван сам публичный дом и не приведено хоть одно конкретное доказательство моего здесь пребывания. А ведь сейчас пресса стала осторожной, уже не печатает что попало, одни только голословные измышления. Вы недавно сказали, что не можете допустить даже подобия скандала. А вообразите, что я подаю в суд на газету, которая опубликовала эти порочащие сведения? И выиграю процесс, потому что заметка окажется ничем не подтвержденной. Ну в самом деле, кто будет меня обличать? Где свидетели? Вы, что ли? – Она хмыкнула со всем возможным презрением. – Я не очень хорошо знаю ваш бизнес, но не сомневаюсь: ваши боссы и постоянные клиенты вас за это просто по стенке размажут. Это же прикроет лавочку однозначно! Влад начнет описывать складочки и родинки на моем теле? Тоже о-очень сомневаюсь: после такого скандала его никто и никогда не пригласит выступать ни в одном клубе. Ведь всегда и везде есть свои маленькие тайны, болтунов не любят. Очень не любят! Таксиста вы разыщете? И он сообщит, что я назвала точный адрес вашего борделя? Это довод, конечно, однако я могу сказать, что просто-напросто перепутала адрес. Пыталась-де найти свою массажистку, чтобы договориться с ней о следующем сеансе, да забыла номер дома и квартиры. Кстати, массажистка моя и в самом деле тут через квартал живет... Видите, какие заморочки... Так стоит ли игра свеч? Стоит ли вся эта суета, и скандалы, и трата огромных денег, и разборки с вашими боссами – сомнительного удовольствия, которого вы внезапно взалкали? Надо полагать, у вас тут полным-полно девочек-профессионалок, готовых на все. Не лучше ли обратиться к ним?

Катерина, которая во время этой речи неотрывно смотрела на Алену, так-таки и ела ее взглядом, вдруг эти свои распутные глазищи резко отвела, и Алена мгновенно просекла ход ее мыслей: девочки требуют деньги, даже с товаркой по работе не желают иметь дело бесплатно. А может, не нравится она им. Но платить Катерине неохота. Вот она и решила поиметь удовольствие на халяву, запугав неосторожную дуреху...

Катерина снова вскинула на нее глаза – и стало ясно, что ход мыслей Алены ей понятен. Лицо исказилось от ярости, зубы сверкнули в поистине зверином оскале.

– Ничего, не думай, что такая умная, – хрипло выдохнула она. – Я тебя все равно достану, достану!

И с этими словами она вдруг выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь. И прежде чем ошеломленная Алена успела пошевелиться, она услышала, как повернулся ключ в замке.

***

– Гоша, подвезти?

Высокий парень, медленно, нога за ногу, спустившийся с крыльца ИПФАНа и остановившийся в раздумье, словно не зная, куда идти дальше, исподлобья поглядел на синюю «Ауди», которая затормозила с ним рядом.

– Да нет, спасибо, я лучше пройдусь.

– Садись, садись. Прокачу с ветерком. Если честно, мне с тобой посоветоваться надо.

Олег Кирковский постарался придать своему взгляду самое что ни на есть озабоченное выражение.

Осунувшееся лицо его коллеги оставалось унылым, но в глазах что-то проскользнуло, что-то живое, сочувственное. Закон природы – собственное горе кажется не таким тяжким, если рядом страдает кто-то еще.

Олег искоса поглядывал на Гошу, пока тот медленно усаживался на переднее сиденье, вяло натягивал ремень безопасности. Такое ощущение, что у парня нет ни на что сил. Эти впалые щеки, чернота под глазами, истончившиеся пальцы. Он когда ел в последний раз, интересно? Да еще и эта черная одежда, которую он носит второй месяц, подчеркивает резкую худобу и болезненный цвет лица. И дело не только во внешности. В Гошке что-то словно бы надломилось, нет, сломалось вообще!

Олег знал его давно – они когда-то учились вместе в школе, правда, в параллельных классах, потом вместе поступили на физтех в университет, потом попали по распределению в престижный ИПФАН. Работали в разных отделах, но как-то общались. Внезапную перемену в Гоше не заметил бы только слепой. Олег отлично помнил, какой это был веселый, компанейский, жизнерадостный парень. Он словно бы светился изнутри – всегда, всю жизнь! А как его любили женщины! Еще в школе, класса с седьмого, Гошка Воропаев был кумиром всех девчонок. В институте продолжалась добрая традиция всеобщих ухаживаний за «нашим солнышком». Что характерно, у него был настолько легкий, дружелюбный нрав, что даже парни его любили и не злились на своих подруг, когда те вдруг, одна за другой как заговоренные «западали» на Гошку. То есть на подруг-то они как раз злились, это само собой, но только на них, а не на Гошку. На него просто невозможно было сердиться. Посмотрит своими жуликоватыми сверкающими глазищами, улыбнется виновато: «Парни, да при чем тут я? Разве я виноват? Знали бы вы, как бы я хотел, чтобы они все во мне разочаровались! Устал – не могу!» И все вокруг – в покатуху, столько искренней досады в этом мягком голосе, так демонстративно сгибаются плечи, такой истомленный беспрерывными бессонными ночами делается у Гошки вид.

Женщины его любили, он их любил, но все его романы были однодневками, девчонки, девушки, женщины ему мгновенно надоедали, а расставаться с ними он умел легко и просто, без взаимных обид. Кончалась постель – сохранялись ни к чему не обязывающие дружеские отношения. Ему вечно таскали то конфеты, то яблоки, то домашние пирожки, то какие-нибудь фирменные салатики, по нему вздыхали, лили слезы – и при этом посмеивались над ним.

Однако не надо думать, что Гоша был этаким тепличным дамским угодником. Стрелял отлично, занимался какими-то восточными штучками, а если внешне не напоминал качка, то лишь потому, что его худое тело было просто-таки перевито мышцами. Насколько знал Олег, Гоша был призером каких-то соревнований, его пытались переманить из ИПФАНа в некие структуры, обеспечивающие безопасность частных богатых фирм, но он пока что, как дурак, держался за физику и только иногда, когда зарплату начинали сильно зажимать, грозился, что плюнет на все и уйдет в секьюрити.

Короче, Гоша Воропаев был в полном смысле слова идеальным образчиком мужского пола, и ипфановские дамы здорово напряглись, когда он вдруг появился на новогодней вечеринке не один. И сразу всем стало ясно, что эта высокая зеленоглазая девушка рядом с ним – не просто так, лишь бы время провести. Он держал ее за руку, он кругами вокруг нее ходил, он не спускал с нее глаз, словно страж, охраняющий нечто свое собственное . В девушке был найден миллион недостатков – женской частью ИПФАНа, понятно, – ну а мужская часть сошлась на том, что задница у нее, строго говоря, так себе, зато ноги и грудь – что надо. Глазки, губки, носик, волосы – все это тоже было в полном ажуре. Конечно, Гоша мог бы найти девушку с талией и потоньше, но ведь для любви не это главное! А что имеет место быть пылкая и пламенная, причем взаимная любовь и даже страсть, это не подлежало сомнению.

С тех пор Гоша периодически занимал телефон вкрадчивым курлыканьем со своей милой Милой (ее так и звали – Мила, но было это уменьшительным от «Людмила» или Гошка сам так окрестил предмет своего обожания, никто не знал); иногда опаздывал на работу и частенько засыпал, устроив голову на папках, сложенных одна на другую на столе, причем так причмокивал губами, что только дурак не мог понять, что снятся ему пылкие поцелуи; живо интересовался предметами дамского туалета, которые иногда притаскивали в институт бродячие коммивояжеры, и скоро всем заинтересованным лицам стало известно, что милая Мила любит духи от Мэри Кэй (безумная цена!), белое и только белое кружевное белье, стринги и комбинации не носит, как и колготки со «штанишками» – предпочитает с «трусиками»... Ну и всякое такое.

И вот однажды всему этому пришел конец. Гоша исчез на несколько дней, а когда появился, даже самые верные поклонницы его не сразу узнали и решили, что их кумира попросту подменили. Вместо «солнечного мальчика» сидел за столом или бродил по коридорам какой-то призрак – бледное, мрачное подобие прежнего Гоши Воропаева. А вскоре медленно, но верно пополз по ИПФАНу слух о причине такого страшного превращения: девушка, которую он любил, внезапно умерла. То есть, как стало известно от кого-то осведомленного, она вообще болела сердцем, с трудом выжила после очень сложной операции, и вот только-только перед ней забрезжила надежда на выздоровление и счастье, как она умерла от какого-то потрясения. Подробностей никто не знал, от Гоши вообще ни слова было не добиться. При малейшей попытке навести разговор на события его личной жизни он мрачнел еще больше, замыкался, отмалчивался – и под любым предлогом норовил покинуть человека, который растравил его рану.

Поэтому Олег даже не пытался задавать кретинские вопросы, типа: «Как жизнь?» или что-то в этом роде, а сразу перешел к своим проблемам и выпалил:

– Слушай, по-моему, у меня баба спятила!

Гоша и бровью не повел, бездумно глядя прямо перед собой. Как будто речь шла о совершенно постороннем человеке. А между тем с Любой Кирковской он был знаком не только через Олега, но и через Любину двоюродную сестру Ольгу Караваеву, которая училась в той же школе, что и Олег с Гошей, правда, на два класса младше. Нечего и говорить, что в школе Ольга принадлежала к числу самых пылких Гошиных поклонниц. Правда, она была девчонка трезвомыслящая и очень скоро поняла, что нет смысла тратить жизнь на вздохи по мужику, который тебя в упор не видит. Ольга очень старательно устраивала свою личную жизнь, у нее появился какой-то мужик, он Олегу не нравился жутко, но главное, чтоб нравился Ольге. Они уже и ребеночка родили, но это Олега, понятно, интересовало мало. Люба раньше тоже затаенно вздыхала при редких встречах с Гошкой Воропаевым, но и она была баба деловая и практичная, не хуже сестры. Вот ее практичность и волновала Олега до такой степени, что он решил хоть с кем-то на эту тему посоветоваться. Разговором с Гошей можно было убить сразу двух зайцев: и встряхнуть этого бедолагу, и выслушать, вполне возможно, толковый совет, ведь раньше Гошка славился своей логикой и доброжелательной житейской мудростью... Но сейчас, поглядев в его пустые глаза, Олег пожалел, что не нашел другого советчика. Похоже, и логика, и все прочие качества у Гоши редуцировались до нуля.

Минуло не менее пяти минут после попытки Олега завязать разговор, и только тут Гоша разомкнул уста:

– Спятила? Любка? И в чем это выражается?

Олег облегченно вздохнул. Нет, серьезно, он так обрадовался, что в Гошином голосе зазвучали какие-то живые, человеческие нотки, что даже собственные проблемы показались не столь уж существенными.

– Понимаешь... – хмыкнул он смущенно. – У меня имеются некоторые сексуальные причуды. Не стану тебе подробно рассказывать, это не патология, нет, – это не более чем причуды. Кто-то обожает, когда любимая хлещет его плеточкой по голому заду. Кто-то изображает сцену жуткого насилия собственной жены – и оба, что характерно, ловят от этого невероятный кайф. Ну а есть фетишисты...

Он замолчал так многозначительно, что Гоша не мог не подать реплику:

– Это ты, что ли, фетишист?

– Ну, в некоторой степени, – хмыкнул Олег. – У меня есть свои приколы, но это очень не нравится Любке. И вообрази себе – она так хочет, чтобы я ее больше не трогал, что поселила у нас в доме любовницу для меня!

Такое невероятное известие прошибло бы кого угодно. Не оставило оно равнодушным и Гошу. Впервые за много дней Олег увидел в его глазах проблеск хоть какого-то живого чувства – нормального мужского интереса к происходящему:

– Не понял?

– Да я и сам сначала не понял, что все это подстроено, – сообщил Олег. – Но она мне все рассказала, эта девочка...

Он кратко посвятил Гошу в качество своих отношений с Любой, а также с Нелей. Не утаил, что именно больше всего привлекло его в Неле. Извиняющимся тоном добавил:

– Сам не знал, что так буду от этого заводиться. Но ничего с собой поделать не могу, хоть тресни!

– Наверное, всякое бывает, – вежливо, но достаточно прохладно ответил Гоша. – Я тебя не осуждаю, с чего бы вдруг, но мне этого не понять. С другой стороны, у меня все было очень обыкновенно... и в то же время необыкновенно хорошо. А впрочем...

Он вдруг умолк и уставился на Олега своими странными глазами:

– Я только сейчас это впервые осознал... Может, меня так заводило именно то, что я знал: она может умереть в любую минуту? Я сначала не знал, что ей врачи запретили быть с мужчиной. Но она была такая страстная, что-то необыкновенное. Думаю, опасность смерти ее заводила, в первую очередь именно ее, а уж потом это передавалось мне. Нам нравилось балансировать на самом краю... тем более что мы в плохое и не верили. Мы не сомневались, что уж в постели-то нам ничего не грозит! Нас любовь держала. И ты знаешь, врачи говорили, что она реабилитируется на диво быстро. Надо беречься сильных потрясений, говорили они, а физическая нагрузка – в разумных пределах – ей даже уже показана. Ну, мы и нагружались, конечно... А от потрясений я ее берег. И отец берег. Мы с нее пылинки сдували! Но никто не знал, какую подлянку подстроит нам судьба!

– Слушай, Гошка, тут разное говорили насчет твоей девушки, но никто толком ничего не знает, – неловко проговорил Олег, не удержавшись от того, чтобы не удовлетворить свое любопытство. С другой стороны, открыл же он душу приятелю? Открыл. Вправе требовать ответной откровенности? Вправе. Ну так колись, Воропаев, давай, рассказывай! – Говорят... ну, словом... это правда, что она умерла от сердечного приступа?

– Так считается, – кивнул Гоша. Помолчал, потом прибавил тихо: – Так считается... Но я-то знаю, что ее убили.

В первую минуту Олега мороз пробрал. Было что-то в этом голосе... безумное. Но он покосился на изможденное лицо приятеля – и вдруг проглотил всю ту банальщину, которую собирался выпалить, лишь бы сгладить Гошины страшные слова. Потому что именно после них между ними и наступила минута наивысшего доверия, и Олег понял, что может наконец сказать то, во имя чего он и начал этот непростой, может быть, дурацкий, но такой важный для него разговор. Жизненно важный. А может быть, и смертельно.

– Я одному тебе это могу сказать. Не только потому, что мы с тобой с пацанов друг друга знаем. Не только потому, что ты никогда в жизни никому подлянки не только не сделал, но даже и не пожелал. Просто ты... ну, ты с таким столкнулся в жизни, что тебя должно научить понимать ... Вот прикинь, ну кому я могу рассказать, что у меня на душе, какой страх? Только тебе. Потому что ты – поймешь .

– Ну, пока я не врубаюсь, что именно должен понять , – со вздохом сказал Гоша. – Ты поясни. Если какие-то проблемы, ты не бойся, загружай меня на полную катушку. Потому что я уже не могу больше только собой жить, только тем, что было и прошло. Нет, оно для меня не прошло и никогда не пройдет, оно навсегда со мной останется, но если я хочу исполнить то, что должен, мне надо как-то за эту жизнь зацепиться, встряхнуться как-то. Иначе один я просто сдохну, как верный пес, потерявший любимого хозяина... вернее, любимую хозяйку. А мне еще надо пожить – до поры до времени. Так что давай, говори!

– А ты не подумаешь, что я спятил?

– Да не похож ты на сумасшедшего, это я тебе точно говорю, – спокойно констатировал Гоша. – Поверь, я знаю. Да, да, знаю. Сам чуть не съехал с катушек. Только тем и удержался, что есть одно дельце... Но товарищей по несчастью просекаю одномоментно. Ты нормальный, нормальный. В чем проблема, говори.

– Проблема в том, – начал Олег, стараясь, чтобы голос его звучал возможно спокойнее, – проблема в том, что мне кажется... нет, я почти уверен, что моя жена... что Любка намерена меня убить.

Какое-то мгновение Гоша тупо смотрел вперед, потом почесал подбородок и поудобнее откинулся на сиденье.

– Слушай, ты лучше поезжай в какой-нибудь проулок или в карман, что ли, – сказал он совершенно спокойно. – Разговор, как я понимаю, нам предстоит нервный, еще потеряешь контроль над управлением... тут-то все Любкины мечты сразу и исполнятся. А заодно и меня загубишь. Я в принципе против смерти ничего не имею, более того – в любую минуту готов с собой покончить, но только когда свое дело сделаю. Поэтому пока мне еще надо пожить. Вот я и прошу: останови машину.

Олег послушно зарулил в проулок, оканчивающийся тупиком: забором вокруг строящегося нового здания. Только сейчас обратил внимание, что у него ощутимо подрагивают руки. А глазастый Гошка просек это, конечно, куда раньше.

Как только заглох мотор, Воропаев откинул спинку своего сиденья, снял кроссовки и сел, подобрав под себя ноги. Олег помнил эту его привычку – долго устраиваться поудобнее, прежде чем начать слушать. Посидев так, он вытянет свои длинные ножищи и упрется ими в лобовое стекло. Потом еще что-то изобразит. Но выслушает все от начала до конца и если сможет – поможет!

– Теперь давай, – велел Гоша, глядя на него прямо и серьезно. – Говори. Есть предположения, как именно она это сделает?

– Думаю, отравит, – буркнул Олег. – Или инсулинчик в пятку... где-то я что-то такое читал, в каком-то детективе. Машину вряд ли взорвет, потому что Любка жуткая собственница, добро она курочить не станет.

– Ну ты понимаешь, убить человека, даже родимого супруга, не так-то легко, – задумчиво сказал Гоша. – То есть нет, убить как раз легко, а вот выйти сухой из воды... Едва ли! Ведь подозрения падут прежде всего на нее. И она не может этого не учитывать. К тому же есть еще эта твоя Неля. В случае чего ее показания против Любы, ну, насчет того, что она устроила всю эту интригу, лишь бы с тобой развестись, а когда не вышло, озлобилась и спланировала твое убийство, – в случае чего показания Нели могут сыграть очень важную роль. И этого Любка – насколько я помню, она умная баба, логика у нее железная и нервы под стать! – не может не понимать.

– Думаю, все она понимает. Поэтому, скорее всего, нас с Нелей она будет убирать вместе, – сказал Олег, и только теперь его передернуло от запоздалого страха.

Страшным казался даже не предмет разговора, хотя он мог повергнуть в ужас кого угодно. Страшным казались спокойствие и серьезность, с какими этот предмет обсуждался. И это разом сделало его умозрительные, не вполне осмысленные и осознанные подозрения – скорее, предположения, смутные догадки, нечто на уровне инстинкта! – чем-то вполне реальным и исполнимым. Как смертный приговор, вынесенный в высшей инстанции.

– Что мы можем сделать? – спросил Гоша. – Давай просчитаем все возможные варианты. Первый – обеспечить себе алиби на случай вашей смерти, так? Ну, скажем, уехать на вашу дачу в Рекшино, а в это время подослать к вам с Нелей убийц. Или наоборот – отправить вас на дачу. Как, есть у нее в знакомых наемные убийцы?

– Да кто ее разберет, Любку? Была жена как жена, а стала какая-то терра инкогнита. Вернее, змея подколодная. Вроде бы она в последнее время с сестрой Ольгой снова задружила. Помнишь Ольгу? Она теперь такая матрона стала – двумя руками не обхватишь. Ребенок у нее, муж. Какой-то бывший уголовник, как мне кажется. Вроде из Литвы деру дал, а впрочем, я не вникаю.

– Может быть, и зря, – негромко сказал Гоша.

– Ты думаешь... если что, Любка к нему обратится? – Олег нахмурился. – А знаешь, это мысль. Парень и вправду, я чувствую, на многое способен. Тем более у них сейчас финансовые проблемы, у него тачка сгорела, что-то такое Любка причитала. Да, я на него как на возможного киллера и не смотрел никогда. Но я и близко этого Вову Кутькова к себе не подпущу. И к Неле тоже! Вообще, как только у меня зашевелились эти подозрения, я довольно здорово берегусь. Дома практически перестал есть. Нелька ходит в кафешку или ест только то, что сама приготовила.

– Она что, у вас так и живет? – вскинул брови Гоша.

– Ну да. Теоретически ведь все в полном ажуре. Никто как бы ничего не знает. Я – что Неля в доме нарочно, чтобы меня соблазнить. Любка – что мы с Нелей с пол-оборота снюхались и хотим не просто выжить, но и жить потом вместе. Мы как бы не подозреваем, что Любка задумала нас со свету свести, ну а Любка как бы знать не знает, что мы все это просекли. А на самом деле у меня такое чувство, что мы все друг за другом беспрестанно следим.

– Все? То есть ты даже Неле не доверяешь?

– Даже ей, – вздохнул Олег. – Я никому не доверяю.

– А мне?

– Тебе – да.

– Хорошо. Тогда послушай мой совет. Ты же хотел, чтобы я тебя выслушал, чтобы понял и дал совет. Так?

– Так. И какой же этот совет?

– А такой. Немедленно, как только приедешь домой, расскажи Любке об этом разговоре со мной. Обо всех своих подозрениях расскажи. Сообщи, что не только я в курсе дела. Мол, ты, как осторожный человек, все свои подозрения изложил в письменном виде и передал доверенному человеку. Не мне – третьему лицу. Юристу, к примеру. Не вредно было бы и в самом деле это сделать. Просто на всякий случай. А сообщив Любке все это, предложи ей развестись и обговори условия развода. Мол, квартиру ты оставишь ей, но машину заберешь. Или наоборот. Или все пополам. В том числе деньги с вашего банковского счета.

Олег беспокойно дернулся на сиденье.

– Что такое? – насторожился, почуяв неладное, Воропаев. – Есть проблемы?

– Есть... – Олег потупился. – Понимаешь... Я тут задружил с одним парнем... Он имел некоторое отношение к радиофизике. И вот он принес мне один проект. Классная задумка! Попросил денег. Ну, спонсорскую поддержку. Надо было изготовить опытную модель, которую готовы купить в Израиле. Я вложился... У меня к тому времени на счету не так много и оставалось, ну, тысяч пять с небольшим, ведь я машину купил, вот эту «Ауди», к тому же мы с Любкой в Эмираты в тур съездили... Короче, деньги растаяли быстро. А когда я отдал последнее тому парню...

– Дальше не рассказывай, – попросил Гоша. – Он сразу в Израиль соскочил, или все же поманежил, поизображал, будто делает свою опытную модель?

– Практически сразу, – понурился Олег. – Я думаю, он был какой-нибудь сайентолог, ну, ты знаешь, их же там учат нейролингвистической обработке. По-моему, он меня загипнотизировал, честное слово, чтобы я так купился. Потом очухался – чуть сам себе башку не прошиб, правду тебе говорю! А на счету осталось всего двести пятьдесят баксов. Ну не цирк ли?!

– Ци-ирк, – протянул Гоша. – Я считал, такие истории только на телевидении рассказывают – про каких-нибудь бедных обманутых вкладчиков финансовых пирамид. И ты, значит, Брут?

– Ага, и я, – угрюмо кивнул Олег. – Так что Любку в случае чего ждет грандиозное разочарование.

– А она об этом не знает?

– Что я, самоубийца, такие вещи жене рассказывать? Да она меня пристукнет скалкой в тот же миг, как узнает про эту «опытную модель»!

– Дурак! Единственная реальная гарантия того, что ты останешься жив, – немедленно сообщить Любке, что она ровно ничего не выигрывает в случае твоей смерти. Просто лишний геморрой наживет: убивать, трупы прятать, от подозрений отмываться. Лучше вам по-доброму поделить совместно нажитое имущество – и разбежаться. И не вздумай ей сказать, что хочешь начать новую жизнь с новым человеком – с этой своей Нелей. Это Любку взбесит до крайности. Потом, тихой сапой...

– Ты думаешь? – нерешительно сказал Олег. – Стоит набраться храбрости и...

– И чем скорей, тем лучше! – сказал Гоша, изо всех сил пристукнув кулаком по коленке.

Для весомости доводов.

Потом они оба посмотрели на его худую коленку, обтянутую синей джинсой, – и разом зашлись в дружном, громком, почти истерическом хохоте. Вроде бы всерьез все это обсуждали, весь этот кошмар, а потом оказалось – никто ничего за чистую монету не принимал. Так, прикалывались...

С тем же ощущением весьма удавшегося прикола они и расстались. Олег был просто в восторге от того, что Гошка хотя бы отчасти снова стал похож на человека. Воропаев чуть ли не впервые с того страшного дня, когда умерла Мила, осознал, что, пожалуй, у него достанет сил сделать то, что он задумал. В самом деле, ему стало гораздо легче после разговора с Олегом!

Разумеется, Олег не написал о своих подозрениях какому-то там «третьему лицу». Разумеется, он не затруднил себя серьезным разговором с женой. Отложил его на потом.

Но никакого «потом» в его жизни не случилось. В тот же вечер он повез на своей «Ауди» Нелю покататься. И они оба, и машина пропали бесследно.

Люба ждала возвращения мужа два дня, субботу и воскресенье. Какому-то приятелю Олега, который в эти дни позвонил, едко сообщила, что муж с любовницей наверняка прохлаждается в Рекшине. Муж и Неля не вернулись ни вечером в воскресенье, ни утром в понедельник. Люба позвонила в институт и узнала, что Олег не появлялся и там. Тогда она поехала на электричке в Рекшино и в присутствии соседки открыла дачный домик. Там не было ни следа Олега и Нели. Вернувшись в город, Люба сразу отправилась в милицию.

В ИПФАНе об исчезновении Олега Кирковского стало известно во вторник. Тогда же об этом узнал и Воропаев.

Он ушел с работы, никому ничего не сказав. Дошел до того тупичка, в котором они разговаривали с Олегом, постоял там, сунув руки в карманы и покачиваясь с носка на пятку.

Итак, она это сделала... Гоша совершенно точно был убежден, что Любка сделала то, чего так опасался Олег. Каким образом она от него избавилась?

Это было не суть важно. По большому счету, участь Олега не очень волновала Воропаева. Его ничто не волновало, кроме собственного замысла. И, кажется, он нашел то, что напряженно, тайно и безуспешно искал все это время. Наконец-то нашел!

***

Алена кинулась к двери... Но вовсе не затем, чтобы ломиться и умолять выпустить ее. Наоборот – торопливо задвинула щеколду, закрывшись еще и изнутри. Сейчас главное было – воздвигнуть между собой и Катериной надежную преграду. А подумать над развитием событий можно и потом.

Хотя... что тут особенно думать? Катерина заперла ее, будучи просто-напросто в припадке бессильной ярости. Одумается, охолонется – и откроет.

А если нет? А если решит «вымачивать» тут Алену до утра? Все бы ничего, это тоже можно пережить, но кто ее знает, эту Катерину, на что она способна по злобе! Как поступила бы на ее месте сама Алена, будь она одержима желанием непременно расправиться с непокорной дамочкой? Прямо сейчас отыскала бы фотоаппарат. Вывернулась бы наизнанку, но отыскала бы. И непременно сделала бы несколько кадров – не больно-то компрометирующих, потому что какой компромат может дать снимок женщины в шубе и сапогах! – однако удостоверяющих сам факт пребывания Алены в сем борделе. Для газеты материал никакой, это понятно. Но если что-то подобное попадет в руки Михаила... Мало шансов, конечно, что Катерина окажется столь разворотливой, а главное – мстительной, чтобы выяснять, замужем Алена или нет, а главное – разыскивать московский адрес ее супруга. И вообще, Михаилу, скорей всего, уже по барабану, как живет без него Алена. Он ведь бросил ее. А вдруг... а вдруг именно сейчас решил вернуться? Разве он поверит, что ее привел в «Выбор за вами» чисто профессиональный интерес?

Тем более что одним «интересом» дело не кончилось...

Нет, суть не в Михаиле, не в фотографиях, не в приставаниях Катерины, которая производит на Алену отталкивающее впечатление. Хотя сама по себе она женщина довольно привлекательная, даже стильная... да и бес с ней. Дело в совершенной невыносимости для Алены чужого диктата, в невозможности подчинения другому человеку или обстоятельствам. Опять взыграл любимый грех врага рода человеческого – тщеславие? Гордыня непомерная? Ну и ладно. Это не всегда есть плохо. Именно гордыня заставляла Алену сворачивать таки-ие горы... Именно тщеславие сделало ее той, кто она есть теперь. Так что спасибо этому самому любимому греху. И давай призовем его помочь избавиться от напасти, которую Алена сама на себя навлекла.

Продолжим рассуждать логически.

Выйти отсюда без помощи Катерины невозможно. Равно невозможно просить ее о помиловании. Можно, конечно, уповать на то, что к этой ошалелой от похоти сучке вернется разум, но с тем же успехом можно уповать на то, что загадочный и жуткий преследователь Алены вдруг превратится в ее освободителя и спасителя. Такие трансформации происходят только в романах. И еще там сплошь и рядом случается, что полицейский или мент, к которому обращается за помощью герой или героиня в самую тяжелую минуту жизни, вдруг оказывается пособником врага, а то и главарем банды. Как сюжетный ход очень даже неплохо, впечатляет, но как житейская ситуация критики не выдерживает...

Ладно, что-то она отвлеклась. Профессиональная привычка? Лучше придумай сюжетец, как смыться отсюда!

Да чего тут особенно придумывать-то, господи?! С балкона спрыгнуть, всего-то и делов!

Ну да. Со второго этажа. Да у Алены всегда, и в школе, и в институте, была самая хилая троечка по физре, она поражала учителей своей неуклюжестью, раскоординированностью движений, полным отсутствием двигательной памяти...

Конечно, все это было, было, было. Но – в прошлом! А с тех пор она хоть чему-то, наверное, научилась! К примеру, на шейпинге. Да на тех же бальных танцах, которые требуют такой вертлявости корпуса, что дай боже!

Научилась? Или нет?

А вот как раз сейчас и проверим. Вот это будет зачет так зачет! Это вам не «Ча-ча-ча» танцевать!

Алена вскочила с кровати и, стараясь ступать как можно тише (а вдруг Катерина подслушивает в коридоре?!), прокралась к балкону. На счастье, заговорившись с нею, Катерина просто прикрыла дверь, забыв запереть ее на защелку, поэтому выбраться на лоджию удалось практически бесшумно. Помня, что в комнату Катерина просто так не ворвется – разве что дверь выломает, а это вряд ли! – Алена начала открывать одну из стеклянных секций лоджии. Тут дело пошло туго – настолько туго, что мелькнула мысль позвать-таки на помощь. Не Катерину, понятное дело, а добрых людей. Просунуть голову и одно плечо в приоткрывшуюся створку (больше ничего пока не пропихивалось) и заорать благим матом: «Спасите-помогите-освободите-вытащите меня отсюда!»

Да... предположим, кто-то отреагирует. Во что очень слабо верится, учитывая время суток и степень пофигизма населения... Но если все-таки помощь придет, черта с два потом удастся отрицать факт своего пребывания в сем пристанище разврата. С другой стороны, на свою репутацию Алене всегда было плевать с высокой башни, а ничто так не способствует рекламе писателя, художника или актрисы, как некая связанная с ними скандальная история. Глядишь, книжки лучше станут раскупаться...

Ага, и гонорары возрастут. Ждите ответа, ждите ответа...

Алена стиснула зубы, чтобы избежать искушения позвать-таки на помощь, и принялась с удвоенной энергией тянуть, толкать и раскачивать проклятущую фрамугу. Она вошла в такой раж, что даже мысль о Катерине, которая вполне могла услышать шум и заподозрить неладное, не способна была ее утихомирить. Отрезвляющее действие произвело воспоминание о каком-то фильме, в котором на героиню обрушилось остекление то ли парника, то ли теплицы, причинив ей, как пишут в милицейских протоколах, тяжкие телесные повреждения по признаку опасности для жизни. А выражаясь медицинским языком, увечья, несовместимые с жизнью.

Не хотелось бы...

С другой стороны, какой поворот сюжета! Она будет истекать кровью на лоджии, а Катерина – лихорадочно измышлять способ избавиться от тела. Интересно, что можно в такой ситуации измыслить? Срочно вызвонить Влада или какого-нибудь другого тяжеловоза и тайно вынести то, что некогда было писательницей Дмитриевой, из квартиры? Оставить труп на пустыре? Утопить в Волге, сбросив с железнодорожного моста, благо он тут неподалеку? Пристроить на рельсы так, чтобы мертвое тело переехал курьерский поезд или товарняк, и пусть потом люди гадают, с чего бы это Алена Дмитриева решила изобразить из себя Анну Каренину? И станет известно, что ее бросил муж, и поймут люди, что она этого не пережила...

А как быть с постулатом подруги Маши, дескать, поезд уже ушел, под него даже не ляжешь?

И вообще, одно дело – инсценировать самоубийство так, чтобы никто об этом не догадался, и совсем другое – быть убитой так, чтобы все сочли это самоубийством. Уж такой расхожий детективный ход, что дальше некуда. А штампов Алена старалась избегать – как в жизни, так и в своем незамысловатом творчестве. «Этот номер не пройдет», – сердито сказала она себе, перевешиваясь через перила.

Что? Как это – перевешиваясь? Она и не заметила, как и когда открыла-таки фрамугу! Здорово. Ну, теперь, как говорится в сказках, самое легкое позади, а самое трудное впереди.

Она заглянула в комнату. Дверь по-прежнему заперта, никто в нее не рвется, не стучит. Возможно, Катерина отсиживается в комнате, выходящей на противоположную сторону, оттого и не слышит произведенного пленницей шума? Хорошо, если бы так. Потому что очень не хотелось бы, спустившись с балкона, угодить в цепкие объятия этой поганой лесбиюшки, перемазанной лиловой губной помадой.

А может, там шарахается так называемый муж в косухе?

Ладно, ты сперва спустись, а о плохом лучше не думать.

Алена свесилась с балкона еще раз и произвела рекогносцировку. Затем выработала тактику и стратегию побега. Значит, так. Повернувшись спиной к улице, перенести наружу сначала одну ногу, укрепить ее вон в той очень кстати сделанной декоративной выемке. Потом перенести другую ногу и поставить в аналогичную выемку рядом. Потом нагнуться и умудриться уцепиться за эти самые выемки сначала одной рукой, а затем и другой. При этом вытащить ноги и повиснуть на руках. Если, конечно, получится. Предположим, получилось. Ну, и тогда придется разжимать руки и падать «солдатиком», как в воду...

Внезапно, словно шилом в бок кольнули, Алена вспомнила приснившийся сегодня сон. Она видела себя девчонкой-второклассницей, которая пришла в секцию плавания... Это когда-то происходило в действительности, в ее детстве. Тренер привел их на вышку и заставил прыгать. Учитывая, что Алена плавать практически не умела, а высоты боялась панически, задача оказалась непосильной. Тренер жутко разозлился и выгнал ее из группы. Алена сначала переживала, а потом подумала, что он еще оказался очень милосердным. Вполне мог просто столкнуть ее с двухметровой высоты: плыви, мол! Такой метод обучения, может, и помог бы любому другому ребенку, но она умерла бы, просто умерла бы от страха! В секцию, короче, она больше не ходила, плавать научилась гораздо позже и то чуть получше топора, но эта сцена в бассейне накрепко поселилась в ее снах как признак какого-то бессилия.

Сон о бассейне всегда предвещал нечто недоброе. А вот сегодня ночью – Алена это отчетливо помнила! – она заставила-таки себя прыгнуть с чертовой вышки! Помнила, как спружинила под ногами доска, как ударил снизу поток воздуха... Что произошло потом, осталось в темной бездне сна. Но ведь она прыгнула! Прыгнула во сне, значит, прыгнет и наяву.

Повесив на шею сумку, задрав к поясу слишком узкое и тесное платье и мысленно приготовив себя к тому, что колготки потом придется выбросить, а шубу сдать в химчистку, Алена перенесла через перила одну ногу...

Далее все шло как по писаному – до второго пункта плана. В ту минуту, когда Алена пыталась ухватиться руками за те выемки, где укрепилась ногами, она просто-напросто сорвалась и рухнула вниз.

В сугроб. На четвереньки.

Счастье, что в Нижнем Новгороде такие снежные зимы! Счастье, что при доме номер пятьдесят один по улице Авдеева был прилежный дворник, который регулярно сметал снег на газон, где в конце концов образовался огромный сугроб! Счастье, что балкон «нехорошей квартиры» выходил на такой газон. И еще счастье, что пенсионеры в этом доме не испытывали тяги к озеленению газонов и не утыкали их колючими, ветвистыми кустами, опасными для жизни и здоровья граждан и гражданок, прыгающих с верхних этажей... Но самое большое счастье, что устроители вертепа «Выбор за вами» разместили его всего лишь на втором этаже. Лучше бы, конечно, если бы он находился на первом, но, с другой стороны, не может быть все в жизни хорошо, должно быть что-то и плохо, а в каждой бочке меда непременно наличествует ложка дегтя.

Алена размышляла об этом, стоя на четвереньках и поднимая из сугроба лицо. При этом она возносила хвалы создателям водостойкой туши. Все-таки ей сейчас придется останавливать попутку – не хотелось бы до смерти напугать водилу черными потеками на лице.

То есть ей придется останавливать попутку в том случае, если сначала получится подняться на ноги...

Она напрягла мышцы, столь тщательно тренируемые в течение последнего года, призвала на помощь бога Шейпа – и с некоторым усилием поднялась. И даже распрямилась. И даже сдвинулась с места.

Тело плохо слушалось, это конечно, и что-то где-то гудело и отдавалось болью, но Алена не позволила себе размениваться на мелочи. Сейчас главное – оказаться как можно дальше от опасного подъезда, из которого в любое мгновение может выскочить эта фурия фуриозо – Катерина...

Сначала неуверенно, потом все скорее и тверже Алена пошла прочь. Перешла дорогу и побрела по обочине в сторону Московского вокзала, поминутно оглядываясь, не настигает ли ее какая-нибудь машина. Но выстуженная, насквозь продутая ветрами улица Авдеева была пуста. Приходилось пока рассчитывать на свои собственные ноги.

Нетвердо топая по обледенелой обочине, Алена сняла с шеи сумку, достала оттуда расческу и причесалась. Отерла лицо платком, пытаясь различить отражение в зеркальце. Вроде нормально выглядит, опять же подтверждая истину, выраженную господином Тургеневым насчет роли страданий в жизни русских девушек. О том, во что превратились ее колготки, Алена старалась не думать. Какое счастье, что на ней сегодня ботфорты выше колен, они защитили ноги очень основательно.

Оглянулась в очередной раз – и увидела приближающиеся огни.

Автомобиль! Попутный! Ура!

Отчаянно замахала рукой.

«Жигуль» сперва пронесся мимо, потом, разбойничьи присвистнув тормозами, остановился и дал задний ход. Дверца распахнулась. На Алену изумленно смотрел пухлощекий человек в милицейской фуражке и теплой форменной куртке, делавшей его торс непомерно широким. Он-то в форме, но машина не милицейская, это Алена точно знала. Что она, с ума сошла, останавливать милицию? Еще заметут, приняв за ночную бабочку. Документов-то нет, а видок у нее как раз такой, словно из борделя за непотребное поведение вышибли!

– Ой, извините, – сказала Алена, пытаясь захлопнуть дверцу. – Я... я ничего. Я просто хотела попросить вас подвезти...

Мент дверцу придержал. Может, и правда подвезет? Но почему таращится с таким видом, будто незнакомая женщина просит взаймы до зарплаты?

– Я заплачу, вы не думайте, – решила прояснить ситуацию Алена.

– Не в этом дело, – как-то непонятно проговорил он. – Подвезти? Подвезу, а чего ж. Вам куда, в верхнюю часть?

– Да, к Оперному театру.

– По пути, – кивнул водитель. – Садитесь. Лучше на заднее сиденье.

Алена послушно села, куда было велено. Попыталась натянуть на колени еще влажную от снега шубу. Для этого ее пришлось расстегнуть, настолько короткой она была. Шея обнажилась. Как бы блюститель порядка не решил, что пассажирка его соблазняет! Впрочем, он всецело занят скользкой дорогой, вот и хорошо.

Ободранные снегом ноги горели. Только сейчас Алена ощутила, до чего замерзла. Только сейчас до нее начал доходить смысл случившегося. Только сейчас стало по-настоящему страшно. До нее вообще, как правило, доезжало гораздо позже, чем до нормальных людей. Уже значительно постфактум. Такова ее загадочная натура! С одной стороны, это помогало сохранять хладнокровие в критической ситуации. С другой, замедляло быстроту реакции, что не могло не иметь некоторого негативного...

Закончить размышление о некоторых особенностях своей натуры Алена не успела.

Автомобиль остановился. Милиционер повернулся к Алене и выбросил вперед руку, в которой была зажата какая-то плоская коробочка. Коробочка прижалась к ее обнаженной шее, и в ту же минуту сотни игл впились в мозг. Она ощутила резкую боль и в голове, и во всем теле – чудилось, даже в кончиках ногтей и волос! – а потом уже ничего больше не чувствовала.

***

Костя вернулся под утро. Таксист хотел подъехать к самому дому, но Костя попросил остановиться на углу. Мать, конечно, не спит, прислушивается к каждому звуку на улице, шум мотора заставит ее насторожиться. Пусть лучше думает, что он пришел пешком, как и подобает студенту, подгулявшему у приятелей. Версия сегодняшней ночной задержки именно такая, он еще вечером позвонил, мол, совсем забыл предупредить, что у Кольки день рождения.

– Не волнуйся, я, может, поздно приду, так что ты не жди, спать ложись, – сказал он.

– Хорошо, – буркнула мать и бросила трубку. Это было так на нее не похоже – отмолчаться вместо того, чтобы в душу лезть, – что Костя даже не обрадовался, а насторожился. Что-то в этом было не то... что-то настораживало! А впрочем, может, она просто не в настроении. Разругалась с кем-нибудь на работе, или не поладила со своим хахалем, или с соседями отношения выяснила не в свою пользу. Всякое бывает!

Он выкинул эти мысли из головы. Если еще себя домашними проблемами нагружать, на работе ничего хорошего точно не получится. Эти проблемы щелкнут в памяти в самый ответственный момент, и тогда – что? То-то и оно, что ни хрена не получится. Просто не встанет, и все. Костя себя хорошо знал. Он в принципе заводился только от одного вида женщины, готовой к сексу, но лишь в том случае, если в башке не бродило никаких посторонних мыслей. Поэтому совершенно сознательно старался ни о чем неприятном не думать, особенно когда предстояло не часовое разовое свидание, а поездка к постоянной клиентке. Эта баба попробовала всех мальчиков в «Выборе», но остановилась именно на Косте. Он так понимал, именно потому, что внешне он напоминал ей какого-то там Андрея. Может, любовник ее бывший, может, муж, а может, и вообще первая любовь. Во всяком случае, она, когда кончала, всегда звала этого Андрея как ошалелая. А потом, казалось, и не помнила, чье имя выкрикивала. В первый раз Костю это задело, он даже опешил, у него все так и опустилось – счастье, что дамочка уже так завелась, что ничего и не заметила. А потом привык к ее крикам, это его даже взбадривало. Создавалось впечатление, что они были в постели втроем. Ему это нравилось...

Вообще, если честно, ему нравилась его работа. Это были лучшие часы в жизни, когда он видел, как женщины млеют в его руках. Что-то исходило от них в такие мгновения... какая-то особая энергия. Женщины – это ведь вообще чудо природы. Молодые, не очень молодые... Какая разница? Тем более что совсем-то молоденькие в агентство не заглядывали. Влад и Кирилл иногда спали с девчонками, которые тоже работали в «Выборе», но Костя не мог – относился к ним только как к товарищам по работе. Среди них были очень хорошенькие, ничего не скажешь. Но это его не забирало. От них-то никакой такой энергии он не набирался.

Может, он был какой-нибудь энергетический вампир? Да и ради бога. Он ведь не только брал, но и давал. Давал блаженство. Чего он только не наслушался от этих заказчиц! Ты мое счастье, ты моя радость, ты подарок судьбы, тысяча блаженств... Очень красиво! И, главное, они верили в то, что говорили. И он им верил. Нет, у него была классная работа, он очень боялся ее потерять.

Голова слегка кружилась: у этой женщины они сегодня крепко выпили. Костя любил виски, заказчица это знала и всегда угощала его. И кормила всякими вкусностями. Так что он уходил от нее и правда что сыт, пьян и нос в табаке. Вот именно в табаке – потому что она курила сигары и его угощала. Костя вообще-то не любил ощущение дыма внутри себя, поэтому практически не курил, но от сигар не отказывался. Ведь ими не затягиваются. В этом был особый кайф.

Из двора вывернул белый «жигуль». Надо же, еще кто-то не спит в такую пору? Интересно, чья это машина? Вроде бы в их доме ни у кого нет такого «жигуля». Поздние гости возвращаются по домам? Наверное.

Он завернул во двор и даже ахнул, увидев тоненький, словно серебряный волосок, очерк рождающейся луны. Раньше ее скрывал дом, а теперь она видна будто на ладони. Мороз был из тех, что называют трескучим, ночь звенела, как стеклянные осколки, небо, даром что черное, казалось небывало высоким. Костя прикрыл нос ладонью, чтобы не отмерз, втянул голову в плечи и какое-то время постоял так, не в силах уйти от необыкновенной красоты и нежности юной луны. Потом восхищенно покачал головой и, пожалев, что луну не будет видно в окошко – окна их квартиры выходили на другую сторону, – с усилием потянул на себя разбухшую от сырости дверь подъезда.

Он жил на первом этаже.

Мать, конечно, спала, поэтому он не стал звонить, а принялся искать ключ. В барсетке его не было, в кармане тоже. Костя было испугался, что посеял его у той женщины, теперь придется звонить в дверь, будить мать... еще пристанет с ненужными вопросами, у нее порой бывал такой напряженный взгляд, особенно в последнее время! И тут Костя обнаружил, что в кармане куртки подпоролась подкладка и ключ завалился в эту дырку. Пришлось поднатужиться, чтобы его достать!

Выворачивая карман, он бездумно шарил взглядом по полу и вдруг заметил, что возле ящика для картошки, который стоял между соседней дверью и стеной, что-то серебряно блеснуло. Там, конечно, ничего не могло быть, кроме конфетной обертки, но все же Костя наклонился и заглянул за ящик. Нагнулся... и вытащил оттуда зеленого пушистого зайчика с серебряной ленточкой на шее.

Потряс головой, не в силах поверить глазам.

Да уж, трудно было поверить! Этот зайчик сидел на ночном столике в зеленой комнате в их агентстве. Зеленый зайчик – в зеленой комнате. В розовой – такой же розовый. И еще в желтой – желтенький. Конечно, сейчас на каждом углу продаются тонны мягких игрушек, там тебе и зайцы, и собачки, и лошадки, и львы, и чего только нету, но эти три зайца – они были особенные. Их привез из Амстердама директор агентства. Нарочно, чтобы, так сказать, набраться опыта, он съездил в этот город, где ничего не запрещено, а только все разрешено: и наркотики, и однополая любовь, и улицы красных фонарей. Побывав в нескольких борделях, как для геев и лесбиянок, так и для нормальных натуралов, он потом рассказывал массу интересного. К примеру, Костя от него узнал, откуда вообще взялось слово – гей. Оказывается, по-английски оно значит веселый, радостный, беспечный – или беспутный. А еще его можно расшифровать по первым буквам как аббревиатуру трех слов: good as you, что означает – «ничем не хуже других». А еще шеф щеголял сведениями, что, мол, во времена Цезаря большинство римских полководцев были «голубыми», это, дескать, исторический факт.

У Кости, да и у других парней, работавших в агентстве, насчет «не хуже других» и исторических фактов существовало свое особое мнение, но, учитывая, что шеф был непроглядно «голубым», приходилось иногда поступаться принципами.

Во время своего путешествия в каком-то модном бордельчике шеф увидел трех пушистых зайчиков – и запал на них. Специально обошел кучу лавочек Амстердама и купил для своего заведения точно таких же. Не каких-нибудь там «made in China», а натуральных нидерландских косых! То есть вероятность того, что второй аналогичный заяц окажется в Нижнем, была практически равна нулю.

В следующую минуту Костя подумал, что это, наверное, розыгрыш. К примеру, Влад, или Катюха, или Кирилл – только они трое и знали, где живет Костя, – нарочно подкинули к его дверям зайца, чтобы просто приколоться. Ну, удивить его!

Он сам понимал, что объяснение не из лучших, но ничего другого придумать не мог. Сунул зайца в карман, осторожно открыл дверь, вошел в прихожую.

И сразу почувствовал, что мать не спит.

Тихо было, все как всегда, когда он возвращался ночами. Но сейчас в воздухе словно бы витало что-то затаенное. Настороженное...

Черт, может, она заподозрила что-то насчет его работы? Или наверняка узнала? Он настрого запретил в агентстве звонить ему по домашнему телефону, общались только через мобильник. Не дай бог, кто-то по ошибке позвонил и ляпнул...

О таком даже думать не хотелось.

Повесил на ощупь куртку, потом прошел в ванную, почистил зубы, умылся. Душ он принимал перед уходом от той женщины, так что сейчас обошелся без лишних хлопот и шума. К тому же газовая колонка работала плохо, – пока добьешься нужной температуры, – а Костя любил очень горячую воду. Прокрался к себе в комнату, по пути прихватив из кармана куртки зеленого зайца, стараясь громко не шуршать, но по-прежнему убежденный, что мать не спит и слышит каждое его движение. Включил свет – и тотчас увидел на своем диване листочек. Рукой матери было написано: «Тебе звонила какая-то Катерина, просила срочно перезвонить. Во сколько бы ты ни вернулся».

Бли-ин... Просил же, ну специально просил же их!..

Понятно, почему насторожилась мать. И записку написала так лаконично, без всякого там «Костенька, покушай... спокойной ночи...» и всего такого. Решила, конечно, что ему какая-нибудь оторва позвонила среди ночи. Не без этого, не без этого...

Ну, наверное, что-то очень срочное, раз звонили домой. Конечно, когда он был у той дамы, отключил мобильник, чтобы не помешал в самый неподходящий момент. А потом просто забыл про него.

Нет, все-таки что могло случиться там, в агентстве? Надо надеяться, за ним не пришлют прямо сейчас машину, не заставят ехать к каким-нибудь расшалившимся крутым дамочкам! Один раз на такую тусовку «новых русских» бизнесвумен попал Влад, так у него потом аж желудок расстроился из-за того, что с ним там делали. Северный Варвар даже больничный брал, честное слово!

Может, подождать до утра? Может, это какое-то продолжение розыгрыша, связанного с зеленым зайчиком?

А если что-то серьезное? Нет уж, в агентстве ему платят слишком хорошие деньги, чтобы иметь право надеяться – он будет в боевой готовности в любое время дня и ночи. И, если честно, Косте неохота никого разочаровывать.

Протянул руку к телефону, да вовремя спохватился: у матери в комнате параллельный аппарат. Услышит, как он набирает номер... нет, лучше не пытать судьбу.

Достал мобильник.

***

– Голая русалка алкоголя...

Молчание.

Потом снова заплетающийся мужской голос, с пафосом выкликающий:

– Голая русалка алкоголя... Слышь, Люська? Ты – голая русалка алкоголя!

И захохотал, захлебываясь.

Алена медленно осознавала окружающий мир. Осознавала его в словесных образах. Ведь, как всем известно, вначале было слово. И слово было – Бог.

– Вначале было пиво! – выпалил тот же голос, словно бы его обладатель подслушал Аленины мысли, оказался с ними в корне не согласен и решил возразить. – Вначале было пиво. И пиво было с водкой. И я был плох...

– Да ты вообще плохой, – промямлил женский голос. – Ты очень плохой, Леха!

«Плохо, Алеха!» – отозвалось из бездн Алениного сознания, и она отчетливо вспомнила себя стоящей на захламленной лоджии, прячущейся от неведомого преследователя. В следующую минуту пошла раскручиваться в памяти некая разноцветная лента, вся сплошь склеенная из несвязных картинок: широкие плечи Влада, лиловые губы Катерины, восхищенный взгляд таксиста, зеленый зайчик, которого Алена прячет в карман, зеленое платье, небрежной кучкой сброшенное на пол, тесноватый правый сапог, который она никак не может натянуть, собственная фотография на пропуске в клуб Дома связи, дребезжанье тугой фрамуги лоджии, стратегия и тактика побега, снежная маска на лице, потом... потом скользкая обочина, по которой Алена идет, идет, идет...

А что дальше? Куда она пришла? Где она? Почему такая слабость во всем теле? Вернее сказать, она его почти не чувствует, своего тела. Какое-то желе вместо мышц, натренированных в секции шейпинга...

Это слово, словно некий кодовый знак, заставило встрепенуться еще один отсек сознания. Почему-то всплыла в памяти фигура Игоря, остановившегося под лиственницей возле ограды облсуда. Потом вспомнилось, как Алена призывала бога Шейпа помочь ей проделать беспрецедентный аттракцион с прыжком с балкона.

Балкон... Новый взрыв воспоминаний! Две тени на промороженном асфальте. Одна – длинная, с тенью портфеля в тени руки. Другая – покороче. С тяжелой, нелепой какой-то верхней частью, как если бы человек был одет во что-то короткое, широкое... Например, милицейскую куртку!

Такую же, как у милиционера, остановившего рядом с ней свой вполне цивильный «жигуль», любезно пригласившего сесть на заднее сиденье, а потом вдруг выбросившего руку вперед и...

И что? Что он сделал такого, после чего Алена провалилась в черную бездну?

Да уж, штамп из штампов, но вся их сила в том, что они безумно точны. Благодаря одному из них Алена теперь знает, что чувствует человек, когда к нему прикасается электрошокер.

Вообще даже странно, что она пришла в себя. Ткнув ее шокером в голую шею, вдобавок еще влажную от снега, этот разбойник вполне мог прикончить ее.

Прикончить...

«– Попадись она мне, я ее просто прикончу!

– Не дури, она нужна мне живая!

– Ладно, как скажешь. Хочешь, я тебя подвезу?

– На маршрутке доберусь. Ты лучше тут пошустри, понял?..»

Разговор двух тех людей, один из которых был одет в нечто напоминающее милицейскую куртку. Они ищут какую-то женщину... Один от злости готов прикончить ее, другому она нужна живая. Странно – почему у Алены возникает такое ощущение, что они отыскали эту женщину?...

Человек в короткой куртке... человек в милицейской куртке... электрошокер...

Ее заколотило так, словно все это время она пролежала в том самом сугробе, куда свалилась с балкона. Алена попыталась обхватить себя за плечи, чтобы не зябнуть, но обнаружила, что не может рукой шевельнуть. И, для полного комплекта, ногой...

Неужели шокер вырубил какие-то двигательные центры в ее организме?! Нет, в этом случае тело потеряло бы чувствительность. А Алена отчетливо ощущает, что лежит на чем-то не твердом, не мягком, не очень ровном, вроде как на диване, причем весьма продавленном. Под головой у нее подушка, причем довольно мягкая. От подушки пахнет духами, хорошими духами, дорогими. «Миракль», точно... Стоп, это ее собственные духи. Ну хоть одно приятное ощущение!

И оно так и осталось одним-единственным. Потому что Алена ощутила: в руки и ноги ее врезается что-то тугое.

Веревки, что ли? Она связана?

Да, связана, но не веревками. Лейкопластырем. Вот сволочи, насмотрелись голливудских киношек! Все зло в стране от этих американосов, Алена всегда была в этом убеждена, а сейчас ощутила к американосам просто-таки убийственную ненависть.

– Тяжело молчал валун-догматик... – внезапно раздался неподалеку мужской голос, уже слышанный Аленой раньше.

Она встрепенулась. Люди! Где-то рядом люди! Надо позвать на помощь!

Надо. Но – увы, невозможно. Потому что в голливудских киношках не только обездвиживают людей с помощью лейкопластыря, но и заклеивают им рты.

Крик, не в силах вырваться изо рта, душил Алену, а мужской голос бубнил:

Тяжело молчал валун-догматик

В стороне от волн,

А между тем

Я на мир смотрел, как математик,

Доказав с десяток теорем.

Скалы встали... скалы встали...

Встали скалы...

Голос заело, как пластинку. То ли мужчина забыл текст, то ли был не в силах справиться с залипающим языком.

«Да он же пьян! – догадалась Алена. – Пьян вдрабадан!»

И тут же тренированная память человека, натасканного в нанизывании синонимов, как гончий пес натаскан на поиск следа, выдала на-гора целую пачку оных словечек, эквивалентных главному слову, словно перед Аленой третий том словаря Даля, раскрытого на нужной странице: «Пьяну быть » – напиться, наклюкаться, насосаться, натянуться, назюзиться, насуслиться, нарезаться, нахлестаться, настегаться, насыропиться, залить за галстук, за воротник, за ухо, убить муху, чертей слепить...»

«А не сошла ли я с ума?» – холодно, почти как о постороннем человеке, подумала Алена.

– Скалы встали... скалы встали... – врезался в сознание мужской голос.

Его топтание в словах взбесило едва ли не больше, чем собственная неподвижность и беспомощность.

Скалы встали перпендикулярно

К плоскости залива.

Круг луны.

Стороны зари равны попарно.

«Волны меж собой не... не равны!» – закричала бы она... если бы могла.

– Люська, слышь! – позвал мужчина. – Ты что, уснула там? Эй, голая русалка алкоголя! Не спи, замерзнешь. Я стишок забыл. Как там дальше у Рубцова?

– Да пошел ты со своим Рубцовым, – отозвался женский голос, столь же неряшливый, заплетающийся, как у мужчины. – Что ты, что он – оба алкоголики.

– А ты сама кто? – резонно спросил мужчина. – Голая руса-алка...

– Еще раз обзовешь меня так – удушу. Понял, Леха? Удушу, как твоего Рубцова любовница удушила! – пригрозила женщина.

– А ты мне не любовница! – гордо отозвался Леха. – Не люб... не подруга, не любовница... ты мне собутыльница! Люська! Как там дальше у Рубцова?

– Откуда мне знать? – огрызнулась Люська.

– Принеси книжку. Синенькая такая, маленькая. Ты же знаешь, я пока слова не вспомню, не успокоюсь.

Изгибаясь, словно знак вопроса,

Дергаясь спиной и головой,

Пьяное подобие матроса

Двигалось по ломаной кривой! —

мысленно подсказала Алена.

– Принеси книжку, Люська! – заблажил Леха, который явно не обладал способностью к телепатии.

– Ну, как ваши нижегородцы говорят, сдонжил [4] ты меня, чисто сдонжил! – с ненавистью пробормотала Люська. – Где эта твоя книжка?

– В той комнате, – пробормотал неугомонный любитель Рубцова.

– У квартиранта, что ли?

– Ну.

– Не-е, – лениво протянула Люська. – В комнату квартиранта я не пойду.

– Почему?

– Во-первых, он поставил замок. А ключа у меня нет. Во-вторых, сказал, если я туда залезу, он мне мало что вывеску начистит, так еще и наведет на меня ментов. А мне это зачем?

– Да брось, это он треплется, – с пьяной бравадой заявил Леха. – Не тронет он тебя. А тронет – я его...

– Заяц во хмелю, – брезгливо сказала Люська. – Охота была с этим мужиком скандалить из-за какого-то твоего Рубцова? Я с таким квартирантом живу, как у Христа за пазухой, никто ко мне не цепляется, никакой прописки-выписки не требует.

– Как это ты с ним живешь? – внезапно взревел Леха. – Ты ж говорила, между вами ничего...

– А тебе-то что? – перебила Люська. – Только что орал: не любовница, а собутыльница.

– Люська! – Голос Лехи набряк пьяной яростью.

– Да уймись, – равнодушно бросила Люська. – Ни с кем я не живу, нужны вы мне, кобели. Квартирант хороший, платит вовремя, ведет себя тихо, баб не водит, да и самого его практически нет никогда. Зачем я буду с ним ссориться и лезть в его комнату, когда ему этого не хочется?

«Может, твой квартирант баб к себе и не водит, – тоскливо подумала Алена. – Однако определенно носит их к себе. Меня он наверняка принес – я ж без сознания была. И в каком же состоянии, интересно знать, находилась эта Люська, что не видела ничего и не слышала? Не подозревает о делишках этого фальшивого милиционера?»

Фальшивого? Не факт. Уже столько написано и сказано о симбиозе правоохранительных органов с преступным миром, что это тоже превратилось в штамп. Однако факт есть факт: Алену приволок сюда и связал человек в милицейской форме.

Зачем?!

Судя по его словам, услышанным с балкона, мол, ускользнула от него эта сука, которую он рад бы прикончить, – судя по этим словам, он следил за Аленой.

Надо же! И он тоже! А еще ее выслеживал парень в черной косухе. Удивительно – сколько преследователей моталось по следам Алены в этот вечер, а она и не знала, и не видела!

Впрочем, она и по жизни такая – невнимательная. Никогда ничего не замечает, пока не столкнется с событием нос к носу.

Интересно знать, прежний преследователь Алены и этот мент – они подельники? Работают в связке? Организовали преступное сообщество, именуемое бандой?

Нет, вряд ли. Потому что, когда парень в косухе качал права в борделе, убеждая Катерину, что Алена находится там (и он, между прочим, не ошибался!), мент убеждал под балконом какого-то мужика в длинном пальто, что потерял «эту суку».

Боже ты мой! Да ведь там еще был мужик в длинном пальто, который и руководил действиями мента! То есть обладатель «жигуля» и электрошокера – всего лишь исполнитель чьих-то категоричных и жестоких приказов. Исполняя их, он захватил Алену, притащил в комнату, которую снимает у какой-то зачуханной алкоголички, привязал тут ее к дивану, убежденный, что хозяйка не пожелает ссориться с выгодным квартирантом и носа не сунет в его «покои», даже за такой безделицей, как томик Рубцова.

И, словно в насмешку, позабытые запьянцовским Лехой строчки ернического рубцовского стихотворения всплыли в ее памяти:

Спотыкаясь даже на цветочках,

Боже! Тоже пьяная! В дугу!

Чья-то равнобедренная дочка

Двигалась, как радиус в кругу.

Мысль о спасении, о бегстве двигалась, как радиус в кругу, в голове Алены, снова и снова возвращаясь к исходной точке: все ужасное, необъяснимое, мучительное началось в ее жизни с тех пор, как ее бросил Михаил. Конкретно с того дня. Будь он проклят за то, что обрек ее на страдания физические и моральные! Только из-за него она стала тем, чем стала: гулящей бабой, загнанным зверем, беспомощной жертвой...

Чьей жертвой? Чьей, черт побери?! Ответа на этот вопрос по-прежнему не было. И на множество других – тоже: что происходит? Почему? За что?!

И что ее ждет впереди?

***

«Я хотел, чтобы наш ребенок рос хорошим, добрым, умным. Я все делал, чтобы сохранить семью. Мне одному трудно было тянуть все это. Ты просто игралась со мной. А при первой же возможности изменила. Теперь это у тебя вошло в привычку. Подло это. Ну ладно, если бы просто переспала, а то ведь у тебя характер – раз и отрубила. Что в нем, если он такой хороший, почему его твоя сестра так боялась? Ты этот вопрос себе задавала: она ведь никого никогда не боялась, почему боялась его? Как бы и тебе страшно не стало. А разве со мной тебе было страшно когда-нибудь? Я тебя бил? Никогда. Я только все время твердил – не ври мне, пожалуйста. А ты все врала, завиралась, потом сама запутывалась. А я чувствовал, мучился, я все время чувствовал! Ты можешь говорить мне разные гадости, мол, я убийца, но разве ты не знала, кто я, когда замуж за меня шла? И посмотри теперь на себя, ты сама кто? Я же говорил, что не смогу жить без тебя. Тошно мне, пусть я попаду в ад, а где мне еще место? Ты измотала меня. Ну, теперь ты сможешь начать все сначала, только подумай: сможешь ли ты жить с этим человеком? Не знаешь ведь, что у него за спиной! Хочешь счастья, но зачем ты его отняла у нас? Помнишь, как мы мечтали дожить вместе до старости и умереть в один день? Может, мне надо было сначала тебя убить, только я не могу. Мне плохо, я не могу сказать, как мне плохо!..»

Володя утер слезы и тупо подумал, что не просто водит ручкой по бумаге, нанизывая уже бессмысленные слова, а как бы молит о помощи. Но никто не придет и не поможет, никто не отговорит его от того, что он задумал сделать. А он все цепляется за жизнь, которая теперь воплощена в этих размашистых синих строчках. Но сколько слов ни напишешь, все равно не выразишь ими того, что разрывает сердце. Боль притупить можно только водкой. А прекратить – смертью.

Ну ладно, надо же как-то закончить эту мазню.

«Не знаю, будешь ли ты читать все это. Не успела ты со мной развестись, как стала вдовой. Живи дальше, как сможешь!!!»

Он пересчитал восклицательные знаки. Их было четыре. Поставил еще один – пятый. Удовлетворенно хмыкнул, сделал еще один, последний глоток. Больше в бутылке не осталось ни капли. И сил у него тоже ни капли не осталось. Разве что взобраться на стул, сунуть голову в петельку, приладить ее на шее поудобнее, чтобы узел пришелся как раз над ухом, – ну а потом шагнуть со стула. Просто так шагнуть – и все.

И больше уже ничего не надо было делать, больше он просто ничего не смог бы сделать, даже если бы захотел.

Если бы мертвые могли видеть, что происходит после их смерти в мире живых!

Володя был бы доволен, если бы узнал, что Ольга упала в обморок при виде повесившегося мужа. Но он был бы возмущен, разгневан, если бы увидел, как пришедший с нею мужчина, поддерживая Ольгу одной рукой, другой торопливо перебирает неровно исписанные листки, читает одно письмо, другое, а потом... потом прячет их в нагрудный карман куртки.

Человек посмотрел на поникшую голову Володи, нахмурился, слегка пожал плечами. Опустил бесчувственную Ольгу на пол...

И быстро вышел из квартиры. Навсегда ушел из жизни этой женщины.

Только этого Володя и добился своей смертью! А его последние признания попадут к адресатам только шестого января 2002 года.

***

– Добрый день. Вы дозвонились до телефона 37-38-87. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка.

– Алена Дмитриевна, здравствуйте, это Анастасия из издательства. С Новым годом вас, с наступающим Рождеством. Мне срочно нужна ваша аннотация на «Бронзовую маску». У нас сегодня рабочий день, так что, если можно, передайте прямо сегодня по электронной почте или продиктуйте по телефону.

– Алена, это Перлов позвонил, добрый день. К сожалению, у меня командировка с восьмого числа, во вторник занятий не будет. Извините. Всего доброго.

– Аленочка, привет. Ты где? Целый день тебе названиваю, ты какая-то странная вчера уходила. Я не обидел тебя чем-нибудь? Извини, если так. Я еще позвоню. Пока-пока. Александр.

– Это Катерина. Помнишь меня? Просто хочу тебя предупредить: я буду молчать, пока ты молчишь. Но если что-то кому-то ляпнешь... Лучше не надо, поняла? Да, а ты, оказывается, еще и мелкая воровка? Ладно, оставь игрушку на память. И заткни ею себе рот, поняла, идиотка?

– Алена, здрасьте, это Ира Борловская из шейпинг-клуба. Вы почему сегодня на занятиях не были? Не заболели? Тут новые спорттовары привезли. Кстати, и ваши шейпки, помните, вы заказывали? Приходите в четверг, будем новую программу разучивать. Шейпки стоят 400 рубчиков, напоминаю. Всего доброго.

– Алена Дмитриевна, это опять Анастасия. Извините за настойчивость, но мне правда очень срочно нужна аннотация на «Бронзовую маску». Жду от вас звонка до семи вечера.

– Алена... Алена, добрый день. Не знаю, помните ли вы меня, но это Игорь позвонил. Мы с вами... мы с тобой возвращались вместе из Москвы, помнишь? Извини, что я тогда так исчез, меня встречала машина, очень срочные были дела. Но я все равно решил, что тебя найду. Фамилию твою на билете увидел, вот сегодня приехал в Нижний, позвонил в справочное бюро... Алена, может, встретимся? Я очень хочу тебя видеть. Еще позвоню попозже. Игорь.

– Аленушка, здравствуйте, это Александра Федоровна из архива облсуда. Ради бога, извините, что я вас так отшила, но у нас такой шум поднялся из-за того ужасного случая! Хочу сказать, что в понедельник, если надумаете прийти, я вас жду. Или в любой день. Когда вам удобно будет. Дела ваши я не убираю, в любой момент приходите и можете работать. До свидания.

– Алена Дмитриевна, я так и не дождалась от вас аннотации. Теперь уж после Рождества, а это не очень здорово! Было бы, конечно, идеально, если бы прямо утром восьмого вы прислали ее по электронке. Еще раз с наступающим Рождеством вас! Настя.

– Аленочка, это опять я, Александр. Ты куда пропала? Эй! Ты дома? Возьми трубку, слышишь? Алена, если ты дома, возьми трубку! Алло!.. Ладно, еще позвоню попозже.

– Ты, сучка, я ведь знаю, что ты дома и просто трубку не берешь. Думаешь, сбежала – и все, повезло тебе? Думаешь, отсидишься? Я тебя все равно достану! Я все теперь про тебя знаю: и адрес, и телефон, и где твой долбаный мужик работает. Никуда не денешься, тварь поганая. Из-за твоей болтовни погибаем. Кто тебя за язык тянул? Обвить бы твой длинный язык вокруг шеи да задавить тебя. Ну да ничего, я тебя всяко достану! Жди! И не отсидишься!

– Алена, это снова Игорь. Извините за беспокойство, я очень хотел с вами повидаться, но все, через двадцать минут последняя электричка, я должен уезжать обратно в Дзержинск. Дела одолевают. Снова буду здесь числа девятого или десятого, тогда опять вам позвоню. Хорошо? Вспоминайте меня иногда.

– Алена, Аленочка! Слушай, ты где? Загуляла, что ли? Уже полночь, почему тебя дома нет? Завтра позвоню, ладно? Может, сходим погуляем, если мороза не будет? А снова ко мне на дежурство не хочешь прийти? Я на телефоне доверия завтра с девяти утра. Если что, звони прямо туда, 19-50-00. Спокойной ночи. Целую тебя. Думаю о тебе. Очень хочу тебя... видеть. Алекс.

***

В агентстве взяли трубку после первого же гудка, и Костя узнал Анькин голос. То есть дежурные представлялись одним именем – Катерина, но в действительности Катей звали только одну из них, которая помоложе, а вторая, лет под сорок, лесбиянка и свой в доску парень, именовалась Анютой. А впрочем, не исключено, что на самом деле она была Марина, или Тоня, или Ира, или Прасковья какая-нибудь. В агентстве ее знали как Аню – вот и достаточно. Остальное – ее личное дело! Не исключено, кстати, что первая Катерина тоже была никакая не Катерина, вот так-то!

– Ань, привет, это Костик. Извини, если разбудил, но ты вроде просила – срочно.

У нее сна в голосе не было ни грамма, только тревога:

– Слушай, Костик, у нас проблемы. Причем из-за тебя... Разговор не телефонный, конечно, но дело и правда очень срочное. Ты с мобильного звонишь? Тебя никто не слышит?

– Нет. Что там случилось? Что за проблемы?

– Перезвони мне на сотовый, тогда поговорим.

Она положила трубку.

Костя только плечами пожал. Анька вечно перестраховывается по части безопасности и в то же время такая наивная, как дите малое. Если кто-то слушает разговоры агентства, то слушает и мобильные телефоны, как пить дать. Костя в какой-то газете читал: даже цифровая связь расшифровывается, даже в электронную почту можно залезть! Как говорится, ежели один человек что-то придумал, то другой это всегда изломать может. Ну ладно, если ей так хочется...

Набрал номер мобильника.

– Это опять я. Говори, что там случилось.

– Слушай, ты знаешь такую Алену Ярушкину? – настороженно спросила Аня.

– Впервые слышу, – честно признался Костя.

– Точно? Не врешь?

– А зачем? В самом деле – впервые слышу. Это какая-то из наших клиенток? Но ведь я не обязан их всех по именам знать, верно? Алена, Алена... Погоди, ты говорила, меня заказывала на десять тридцать какая-то Алена. Но тут позвонила моя постоянная, и я уехал. Ты про ту Алену говоришь?

– Про ту самую.

– Так она приезжала?

– Да. С виду дама вполне крутая, какая надо! Побыла с Владом, и вдруг оказалось...

Пока Анька рассказывала о происшествии с Аленой Ярушкиной, о явлении какого-то парня, выдававшего себя за ее мужа, а потом о прыжке загадочной клиентки с балкона с сугроб, Костя, конечно, охал и ахал, когда требовалось по тексту, но про себя думал, что Анька, даром что строит из себя активную лесбиянку, то есть как бы мужика, на самом деле склонна к пустой панике, как самая обыкновенная женщина. Скандала-то не произошло! Даже если в агентство и в самом деле нагрянул родной муж этой Ярушкиной. Пусть докажет, что здесь была его жена!

Непонятно, почему Анька так завелась. Уж не умалчивает ли она о чем-то? К примеру, о том, что пристала к этой Алене, а та ее отправила на все буквы и только потом вынуждена была бежать? Если в самом деле так, выходит, эта Алена рисковая дама, ничего не скажешь! Свято блюдет свою женскую честь!

Точно! Костя был уверен, что просек суть конфликта. Он только собирался подкинуть Аньке невинно-провокационный вопросик, как вдруг та перестала причитать и сказала совершенно другим голосом:

– Ты не знаешь главного! Эта Алена Ярушкина, которая, кстати, зайца сперла нашего, на самом деле ты представляешь кто? Писательница!

– Какая еще писательница? – не поверил своим ушам Костя.

– Да есть тут такая местная Агата Кристи – Алена Дмитриева. Вот она и оказалась эта самая Ярушкина.

Костя только головой покачал. Либо у Аньки глюки на почве долгого сексуального воздержания, либо у нее раньше времени климакс начался. И то плохо, и это. Крышняк сдвинулся, точно. То клиентка – Ярушкина, то – Дмитриева. Писательница, ишь ты! Он сразу представил себе книжки Виктории Токаревой, которые без передышки читала мать. Вот это писательница так писательница! А какая-то там Дмитриева... Вдобавок разве приличные писательницы по борделям ходят?

– Ты что, думаешь, у меня сдвиг по фазе? – внезапно разъярилась Анька, словно каким-то чудом увидела, как Костя качает головой и какое у него при этом сокрушенное выражение сонного лица. – Говорю тебе! Я потом, когда поняла, что эта Алена сбежала, стала прибираться в комнатах, вижу, кто-то из клиентов в розовой комнате газету забыл. «АиФ – НН», старую, еще декабрьскую. От нечего делать ее развернула, а там вот таку-ущая статья про Дмитриеву и фотка ее верхом на лошади. Большой такой портрет. Никакой ошибки быть не может, это она, она самая!

– Ну и что? – устало спросил Костя. – Извини, Ань, я что-то никак не врублюсь в ситуацию, не пойму, ты чего так волнуешься?

– Да ты что, Костик, весь ум про...б сегодня ночью? – без околичностей брякнула Анька. – Точно, про...б, если не врубишься, что эта Алена не просто сношаться с кем попало к нам приезжала! Она тебя хотела видеть! Конкретно тебя! Она о тебе слышала. Ну от кого она могла о тебе узнать, ты сам посуди? Откуда твое имя знала? И это второй такой случай, ты вспомни. Недавно звонила еще одна какая-то тетка, а потом не приехала, помнишь? Откуда эта тетка знала о тебе? А Алена – откуда?

– Ну, может, кто-то из наших постоянных сболтнул подружке... – нерешительно промямлил Костик, но тут же словно бы увидел, как Аня решительно покачала черноволосой головой:

– Исключено!

Он и сам знал, что исключено. Богатые дамы, которые посещали агентство, меньше всего хотели бы, чтобы об этих посещениях узнали их мужья, любовники, спонсоры, друзья и подруги. Особенно подруги! Ведь пресловутая женская солидарность – топкое болото. Чаруса, как говорят здесь, на Нижегородчине. Сверху такая зеленая вроде бы лужаечка, вся в цветочках, а ты попробуй на нее ступи. Живо ухнешь в трясину с ручками и ножками!

Между прочим, относительно этой пресловутой женской солидарности есть один очень не слабый анекдотец. Типа, что такое мужская дружба? Это когда мужик приходит на бровях домой, жена грозно спрашивает: «Ты где был, блядун?!» – «У Васьки», – отвечает супруг. «А вот я сейчас ему позвоню, проверю! – стращает жена, набирает номер и спрашивает: – Василий, это Маша. Мой у тебя был?» – «Да он и сейчас у меня!» – без малейшей заминки отвечает верный друг. А что такое женская дружба? Это когда в аналогичной ситуации муж звонит подружке, на которую ссылается жена, и спрашивает: «Валя, Машка у тебя была сегодня вечером?» – «Говорила я тебе, не женись ты на этой про-сти-тут-ке!» – визжит верная подруга.

Нет, в самом деле практически исключено, чтобы информация о Косте попала к писательнице от болтливой дамы. Ни одна из девчонок, ни один из парней, работавших в агентстве, разболтать тоже не могли. Заложишь другого – немедленно вылетишь с работы, это железное правило. Да еще и так навтыкают на прощанье, что никакого выходного пособия не захочешь.

Значит...

И вдруг какая-то догадка медленно, словно бы нехотя возникла в Костиной голове. Догадка о том, что значило напряженное, затаенное молчание в комнате матери...

Нет, это даже не догадка была, а так – шепоток обострившейся интуиции.

Неужели мама что-то узнала об истинном месте его работы? Недаром же она последнее время была такая дерганая!

Ну ладно, узнала. Если так, для нее это страшный удар. Нечто позорное! Она ведь все еще живет душой в советских временах, она еще никак не может въехать в простейшую ситуацию, что деньги не пахнут! Для нее они очень даже пахнут...

Но она ни за что не стала бы посвящать писательницу в такие позорные подробности, касающиеся ее сына. Костя знает маму, она лучше соврет в пользу сына, чем что-то сделает ему во вред.

Значит, информация попала к Алене Ярушкиной-Дмитриевой не от матери. Или... или мать в самом деле что-то сболтнула кому-то, кому очень доверяла. А уж оттуда все стало известно Алене.

Откуда же оттуда?

Вот это вопрос вопросов...

– Эй, ты там уснул, что ли? – послышался в трубке сердитый Анькин голос, и Костя встрепенулся.

– Ань, слушай, ты извини, – сказал он виновато, – я просто задумался. Но сейчас у меня мозги уже сварились, я ни черта не соображаю. Давай завтра на свежую голову все обмозгуем, ладно? Может, пока шефу об этой истории не говорить? А мы завтра всю ситуацию обкашляем, глядишь, и разберемся, так ли все страшно, как кажется. Может, и найдем какие-нибудь ниточки, за которые эту Алену можно дернуть. Понимаешь? А пока, извини, ну ничегошеньки голова не соображает! – И он зевнул без всякой демонстративности – просто потому, что и правда дико хотел спать.

– Ладно, до завтра, – неохотно простилась Аня.

Костя с огромным облегчением отключил телефон и начал было разбирать постель, как вдруг заметил, что все это время машинально сжимал в руке зеленого зайца.

Елы-палы... Он как-то пропустил это мимо ушей, но Анька вроде бы обмолвилась, что писательница стащила в агентстве зайчика! Но вот он, заяц! Костя нашел его в подъезде. Значит, что? Значит, сбежавшая писательница живет в их доме?

Нет, этот вариант отпадает. Костя тут знает всех и каждого – ровно столько лет, сколько проживает на белом свете. И никакая писательница здесь точно не обитает!

Правда, соседка Люська поселилась всего год назад, но если она писательница, то Костя – президент США.

Второй вариант: эта самая Алена Дмитриева, укравшая и потерявшая зайца, была сегодня здесь у кого-то в гостях.

Была... или остается до сих пор? Все, что случилось в агентстве, случилось часа три-четыре назад, не больше. Значит, спрыгнув с балкона, она прямиком ринулась сюда. В этом подъезде у нее живет друг или подруга – настолько близкие, что она чувствует у них себя надежней, чем дома.

Заяц валялся около соседней двери. Не исключено, писательница приходила к соседке. В соседках у Кости с матерью Люська-развалюха. Такая у этой пьянчужки кликуха. Иногда ее просто называют – Развалюха, даже без имени.

Есть такая пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Если писательница такая же пьянь да рвань, как ее подружайка, то беспокоиться не о чем: с этими полубомжихами управиться очень просто. С другой стороны, Анька сказала, что гостья, которая навела столько шороху в агентстве, «дама крутая», то есть прикинута как надо и при деньгах. Вряд ли такая будет водиться с Люськой, которая небось забыла, когда мылась, а уж в квартире у нее – сущее Федорино горе.

Но мало ли что бывает на свете: снимает же у Люськи комнату какой-то мент, почему бы не дружиться с ней писательнице? Может, эта дамочка задумала писать роман о бомжарах, вот и набирается впечатлений? Да уж, можно себе представить, чего она там наберется! Ну это сугубо ее проблемы. Косте куда интереснее знать, она все еще у Люськи или давно оборвалась? Вроде бы когда он проходил мимо дома, все окна были темные. С другой стороны, эта отъехавшая машина... Может, писательница удалилась на ней?

Не исключено...

Ладно, нет смысла ломать голову или рваться к соседке среди ночи: Люська когда спит с бодуна, ее хоть по башке бей топором – не добудишься. Да и неохота сейчас выяснять отношения. К тому же ситуация не кажется ему такой уж безумно пугающей, как Аньке.

Гораздо больше Костю сейчас интересовало другое: как к писательнице вообще попала информация о месте его работы?

Мать спрашивать бесполезно: ни за что не скажет.

Костя задумчиво огляделся, и вдруг взгляд его упал на телефон. Аппарат в его комнате был с определителем номера...

Повинуясь все тому же шепотку интуиции, подошел, нажал нужные клавиши, вызвал на дисплей набиравшиеся вчера номера. В основном они были знакомы – мать звонила своей старой тетке, на работу, в парикмахерскую, в домоуправление... А это что за телефон? 19-50-00?

Незнакомый номер. Чей, интересно?

Не поленился снова включить мобильник, чтобы не беспокоить мать треньканьем, набрал эти самые 19-50-00 – и только потом спохватился. Сколько времени на часах. Ох, сейчас разбудит кого-то... ох, услышит о себе немало теплых слов... Не бросить ли трубку, пока не поздно?

Гудки, гудки... характерный щелчок, означающий, что включился автоответчик.

– Вы позвонили по телефону доверия, – послышался вкрадчивый мужской голос. – Наша служба психологической поддержки начинает свою работу в семь утра. Перезвоните нам в это время или оставьте свой номер телефона после гудка – и мы обязательно свяжемся с вами, чтобы помочь решить вашу проблему. Всего доброго!

Костя в полном шоке уставился на собственный мобильник, на дисплее которого продолжал светиться этот номер: 19-50-00.

Телефон доверия! Теперь интуиция не шептала, а просто криком кричала! Именно в этом все дело! Мать прознала-таки, где он работает. Переживала так, что не смогла это в себе удержать. Рассказала про сына кому-то на телефоне доверия, а оттуда информация попала к Алене Дмитриевой. К этой пи-са-тель-ни-це...

Ему приходилось слышать историю про тростник, который рассказал всему свету, что у царя Мидаса ослиные уши. Небось тот цирюльник, который шепнул о позорной тайне царя в песчаную ямку, тоже был уверен, что об этом никто и никогда не узнает. Для него это тоже был своеобразный телефон доверия...

Нет, правду говорят: «Сказка ложь, да в ней намек!»

И еще какой намек!

***

– Ультра-а-а-а!

Алена широко распахнула глаза. За стенкой раздавались крики пьяных баб.

Так... недавно была только одна «голая русалка алкоголя», теперь их собрался целый шалман.

– Ультра-а! Клуб для тех, кто знает успех! – врезался в хор гнусный голос какого-то педика, и опять заскрежетала музыка.

Алена вздохнула. Да это же реклама по радио. За окном по-прежнему темно, ночь на дворе, что же Люська и Леха не сделают радио тише? Небось сами спят мертвым сном, а тут мучайся, внимай воплям!

С другой стороны, это хоть чуть-чуть отвлекает...

– Ультра-а-а!

«Ультра» – ночной клуб на Рождественской. Алена там как-то раз была, еще в пору своих занятий танцами у обворожительного Казановы, который, кроме обучения восторженных дамочек, промышлял выступлениями в таких заведениях. И означенные дамочки собирались в эти клубы полюбоваться на предмет своих вздохов...

Впечатление от «Ультры» осталось самое жуткое, но Алена допускала, что бывают и более кошмарные местечки, например, клуб «Гей, славяне», где собирались всякие ошибки природы. То есть она раньше так думала – что бывает хуже, а сейчас определенно знала, что это слово – «ультра» и клуб с таким названием будут всегда вызывать у нее в сознании неподвижность, беспомощность, бессильную ярость, подавляющий страх, боль в затекшем теле, остановившееся, затаившееся, превратившееся в лютого врага время...

Будут вызывать в памяти? Сомнительно. Ведь для того, чтобы вызывать что-то в памяти, надо как минимум сначала забыть, что с тобой происходило. А разве забудешь, как была неподвижным обрубком, который уже не чувствует своих затекших конечностей и даже боится плакать, потому что невозможно вытереть глаза, а главное, можно запросто задохнуться: ведь она лежит на спине, головы не повернуть, рук не поднять, чтобы высморкаться...

Господи, до чего ее довели, что даже не прибегнуть к последнему женскому средству облегчения души – слезам!

Разве это забудешь?! Разве простишь?!

Мне бы, мне бы, мне бы, мне в небо,

Тут я был, а там я не был! —

орало за стенкой. Там реклама «Ультры» сменилась эстрадной программой.

Да... В небо – это хорошо. На вертолете, на дельтаплане, на параплане... Но на земле тоже хорошо. В тайге, на амурском утесе, на волжском откосе, на мысе Край Света... Где только не была Алена, но распластанной на продавленном диване ей быть еще не приходилось.

Причем еще не факт, что это скоро закончится. Может быть, она и умрет вот так, связанная. Может, ее бросили здесь, чтобы уморить!

Он живет по законам другим,

И ему умирать молодым! —

услужливо подсказал какой-то радиосадист.

Горло стиснуло судорогой, но тотчас Алена невероятным усилием воли заставила себя расслабиться.

Если бы кому-то остро понадобилась ее смерть, вряд ли имело бы смысл тратить столько сил. Мент-похититель запросто мог задушить ее прямо в машине, как некогда душили своих жертв пособники Любы Кирковской. Или, обездвижив шокером, изобразить-таки вариант Анны Карениной. Но он привез ее сюда... и его собеседник, вспомни, сказал: «Она мне нужна живая!»

Алена уже не в первый раз возвращалась мыслями к этому собеседнику с таким спокойным, но вместе с тем непреклонным, угрожающим голосом. Все-таки она его определенно где-то слышала. Другое дело, что звучал он тогда иначе. Мягко, вкрадчиво. Можно сказать, ласково...

Я сорвусь с земли, словно пес с цепи,

И поднимусь к облакам.

Я обойду облака, моя страна далека,

Но я найду тебя там.

О, картонные крылья – это крылья любви!

Что-то закрутилось в голове, какое-то воспоминание.

Так, напрягись, напрягись, детективщица! Попытайся связать концы с концами! Ведь ты так виртуозно проделываешь это в своих романчиках...

Голос... ласковый взгляд... длинное пальто. Ну да, точно, у мужской тени со знакомым голосом было длинное пальто!

Ну и что? У Михаила длинное пальто, но это уж точно не Михаил. Уж не столь давно они и расстались, чтобы не вспомнить его голос с полузвука, с полуслова. В том-то и дело, что слышала того человека Алена совсем недавно, но слышала недолго, голос и его владелец еще не успели зафиксироваться в памяти. К тому же известно, что настроение может преображать голос до неузнаваемости, придавая ему совершенно чужие интонации. Со своим подельником мужчина в длинном пальто разговаривал, чуть не скрежеща зубами от ярости, а с Аленой – ласково, мягко...

Черт, ну почему у нее такая дурная звуковая память? Что звуковая, что двигательная. И слуха музыкального нет. Всегда ужасно завидовала людям, способным уловить, что, к примеру, в танце виллис в балете «Жизель» фальшивит вторая скрипка.

Ласковый голос и длинное пальто...

Какой бы отвратительной ни была звуковая память у Алены, голоса своих давних знакомых она помнит хорошо и узнает запросто. Получается, с этим человеком она познакомилась не столь давно. Скорее всего, буквально на днях. Остается догадаться, с кем.

А тут и гадать нечего. Таких знакомцев у нее двое.

Алена вспомнила, как входит в свое купе СВ – и отшатывается, почти уверенная, что перепутала двери, потому что видит мужчину, который снимает длинное пальто. Это был Игорь.

Итак, Игорь – подозреваемый номер один, как бы жутко ни звучало это словосочетание по отношению к человеку, с которым ты... который с тобой...

Все нормально, все в порядке,

Я беру тебя с собой,

Я беру тебя с собой —

В темный омут с головой.

Вряд ли это Игорь, конечно!

Дальше поехали.

Длинное пальто и ласковый голос и у лукавого красавчика Александра. А еще у него стрельчатые ресницы, блудливые глаза и неотвязные губы.

Глупости! С чего бы Александру...

Не с чего. И Игорю не с чего. И никому из Алениных знакомых не с чего. Однако же...

В чистом поле васильки,

Дальняя дорога,

В чистом поле васильки,

А в душе тревога... —

глухо пропели за стенкой – словно предупредили об опасности.

В следующую минуту послышался звук отпираемой двери. Сердце стукнуло где-то в горле: это надежда всколыхнулась. А вдруг Люська решилась плюнуть на свой страх перед постояльцем и заглянуть в его комнату?

Нет!

Вспыхнул свет, и Алена с болью зажмурилась.

– Спишь? – раздался негромкий мужской голос. – Не спи, замерзнешь!

Ее и в самом деле заколотило ознобом. Но не от холода, конечно. От равнодушия, которое прозвучало в этом голосе...

Разомкнула ресницы. Невысокий человек сбросил в угол серую кургузую куртку, а когда повернулся к Алене, она чуть не подавилась криком: на голове у него была черная шапочка-чеченка с прорезями для глаз и рта.

В руках кобура. Из кобуры он достает...

Алена обмерла, но в следующую минуту увидела, что это не кобура, а футляр фотоаппарата. И ударила догадка: если бы этот человек явился ее убивать, он не прятал бы лица.

Значит, она останется в живых. И этот тип просто хочет обезопасить себя на случай неожиданной встречи с ней впоследствии.

Ладно. Ей бы только выжить, только бы выбраться отсюда! А уж там она всю нижегородскую милицию поштучно переберет, а найдет того толстощекого, который приволок ее сюда. Уж его-то она отлично запомнила, хоть только раз видела в машине. Запомнила потому, что поросячьей мордой он здорово напоминал человека, которого Алена (и вместе с ней примерно 90 процентов жителей России) презирала всей душой: бывшего премьер-министра. Того самого плешивенького молодчика, который обрушил Россию в жуткий дефолт, продав соотечественников за тридцать сребреников, а через пару лет материализовался в должности полпреда президента по Приволжскому территориальному округу... Впрочем, о соотечественниках вопрос спорный, потому что предатели не имут ни сраму, ни отечества, ни национальной принадлежности. Тем паче этот сай-ен-то-лог, так его и этак...

Спокойно, Алена. Сейчас уж точно не до политических симпатий и антипатий!

Между тем человек в маске вынул фотоаппарат и принялся снимать Алену, заходя то с одной стороны, то с другой. Чувствовалось, что искусство фотографии – для него дело почти непосильное, так долго он прицеливался, так громко сопел, так прочувствованно матерился порой и так сурово рявкал на Алену:

– Открой глаза! Кому говорят, открой глаза! Смотри на меня! Еще смотри!

Он так старался, словно хотел послать эти фотографии на конкурс под названием «Спасите наши души!».

Да уж, наверное, не просто так ее снимают! Эти фотографии предназначены для кого-то...

Их пошлют неведомому человеку с припиской: «Немедленно выплатите нам столько-то и столько-то мелкими купюрами, не то изображенное на фотографиях тело распростится с головой!»

Да у кого можно вытянуть деньги угрозой смерти Алены? У Михаила? Смешно, он перебивается от гонорара до гонорара, Москва бьет с носка! Ну разве что в ее издательство прислать жуткие фотки: «Платите, не то лишитесь своего любимого автора!»

«За Дмитриеву платить?! – воскликнут там. – Ну, была бы Маринина или Донцова, еще ладно, а то Дмитриева! У нас таких авторов... Подумаешь, одним больше, одним меньше». Нет, сначала, конечно, поохают, поахают. А потом будут ставить в план не новые романы Алены Дмитриевой, а только ее переиздания. И фамилия на титуле будет заботливо обведена черной рамочкой...

Может, она несправедлива. Может, слишком пессимистична. Но попробуйте остаться оптимистом, несколько часов пролежав в полной неподвижности, с заклеенным ртом... А как хочется в туалет! И даже невозможно сказать об этом похитителю!

Изверг наконец-то вполне насладился своим мастерством и спрятал аппарат. А может быть, исщелкал пленку.

Подошел к Алене и принялся снимать с нее липкие, трескучие ленты пластыря.

Она замерла, боясь дышать, не веря своему счастью.

Неужели ее отпустят? Неужели весь этот кошмар кончился?!

Нет, вряд ли. Потому что если она выйдет отсюда, то запомнит адрес. И вернется – не одна вернется... Похититель не может этого не понимать, не дурак же он.

А вдруг – не понимает? А вдруг – дурак?

– Свожу в сортир и снова свяжу, – деловито развеял ее иллюзии человек в маске. – Не вздумай дергаться – пришью на месте. И уже не электрошокером.

Он вынул из-под свитера пистолет и навинтил на ствол глушитель.

– Мне, конечно, велено тебя живой подержать, но, с другой стороны, если начнешь трепыхаться, волей-неволей придется стрелять. А что? Фотки у нас твои есть, он на них клюнет, не может не клюнуть...

«Кто?!» – кричала взглядом Алена, но похитителю было не до того, чтобы вглядываться в ее глаза.

Рывком поднял ее на ноги, поддержал, потому что онемевшие ноги подогнулись, как макаронины. Застоявшаяся кровь расходилась, по его мнению, слишком медленно, поэтому он не стал ждать, пока Алена сможет передвигаться самостоятельно, а поволок ее из комнаты, как мешок. Все, что она могла, это слабо отталкиваться руками от невероятно грязного пола.

Вообще ей еще не приходилось видеть, чтобы люди жили в таком эпическом беспорядке. Ободранные обои, облезлая краска на полу, забитые мусором щели между досками, откуда несет стужей... первый этаж, наверное. По типу квартира из тех, которые строили в тридцатые годы в так называемых «домах для ИТР». Теперь многие из этих домов, особенно в верхней части города, раскуплены зажиточными людьми и считаются вполне элитным жильем. Но не этот сарай, нет, не этот...

Сбоку мелькнула кухня, и Алена успела заметить узкое, в одну створку окно, за которым на чернильно-черном небе висел изысканно-тонкий, словно осколок льда, полумесяц.

Весьма выразительная примета! В смысле, не полумесяц, а это узкое окошко. Как правило, у «домов ИТР» окна либо трехстворчатые, либо самые обычные, в две створки.

Может показаться странным, что в том состоянии, в каком пребывала Алена, она еще находила силы брезговать окружающей грязюкой и в то же время делать какие-то логические умозаключения. Но не зря некоторые знаки Зодиака уверены, что Дева родилась от случайного союза между щеткой для уборки и компьютером...

Впрочем, все вылетело из головы у Алены, как только она увидела, что в углу захламленного коридора лежит, скорчившись, какой-то человек. Его узорчатая от синяков и ссадин физиономия была озарена блаженной, почти детской улыбкой. Очевидно, это Леха, и, судя по улыбке, ему снились самые прекрасные сны, пробудить его от которых оказалось невозможно, хотя Алена постаралась довольно чувствительно пнуть его в бок.

– Бесполезняк, – равнодушно буркнул человек в маске. – Не трудись. Что его, что Люську теперь и пушкой не разбудишь.

Похититель поволок Алену дальше, и она мельком увидела в приоткрытую дверь Люську. Расплывшаяся бабенка, с некогда, судя по всему, тонким и красивым, а теперь набрякшим, багровым лицом и жиденькой «тифозной» стрижкой, валялась на диване, еще более продавленном, чем тот, на котором мучилась Алена. Очевидно, в комнату постояльца снесли лучшие вещи. Спасибо и на том.

Кстати, «голая русалка алкоголя» была вовсе не голой, а вполне одетой, в каком-то растянутом, грязном свитере и лыжных штанах. Сбившееся под ней в кучу постельное белье имело именно тот серо-буро-малиновый цвет, о котором каждый много слышал, но никогда его не видел. Ну вот Алена теперь сподобилась...

Люська храпела так, что и верно – даже грохот пушек не прорвался бы сквозь эти раскаты. И Алена поняла, что и в самом деле надеяться ей не на кого. Кроме случая...

В это время человек в маске втолкнул ее в немыслимо грязный, дурно пахнущий туалет и встал, чуть прикрыв дверь, направив на Алену ствол.

Она в испуге глянула на похитителя: он что, собирается остаться здесь ?!

– Давай делай свои дела, пока я не передумал, – грубо сказал он. – А не нравится – сейчас отведу обратно, будешь еще сутки терпеть!

Она подавила слезы таким героическим усилием, какого, пожалуй, еще ни разу в жизни делать ей не приходилось. «Это не человек. Это ничтожество. Перед ничтожеством невозможно унизиться», – твердила она себе, дрожащими руками поднимая измятое, запыленное платье.

Так-то оно так, однако если бы ее похититель сейчас все-таки посмотрел на нее... Наверное, ему и впрямь пришлось бы стрелять.

К счастью, этого не случилось. Он, похоже, услышал какой-то шум в коридоре и выглянул туда, не отводя, впрочем, от Алены ствола. Но хоть писатели сплошь и рядом употребляют такие выражения, как «пистолет смотрел на нее своим черным неумолимым глазом», его взгляд Алену нимало не смутил.

Она успела натянуть колготки и поправила платье, когда человек в маске снова сунулся в туалет.

– Готова? – спросил мрачно. – Топай на кухню.

Здесь, продолжая держать Алену под прицелом, он налил из-под крана воды в грязный пластиковый стакан (никакой другой посуды у Люськи не нашлось) и подал Алене, предварительно сделав ей знак снять со рта пластырь.

Губы онемели, не слушались, но она взахлеб глотала воду, наслаждаясь ее живым вкусом, и при этом отчаянно косила глазами в окно, за которым виднелись очертания каких-то сараев, полузанесенных снегом, с плотными сугробами на крышах.

Где она находится? Создалось впечатление, что где-то на окраине Автозавода, в самой глухомани... Хотя, между прочим, и в верхней части города полным-полно таких же укромных уголков. Даже неподалеку от Алениного дома, скажем, где-нибудь на Ломоносова, на Ашхабадской, Тимирязева, да мало ли!

– Хватит, а то лопнешь, – скомандовал человек в маске, отбирая у нее стакан и швыряя грязное, пахнущее прогорклым жиром полотенце. – Вытрись.

Алена не сразу поняла, зачем нужно, чтобы она непременно вытерла рот, потом сообразила: на мокром лице пластырь не будет держаться. Так и вышло. Рот себе заклеила она сама, повинуясь выразительному движению «одноглазого» ствола, ну а уж руки и ноги привязывать к дивану – этого удовольствия похититель никому не уступил.

Она была настолько сосредоточена на том, чтобы не заплакать, что даже боли не чувствовала, даже его грубых рук не ощущала. Надо отдать ему должное: он ее не лапал. Касался торопливо, деловито, как бы даже брезгливо.

Потом отвернулся к брошенной в угол куртке, достал оттуда одноразовый шприц, ампулку...

Алена задергалась так, что даже тяжеленный диван пошатнулся.

– Тихо! – рявкнул человек в маске, вдавив ее в диван и натренированным движением всаживая иглу в бедро прямо сквозь платье и колготки. – Тебе же лучше будет. Уснешь – и время быстрее пройдет. А то лежи тут и жди, пока твой благоверный фотографии получит да приедет за тобой... Спи и молись, чтобы он поскорее примчался, поняла?

«Мой благоверный? – суматошно мелькнула мысль. – Михаил, что ли? Они сделали это со мной, чтобы заманить Михаила?! Но ведь он бросил меня, ему на меня наплевать, он ни за что не приедет, чтобы спасти меня, он вообще в Болгарии!!!»

На этой мысли ее захлестнул сон, как удавка, внезапно и беспощадно.

***

Несмотря на тревогу, Костя заснул, казалось, еще прежде, чем коснулся головой подушки. И когда утром вскинулся, то увидел, что безнадежно проспал: несмотря на все свои благие намерения подняться пораньше, провалялся аж до одиннадцати.

Хотя что он такое проспал? Сегодня же шестое января, воскресенье. Ни на какие лекции не надо, и салон не работает до вечера. А там диспетчер сообщит ему, когда прийти конкретно, с кем встречаться... Наверняка перед праздником будет горячий вечерок, и это хорошо, потому что чем больше работы, тем больше денег.

Он откинулся на подушку и принялся вспоминать свой сон. Сон был дико смешной, потому что снился Косте почему-то Влад. Будто он явился в агентство в этом своем прикиде Северного Варвара с огромным мечом и распугал там весь народ. Дамы и господа голые выскакивали из спален, такая свалка – просто ужас, было и страшно, и смешно. И вот, улыбаясь до ушей и потягиваясь, Костя вдруг вспомнил, почему хотел проснуться пораньше. Потому что нужно поговорить с матерью!

– Ма! – крикнул он, свесившись с постели, но никто не отозвался. Костя, как был в трусах, вышел из комнаты и увидел, что в квартире пусто. Наверное, мама ушла на базар или в магазин. Чайник на плите был очень горячий – скорее всего, на дорожку напилась чайку и ушла буквально только что.

Он чертыхнулся. Мать как умотает по магазинам, так это на полдня. Тем более нынче, в предпраздничный день. А жутко не терпелось узнать, что она там и кому наболтала на этом телефоне доверия. С другой стороны, еще не факт, что она правду скажет. А не продолжить ли, пока ее нет, начатое вчера расследование?

Костя налил чаю, сделал бутерброд потолще, закутался в теплый махровый халат и с тарелкой вернулся в свою комнату. Поудобнее устроился в кресле и набрал тот же номер, что и вчера.

Телефон оказался занят. Костя набрал еще раз – снова занят. Видимо, еще кому-то перед Рождеством потребовалось доверительно пообщаться с психологом. Он включил музыку, под которую съел весь бутерброд и почти допил чай, когда наконец раздался нормальный гудок – и трубку тотчас подняли, вернее, схватили.

– Алло! – выкрикнул какой-то мужчина, очевидно, донельзя раздраженный звонком, но тотчас спохватился. Голос резко изменился, теперь он звучал мягко и вкрадчиво: – «Телефон доверия», слушаю вас.

Что-то было в этом голосе особенное – и в самом деле вызывающее доверие. Костя представил, как трудно встревоженному человеку, тем более женщине устоять перед этими вкрадчивыми интонациями. Голос просто обезоруживал...

Обезоружил он и Костю. У него был какой-то план, как начать разговор, но тотчас все вылетело из головы, и он ни с того ни с сего взял и бухнул:

– Позовите, пожалуйста, к телефону Алену Дмитриеву!

– Что-о? – выдохнул человек на другом конце провода – так изумленно, что Костя почувствовал себя полным дураком и чуть не нажал на рычажок, как вдруг его собеседник, словно почуяв это намерение, воскликнул: – Пожалуйста, не бросайте трубку! Прошу вас, очень прошу!

И Костя понял, что в голосе собеседника звучит не изумление, а крайняя тревога. И эту тревогу вызвал к жизни он сам – одним только упоминанием Алены Дмитриевой.

Ох и наворотила, чувствуется, делов эта самая писательница!

– Алло, вы слушаете? – переспросил тот человек, и Костя буркнул неохотно:

– Слушаю, да.

– Откуда вы знаете Алену? Почему спрашиваете ее по этому номеру? – не унимался психолог.

– Да так, случайно, – уклончиво ответил Костя. – Просто позвонил и спросил. А что, нельзя?

– Можно, можно, – заторопился его собеседник. – Я очень рад, что вы позвонили. Просто я невероятно удивился, услышав имя Алены. Вы с ней хорошо знакомы?

– В жизни ее не видел, – откровенно ответил Костя, чем поверг психолога в короткий, но глубокий ступор. – А вы ее знаете?

– Да, – выпалил тот. – Знаю. И я ее очень... впрочем, это неважно. Важно другое: вот уже сутки я не могу до нее дозвониться. Вчера звонил, ночью звонил, сегодня с утра... Все время включается автоответчик. Я сначала сообщения оставлял, потом перестал. Нет, я понимаю, конечно, мало ли где и у кого она может быть, Алена взрослая и вполне свободная женщина, я не имею никакого права ее искать, но...

Он запнулся, и Костя вдруг почувствовал, что этот психолог просто-таки с ума сходит не только от беспокойства за эту взрослую и свободную женщину, но и от ярости, что не имеет права ее искать. Или Костя сам ничего не понимал в мужской психологии, или тут речь шла не о простом знакомстве!

Наверное, этот психолог большой ревнивец.

А что бы ты сказал, ревнивец, если бы узнал, что твоя писательница провела вечерок в интимных развлечениях с таки-им профессионалом, что по нему любой порнофильм плачет?

На секунду Костя испытал мстительное желание открыть собеседнику глаза, но потом вспомнил о мужской солидарности и подумал, что разбивать чужие сердца – не его амплуа. И вообще – не суть важно, каков моральный облик писательницы Дмитриевой. Важно, как увязывается все это в одну цепочку: телефон доверия – и ее последующий поход в «Выбор для вас».

– Погодите, – вдруг пробормотал психолог ошеломленно. – Вы... вы... вас зовут Костя?

Кажется, в жизни Костя не был так изумлен! Вот это, я вам скажу, психология! Видеть сквозь стены – это, знаете ли... Да и видение сквозь стены не поможет узнать имя незнакомого человека. Мистика, да и только!

Строго говоря, он мог не признаваться, но был так ошарашен, что брякнул:

– Да. Откуда вы знаете?

– Потому что рядом с вами звучит музыка Яана Терзена из фильма «Амели», – невесело усмехнулся психолог, и Костя подумал, что вскоре возникнет потребность не просто в службе психологической разгрузки, но и парочке санитаров со смирительной рубашкой. Нет, в самом деле, спятить недолго! Человек слышит музыку Терзена – и угадывает имя своего собеседника! Вольф Мессинг отдыхает!

И вдруг он понял... Все было просто – даже слишком просто. На самом деле он не очень любил Терзена, слушал его сейчас просто потому, что диск стоял в лазернике. А вот для матушки это был кайф – музыка к фильму «Амели».

– Все ясно, – сердито сказал Костя. – Значит, моя мать все-таки вам звонила, да? И во время разговора с ней вы слышали эту музыку?

Психолог вздохнул:

– Похоже, с логическим мышлением все в порядке и у вас, и у меня. А на свою маму вы, пожалуйста, не сердитесь. Она о вас очень беспокоилась. И просила совета. Но практически ничего не сказала о вас, только общие слова. Ну и имя ваше назвала...

– Ничего себе – не сказала! – проворчал Костя. – Откуда же эта ваша писательница узнала, где я работаю? Почему приперлась туда и требовала свиданки со мной? Она что, тоже в вашей богадельне работает?

– Насчет богадельни – довольно точно сказано, – усмехнулся психолог. – Нет, Алена у нас не работает. Она просто случайно здесь оказалась в то время, когда я разговаривал с вашей мамой.

И только тут до него дошел смысл Костиных слов:

– Вы сказали... вы сказали, Алена была в вашем, в этом, как его... заведении?! Спрашивала вас? Вы с ней виделись? Вы с ней?..

Он замолк, словно не знал, какое слово подобрать. Костя мог бы предложить ему с десяток вариантов подходящих словечек и выражений, типа: спать, жить, вступать в связь, иметь интимные отношения, иметь половые отношения, заниматься любовью, заниматься сексом, сношаться, трахаться, е... Стоп, это уже из разряда бранной лексики, так что молчать, господа гусары!

Молчали не только господа гусары – ничего не сказал и Костя. Потом, чувствуя, что его собеседник на том конце провода затих как-то слишком уж мертво, решил все же проявить человечность, тем более что ему ничего не стоило сказать чистую правду:

– Не было у нас с ней ничего, я ее и в глаза не видел! Я вообще уехал по вызову, если хотите знать. – И, предупреждая естественный вопрос Александра, а оказалась ли в агентстве на такой случай замена, он решил увести разговор в сторону и выпалил: – Но, насколько мне известно, за вашей писательницей явился муж и устроил там у нас немалый скандал!

– Как – муж? – обалдело спросил психолог. – Какой еще муж?!

«Э-э, милый! – с сожалением подумал Костя. – Да ты, погляжу, вообще ничего о своей барышне не знаешь! С другой стороны, ты по-своему прав. Во многой мудрости многия печали, как любит говорить маманя...»

И тут психолог воскликнул:

– Ее муж, насколько мне известно, сейчас в Болгарии, вернется только десятого января.

– Может быть, – согласился Костя. – Она наших девушек тоже уверяла, что этот парень в черной косухе ей никто, просто преследует ее, и все.

– В черной косухе?! – завопил психолог. – Какой-то парень в черной куртке и в самом деле гнался за ней по Дому связи буквально позавчера. Она от него чудом скрылась – тогда-то мы и познакомились.

«Только позавчера познакомились? – не поверил своим ушам Костя. – И ты уже до такой степени из-за нее заводишься? Крепко же ты завяз, бедолага, крепко же она тебе в душу влезла! С другой стороны, ты психолог, тебе по должности положено, чтоб душа была чувствительная...»

– Боже мой! – причитал психолог. – Но ведь могло статься, что этот человек подстерег ее, когда она уходила из вашего агентства, и... и... Так вот почему ее нет дома! С ней что-то случилось! С ней беда!

Ладно, хоть ревность перестала парня мучить, и на том спасибо. Костя и сам не понимал, почему этот психолог с телефона доверия (по которому во все время их разговора, понятно, никто не мог дозвониться, но на это психологу было наплевать, а уж Косте и подавно!) возбуждает в нем чувство не просто мужской солидарности, но какого-то братского сочувствия. Может, потому, что был так ошалело, откровенно, по-щенячьи влюблен в женщину, которая, судя по всему, плевать на него хотела. Он ей сердце, можно сказать, преподнес на серебряном блюде – на, бери! – а она... она тем временем... Анька сказала, что Влад с высокой похвалой отзывался о талантах своей клиентки. То есть неведомо, как она там писала свои романы, но крутила их, во всяком случае, виртуозно!

Короче, именно братское сочувствие, а никакая не элементарная болтливость, было причиной того, что Костя вдруг взял и ляпнул:

– Да ты не переживай. Я почти уверен, что она ушла из агентства живая и здоровая.

– Почему? – снова возбудился психолог. – Почему ты так думаешь?!

Как-то они на «ты» незаметно перешли. Ну, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Костя и рассказал новому приятелю про зеленого зайчика. Как эта писательница невесть зачем, наверное, из-за врожденной клептомании, взяла да и сперла игрушку в агентстве, а потом эту игрушку – уникальную в своем роде! – Костя обнаружил в собственном подъезде.

– Значит, она приходила тебя искать, – решил психолог, и в голосе его снова зазвучали отчаянные, ревнивые нотки.

Костя подумал было, что в этом умозаключении есть рациональное зерно, однако тотчас покачал головой:

– Исключено. Ей просто неоткуда было взять мой адрес. У вас телефон без определителя, значит, по номеру она адрес бы не вычислила. В агентстве взяла, скажешь? Да я скорей поверю, ну, не знаю, в высадку зеленых человечков перед собором Михаила-архангела в нашем Кремле, чем в то, что в агентстве кто-то скажет мой домашний адрес. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! То есть факт, что она искала меня дома, можно не принимать во внимание. Куда более реально, что она и в самом деле к Люське пришла...

– К Люське? – насторожился психолог. – А кто такая Люська?

– Никто, ничто, и звать никак, – хихикнул Костя. – Бомжиха, алкоголичка, грязная, жуткая, немытая... бр-р, чучело помойное! Твоя подружайка как, любит острые ощущения? Могла она закорешиться с такой оторвой? Ради новых впечатлений? Ради правды жизни?

– Да бог их разберет, писателей, на что они способны... – нерешительно отозвался психолог. – Алена мне очень мало о себе рассказывала, но я так понял, она женщина рисковая и ради правды жизни... – Помолчал задумчиво, а потом вдруг вскричал: – Но с бомжихой – нет, не могла. Пришла бы, поглядела на такую – и убежала бы, зажав нос. Я ведь тоже кое-что в людях понимаю. Она... она утонченная и чувствительная, ты понимаешь? И вообще, ну зачем бы она потащилась набираться новых впечатлений к этой вашей Люське среди глубокой ночи?! Не верю!

Костин отец, пока не свалил к молодой и красивой бабе, преимущественно книжки читал. В частности, он очень любил Федора Михайловича Достоевского. Льва Николаевича Толстого на дух не переносил, а вот Достоевского очень жаловал. И одним из любимейших его выражений была фразочка из «Братьев Карамазовых» – Костя ее на всю оставшуюся жизнь запомнил: «Коль лететь, так вверх пятами!» Если следовать логике Федора Михайловича, писательница Алена Дмитриева, пообщавшись с наемным стебарем, а конкретно – с Северным Варваром, вполне могла решить «лететь вверх пятами» и искать дальнейших приключений на свою голову в доме у пропойцы Люськи. То есть в это Костя как раз вполне мог поверить! Но он не стал портить настроение психологу – прежде всего потому, что тот опередил его, воскликнув:

– А что, если тот парень в косухе все же настиг Алену? И силком притащил ее к этой самой бомжихе? И держит ее там связанную?.. Ох, я сейчас умру... У нее большая квартира, у Люськи-то? Есть где человека спрятать?

– Квартира двухкомнатная, к тому же там столько грязи, что не одного человека, а роту солдат запросто под мусор замести можно, – ухмыльнулся Костя. – Но этот вариант не проходит.

– Почему?

– Потому что у Люськи снимает комнату какой-то мент. И надо быть полным дураком, чтобы прятать похищенного человека под носом у мента. Логично?

– Логично, – согласился психолог. – Но знаешь, кроме прямой логики, есть еще и логика парадокса. Скажем, выражение «под свечой всего темнее» – это и есть пример логики парадокса. Понимаешь?

– Не дурак. Ты хочешь сказать...

– Вот именно. Слушай, ну о чем мы спорим, а? Ты ведь можешь по-соседски зайти в Люськину квартиру и окинуть там все закоулки зорким взглядом? Вдруг ты этим поступком жизнь человека спасешь!

– Да глупости это! – фыркнул Костя. – Нету там твоей писательницы и никогда не было. Выкинь свою логику парадокса на помойку, понял?

– Хорошо, – неожиданно согласился психолог. – Но как в этом случае быть с зайцем?

Костя пожал плечами. Нет, конечно, он мысли не допускал, что эта шалая писательница может быть похищена и спрятана у Люськи. А вот что она там конторит с какими-нибудь кобелями – это запросто. Утонченная, утонченная... эх, психолог, психолог, дитятко малое, невинное, повидал бы ты то, что повидал Костя! Такие утонченные дамы становились перед ним на колени и самозабвенно раскрывали свои накрашенные стодолларовой помадой ротики!..

Ладно. Он сходит к Люське – хотя бы ради того, чтобы успокоить этого наивного младенца. Если писательницы в соседней квартире нет – хорошо. Если все-таки она там... ну что ж, чем раньше этот душелюб и людовед расстанется с некоторыми иллюзиями насчет женской утонченности, тем для него же лучше будет!

– Уговорил, – буркнул Костя. – Схожу, поищу. Потом перезвоню, жди.

И положил трубку.

***

Услышав его голос, Ольга сначала не поверила ушам. Чудилось, до нее донесся не просто оклик, а какая-то песня, одна из тех, которые им так нравились давно-давно, еще в школе, ну, к примеру, про то, как в небе падали две звезды, но лишь теперь понятно мне, что это были я и ты... Или что-то такое же щемящее, невозвратимое, но незабытое – несмотря на бурную, даже буйную жизнь, несмотря на замужество, несмотря на то, что она сумела себя убедить: он для нее потерян навеки. Забыть его, забыть... чем скорей, тем лучше.

Значит, не забыла, если сразу узнала этот голос!

Не забыла первую любовь. Похоже, она однолюбка, вот ведь какая смешная история получается.

Медленно повернулась, уставилась в эти незабываемые глаза:

– Гоша?

Она так давно не произносила его имени, что в горле пересохло.

– Приветик, – сказал он, улыбаясь совершенно так же, как раньше, как там, в 13-й школе, когда он шел по лестнице, едва успевая отвечать этими мимолетными, отработанно-ослепительными улыбками на девичьи влюбленные, восторженные, ошалелые взоры. – Как жизнь?

Он изменился. Раньше его лицо лучилось улыбкой, даже когда он не улыбался, на щеках играли ямочки. Теперь щеки запали, скулы обострились. Некогда пухлогубый рот поджался. Резче выступал подбородок, а в черных волосах вроде бы даже седые волоски проблескивали. Но зато его необыкновенные глаза стали еще больше.

По-прежнему обалденно красив! Нет, он стал даже еще красивее!

– Как жизнь? Да нормально.

Ольга напряглась, остро ощутив, как изменилась по сравнению с теми временами, когда бегала за ним тощей девчонкой с голодными от любви глазами. Теперь она не тощая, вот уж нет. Никак не может прийти в форму после родов. Толстеет, кажется, даже от одного только запаха жареной картошки. Конечно, она не расплылась квашней, живот не отвисает, этого нет, однако от прежней точеной фигуры мало что осталось. Наверняка он сейчас подсчитывает все эти кардинальные изменения! Вот же черт, у Любки, которая метет что ни попадя, по-прежнему остается поджарая стать – после того, как муж годами чуть ли не силком ее на диете держал. Теперь она как будто нарочно, назло всем хочет пополнеть, а – никак. Ольга же сейчас отдала бы все на свете, чтобы поменяться с сестрой конституцией, обменом веществ – что там обеспечивает у женщин отсутствие жировых отложений на бедрах и на талии? Поменяться хотя бы на то время, что стоит рядом с ним, смотрит в его глаза... Конечно, мужу она и такая нравится, да и не только мужу. Но все ее любовники сейчас словно бы вымелись из памяти – вместе с Володей, мужем, и даже сыном Никиткой.

У Гоши в опущенной руке букет темно-бордовых, почти черных роз. Для кого эти цветы? Для кого?

– Нормально, говорю, жизнь. А у тебя?

– Да так, по-всякому, – он пожал плечами. – Слышал, у тебя семья теперь, ребенок?

Господи, как она хотела назвать сына Гошей... Но мужу это имя не нравилось. Ольга потом надолго затаила на него обиду – за то, что настоял на своем.

– Ну да. Все как у людей. А твои дела как?

– Ну, у меня как раз все не как у людей, – ответил он вроде бы с насмешкой, но лицо на миг словно окаменело. – Ладно, обо мне неинтересно. Я у тебя вот что хотел спросить...

Хотел спросить? Ольга задрожала от этих слов. Хотел спросить?! Значит, они не просто так, случайно столкнулись в проходном дворе неподалеку от ее дома? Значит, он ее ждал? Хотел ее увидеть? Почему? Зачем?

А что, если он сейчас преподнесет ей эти красивейшие, хоть и мрачноватые, розы?

Господи, ну какая она была дура, если вдруг поверила, что его привела в этот проходной двор внезапно вспыхнувшая любовь! Да, да, поверила, мол, он не замечал Ольгу, когда она была девчонкой, а стоило ей сделаться зрелой женщиной, как он... Конечно, конечно! Такое бывает только в стихах Асадова и в мексиканских сериалах. Да еще в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

Тем более что букет Гоша вручать Ольге явно не собирался. И смотрел-то на нее без всякой любви. С каким-то затаенным интересом, не более. С научно-исследовательским интересом – вот как можно определить выражение этого взгляда.

– Ну, спрашивай, что хотел, – буркнула она угрюмо, не в силах справиться с разочарованием.

– Слушай-ка... про Олега по-прежнему так ничего и не известно?

Сказать, что у нее подкосились ноги, – значило ничего не сказать. Сказать, что сердце пропустило один удар, а может, даже и несколько, – значило ничего не сказать! Язык мигом распух и перестал ворочаться во рту – как если бы ей перехлестнули горло удавкой. И ей тоже...

– А откуда мне что-то может быть про него известно? Пропал... Милиция ищет...

– А что говорит его жена на этот счет?

– Ты бы у нее и спросил.

– Я бы спросил, – хмыкнул Гоша. – Да к ней не подберешься. Телефон никогда не отвечает. В принципе. Такое ощущение, что он отключен.

Ольга бросила на него косой взгляд. Любка и впрямь находилась в отключке. Как телефонной, так и физической. В таком состоянии Ольга двоюродную сестру никогда не видела. Раньше Любка выпивала, конечно, но как все. Ну, пару раз напивалась до положения риз. А с кем не бывает? Но теперь она на несколько дней впала в натуральный запой. Причины были... Вчера, впрочем, Люба позвонила относительно нормальная и сказала, что очухалась маленько, надо встретиться, обговорить дела, назначила место и время. Но на связь вышла она сама, а в другое время телефон так и держала отключенным. То есть неудивительно, что Гоша не мог ей дозвониться.

– Так ты ко мне сюда пришел, чтобы узнать, не слышно ли что про Олега? – угрюмо взглянула Ольга. Неизвестно, что ее сейчас больше мучило: разочарование от несбывшихся розовых надежд или страх.

– Не только. Я прекрасно понимаю, что про него ничего не слышно и долго еще не будет слышно, верно? – с особым выражением сказал Гоша, поглядывая на Ольгу исподлобья, и глаза его были сейчас совершенно непроницаемы. – Вообще-то я пришел просить тебя свести меня с твоим мужем. Желательно, чтобы при этой встрече и Люба присутствовала.

– Стою и падаю! – раздался рядом хриплый голос. – Ну просто валюсь! Неужели это сам красавчик Воропаев? Неужели сам Гоша? И неужели он жаждет встретиться со мной? А цветочки не для меня припас?

Ольга и Гоша обернулись и увидели Любу. Она выглядела, как всегда, безупречно, особенно в этом новом пепельном парике. Что-что, а подбирать парики Любка научилась виртуозно: кто не знал о ее пострадавшей в аварии голове, и заподозрить не мог бы, что она носит волосы чужих баб! Никакой синтетики Люба не признавала – только натуральные пепельные локоны. Одеваться после исчезновения Олега она стала очень строго – в черное, и этот цвет ей шел. Короче, только набрякшие подглазья, покрасневшие глаза и слегка обвисшие щеки могли выдать внимательному человеку, что Люба последние несколько дней безудержно квасила.

Услышав ее развеселый голос, Ольга откровенно испугалась, что сестра все еще не в себе, не владеет ни собой, ни ситуацией, а потому вполне может ляпнуть чего не надо. А Гошка сегодня уж до того странный, что ляпать при нем не просто нельзя, но даже и опасно. Однако у Ольги тотчас отлегло от сердца, когда она увидела, что глаза у Любы холодны, настороженны и абсолютно трезвы. Возможно, она услышала последние Гошкины слова, которые были не просто двусмысленны, но очень двусмысленны? Или это просто почудилось Ольге с перепугу?

– И о чем же ты хочешь поговорить со мной и с Вовкой?

– Да так, есть одна просьба.

– Какая? Для милого дружка, сам знаешь, хоть сережку из ушка.

– Ты ж вроде не носишь сережки, – лучезарно улыбнулся Гоша. – Но ладно, хватит словами играть. Просьба такая. Вот эти цветы, – он протянул свой букет, – положи, пожалуйста, на могилку Олега. Ну есть же хоть какая-то яма, котлован, не знаю, куда вы его бросили? Неля, надо думать, тоже там? Туда и цветы положи.

У Ольги закружился перед глазами серый туман. Ноги подкосились... Потом что-то больно впилось ей в руку повыше локтя. Щипок с оттягом вернул ускользающее сознание. С трудом сообразила, что Любка успела подхватить ее под руку и удержала, не позволила рухнуть в обморок. После этого, конечно, просто не о чем было бы говорить, не от чего отпираться.

Но откуда он знает?! Или просто на пушку берет? Знает, определенно знает... вон как азартно блестят глаза. И про Нельку знает.

Что теперь делать? Залиться слезами, начать причитать-плакать и бить себя в грудь? Каяться?

А в чем ей каяться? Строго говоря, чем она, Ольга, виновата? Двоюродная сестра пришла и пожаловалась на мужа, который... Ну, в общем, жить с которым стало невозможно. При этом присутствовал Ольгин муж, Володя Кутьков. Выслушал причитания родственницы: да чтоб он, постылый, провалился вместе со своей блядешкой! Посочувствовал Любе. Сказал, что готов помочь всем, что в его силах. Ну, прикинули, что в его силах... Оказалось, многое. Конечно, не за просто так. Конечно, за определенную сумму. Но и обсуждение суммы, и разработка всяких деталей происходили уже без участия Ольги: она укладывала спать Никитку. Так что какое она имеет вообще отношение к случившемуся? Тем более что Люба до сих пор Володе так и не заплатила за его помощь...

В общем, Ольга быстренько убедила себя, что во всем виновата именно Люба. Так пусть она и трепыхается под пристальным взглядом Гоши Воропаева. Пусть она и соображает, как отвечать на его безумные обвинения:

– Не отпирайся, Люба. Я все знаю. Все. Как раз накануне того дня, когда Олег пропал, мы с ним имели долгий разговор. Он рассказал обо всем, что у вас в доме творится. И про ногу твою, и про забавы со скальпелем, и про Нелю. Он чуял, понимаешь ты, чуял, что его жизнь в опасности. И хоть посмеивался над своими страхами, а все же решил себя обезопасить максимально. Я дал ему несколько советов. Некоторые он выполнил: например, изложил свои подозрения письменно и передал в конверте надежному человеку, юристу, с просьбой переправить в милицию, если с ним, с Олегом, что-то случится...

Тут Воропаев, конечно, сильно погрешил против истины, однако и Ольга, и Люба ничего не заподозрили и приняли его слова за чистую монету. Ведь он знал так много... Он все говорил точно. Наверное, и тут не врет.

Теперь уже Ольге пришлось поддерживать двоюродную сестру под локоток.

– Но одним из самых дельных советов он пренебрег, – как ни в чем не бывало продолжал Гоша, крутя и вертя свой кошмарный букет, до которого, понятное дело, ни одна из сестер теперь и дотронуться не желала. – Так, например, я посоветовал ему немедленно сообщить тебе, Люба, что деньги со своего счета он практически все израсходовал, поэтому в случае его смерти ты ничего не приобретаешь, кроме лишних заморочек. Кстати, ты вообще учла, что при исчезновении человека он только через год признается без вести пропавшим и лишь через пять или шесть лет, точно не припомню, наследники имеют право наложить лапу на его имущество? Так что, даже если бы на счету Олега было не двести пятьдесят долларов, а гораздо больше, тебе пришлось бы подождать. С другой стороны, нет худа без добра, верно? За эти пять-шесть лет и на двести пятьдесят долларов набежит какой-никакой процентик, она малость потолстеет, эта хиленькая суммочка...

Ольга так резко отпрянула от сестры, что Люба чуть не упала.

Как это – двести пятьдесят долларов? Любка уверяла их, что на счету Олега как минимум пять тысяч, а взять она их не может, пока не будут исполнены какие-то там формальности насчет пропавшего бесследно мужа. Но как только – так сразу рассчитается. А теперь что выясняется? Чем она рассчитается? Двумястами пятьюдесятью долларами? И когда? Через пять-шесть лет?

А может, Гоша их на пушку берет?

Но достаточно было взглянуть на Любку, чтобы удостовериться: все правда. Все правда!

– Так, значит, ты нам врала? Врала? – взвилась было Ольга, но Люба так на нее глянула, что та осеклась. Отчего-то невыносимо страшно стало стоять рядом с этой женщиной. Как будто рядом с чужой. Вообще что-то нечеловеческое вдруг в ней проглянуло.

– Это правда, что тебе Олег все рассказал? – спросила Люба резко, и Ольге показалось, будто ее голос высекает из воздуха искры, как рашпиль из металла.

– Ты же и сама понимаешь, зачем спрашиваешь? – ответил Гоша, и мягкость из его голоса тоже исчезла. У Ольги на миг перехватило дыхание, когда она поняла, сошлись... достойные противники сошлись! Люба, ее сестра, которая всегда была просто бабенка, такая же, как все, ну, может, поугрюмее прочих, а потом она вдруг взяла – и решила избавиться от мужа, да не просто решила, а придумала, как это сделать, и не просто придумала, но и сумела Володю, Ольгиного мужа, в это вовлечь, причем не на один раз его, чувствуется, завязала, а на очень долгоиграющую работенку подрядила. На работенку пусть рисковую, но очень доходную...

И Гоша был сейчас не такой, каким запомнился Ольге. Не просто веселый лоботряс, девчачий баловень. В нем что-то погасло, но в то же время зажглось. Светлое угасло, а зажглось нечто темное, мрачное, опасное. Он не побоялся начать этот разговор с Ольгой и Любой не потому, что они всего лишь женщины. Если бы сейчас против него вышли Володя и его напарники Сайков с Басаврюком, Гоша держался бы точно так же свободно, раскованно, бесстрашно. Ольга с Любой оказались для него не более чем ступеньки на подступах к мужчинам. Как всегда, они ему совершенно не нужны сами по себе. У Гоши были какие-то конкретные дела, ну а женщины...

У Ольги защемило сердце от сознания, что в очередной раз она оставалась для этого недосягаемого, незабываемого человека пустым местом. У нее даже глаза защипало от приступа внезапного горя. Зажмурилась, чтобы не выкатилось ни слезинки. И подумала, что существовал бы в самом деле дьявол – она бы душу ему продала сейчас, сию минуту только за то, чтобы хоть однажды Гошка посмотрел на нее по-другому. Чтобы увидел в ней не ничтожество женского пола, а женщину, которую он хочет в своей постели...

О душе его, о сердце Ольга сейчас не думала. Она знала, что путь к сердцу мужчины лежит через... нет, совсем не через желудок, как принято говорить. Затронешь его естество – глядишь, и к душе подберешься. Ну а нет... опять, значит, он уйдет на годы и годы, а снова встретятся, когда она уже старухой будет?!

Сквозь этот сумбур, который устроила в ее голове внезапно ожившая прежняя любовь, до Ольги внезапно начало доходить, что, пока она пытается совладать с разбитым сердцем, Люба и Гоша о чем-то переговариваются – быстрыми, короткими фразами, словно два вооруженных ножами противника, которые топчутся друг против друга, делают пробные выпады, отступают, глаз друг с дружки не сводят – и в то же время точно знают, что смертельного удара не нанесут, а поладят, разойдутся друзьями.

– Так что ты хочешь? – спросила Люба.

Он смотрел исподлобья и медленно, с расстановкой, объяснил – что. И четко, коротко – как это сделать. Все у него было продумано, каждая деталь.

У Ольги от его слов похолодели руки. Да... Давно они не виделись с Гошей. Перед ней и в самом деле был другой человек. Но и такого его – страшного! – она любила, как девочка-семиклассница любила ослепительного черноглазого красавца из выпускного 10-го «Б».

– Что ж они тебе сделали? – спросила Люба, которая изо всех сил старалась держаться спокойно, но тоже, чувствовалось, была потрясена.

Он только усмехнулся. Ничего объяснять не стал. Не захотел. Так, между прочим, они никогда и не узнали, какая причина вынудила его заказать Юлю Карасеву только потому, что она была дочерью своего отца.

– И тебе это очень надо? – пытливо посмотрела на него Люба.

Он кивнул.

– Сколько ты готов за это заплатить?

– Ну, думаю, вам достанется «Ауди-100» хахаля этой самой Юли. Стоит машина тысяч тридцать, никак не меньше. За сколько толканете – все ваше. Вдобавок он весь, как новогодняя елка, златом-серебром и брюликами увешан. Ну и девушка тоже украшает себя не слабо. От себя могу добавить все свои сбережения – пять тысяч баксов наличными и кое-какие очень не слабые акции на общую сумму двадцать тысяч. Могу дать аванс, расплатиться по исполнении, могу сделать полную предоплату. Если этих денег мало, могу квартиру продать. Тоже тысяч на двадцать потянет. Мне, честно, теперь совершенно все равно, что со мной будет, где буду жить, как...

– С кем... – в тон ему продолжила Люба, и он вяло кивнул:

– Ну, вообще-то да.

– Я хочу, чтобы ты... – выпалила вдруг Ольга – и осеклась, так сверкнули обращенные к ней потемневшие глаза сестры:

– Ты чего рот разеваешь? Да твое дело здесь вообще сторона!

Ольга чуть не захлебнулась яростью. Давно ли Любка притащилась к ним за помощью, униженно просила... обманщица чертова! Конечно, мозги у нее работают как надо, она нашла Володе и его друзьям постоянный и не очень пыльный источник дохода, но все-таки какое право она имеет вот так рявкать на Ольгу, тем более в присутствии Гоши?!

– Мое дело сторона? – Ольга все-таки нашла в себе силы заговорить негромко, веско, даже надменно. – А кто эту Карасеву душить будет? Ты? Нет. Это будет делать мой муж. И то – если я его очень попрошу. А ведь я могу сказать ему, чтоб не брался за это ни за что и никогда!

Любу передернуло. Ольга не преувеличивала. Вовка Кутьков и в самом деле ходил за ней, как телок на веревочке. Любил жутко, вот дурак! И если Ольга начнет ему капать на мозги... Ночная кукушка дневную всегда перекукует. Вот просто так, из вредности, чтобы сестре чисто по-бабски досадить и своего добиться.

С другой стороны, Любе ли ее осуждать, если она хочет добиться того же самого?

– Ладно, говори, чего хочешь, – буркнула Люба, которая заранее знала, что сейчас скажет Ольга. И чуть не расхохоталась, услышав именно то, чего ждала:

– Я хочу, чтобы ты... Гошка, я хочу переспать с тобой. Деньги никакие не нужны. Что ребята возьмут на том деле, то и возьмут. Но при одном этом условии, понял? Иначе... иначе ничего не выйдет, иначе заказ они не примут.

– Насчет денег она права, – подхватила Люба. – В том смысле, что «Ауди» и золотишко – достаточно хороший гонорар. Свои сбережения, и акции, и квартиру оставь себе. Пригодятся. Но ты... ты не только с Ольгой должен будешь переспать. Со мной тоже, понял?

Ольга взглянула на сестру с ужасом, но тотчас вспомнила, что та когда-то тоже глубоко вздыхала по этим горячим черным глазам.

Ну и что? Ну и вздыхай на здоровье. Так нет же!

«Да куда ты-то лезешь?! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней? Калека чертова! Одного мужика прикончила, теперь к другому свои кровавые лапы тянешь?» – чуть не закричала Ольга вне себя от ярости, но не успела – Гоша заговорил раньше:

– Видимо, это непременное условие? Что ж, деваться мне некуда. Согласен. Хотите групповуху или вас отдельно обслужить? Решайте, девушки, потому что мне в принципе все равно.

Ольга взглянула в его глаза... сейчас они напоминали не черные солнца, как прежде, а два бездонных и совершенно пустых провала. Да, это были глаза человека, которому и в самом деле совсем все равно.

***

Откуда Люська взялась в их старом-престаром доме, где все знали друг дружку, как говорится, с рождения до погребения, – об этом никто представления не имел. То есть она не с неба упала, конечно: поговаривали, что бабенка купила эту плохонькую угловую квартирку на первом этаже якобы после разъезда с мужем и размена общего жилья. Мужа, впрочем, никто в глаза не видел. Очевидно, Люська до такой степени ему осточертела, что он просто-напросто вычеркнул ее из своей жизни. И кто бросил бы в него камень при взгляде на это опустившееся, утратившее человеческий облик существо? Однако вполне могло быть, что именно развод сделал Люську таковой.

Она жила здесь уже год, и если изменилась за это время, то лишь к худшему. Поначалу иногда напоминала человека. Неохотно, но все же общалась с соседками. Даже когда у Рогожкиных сломался телевизор, пустила бабку Рогожкину к себе – посмотреть любимый сериал. Правда, пустила только один раз. С другой стороны, старуха сама была в том виновата: вольно ж ей было всему дому рассказать, как Люська сидела в обнимку с бутылкой в продавленном кресле и рыдмя рыдала над судьбой какого-то злополучного мексиканского красавца, который связался с дурной компанией, девушка его бросила, полиция чуть за горло не брала – ну, он взял и застрелился. Рыдая, Люська пила, дескать, прямо из горла и материлась как сапожник.

Может, Люське неприятно было узнать, что о ней судачат. А скорей всего, бабкина трескотня мешала ей смотреть телевизор. Короче, старуха Рогожкина больше хода в ее квартиру не имела, но с тех пор затаила обиду и не упускала случая посплетничать о Люськиной многотрудной жизни. Дескать, эти мужики совсем с ума сошли, если не брезгуют не только пить, но и спать с такущей грязнулей, а главное, деньги ей давать. Насчет денег вопрос был спорный, потому что якшались с Люськой такие же бомжарики, как она сама, а откуда у таких деньги? «А на что она тогда живет? – резонно возражала старуха Рогожкина. – Она ж не работает, правда? Не работает. На проценты с капитала существует? Да какой у этой синявки может быть капитал?! В каком банке? Небось больше двух сотен зараз в руках никогда не держала! Точно, мужики ей таскают. К примеру, бутылки по помойкам собирают и сдают. Или из своих семей последнее уносят, продают и вместе с Люськой пропивают».

А что? Запросто! Единственным более-менее приличным человеком в Люськиной компании был Леха. Некогда учитель русского языка и литературы, спившийся до практически непрерывного горизонтального состояния, он порой набирался сил, заставлял себя разогнуться где-нибудь посреди двора, принимал позу и начинал громко читать стихи:

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос...

Костина мама однажды это услышала – и плакала потом два дня, вспоминая мужа, который вот так же читал ей когда-то стихи своей любимой Марины Цветаевой, а потом взял да и ушел к молодой сикушке, частной предпринимательнице, хозяйке булочной на углу улиц Генкиной и Ванеева... С тех пор она на Леху смотреть не могла, испытывала к нему, может, еще большее отвращение, чем к самой Люське, от которой в соседскую квартиру доносился то удушливый запах сбежавшего молока и пригоревшей еды, то пьяные хоры или оглушительная музыка (Люська до смерти любила песни в исполнении Малинина, и бедная леди Гамильтон, любовница адмирала Нельсона, постепенно сделалась личным врагом всего дома вообще, а Костиной матери, тяжело переносившей супружескую неверность, даже адмиральскую, – в особенности), то шли полчищами тараканы. Счастье еще, что Люська жила на первом этаже и никого не могла затопить, забыв закрутить краны. Просто не имела такой возможности!

Костя же к Лехе относился нормально. Ну, душа запьянцовская, это конечно, однако ни от сумы, ни от тюрьмы, ни от запоя русский человек никогда зарекаться не должен. Леха человек добрый, это по его круглой кареглазой физиономии видно. Странно только и непонятно, что его при Люське держит. Может, правда, он ни уха ни рыла не различал, когда был пьян. А пьян Леха был всегда. Ну и ладно, а вот постоялец Люськин, которого иначе как трезвым никто не видел, особой симпатии ни у кого не вызывал.

Даром что мент. А может, именно поэтому...

Что-то было в нем странное. Комнату снимать-то он снимал, но появлялся в ней редко. Люська как-то обмолвилась, что живет мент в другом месте, а в ее квартире преимущественно держит вещи, которые забрал у бывшей жены. Ну что ж, и такое в жизни бывает.

Но какой бы этот мент ни был, плохой или хороший, все же он был работник органов, и трудно, нет, просто невозможно было себе вообразить, что Люська держала бы у себя пленную писательницу, рискуя попасться в лапы постояльца, который всегда являлся на свою квартиру как снег на голову.

А вдруг и сейчас объявится? Да нет, вряд ли... Убеждая себя, что встретиться с ним нет никакого риска, Костя натянул джинсы, свитер, сунул ноги в кроссовки, провел ладонью по коротко стриженным волосам. Поглядел на зеленого зайчика, лежащего на столе, пожал плечами и отправился выполнять разведывательную миссию.

Он долго звонил и решил уже прибегнуть к помощи кулаков и пяток, как наконец за дверью раздалось какое-то шевеленье. Защелкал замок, с которым явно не могла справиться чья-то нетвердая рука, потом другой, третий... От прежних хозяев квартиры Люське досталась надежная оборонительная система. Соседки злословили: скоро-де все замки из двери вынет и продаст, а денежки пропьет, а сама будет на палочку закрываться. Но, видимо, Люське пока было что пропивать – до замков дело еще не дошло.

Натянулась цепочка, и над ней показалось раздутое, поцарапанное лицо.

– Привет, Леха, – сказал Костя, узнав хозяйкиного другана. – Слушай, у вас что-то паленым пахнет. Несет прямо к нам через стенку. Горим помаленьку?

– Пожар... Горим! – слабеньким, дребезжащим голосом заблажил Леха, цепляясь за дверь, чтобы не упасть. И захохотал. Он явно принял Костины слова за шутку.

Строго говоря, так оно и было.

– Да ты лыка не вяжешь, – сказал Костя. – А хозяйка где?

– Спить, – ответил Леха. – Пьеть да спить.

– Разбуди.

– Ну да, что я, больной, что ли? – забеспокоился Леха. – Я ее разбужу, а она меня потом мордой об пол. Не любит, когда ей спать мешают.

Это была неожиданная удача, которой Костя поспешил воспользоваться.

– Конечно, если спит, не станем ее будить, – сказал участливо. – Ты меня сам впусти, я просто одним глазом гляну, не горит ли чего в квартире. Может, утюг включенный бросили или еще что.

Леха наконец-то сообразил потянуть носом.

– Ни черта не чую, – сказал огорченно. – Почему?

– Наверное, у тебя насморк. Иначе почуял бы. Воняет жутко, не продохнуть.

– Наверное, у меня насморк, – послушно повторил Леха. – Я на полу спал, замерз, как пес. У тебя выпить нету?

– Договоримся так, – авторитетно сказал Костя. – Ты меня впустишь посмотреть, что там у вас горит. А потом я тебе принесу бутылек.

– Чего бутылек? – заинтересовался Леха, и живое выражение мелькнуло в глубине его заплывших темных глазок.

– А ты чего хочешь?

– Портвейна «Массандра», – томно сообщил Леха.

Ничего себе! Это же за сотню зашкалит! Надо было договориться с психологом об оплате непредвиденных расходов. Представительских, так сказать. Хотя... чего жмотиться? Ну какие там у него деньги, у этого инженера человеческих душ? У Кости всяко заработки повыше. К тому же вчера ему немало перепало сумм, не подлежащих отчетности. Не облагаемых налогом, как принято выражаться... Так что сотня-полторы на благое дело – это пережить можно.

– Договорились, – решительно кивнул Костя. – Отвори потихоньку калитку.

– И войди в тихий сад ты, как тень, – подхватил Леха, у которого память все же была еще не до конца пропита.

Он снял цепочку, Костя шагнул через порог и быстро огляделся. На вешалке только Люськино потерявшее всякий вид синее с кроликовым облезлым воротником пальто да Лехина куртка – еще хранившая следы прежней приличной жизни, как, впрочем, и сам ее хозяин. Стоптанные сапоги под вешалкой – Люськины. Ботинки, которые некогда, в незапамятные времена, были саламандровскими, – Лехины. Ни следа посторонних. Можно поворачивать восвояси и докладывать психологу, что его подружайка проводит время где угодно, только не в старом доме на улице сестер Невзоровых, угол Ошарской. Но Костя всегда придерживался мнения: если хочешь что-то делать, делай хорошо. Поэтому он продолжил свою исследовательскую миссию. Сунулся в жуткую ванную, таковой же туалет, на аналогичную кухню, в большую, захламленную комнату, где среди кучи грязного белья спала на диване Люська...

Ничего и никого подозрительного. Что и требовалось доказать.

Однако... что бы он ни говорил психологу, мол, рота солдат может в квартире спрятаться, на самом деле единственное место для этого – маленькая комната, которая как раз и сдается внаем. Но когда Костя взялся за ручку двери, Леха в ужасе перехватил его за локоть:

– Нельзя! Ты что! Люська с меня скальп снимет. Там ее постоялец живет, он знаешь какой крутой?

– Знаю, знаю, круче его только волжский откос, – Костя попытался свести разговор к шутке, отметив, что в старую, рассохшуюся дверь с облупившейся краской совсем недавно был врезан отличный золингеновский замок.

В той квартире, где он вчера был, такие замки смотрелись уместно, а здесь... Мягко говоря, не по Сеньке шапка. Какие такие шмотки перевез Люськин постоялец от бывшей жены, чтобы хранить их за такими замчищами? А впрочем, какие бы они ни были, хоть куча старого барахла, он совершенно прав, потому что только береженого бог бережет. Люська и ее гости ведь ни своего, ни чужого не различают, все пропьют!

– Ну, посмотрел? – нетерпеливо топтался за спиной Леха. – Пора и за гонораром сбегать!

Утю-тю, какие мы слова знаем!

– Погоди, – махнул на него Костя. – Я так и знал, что именно отсюда гарью тянет. Наверняка постоялец что-то гладил да утюг забыл выключить.

– Какое! – отмахнулся Леха. – Я его уж который день не видел!

– А я видел ночью его «жигуль», – настойчиво сказал Костя. – Он приезжал, а вы тут небось дрыхли вдохлую. Ну что вы могли слышать? Если ты даже сейчас запаха гари не чуешь, я... ну я просто не знаю тогда! Неужели не видишь – уже из-под двери дымок ползет? Синий такой!

– Дымо-ок? Синий?!

Леха нагнулся, всматриваясь. Для его неокрепшего организма нельзя было так резко менять положение тела и головы. Качнулся, цепляясь за стену, такой жалкий и несчастный, что Костя понял: клиент дозрел, надо ковать железо, пока горячо.

– Открой мне комнату, понял? Да побыстрей!

– А то что? – раздался позади хриплый голос, и Костя оглянулся, мысленно употребив слова, которые принято называть «плохими» и которые не стоит даже мысленно произносить в присутствии женщин. Даже такого отребья, как стоявшее перед ним существо. Но он тут же включил профессиональную улыбку так, что щеки чуть не треснули от старания:

– Люся, здравствуйте! Извините за вторжение, но у вас тут что-то горит, как мне кажется.

– А мне не кажется, – пожала плечами Люська. – Ни хрена тут гореть не может, потому что комната заперта. – И она схватилась за стенку, чтобы не рухнуть, где стояла. – Комната заперта, постояльца нету, гореть нечему...

Язык у нее заплетался, опухшие веки, почти лишенные ресниц, медленно опускались на мутные глаза.

– Да я же и говорю, – снова завел свою песню Костя, мысленно проклиная себя и изумляясь, как это он и, главное, зачем ввязался в эту авантюру с поисками шалой писательницы. – Ночью я с работы возвращался и видел «жигуль» вашего постояльца. Вдруг он перед отъездом что-то гладил, а утюг выключить забыл?

Люська наморщила лоб, словно пыталась вникнуть в смысл его слов. Подумала-подумала, потом сообщила:

– А у него в комнате утюга нету. Так что гладить он никак не мог. У тебя глюки, парень. Иди, отдохни. Не хрен тебе тут делать, понял? Мотай, говорю! – вдруг закричала она с пьяной злобой.

– Как же у него глюки?! – заблажил стоящий на коленях Леха, очевидно, сообразивший своим куцым умишком, что если Костя сейчас обидится и уйдет, то заветная мечта о портвейне «Массандра» никогда не станет явью. – И у меня, скажешь, глюки? Это ты ни черта не чувствуешь, не видишь! Гарью весь дом провоняло, а из-под двери дымок уже ползет! Синий такой!

В голосе его звучал неподдельный ужас, и даже Люську проняло: она нагнулась, выставив обтянутый рваными лыжными штанами внушительный зад, и принялась всматриваться в щель под дверью, заодно поводя носом, как собака-ищейка. Однако напрасно Костя надеялся, что удастся так же легко, как Лехе, заморочить мозги и Люське.

– Нету там ничего, ни дыма, ни запаха, – наконец-то разогнувшись, сказала она, уставившись на Костю такими трезвыми, без малейших признаков хмеля глазами, что тот оторопел. – Что-то ты темнишь, друг хороший...

И тут же, заметив его изумление таким превращением, пьяно улыбнулась, неуверенно поводила перед собой чумазым пальцем с обломанным ногтем:

– Вре-ешь, у тебя глю-юки!

– Ну, глюки так глюки, – пробормотал он, все еще не придя в себя от этих мгновенных трансформаций. – Извините за вторжение. Я тогда и правда пойду. До свиданья!

Он рванул к выходу, но уже на пороге оглянулся. Люська, привалившись к стенке, словно ноги не держали, распяливала рот в дурацкой ухмылке, но из-под набухших век снова посверкивали трезвые, острые глаза, в которых не было ни грамма сонной мути.

– Эй, погоди! – жалобно воззвал Леха. – А портвейн? Ты ж обещал!

Костя уже хотел было пояснить, что он конкретно намерен сделать со своим обещанием, но что-то его остановило.

– Сказал – значит, сделаю, – бросил он и вышел, слегка прикрыв за собой дверь. Тотчас начали защелкиваться один за другим замки, и он даже головой покачал: неужто Люська, только что бессильно переминавшаяся с ноги на ногу в другом конце коридора, тигриным прыжком оказалась у двери и теперь спешит запереть ее? Что-то здесь явно не то... По-прежнему нет никаких признаков, что пропавшая писательница находится в комнате мента. А все-таки Люська ведет себя подозрительно!

Вопрос такой: говорить об этом психологу или нет? Ему сейчас всякое лыко в строку, услышит о Люськиных странностях – и вообще на стенку полезет! А может, и не полезет. Может, пока Костя из себя тут сыщика Ивана Путятина изображал, писательница притащилась домой с затянувшейся гулянки и уже выяснила отношения со своим душевным обожателем?

Нет, конечно, позвонить все равно надо, но не сразу. Сначала следует выполнить долг перед Лехой. И не только потому, что Костя был такой уж человек слова. Он рассчитывал: явление с бутылкой снова раскроет перед ним двери Люськиной квартиры и, может, сделает хозяйку полюбезней. Поэтому он на минуточку заглянул домой за деньгами, набросил дубленку и рванул к ближнему продуктовому магазину, на Ошарскую, к трамвайной остановке.

Некогда это был весьма зачуханный «Гастроном», но, попав в частные руки, магазин расцвел. Количество и качество товара в нем заставляли вытаращить глаза. Стоимость этого товара вызывала желание зажмуриться и убраться отсюда подальше. Портвейн, как и следовало ожидать, стоил здесь на двадцатку дороже, чем в любом другом магазине, однако Костя плюнул на это дело, заплатил – и со всех ног ринулся обратно.

Он и сам не знал, почему так спешит, однако вышло как в известной опере: предчувствия его не обманули! Подбегая к дому, Костя нос к носу столкнулся с Лехой. Уж, казалось бы, не столь давно они расстались, однако на опухшей Лехиной физиономии успели за это время прибавиться две кровавых борозды. А полуседых волосиков на непокрытой голове значительно поубавилось.

– Держи, – сочувственно сказал Костя, протягивая страдальцу честно заработанный гонорар и не задавая глупых вопросов.

– Она меня выгнала, – сообщил Леха, жалобно кривя подбитые губешки. – Нет, не выгнала – я сам ушел. Надоело с ней бомжаться! Правда что, ну чего я туда лезу? Неужто негде выпить, кроме как у Люськи? Есть где. Не подруга, не любовница... что я от нее видел? Кругом бабы сплошь такие сексуальные, сексуальные, а ей уже под сорок, но она даже не знает, что такое миньет ! Купается в своей нищете, как в парной бане, а деньги у нее есть, есть! – Он погрозил Косте пальцем: – Я тебе говорю, что есть! Люська – она очень хитрая. И постоялец ее хитрый. Точно, я теперь вспомнил: приезжал он ночью. Шуршал, шуршал... Врет он, будто у него в комнате вещи лежат. Он туда девок возит. Видел я одну ночью... зеленую. Небось патрулировал на своей машине, снял какую-нибудь таксу бродячую, привез, поимел... ее аж ноги не держали, бедную, так он ее уделал. Вот это, я понимаю, мужик умеет себя поставить. А я, конечно, тряпка... поэтому Люська мне не подруга, не любовница... я пришел к тебе домой... нет, я ушел к себе домой!

И он двинулся дальше на заплетающихся ногах.

Честно сказать, у Кости ноги тоже были как чужие, когда он тащился к себе. И в голове, точно, царила такая же каша, как у Лехи. Только по другой причине...

Первое, что услышал, войдя в квартиру, – звон мобильника. И только тут вспомнил, что обещал с самого утра позвонить в агентство.

– Алло! – отозвался суматошно.

– Костя, ну куда ты пропал! – сердито выкрикнула Анна.

– Погоди! – рявкнул он. – Погоди! Скажи сначала, та писательница в каком платье была вчера?

Но, честно говоря, Костя и без Аньки это знал. Конечно, в зеленом!

***

Он так до конца и не поверил в то, что рассказал Костя. Слишком фантастичной казалась вся эта история! Фантастичной, невероятной – несмотря на то, что именно ему самому же и пришла в голову бредовая мысль о том, что Алена может находиться в квартире какой-то там Люськи. И вот Костя клянется, что все именно так, более того – уверяет, что ее держат там в плену. А для ее спасения предлагает такой план, что у Александра начинают волосы на голове шевелиться. После вчерашнего посещения парикмахерской и стрижки «Магдебург» их осталось несколько меньше, чем раньше, – вот все они и шевелились. Но стоило только вообразить себе, что это все-таки правда...

Он вспоминал глаза Алены с их затаенным, особенным выражением. Очень красивые глаза, ну очень. И покорность в них, и насмешка, и нежность – такая нежность, что у него просто-таки сердце заходилось, когда смотрел в ее глаза и размышлял: неужели у них так все поцелуями и закончится? С другой стороны, в первый же вечер – и уже такие поцелуи... И если бы она не пропала, наверняка они уже оказались бы в постели. В ее постели, конечно, у нее дома, потому что он снимал комнату, и хозяйка не разрешала ему никого приводить. У него, честно говоря, и необходимости такой не было. А сейчас необходимость вдруг возникла.

Если Алена вернется... в смысле, если удастся ее вернуть, если безумный план Кости окажется не голливудским боевиком, то Александр не отстанет от этой женщины до тех пор, пока не окажется в ее постели. Да и потом не отстанет. Может, в первый раз встретилась ему женщина, с которой хотелось не просто одноразово переспать, но от которой хотелось не отставать .

Да плевать, что она старше! Да плевать, что как бы замужем! Да плевать вообще на все!

Но сейчас еще рано мечтать о будущем и плевать на настоящее. Сейчас надо Алену спасать!

С Костей они договорились встретиться в четыре на углу улиц Ошарской и сестер Невзоровых. У Александра как раз в три часа кончалось дежурство. Счастье, что сегодня, накануне Рождества, предпраздничные хлопоты со страшной силой отвлекали народ от всяческой душевной патологии. С девяти утра было два-три звонка, причем никакой попытки суицида. Впрочем, может быть, люди просто не могли дозвониться: ведь Александр почти непрерывно занимал телефон и набирал номер Алены в отчаянной надежде, что вот-вот она возьмет трубку – и все это мучительное ожидание развеется, как с белых яблонь дым. Но – не сбылось. Все, что он мог, это в очередной раз позвонить ей перед уходом – безрезультатно, конечно, а потом, выйдя из троллейбуса на остановке «Оперный театр», повернуть не налево, на Ошарскую, где его должен был ждать Костя, а пройти два квартала в другом направлении и войти во двор, куда два дня назад провожал Алену. Там все было совершенно так же заметено снегом, уютно, тихо, и та же толстая соседка в черном пальто гуляла с тем же толстым черным ротвейлером. Соседка посмотрела на Александра точно так же подозрительно, как и в прошлый раз, когда они стояли с Аленой около заснеженного крыльца и она показывала ему свой балкон и окна.

Александр задрал голову. Темно... однако вдруг она именно сейчас, вот сию минуту вернулась домой и еще не успела включить свет? Эх, войти бы в подъезд, да беда, он не знал кода замка.

Он постоял, ожидая, не выйдет ли кто, не войдет ли, но так никто и не появился. Женщина в черном пальто смотрела все более неприветливо; пес, доселе сонно-добродушный, похоже, заразился подозрительностью хозяйки и начал потявкивать – правда, не на Александра, а, как пишут в пьесах, в сторону, но всяко пора было уходить. Окна так и не осветились...

С тягостным чувством Александр вышел из двора и дворами промчался – время уже поджимало – на Ошарскую. Вот и угол, вот и стройный парень в дубленке, без шапки. Костя!

Да, мама его правильно говорила – по виду совсем мальчишка. Но голова у этого мальчишки работает как надо, вон какой планчик измыслил!

– Привет, – сказал Костя. – Ты, что ли, психолог? А имя у тебя есть?

Александр вспомнил, что так и не представился, не до того было.

– Александр. Можно просто Алекс.

– А это Влад, – сказал Костя, махнув в сторону стоявшего рядом автомобиля с фургончиком – «Соболя». – Загляни, только не падай сразу.

Александр заглянул – и не упал только потому, что вовремя получил предупреждение. Посреди фургончика, полуприсев в боевом выпаде и сжимая в руках меч, замер голый по пояс парень в мохнатых штанах шерстью наружу. Мускулатура у него была такая, о какой любое существо мужского пола могло только мечтать. На голове – что-то вроде шлема, а может, медвежьей оскаленной морды. Лицо покрыто боевой раскраской.

Фантастическое создание пребывало в такой окаменелой неподвижности, что Александр на какое-то мгновение купился – решил, что перед ним статуя, муляж, кукла, манекен, но не живой человек. В это время подкрашенное густой темно-синей краской веко моргнуло, на Александра взглянул острый серый глаз. Взглянул и заговорщически подмигнул...

– Не пугайся, мне потом на выступление ехать, – пояснил Влад. – Ну вот я и загримировался, чтобы, так сказать, приятное с полезным... Понимаешь?

Александр задумчиво кивнул.

Так вот он какой, Северный Варвар, о котором упоминал Костя, когда по телефону рассказывал свой план! Да, такую боевую единицу надо использовать весьма рационально.

Александр посмотрел на меч, потом оглянулся на Костика:

– Слушай... а ты знаешь, где окно этой комнаты?

– Конечно. Вон там. Второе от угла. Темной шторкой завешенное. А что?

– Ты предложил, чтобы Влад сыграл роль этакого ряженого, который начал бы ломиться в дверь, якобы перепутав адрес, и вынудил бы Люську открыть, впустить вас в квартиру, а уж там вы будете действовать по обстоятельствам. Но вообрази, что она просто не впустит. Что тогда?

– Мой меч – твоя голова с плеч, – загадочно выразился Влад, и острие меча описало в его руке короткий, но выразительный круг. – Я видел их дверь – три-четыре моих удара, больше не продержится.

– А что в это время будет с Аленой, вы подумали? – негромко, но очень серьезно спросил Александр. – Если ее в самом деле держат в квартире, очевидно, связанной, может быть, одурманенной, – они это ведь не из озорства делают, не шутки ради, верно? Вдруг они решат ее убить? Мало ли, мы ведь ничего не знаем – вдруг она стала свидетельницей преступления, и им надо будет любой ценой заставить ее замолчать. Пока ты будешь наносить свои три-четыре удара, с беспомощным человеком очень многое можно сделать.

– Ну, предположим, работаю я быстро... – протянул Влад не без обиды, но все-таки не стал заводиться и перешел к делу: – Ладно. А ты что предлагаешь? Есть варианты?

– Есть. Я предлагаю, чтобы к двери пошел Костя. Будешь стучать, звонить, говорить, что в голову взбредет. Главное – подманить Люську к замку. А в это время Влад рубанет по переплету, разнесет окно той комнаты. Вот и вход открыт. Мы врываемся внутрь, хватаем Алену – и в машину. И все!

– Толково, – кивнул Влад, немного поразмыслив. – Толково, а?

Костя посмотрел на Александра с уважением:

– И правда толково! Тогда так и поступим. Ну, пошел я? А как я вам дам знать, что Люська подошла к двери?

Влад пожал плечами:

– Ну, тут, наверное, придется положиться на случай. Примерно прикинем время...

– Никаких прикидок и никаких случаев, – перебил Александр. – У вас есть сотовые?

Влад и Костя посмотрели на него как на ненормального:

– Само собой. А у кого их теперь нет?

«У меня, к примеру, неделю назад еще не было», – подумал Александр, но, конечно, не стал в этом признаваться. Сказал другое:

– Ты, Костя, как только Люська подойдет к дверям, наберешь номер мобильника Влада. Только зашифруй на одно нажатие, чтобы с цифирками не возиться. А ты, Влад, заблокируй все входящие вызовы, кроме того, который поступит с Костиного номера. А потом, если что не так пойдет, ты, Костя, опять позвонишь. И мы будем знать, что надо быть готовыми к любым неожиданностям. Поняли?

Оба одинаково хлопнули глазами. Потом Влад почтительно сказал:

– Фельдмаршал, а?

– Фельдмаршал, однозначно фельдмаршал! – согласился Костя.

Влад, сунув меч в ножны, достал из кармана своих немыслимых, доисторических штанов последнюю модель «Erikson» – крошечную и изящную, более уместную в дамской сумочке, чем в мозолистой от меча лапище Северного Варвара. Костя вынул из куртки более мужественную «Nokia», и приятели принялись нажимать кнопки.

– Ну, на старт? – сказал наконец Александр.

– Есть на старт, – ответили хором его товарищи по оружию.

Все трое пожали друг другу руки, потом Костя побежал во двор, а Влад сел за руль и подогнал «Соболь» поближе к углу дома. Набросил на плечи шикарную медвежью шкуру, приоткрыл дверцу, наполовину вытащил меч. Что он, что Александр были равно напряжены, и все же перелив звонка на какой-то миг поверг их в ступор.

Но тут же Влад вылетел из кабины и с совершенно невообразимым, ну натурально нечеловеческим боевым кличем понесся к завешенному окну, да так стремительно, что Александр шага на три отстал и догнал Варвара уже после того, как его меч разнес вдребезги ветхую, трухлявую раму, даром что двойную, обрушил водопад осколков, а потом сорвал тяжелую штору. Путь в комнату был свободен, и тут уж Александр не оплошал – первым, головой вперед, влетел в полутемную клетушку, где в углу на диване лежала Алена.

С закрытыми глазами, как мертвая. Неподвижная, как мертвая. Бледная, как мертвая!

Александр встряхнул ее, попытался поднять – но руки от потрясения ослабели, что ли? Не смог сдвинуть с места. Напрягся снова – бессмысленно!

Проклятый рост! Ну разве это рост для мужчины – метр семьдесят? Проклятые мышцы, вернее, тот кисель, который у него вместо мышц! Качаться, качаться надо было, а не стрижку «Манчестер» делать, бороденку то сбривать, то снова отпускать! А то что получается? Вот же она перед тобой, женщина твоей мечты, а у тебя нет сил, чтобы схватить ее на руки и унести... хотя бы не на край света, а до машины.

– Погоди, не рвись, пупок развяжется, – послышался рядом спокойный голос Влада. – Она к дивану привязана. Диван-то нам вроде без надобности с собой тащить.

Он занес меч, и Александр невольно испустил короткий крик, потому что ему показалось, что Северный Варвар в порыве боевого задора рубанет по дивану, а заодно и по Алене. Но зря боялся, потому что в ход пошло только лезвие. Два легких взмаха – и белые полосы пластыря слетели на пол. Но Алена по-прежнему не шевелилась.

– Поднимешь? – спросил Влад, уже делая движение, чтобы убрать меч в ножны и самому подхватить ее, но Александр оказался проворней, чем даже сам ожидал.

Алена оказалась гораздо тяжелей, чем он думал... И длинная она была такая! Но он бы сейчас умер скорей, чем выпустил ее из рук.

«Качаться надо!» – успел он еще ругнуть себя, а потом ее голова легла ему на плечо, и он какое-то время ни о чем больше не мог думать, только о запахе ее волос, о том, как они щекотали щеку, а губы тихонько касались шеи. Нечаянно, конечно, но это так похоже на нежные, самые нежные поцелуи, что Александр замер, ничего не соображая от внезапного приступа счастья. Было такое ощущение, что он не просто держит ее на руках: сейчас он владел ею безраздельно, сейчас она принадлежала ему и только ему!

– Не спи, замерзнешь! – раздался рядом насмешливый, можно сказать – едкий голос Влада, и Александр опомнился.

Какое-то непонятное выражение было на раскрашенном лице Варвара... Странное какое-то выражение. Что-то с ним происходило... Неладное...

Впрочем, сейчас было не до физиогномики и не до психологии.

Александр сделал шаг, другой. Нет, определенно качаться надо! Завтра же начнет!

И вдруг он чуть не уронил свою ношу, потому что раздался пронзительный, будто сигнал тревоги, звон мобильника.

– Уходим! – крикнул Влад.

Но они не успели.

***

– Что вас так удивляет? – улыбнулся Воропаев. – И правда сладко, да? Но это неудивительно. На самом деле в презервативе не героин, а сахарная пудра.

– Кончай травить, – хмыкнул Поляков. – А где же героин?

– Не знаю, – пожал плечами Воропаев. – Видимо, там же, где и был раньше, – в вашем разгоряченном воображении.

– Как это? – растерянно спросил Зернов.

– Молча! Не было там героина. Не было! Там с самого начала лежала сахарная пудра.

– Ой, я не могу!.. – выдохнул Зернов. – То есть тебя чавэлы купили?! И ты нам... получается, ты нам...

Получается, этот парень выдал им безумные денежки, будучи ни в чем не виноватым? И это выяснилось только сейчас?

Вот это юмор! Ничего смешнее Зернов в жизни не слыхивал. За такой анекдот и в самом деле не жалко со смеху помереть!

Он хохотал, он захлебывался, он просто-таки валялся по сиденью, и не тотчас до него дошло, что из всех троих, сидящих в машине, веселится почему-то он один.

Ну, с Воропаевым все ясно, он небось волосы на себе рвет, а почему молчит Поляков? Почему не хохочет?

Зернов открыл один глаз, залитый слезою безудержного смеха.

Воропаев волосы на себе не рвет – сидит, держа двумя пальцами презерватив с сахарком и этак игриво покачивая его, – а Поляков полуобернулся от руля и напряженно смотрит в глаза Воропаеву. И что он там пытается высмотреть?

Видимо, для того, чтобы Полякову ничто не мешало понять ситуацию, Воропаев снял очки и спрятал в карман. И при виде откровенной усмешки в этих глазах Поляков вдруг резко, громко выдохнул – и плечи его поникли. Зернову почудилось, будто из его напарника, приятеля и вдохновителя всех совместно совершенных великих дел разом вышел весь задор, как выходит воздух из проколотого шарика.

– Поляков, ты чего? – спросил Зернов в недоумении.

Поляков ничего не ответил – только снова лег головой на рулевое колесо, но это его движение Зернов никак не мог истолковать и продолжал недоумевать.

– Только умоляю, не гоните волну на будулаев и будулаек, – переводя взгляд с Полякова на Зернова, доверительно сказал Воропаев. Глаза его так и сверкали от смеха, и Зернов ни с того ни с сего подумал, что, наверное, бабы мрут, как мухи, когда Воропаев начинает играть с ними этими своими жуликоватыми глазищами. – Чавэлы тут совершенно ни при чем. Это не они дурят простодушных лохов. Сахарную пудру положил в этот, извините, чехольчик я сам. Когда ехал в Ольгино, груз был уже при мне. Я к цыганам даже не ходил – за углом постоял. Потом увидел, что вы уже готовы брать добычу, – и подставился.

– Ка-ак?!

Этот странный звук, напоминающий не то пронзительное аханье, не то хриплое карканье, вырвался из груди Зернова. И тут же он испуганно прихлопнул себе рот, сообразив, что произошло, и вмиг оценив все коварство Воропаева.

Этот парень подставился нарочно! Все продумал, все рассчитал и взял их на пушку! Не он лох из лохов, а они, Зернов с Поляковым. Вернее, Поляков с Зерновым, потому что это была именно задумка Полякова: поставить засаду в Ольгине, рядом с цыганским притоном. А ведь Зернову сразу эта затея казалась нестоящей. То есть не вдохновляла она его, внушала какое-то смутное опасение. Но он так привык, что Поляков всегда прав... он просто не осмелился не то что возразить, но даже выразить неудовольствие. И вот что из этого вышло. Ну уж не-ет, впредь Зернов никогда не станет слепо соглашаться со всем, что будет предлагать Поляков. Впредь он всегда будет иметь собственное мнение. Впредь он...

Зернов расправил плечи, уничтожающе посмотрел на поникшего Полякова – и внезапно до него дошло, что означала эта поза, которую он никак не мог расшифровать. Не мог – а теперь смог.

Она означала, что впредь с ними может произойти нечто совсем иное. Не то, о чем мечтает, чего хочет Зернов, а мечтал он приобрести власть над ситуацией...

Штука в том, что ситуация неудержимо выходила из-под контроля.

Внезапно Поляков резко дернулся, повернулся... и пузырь лопнул во второй раз, когда в руке отшатнувшегося Воропаева невесть откуда появился пистолет.

– Не надо, не надо, – заговорил Воропаев с примирительными интонациями. – Разговор записан здесь, – он похлопал себя по груди, а потом махнул куда-то в сторону, – и в машине, которая сейчас стоит за квартал от нас. Туда идет прямая трансляция, там сидят мои люди. И сразу, чтобы пресечь всякие глюки с вашей стороны: разрешение на ношение оружия у меня имеется. А также на прослушивание и запись частных и даже некоторых служебных разговоров. Люди, которые меня сопровождают, работают в той же фирме, что и я, они облечены соответствующими полномочиями. Запись нашего разговора вполне может быть использована на суде, и даже, – он ослепительно улыбнулся Полякову, – даже ваш братец-прокурор со своими связями вряд ли выручит вас: нападение на невиновного человека, подтасовка обвинения, превышение служебных полномочий, словом, да еще и вымогательство взятки, да еще не просто вымогательство, а ее получение... Кстати, если вам интересно, могу сказать о себе следующее: я работаю в достаточно серьезной фирме, которая имеет на вооружении самую изощренную съемочную технику. Поэтому факт моего задержания и пересчета денег зафиксирован на пленку. Спокойно! – выставил он вперед левую ладонь (в правой руке по-прежнему весьма профессионально держал пистолет). – Это не фиксирующая, а передающая камера, сигнал принимается в той же машине, где идет аудиозапись.

– И деньги, конечно, меченые... – простонал Зернов, на что Воропаев ответил обаятельной улыбкой.

– Боже ты мой, боже ты мой!.. – Зернов взялся руками за голову и принялся вертеть ею, словно решил открутить за ненадобностью: на что-де она ему нужна, такая бестолковая, бесталанная головушка?! Нет, надо же так влипнуть... Так не распознать подставу...

А вообще, если честно, странно не это. Странно другое: что столько сил неизвестной конторы брошено против двух каких-то никчемных ментов.

Или конкурирующая фирма собирает компромат на нового, недавно назначенного министра внутренних дел, как известно, ставленника САМОГО, и тралит даже мельчайший планктон, не упуская при этом и крупную рыбку?

Зернов поразился собственной логике, а также образности мышления и покачал головой уже не с отчаянием, а как бы с восторгом. От восхищения собой, таким умным, у него даже слезы на глазах просохли, и он разглядел, что Поляков больше не напоминает ком непромешанного теста, а напряженно, недобро смотрит на Воропаева и подобрался так, словно намерен кинуться на него, забыв о стволе, который противник направляет ему прямо в грудь.

И голос Полякова прозвучал резко, словно выстрел:

– Зачем тебе нужен мой брат?

Мгновение Воропаев смотрел на него пристально, потом улыбнулся, убрал пистолет и выставил ладонь, будто для рукопожатия:

– Поговорим?

– С тобой говорить?! – так и взвился Зернов. – О чем с тобой говорить?! Плюнь ему на поганую ручонку, Поляков! Слышишь?! Плюнь!

– Заткнись! – не поворачивая головы, проговорил Поляков – словно камнем в напарника швырнул.

Зернов умолк, словно этот камень попал-таки ему в широко раскрытый рот.

– Я отключил аппаратуру, – сказал Воропаев. – Все, что будет сказано сейчас, – не для протокола. Можешь поверить.

Поляков вздохнул:

– Верить-то я, может, верю. Но не понимаю.

– Сейчас объясню. Только для начала скажу: если сговоримся... если ты и твой брат поможете мне, все записи, как видео, так и аудио, будут уничтожены. Более того: деньги... кстати, не помеченные, – бросил он в Зернова еще один камушек, – останутся у вас. И в дополнение к этому твой брат получит не слабый гонорар.

– Тут вот какая штука, – пояснил Поляков. – У нас с братом отношения поганые, хуже некуда. И если я стану просить его кого-то тащить, он просто из вредности ни за какие коврижки, ни за какие баксы не согласится. А если он узнает, что я прокололся, только посмеется: я, мол, тебе говорил! Вот такие у нас семейные сложности. Я – продажная тварь, он – шибко принципиальный. В семье, как говорится, не без урода. Только вот вопрос: кто из нас конкретно этот самый урод?

– В генетике я слабо разбираюсь, в патологиях всяких – тоже, – усмехнулся Воропаев. – Одно скажу: тащить-вытаскивать твоему братцу никого не придется. Но я дам ему пять тысяч баксов за одну информацию...

– Пя-а-ать... – выдохнул Зернов, а больше ничего сказать не мог.

– Именно так, – кивнул Воропаев.

– Информация, надо полагать, закрытая? – угрюмо спросил Поляков, снимая фуражку и нервно поводя ладонью по стриженной ежиком, вспотевшей голове и вновь нахлобучивая фуражку.

– Да уж наверное! – хмыкнул Воропаев.

– Дохляк почти стопроцентный, – уныло сообщил Поляков. – Но... спросить-то хоть можно, о чем речь идет?

– В обмен на слово, что ты попробуешь уговорить брата.

– Я так понимаю, в противном случае все свои записи ты пустишь в ход? – полюбопытствовал Поляков со скучающим видом, как бы для очистки совести, потому что ответ явно подразумевался сам собой.

– Пущу, пущу! – кивнул Воропаев. – Можешь не сомневаться.

– Для тебя это так важно? А впрочем, чего я спрашиваю? Будь оно иначе, разве ты швырялся бы деньгами направо и налево?

– Логично, – согласился Воропаев. – Да, для меня это очень важно. Более чем. Вопрос жизни и смерти. Вернее, именно смерти...

Поляков остро глянул на него, покачал головой, потом спросил:

– Так в чем дело-то?

– А слово насчет брата?

– Слово.

– Значит, так... – Воропаев помедлил, как бы все еще не решаясь заговорить, потом махнул рукой: – Ладно. Кто-нибудь из вас помнит дело о крупном хищении дизтоплива из нефтепровода? В облсуде, где работает твой брат, оно рассматривалось ровно год назад. Группа Царегородского, так их называли. За три-четыре месяца мужики очень хорошо поживились. Получали информацию от стрелка группы быстрого реагирования Нижегородского предприятия магистральных нефтепродуктопроводов Кузнецова, выезжали на место, оперативно качали топливо, а потом сбывали его через сеть АЗС, принадлежащих одному человеку... Счастливцев его фамилия. Да, такая вот веселая фамилия... Только счастья она ему не принесла. Ни ему, ни его близким...

Он на мгновение умолк, быстро перевел дыхание. Поляков глянул пристально, но Воропаев заговорил вновь, и голос его был по-прежнему легким, словно он говорил о чем-то, против его же собственного утверждения, не имеющем для него никакого особенного значения:

– Так вот. Взяли этих ребят только потому, что кореш Кузнецова, другой такой же стрелок, обратил внимание, что у приятеля завелись денежки. В той фирме получали прилично, однако же денег всегда мало, верно? К тому же у нас, у русских, как? Не то беда, что моя корова сдохла, – беда, что соседская жива! Короче, тот стрелок – Карасев его фамилия, – начал приглядываться да присматриваться. Приметливая сволочь оказалась! Сопоставил кое-какие факты. Приметил, что, как только приходит информация о начале перекачки топлива для предприятия, Кузнецов мухой летит к телефону. Ну и всякие такие тонкости. Конспиратор из этого Кузнецова оказался хреновый! Таким образом, Карасев сделал свои выводы и потопал с ними в службу безопасности фирмы. Пришел, а там полно ментов в штатском и секьюрити с разинутыми ртами сидят. Оказывается, милиция уже в курсе постоянных хищений. Так что донос Карасева пришелся весьма кстати! И когда Кузнецов в очередной раз позвонил Царегородскому насчет времени перекачки, а тот дал команду на пейджер некоему Щербаку, что пора ехать баньку топить, стало быть, товар забирать, – это все уже было под контролем. Им дали подъехать к врезке, дали откачать топливо... А потом повязали всех. Всех! Щербака, водителей, Кузнецова, Царегородского. Ну и Счастливцева, само собой. И Счастливцева тоже...

– Он что, твой кореш был? Или родич? – подал голос Зернов, который все это время молчал и слушал... внимательно слушал!

– Нет, – задумчиво покачал головой Воропаев. – Мне Счастливцев был просто хороший знакомый. Приятель. Но он был отцом одной... одного человека. Этого человека теперь уж нет в живых. Но речь не о том. Речь о другом. Пока шел процесс, следствие всячески скрывало, откуда взялась первоначальная информация о хищениях. Героем дня был Карасев. Он даже сам удивлялся, что сыграл такую ведущую роль в деле: он же отлично знал, что лишь подтвердил уже имеющуюся информацию! Только потом... потом, гораздо позже, стало известно, что следствие замалчивало факт телефонного звонка. Анонимного. Насчет темных делишек на АЗС... Ребята приехали с этим звоночком разобраться – а тут Карасев со своим доносом. Бывают в жизни такие вот поганые чудеса-совпадения. А потом... уже потом, после процесса, когда всем сестрам навесили по серьгам, все получили по заслугам, а живые похоронили своих мертвецов... – Воропаев криво усмехнулся, так что Зернову даже не по себе стало. – Так вот, уже потом в одной газетке появилась статья о роли анонимных доносов в работе наших правоохранительных органов. Приводились некоторые исторические факты, от Ивана Грозного до наших дней. Тридцать седьмой год не был забыт, ну и так далее. Среди многочисленных современных примеров упоминался и этот звонок. После которого накрыли группу Царегородского, после которого посадили Счастливцева, после которого...

Он помолчал.

– Звонок не только упоминался. О нем достаточно подробно говорилось. Мол, органы были проинформированы неизвестным доброжелателем о том, что на АЗС, которая находится на пересечении улиц Деловой и Красноугольной, только что доставлена партия дизтоплива, предположительно краденого. Продиктовали номер «КамАЗа» с прицепом – и повесили трубку. Засечь звонок не успели, он был сделан с мобильника, быстрый и короткий. Видимо, человек имел какое-то представление о том, что цифровая связь тоже расшифровывается, но времени на это нужно чуть больше, чем на обычную телефонную. Со знанием дела написано, верно? И вообще создавалось впечатление, что человек знает больше, чем говорит. Разумеется, я начал искать автора статьи. Штука в том, что она хоть и появилась в местной, нижегородской газете, но перепечатана была из московской. Так, заштатная газетенка, которая к тому времени, когда я до нее добрался, уже закрылась. Искал подходы к сотрудникам, чтобы узнать, кто автор статьи и как к нему попала эта информация об анонимном звонке, – бесполезно. Такое чувство, что эту газетку открывало некое ведомство лишь для того, чтобы через нее проводить в массы свои определенные идеи. Остальные материалы набирались совершенно случайно, для мебели, так сказать. Когда политическое дело было сделано, газету ликвидировали. Такое случается довольно часто. Это все равно как открыть заведомо убыточный магазин только для того, чтобы прокачать через него и отмыть некие деньги. Потом лавочку без сожаления прикрывают. Словом, концов я не нашел. И решил пойти не обходным путем, а прямым. Спросить человека, который должен обладать всей информацией по делу. Как открытой, так и закрытой. Спросить прокурора.

– Так откуда прокурору знать, кто звонил, если этот звонок и в самом деле был анонимный?! – воскликнул Зернов.

– А если нет? – глянул исподлобья Воропаев. – А если номер все же засекли? Мне нужен тот человек. Понятно? Мне нужен тот человек!

Зернов медленно откинулся на спинку сиденья. Ему вдруг стало холодно от голоса черноглазого...

– Карасев-то живой еще? – с вымученным смешком спросил Поляков, и Зернов понял, что напарнику тоже не по себе рядом с этим странным человеком.

Да уж... Да уж!

Осечку они сегодня допустили. Большую осечку. Может быть, самую большую в своей жизни!

Ох, рисковый мужик Поляков. Да разве можно этому... слова для него не подобрать! – задавать такие опасные вопросы?!

Воропаев медленно растянул в улыбке губы:

– Карасев-то? Жив, жив. Но ведь и Счастливцев тоже жив... Другое дело, что жить ни тому, ни другому не очень охота. Особенно с тех пор, как погибли их дочери.

Зернов перестал дышать. Но Поляков еще трепыхался. Громко сглотнул, потом кое-как выдавил:

– А что с ними случилось? И почему?

– Дочь Счастливцева умерла от сердечного приступа, когда арестовали отца. У нее... сердце было больное. Ну а дочь Карасева убили. Вскоре после процесса, на котором Карасев давал показания.

Воропаев спокойно оглядел притихших напарников и ровным голосом произнес:

– Жаль девчонку, верно? Тем более что ее отец оказался не так уж и виноват. На мой взгляд, тот – звонила анонимный, сволочь гораздо серьезнее. Поэтому мне и не жаль никаких денег для того, чтобы его найти! Вопросы есть?

Вопросов не было.

***

Замок щелкнул, дверь распахнулась, и в проеме возник плотный широкоплечий человек в серой милицейской куртке и шапке с кокардой. За его спиной бесформенной тенью маячила какая-то толстая женщина. Странно, что сначала Александр увидел ее, а только потом разглядел, что в руках у милиционера пистолет.

«Этого не может быть!» – подумал Александр.

– Быстро в окно! – скомандовал Влад, прыжком прикрыв Александра, а потом сделав такой выпад, что чуть не достиг милиционера острием своего меча. Не достиг, но прицел определенно сбил, потому что направленный на него ствол дрогнул, а пуля просвистела в окно, за которым... за которым раздался жалобный, мучительный крик.

«Господи! Кого-то зацепило!» – было первой мыслью Александра. Второй мыслью было удивление, что он не слышал звука выстрела. А третьей догадка, что следующая пуля запросто попадет в него, или Влада, или в Алену. Он, этот мент, явно сошел с ума, если сначала стреляет, а потом задает вопросы! Нет, он вообще никаких вопросов не задает, а сразу жмет на курок! За кого он их принял, за разбойников? За похитителей? Но ведь они не похитители, а спасители, какого же черта он...

И тут до него доехало, какого черта . Это не просто мент, которого возмущенная Люська невесть откуда извлекла, словно фокусник – зайца из плоской картонной коробки. Это тот самый мент. Тот самый, который снимает у Люськи комнату. Который, надо думать, и приволок сюда Алену, и связал ее, и теперь намерен не позволить никому ее спасти.

Что происходит? Почему?

Мысли метались в голове, а между тем Александр успел на несколько шагов отступить к окну, потому что Влад прикрывал его, с такой скоростью вращая острием меча перед лицом милиционера, что тот просто вынужден был перейти от активного наступления к активной обороне, если не хотел остаться без носа.

– Уходи! Быстро! – снова выкрикнул Влад.

Александра не надо было подгонять. Он неуклюже шагнул на подоконник... и чуть не рухнул обратно, буквально чудом удержав равновесие, когда навстречу ему с улицы вдруг метнулась какая-то фигура.

Это был невысокий худощавый парень в черной куртке, простоволосый, с искаженным лицом. Куртка его – такие обычно называют косухами – была распахнута. Парень прижимал к правому плечу руку. Из неуклюже вывернутого кулака торчал нож – такие обычно называют финками. Кровавое оружие... Александр в мгновенном проблеске изумления отметил, что лезвие финки чистое, а из-под кулака почему-то сочится кровь.

«Он что, сам себя поранил?!»

И тут же до него дошло, в кого угодила пуля, вылетевшая в окно.

Совершенно безумными глазами парень уставился на Александра, потом перевел взгляд на Алену... лицо его исказилось, бледные губы слабо шевельнулись:

– Достану... все равно... достану!

И, словно на эту вспышку ненависти ушли его последние силы, он рухнул за окно в сугроб. Будто актер, который, произнеся свою единственную реплику, исчезает за кулисами.

Александр вдруг сообразил, что это тот самый «парень в черной куртке», который преследовал Алену в Доме связи, и испытал мгновенный проблеск подобия теплого чувства, потому что именно благодаря ему познакомился с Аленой.

Но сейчас было точно не до сантиментов: позади громыхнуло, мимо уха просвистело, Александр понял, что мент первым вышел из ступора, вызванного появлением человека в косухе, и снова начал палить в белый свет, как в копеечку.

– Да что ж ты лупишь, гад! – взревел позади Северный Варвар, и в голосе его прозвучало нечто вроде детской обиды. – Я же руки тебе сейчас поотрубаю и скажу, что так и было!

Как ни велико было искушение обернуться и насладиться этим зрелищем, Александр думал сейчас прежде всего об Алене.

Последние два шага до фургончика были самыми тяжелыми. Руки не слушались, разгибались сами собой. Вдобавок высокие каблуки ботфортов Алены нещадно били Александра по ногам...

К счастью, дверца так и осталась распахнутой после того, как из нее выбросился Влад. Александр положил Алену на сиденье. С болью заметил, как бессильно запрокинулась ее голова, как прилипла прядка к бледной щеке... На миг прикоснулся губами к горлу, поймал биение жилки.

Жива, ну, это главное! Все остальное потом.

Оглянулся, с болью разминая затекшие руки:

– Мы в порядке! Уходи, Влад!

И с замиранием сердца уставился на это потрясающее зрелище – вольтижировку мечом под превосходящим огнем противника.

Да, теперь Владу надо не просто сбить прицел – он должен обеспечить себе отступление. Повернуться спиной и броситься наутек нельзя – как раз словишь пулю в спину.

Люськин постоялец, казалось, совсем озверел: пистолет так и плевался бесшумными огненными вспышками.

Одна, вторая... нет, это уже третья и четвертая, если считать сначала. Сколько пуль может быть в обойме? Кажется, семь. И в некоторых моделях оружия одна в стволе. А какой пистолет в руках противника?

Да черт его знает!

Качаться надо, научиться стрелять надо... и водить машину! Только сейчас до Александра дошло, что, если с Владом, не дай бог, что случится, он даже не сможет увезти Алену в безопасное место, потому что... ну да, все время хотел пойти в автошколу, но времени не нашлось. И вообще, думал – зачем, если все равно нет своей тачки? Ну, вот теперь ты узнал, зачем!

В это мгновение, словно уловив беззвучный крик отчаяния, из-за угла дома выскочил Костя: растрепанный, запыхавшийся, с кровоподтеком на скуле.

– Люська приложила, тв-варь! Как я теперь на работу выйду? – бросил яростно и кинулся в кабину. Мигом взревел мотор.

«Слава богу!» – мысленно вознес молитву Александр.

Костя нажал на клаксон. Это был сигнал Владу. Но тот никак не мог оторваться от противника.

– Хо-ле-ра! Руби его, Влад! – заорал Костя, высунувшись из кабины и вглядываясь в то, что происходило в комнате. И вдруг умолк, будто подавился.

Александр повернул голову и увидел какого-то человека с черными волосами и в распахнутом черном пальто, который подскочил к окну и выставил вперед руку. Она показалась неестественно длинной... потом с кончика пальца сорвалась бесшумная огненная капля.

У него тоже был пистолет! И тоже с глушителем! Незнакомец стрелял в спину Влада, защищенную только медвежьей шкурой!

Спустя мгновение Александр понял, что ошибся: незнакомец стрелял не в спину Влада, а в лоб обезумевшего милиционера. И стрелял хорошо...

Люськин постоялец опрокинулся навзничь, навалившись на хозяйку и сбив ее с ног.

Влад стоял как в землю врытый.

Александр снова перескочил через подоконник; оказавшись в комнате, схватил Варвара за локоть:

– Пошли отсюда!

– Кто его? – пробормотал Влад. – Кто его?

Повернув к себе меч, подозрительно посмотрел на острие, словно оно могло выпустить пулю.

– Пошли! – сквозь зубы произнес Александр, у которого даже кожу на спине ежило от ощущения близкой опасности, даже пальцы на ногах сводило судорогой.

– Кто его? – как заведенный бормотал Влад.

Хуже всего было Александру оттого, что он не знал, успеет ли ответить на этот вопрос...

Повернулись к окну – и замерли. В проеме стоял незнакомец с пистолетом, медленно переводил ствол и взгляд очень черных, непроницаемо-черных глаз с одного на другого.

Влад начал было заносить меч, незнакомец снисходительно усмехнулся, словно предупреждая, что успеет влепить в него пулю, когда он раскроется для замаха, – и в этот миг позади раздался пронзительный визг:

– С ума сошел? Мозги свернулись? Ты что наделал? Как мне теперь... как я теперь?!

Это Люська выбралась-таки из-под мертвеца, поднялась на ноги и теперь орала: вся в кровище, жуткая, сама больше всего напоминая ожившего покойника, а не то насосавшегося упыря.

Незнакомец вскинул оружие – и Люська с неожиданным проворством порскнула куда-то в сторону, исчезла.

Он все-таки выстрелил – из чистого озорства, надо полагать, чтобы пугануть крикунью, – и пуля, просвистев между Владом и Александром, вонзилась в косяк, за который только что цеплялись толстые Люськины пальцы.

– Вильгельм, блин... – выдавил Влад.

– Телль, блин, – добавил Александр.

– Ребята, смывайтесь отсюда, – неожиданно мягко сказал вышеназванный. – Наверняка кто-то из соседей уже милицию вызвал, налетят, орелики! Любка сама разберется, не из таких передряг выходила.

«Вроде бы ее Люська зовут», – подумали Влад и Александр, но вслух ничего не сказали. То ли незнакомец оговорился, то ли они ослышались. Да это ведь чепуха. Главное другое: незнакомец – он незнакомец только для них, а Костина соседка, стало быть, его знает... Откуда?

Но сейчас и это было совершенно неважно. Совет дан совершенно правильный: пора смываться!

Влад бросил меч в ножны, потащил Александра к окну. Незнакомец отскочил, пропуская их, и вдруг вскрикнул:

– А это еще кто?

Чуть ли не под ногами у них лежал парень в косухе, о котором все успели забыть. За это время снег вокруг него стал красным и ноздреватым, а лицо выбелилось впроголубь. Финка валялась рядом: судя по всему, держать ее у раненого уже не было сил.

Незнакомец быстро опустился рядом на колени, стиснул пальцами запястье, но рука парня бессильно повисла.

– Ексель-моксель! – вскричал Влад. – Этот тип к нам в агентство рвался, муж, дескать, Алены Ярушкиной!

– Нет, он ей не муж, – покачал головой человек с пистолетом. – Что ж ему было от Алены нужно?

«Он и ее знает? Откуда?!» – ужалила Александра ревность.

Ишь ты! На время боевых действий притихла, затаилась, а сейчас снова ожила, словно змеюка по весне, пустила в ход свое жало...

Тут же он заметил, что и Влад поглядывает на незнакомца косо.

В это время парень в косухе открыл мутные глаза. Бледные губы слабо шевельнулись:

– Умру... она виновата! Заложила нас, сука! Ментам заложила... Думал заработать на порошочке... она видела, как я груз в поезде прятал... настучала. Нас в Петушках уже ждали. Я чудом ушел... Мне теперь жизни нет... Все равно убили бы заказчики, да я думал раньше ее достать, следил, гнался... за тобой сюда пришел, – взгляд на миг сфокусировался на Александре, – но ничего не вышло...

Не вышло и никогда не выйдет, это было ясно без слов. Глаза раненого закатились, изо рта вместе с последним хрипом вытекла струйка крови. Тело дернулось и обмякло.

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил незнакомец, растерянно хлопая своими чернющими глазами. – Любка его заложила, что ли?

– Да нет, думаю, Люська тут ни при чем, – пояснил Александр, пожалуй, единственный из всех, кто умудрился сделать хоть какие-то выводы из этих бессвязных слов. – Он гонялся за Аленой, причем и в самом деле дважды чуть не добрался до нее. Какой порошок, я, правда, не знаю. Наркотик, что ли? Может быть, этот парень какой-то наркокурьер, и он решил, что Алена его выдала? А меня он, значит, выследил, караулил, наверное, около дома Алены? Выходит, видел нас с ней вместе?

– Сто-оп... – задумчиво протянул незнакомец. – Что-то такое я помню, в газетах писали. Про наркотики. В поезде Москва—Барнаул как раз на станции Петушки взяли немалый груз анаши, а курьер ушел. Не эта ли история имеется в виду? Но, насколько я помню, там проводница случайно наткнулась на груз, который был спрятан в ведерке для угля, никто никому не стучал. Ошибочка вышла... Да ладно, теперь уж сам черт концов не найдет. И некогда искать, линять отсюда пора. Прежде всего вам.

– А вам? – ехидно уточнил Влад. – Или у вас имеется не только разрешение на ношение оружия, но и разрешение пулять из него, надо или не надо?

– Именно так, – картинным, каким-то белогвардейским поклоном наклонил незнакомец свою черноволосую голову. – Поскольку я сотрудник службы безопасности одного из крупнейших губернских предприятий, то имею право и на то, и на другое. Удостоверение предъявлять не буду – времени нет. А не пора ли посмотреть, как там себя чувствует наша барышня?

Все трое обернулись к фургону, около которого стоял Костя. Он кивнул:

– Пришла в себя. Вот, посмотрите.

Все разом заглянули в фургон. Алена лежала скорчившись, явно замерзнув в своем легоньком зеленом платьице.

– Алена! – ошалело выкрикнул Александр.

Она медленно повернула голову, медленно переводила взгляд, медленно шевелила губами:

– Александр? Влад? Игорь?..

Это она на того черноволосого посмотрела. На черноглазого.

Игорь, значит? Они, значит, знакомы? И Влада она знает?!

Теперь после спячки пробудился уже целый террариум ядовитых земноводных, и Александр всем своим существом ощущал их укусы.

Да что, в этом городе нет ни одного мужика, который не был бы знаком с писательницей Дмитриевой? И ладно бы, если только знаком! А что, если она со всеми с ними спала?

«Но ведь со мной же она тоже знакома, – быстренько урезонил себя Александр. – А между тем она со мной не спала. Может, и с ними тоже нет?..»

– А это кто? – Глаза Алены удивленно расширились.

– Костя, – представился тот, сбросив на ее дрожащее в ознобе тело коричневую шубку и черную сумочку. – Ваше добро?

– Мое... – прошелестела она, блаженно кутаясь в мягкий мех. – Спасибо...

– Лихо вы успели! Следов не оставлять – и правильно! – одобрительно усмехнулся Игорь. – Ну а сейчас, ребята, быстро увозите даму своих сердец отсюда.

Ишь ты! Лихо он просек общее настроение!

– Правда, задержались мы тут, – кивнул Костя, бросившись к кабине. – Опоздаешь в Кстово, точно опоздаешь! Поехали, поехали, поехали!

Влад вскочил в фургончик, сел рядом с Аленой, сунув под сиденье варварский меч.

Александр обернулся уже с подножки:

– А вы? Может, вас подвезти?

– За меня не беспокойтесь, у меня тут машина за углом, – сказал Игорь. – К тому же еще одно дельце есть недоделанное.

Он нетерпеливо подтолкнул Александра внутрь и захлопнул за ним дверцу.

– Алекс... – послышался в эту минуту слабый шепот Алены, и он забыл про все на свете.

***

Брат Полякова – даром что родной брат! – был на две головы ниже и размера этак сорок четвертого, в то время как Поляков, по самым скромным визуальным прикидкам, едва вмещался в пятьдесят шестой размер. Воропаев подумал, что, наверное, Казимир Поляков уже в детстве казался подкидышем-кукушонком рядом с упитанным, пушистым утенком – своим братом Валентином.

– Странное у вас имя, – сказал Воропаев, когда знакомился с Поляковым-прокурором.

Тот высокомерно сообщил, что его родители свято почитали свои польские корни (уверены были в правдивости фамилии, хотя скорее всего были какими-нибудь белорусскими крестьянами, принадлежащими барину-поляку) и старшего сына называли Казимиром, дочь – Ядвигой, ну а Валентина в доме величали исключительно на шляхетский манер Валентайном.

Воропаев только головой покачал, глядя на четырехугольного матерщинника и взяточника Валентайна. Воистину, чудны дела твои, господи!

Означенный Валентайн не погрешил против истины, когда предупредил Воропаева, что брат едва ли захочет помочь ему выпутаться из беды. Однако Воропаев и сам был не лыком шит, а потому и приготовился выложить такую несусветную сумму за пустячную, в общем-то, информацию. Деньги лишними никогда не бывают, а русскому человеку (даже с польским именем) вечно не хватает для счастья каких-нибудь ста рублей... или пяти тысяч долларов. Именно пяти тысяч и не хватало Казимиру для покупки квартиры недавно женившемуся сыну. Поэтому он готов был на небольшое время наступить на горло принципам и сообщить все, что знал по делу Царегородского и прочих, – вернее, все, что не вошло в протоколы. Беда только, что знал Казимир Поляков не больно-то много. А точнее – вообще ничего.

Да, он подтвердил факт анонимного звонка. То есть неизвестный журналист ничего не выдумал: заложил группу Царегородского—Счастливцева фактически не стрелок Карасев, а некто неведомый. Вопрос, конечно, интересный, откуда к газетчику попала совершенно закрытая информация. Видимо, продал за немалые деньги тот, кто этот звонок принимал и записывал информацию. А может, ребята из следственной бригады прокололись – увы, таких было немало, готовых сделать маленький бизнес на служебной тайне! Но за руку никто схвачен не был, так что вполне возможно, информация попала к неизвестному журналисту другим путем. Короче, задачка со сплошными неизвестными. И неизвестно, что с этими неизвестными делать, чтобы ответ получить.

Тупик, словом.

– Я прекрасно понимаю, – с типичным польским гонором провозгласил Казимир, – что на данный момент ничем вам не помог. И мои услуги... – Он замялся, и Воропаеву почудилось, что «уродзоный шляхтич» сейчас произнесет с шипящим акцентом: «Как это будет по-русски?» – Мои услуги информатора пока не могут быть высоко оплачены. Но я все-таки кое-что для вас сделал, достойное вознаграждения.

Он вынул из нагрудного кармана и положил на стол обычный почтовый конверт, в котором лежало что-то плоское и твердое.

– Это кассета, на которую я, после некоторых усилий, переписал голос анонимного доносителя, – произнес Казимир суровым прокурорским тоном, и с каждым словом речь его становилась все суше, все официальнее. – Фоном для голоса служат характерные шумы: шум включаемых двигателей, прерывистое движение автомобилей, отдаленные голоса, шум льющейся жидкости. Из всей этой какофонии наши эксперты и сделали вывод, что звонок производился непосредственно с АЗС. Но тут они совершили ошибку, допустив, что звонивший принадлежит к числу обслуги станции. В ходе следствия проводились аудиоэксперименты со всеми работниками бензоколонки Счастливцева – той, которая находилась на Красноугольной и откуда, вероятнее всего, и поступил звонок. Идентифицировать голос не удалось. Возможно, звонивший изменил тембр, придал ему ту нарочитую хрипотцу, которая является его основной приметой. Однако не исключено, что анонимщик говорил своим обычным голосом. И это означает, что звонил человек случайный. Очень может быть, один из клиентов Счастливцева, который ненароком сделался свидетелем поставки крупной партии товара, или услышал обрывок какого-то разговора, который навел его на след, или просто сделал выводы, основываясь на неких предположениях, – и попал в десятку.

Воропаев передал кассету Полякову-младшему. Тот вставил ее в магнитолу. Казимир только головой покачал при виде покорности, с которой злосчастный Валентайн исполнял все приказания этого странного, загадочного господина. Или Казимир ничего не понимал в людях, или братец так старался не только из-за какого-то там пустячного компромата. Валька всегда был падок на деньги, а этот господин Воропаев, чувствуется, из тех, для кого деньги – не цель, а средство. Средство для достижения цели. В данном конкретном случае его цель – найти анонимщика, и, если по-умному повести дело, из него можно немало выкачать. Хорошо, если бы не все досталось этому глупцу Вальке.

Лицо Воропаева окаменело, когда зазвучал этот голос:

– Если приедете на АЗС на углу Деловой и Красноугольной, увидите много интересного. У меня создалось впечатление, что господин Счастливцев не первый раз качает из чужого кармана. Во всяком случае, «КамАЗ» номер В 516 АО-52 с прицепом номер АА 1736-52 я тут уже не первый раз встречаю. Как правило, он приезжает рано утром, в то же время, что сейчас. Шофер всегда один и тот же, вид помятый и подозрительный. Как только он приезжает, хозяин сам, лично, подписывает бумаги, принимает товар, никого близко не подпускает. В другое время этим спокойно занимается обслуга. Кстати, всегда одновременно с «КамАЗом» подъезжает побитый «Москвич», водителем которого является некий мужичок с веснушками. Ему господин Счастливцев выносит полиэтиленовый пакет, похоже, с денежными упаковками. Как, еще не впечатляет? Ну тогда сами приезжайте, сами все проверьте и удостоверьтесь. Остаюсь – законопослушный гражданин...

Воропаев поставил пленку на перемотку. Казимир уже решил, что он хочет прослушать донос вторично, однако ему, по всему было видно, хватило одного раза. Какое-то время он помолчал, потом поднял на Казимира мрачные, непроницаемые глаза:

– И каково ваше мнение?

– О голосе? О его обладателе, вернее?

– Разумеется!

– Строй речи, манера говорить выдают человека образованного, как раньше принято было выражаться, интеллигентного. При этом он равно свободно владеет как литературной, так и разговорной лексикой. Сразу видно, человек привык общаться с самыми разными языковыми пластами. Знаете, какой вывод напрашивается сразу?

– Знаю.

Воропаев бросил короткое словцо, точно выстрелил.

– Похоже, мы понимаем друг друга, – кивнул Казимир, который с удовольствием понял по выражению этого лица, что Воропаев и в самом деле сделал тот же вывод, что и он. – Жаль, очень жаль, что вам так и не удалось найти автора той статьи...

– Да, возможно, тогда все мои проблемы разом решились бы, – вздохнул Воропаев мечтательно.

– А может, он тебе бы ничего и не сказал, этот журналист, – проворчал Валька Поляков. – Они знаешь как свято хранят тайну своих информаторов? Я вон у Чейза читал или еще у кого-то, не помню...

– Вы его простите, – Казимир похлопал брата по плечу и виновато глянул на Воропаева. – Кто-то думает, кто-то – делает. Вот Валентайн у нас из вторых, из чернорабочих. Зато если он что-то делает, то делает это хорошо.

– Знаю и ценю, – кивнул Воропаев. – Надеюсь, я еще не раз использую практические навыки вашего брата.

Поляков-младший сердито сбросил с плеча руку Казимира:

– О чем это вы болтаете, в толк не возьму? И, главное, будто меня здесь нету!

– Извини, Валечка, – тем противным голосом, которым не раз изводил брата в детстве (разумеется, в присутствии матери, которая бережно охраняла своего любимчика Казимира от простодушного задиры Вальки), произнес Поляков-прокурор. – Мы с господином Воропаевым ведем речь о том, что, скорее всего, этому журналисту не было необходимости получать информацию о звонке.

– То есть он все выдумал, что ли? – вскинул брови Поляков-патрульный. – И столько народу ему поверили?! Это он полстране, считай, лапшу на уши навешал, ведь его куча газет перепечатала!

– Ничего он не выдумал, – угрюмо пояснил Воропаев. – Скорей всего, этот журналист и есть наш анонимщик. Понятно?

– А толку-то, что понятно? – резонно спросил Валентайн. – Как не было к нему подходов, так и сейчас нет.

– Видишь ли, братец, – мягко, снисходительно проговорил Казимир, – я не привык получать деньги даром. И прекрасно понимаю, что всей суммы еще не отработал. Поэтому поступим так: я возьму на себя оформление всех формальностей, а ты буквально завтра отправишься в служебную командировку в Республику Марий-Эл, в колонию номер как-его-там, где отбывает наказание за хищение в особо крупных размерах некий Счастливцев. Не волнуйся, основание для командировки будет самое весомое. Разработка дополнительных следственных материалов, к примеру. Ты задашь ему несколько вопросов, которые мы с господином Воропаевым сейчас разработаем. И получишь конкретные ответы. После этого, думаю, наш воз несколько сдвинется с места. – Он достал из внутреннего кармана плаща блокнот и ручку. – Итак... вопросов столько, что не знаю, с какого начать.

– Пишите – номер один, – скомандовал Воропаев. – С кем из клиентов Счастливцев поссорился утром того дня, когда нагрянула милиция?

Мгновение Казимир смотрел на него неподвижно, потом пробормотал: «Умно!» – и начал писать. Прервался. Покосился на брата, который, по всему было видно, еще не въехал в ситуацию, и пояснил:

– Существует несколько неоспоримых факторов, побуждающих человека к тому, чтобы заложить ближнего своего правосудию. Алчность. Зависть. Мизантропия вообще. Мстительность... Кстати, я ошибся в порядке перечня. Мстительность заслуживает первого места!

***

Алена открыла глаза и посмотрела на растрепанную голову на соседней подушке. Александр уснул мгновенно, на полуслове, на полупоцелуе. И пальцы его, только что цеплявшиеся за ее руку, медленно разжимались. Ногти у него были коротко подстрижены. Выглядело это по-детски, по-мальчишески, хотя Александр объяснил, что это профессиональная медицинская привычка: прежде чем поступить на психологический факультет, он два года ездил фельдшером на «Скорой помощи» – отрабатывал после медучилища.

Алена коснулась этих пальцев губами и осторожно-осторожно, чтобы не разбудить его, отодвинулась. У нее сна не было ни в одном глазу. Слава богу, отоспалась за то время, пока валялась привязанная к Люськиному дивану!

Подняла с пола синий шелковый халатик, надела, подошла к окну. Какое чудо, какой снег! Прямо декорации к сказочной феерии «Ночь перед Рождеством».

А ведь и правда – сейчас ночь перед Рождеством...

Сколько часов прошло, как она дома? Четыре? Пять? Больше? Почему-то все часы дома остановились. Плохая примета! Хотя что тут особенного, часы ведь механические, а она их ни вчера, ни сегодня не заводила. А где бросила свои наручные электронные, уж и не помнила.

...Фургончик «Соболь» умудрился подкатить прямо к подъезду, совершив между сугробами сложнейшие виражи.

Александр осторожно выглядывал из приоткрытой дверцы.

– Кого караулишь? – хмыкнул Влад. – Вроде бы все враги повержены.

– Да тут одна тетка с черным ротвейлером гуляет, – сконфуженно пробормотал Александр. – Я вечно на нее натыкаюсь, как дурак.

– О-о! – загадочно отреагировал Влад. – Вечно... это круто. Ну что ж, поздравляю, фельдмаршал!

Костя перегнулся с водительского места, кивнул:

– И я тебя поздравляю.

Эти двое пожали руки Александру. Алена смотрела на них, ничего не понимая. Вглядывалась в их молодые, оживленные лица – и чувствовала себя невыносимо грязной, сонной, голодной, измученной... старой-престарой!

Костя вдруг скривился, коснулся разбитой скулы:

– Бли-ин... это меня Люська приложила. Как бы шрам не остался. Еще с работы вылечу!

– Ничего, – разжала Алена запекшиеся губы. – Шрамы украшают мужчину. – С трудом выдавила улыбку: – Спасибо вам. Понимаю, что нет таких слов, чтобы поблагодарить вас как следует, но... спасибо вам.

– Это вы фельдмаршала благодарите, – буркнул Влад, отводя глаза, и Алена вдруг поняла, что он ничего не сказал, а главное, не скажет про... Понятно, про что.

Не ради нее, между прочим, не скажет. Не ради ее доброго имени или, к примеру, репутации. Ради Александра.

Бескорыстная дружба мужская? Не слабо...

Поддерживаемая самоотверженным психологом, она выбралась из фургончика, который тотчас взял с места: Влад уже опаздывал на выступление, а до Кстова еще час пилить, – и начал медленно подниматься по лестнице. Тихо радуясь, что соседи нынче все исключительно заняты домашними делами и не выгуливают ни ротвейлеров, ни пуделей, ни американских кокер-спаниелей, Алена подтягивалась за перила, как старушка. А рядом бодро, словно кузнечик, прыгал ее молодой спаситель.

Молодой. Молоденький...

Вот и родимая дверь. Алена достала из сумки ключ, вздохнула, набираясь сил, повернулась к Александру:

– Знаешь что... Спасибо тебе огромное. Но... Давай сейчас расстанемся, ладно? Мне ужасно жаль, что ты запомнишь меня именно такой, растрепанной, немытой, жалкой, но пойми...

Янтарные глаза вдруг сделались совсем детскими от заполнившей их обиды, но тут же что-то прошло в них взрослое, снисходительное и мудрое, и Александр сказал:

– Честно, я бы тоже хотел запомнить тебя другой. Чистой, накормленной, отдохнувшей. Но ради этого тебе нужно помыться, поесть и лечь в постель. Так что давай сюда ключи.

С тремя хитрыми замками, в которых Алена постоянно путалась, даром что открывать и закрывать их приходилось не один раз в день, он справился как взломщик-профессионал.

– Проходи, – пригласил по-хозяйски, снимая с нее шубку. – Сядь-ка на этот стульчик. – Стащил ботфорты. – И давай прямо в ванную. О, у тебя колонка? У меня дома тоже. – Чиркнул спичкой, зажег газ. – Ты какую воду любишь? Горячую? Очень горячую?

Какой-то миг Алене казалось, что психолог возьмет на себя заодно и функции банщика, но тот всего лишь расстегнул ей на спине «молнию» зеленого платья и скромно вышел.

Раскаленный душ восстанавливал силы лучше всего на свете. И ощущение промытых до скрипа волос. Сонливость прошла. На смену явился голод.

Голод... В холодильнике какие-то пакеты с замороженными овощами, старый сыр. Яйца. Хлеба нет. Чего вволю, так это апельсинов и яблок. Впрочем, и крабовые палочки есть, и консервированная кукуруза. И даже пара свежих огурцов. Но готовить нет никаких сил. Где-то стояла непочатая бутылка «Алазанской долины». Наверное, из вежливости придется предложить Александру выпить и закусить апельсинчиком. А может, он уже ушел?

Сама изумилась, с каким облегчением вздохнула, когда услышала за дверью ванной его торопливые шаги. Чего это он снует между кухней и гостиной?

Вышла – в коротеньком халатике, с мокрыми волосами – и сразу поняла, в чем дело. На большом столе в гостиной, рядом с компьютером, под настольной лампой, – две тарелки. Любимые, антикварные, кузнецовские. И они стоят на синих, самых любимых салфетках! И тут же – вилки и ножи! И высокие бокалы!

Открытая «Алазанская долина». В хрустальной вазе салат из крабовых палочек с огурцами и кукурузой. А это что? Цептеровская сковорода, из которой пахнет...

– Чем так обалденно пахнет? – спросила, завороженно подходя к столу, усаживаясь, бросая на колени салфетку и не вполне понимая, что делает.

Может, у нее бред? Может, продолжается наркотический сон?

Александр поднял сверкающую крышку сковороды:

– Извини, я тут похозяйничал. Цветная капуста, сыр, яйца. Ты любишь?

Алена кивнула, не решившись признаться, что ей и в голову никогда не приходило соединить эти три компонента. Она любила готовить сложные, изысканные блюда типа маринованных креветок, судака в грибном соусе, баранины в кэрри, карпов в сметане, но чтоб вот так просто... и так быстро...

– А это что?!

– У тебя хлеба нет. Я блинов напек. Не возражаешь?

Нет. Это фантастика. Это рождественская сказка про бедную, одинокую, заброшенную писательницу, которой господь послал своего ангела с лукавыми янтарными глазами. Сначала он спасает ее, потом кормит, потом...

Насчет потом – большой вопрос: не факт, что ангелам разрешается делать это .

Ладно, в данный момент оно не актуально. В данный момент главное – поесть.

И до чего же все было вкусно!..

Александр, который, чувствовалось, проголодался во время боевых действий ничуть не меньше, чем Алена во время своего вынужденного сна, успевал и есть, и рассказывать. И чем больше она слушала, тем больше вопросов возникало. Но не зря говорят, что еда – лучший транквилизатор. Когда дошло до чая с сормовским «Ассорти» (между прочим, вкуснейшие конфеты в мире), о коробке которых Алена чуть не забыла, и таки забыла бы, если б Александр не углядел ее в серванте, практически на все вопросы были получены ответы и практически все они казались совершенно неважными.

Кроме одного.

Самого главного.

Все-таки можно это ангелам или нет?

Потом оказалось, что можно, и, как выяснилось, им это необходимо ничуть не меньше, чем бедным грешницам...

«Господи, пусть он побудет со мной хотя бы эту ночь! – исступленно молилась Алена, слушая его запаленное дыхание и не отрываясь от его губ в самозабвенном поцелуе. – Потом – будь что будет, но эту волшебную ночь я хочу провести в объятиях мужчины, который хоть и не говорит мне о любви, но так смотрит на меня, так целует, так...»

И вот Александр спит, сжимая край одеяла, как только что сжимал ее пальцы, а у нее сон улетучился. Тело блаженствует, а мозг насторожен. Мысли на диво четкие, ясные. Ну просто садись к компьютеру и плети детективную интригу в новом романе. Или распутывай интригу из жизни...

Она закуталась в пуховый белый платок, но села не у компьютера, а в кресло в гостиной, около тумбочки с телефоном. Накрыла ноги пледом, взяла из коробки последнюю конфету и уставилась в окно. Да, ничего не скажешь, судьба любит повторы, и ночь перед Рождеством проходит в тех же занятиях, что и новогодняя ночь, а именно, в вышибании клина клином...

Алена плотнее прикрыла дверь, чтобы ни звука не долетало до спальни, и прослушала автоответчик. Надо было сделать это раньше, но раньше было не до того. Много кто ей позвонил за минувший день. Катерина, ишь ты! С угрозами. И еще один человек с угрозами – наверняка тот убитый парень в косухе. Теперь ни его, ни его преследования можно не опасаться. Звонил и Алекс, чудо из чудес, подарок судьбы. И Игорь... Даже Игорь!

Только не Михаил. Ну конечно, станет он звонить из своей Болгарии!

А зря не позвонил. Оставил бы свой номерок, чтобы Алене было куда ему позвонить, предупредить об опасности, сообщить, что беспокоиться о ней не стоит, что фотографии, которые он получит, теперь не актуальны.

Хотя... Хотя не факт. Люськин постоялец убит, но ведь он был не один, Алена с самого начала знала, что он был не один. И, самое смешное, оба главных подозреваемых в похищении, Александр и Игорь, во-первых, названивали ей вчера с глубокой тревогой за ее судьбу, а во-вторых, принимали сегодня участие в ее спасении. То есть у них обоих есть как бы неоспоримое алиби. То есть надо искать третьего фигуранта, так, что ли?

Она настолько глубоко задумалась, что чуть не свалилась с кресла, когда рядом зазвонил телефон.

Стремительно схватила трубку, заботясь лишь об одном: чтобы не проснулся Александр. И только потом доехало: звонок-то междугородний! Неужели Михаил? Вот это, называется, вовремя!

– Алло?..

– Алена? Привет. Ты как?

Она сразу узнала его голос, хотя по телефону не слышала ни разу. Хотя почему? Только что на автоответчике прослушала – даже дважды!

– Игорь... Привет.

– Ты как, как себя чувствуешь? – настойчиво спросил он. – Когда тебя увозили, ты совершенно никакая была. А сейчас голос поживей.

– Спасибо, со мной все в порядке. Посидела в ванне, поела хорошо. Поспала немножко. Правда хорошо!

– Я тебя разбудил? – обеспокоился Игорь. – Если да, извини. Я очень, ну очень за тебя волновался.

– Неужели? Это трогательно! Меня ты не разбудил, не переживай. Вдруг проснулась и поняла, что больше не усну. Сидела, прослушивала автоответчик. Ты звонил, да?

– Звонил. Очень, ну очень хотел тебя увидеть! И сейчас хочу!

– Ну, увидимся, когда в следующий раз приедешь. Ты говорил, девятого-десятого?

– Если честно, я сейчас все еще в Нижнем, – смущенно признался Игорь.

– Как так? Звонок был явно междугородний! А, понятно. Ты звонил по мобильнику, да? Потому что в этом случае тоже длинные звонки.

– Догадливая девочка, – усмехнулся Игорь. – Это у тебя чисто профессиональное?

– В каком смысле? – искренне удивилась Алена.

– Да я сегодня, пока по городу бродил, книжку взял на лотке. Называется «Последняя дамская глупость». Думаю, что за название такое забавное, ведь не бывает последней дамской глупости, она всегда существует, она бесконечна и повторяема! Потом смотрю – автора зовут Алена Дмитриева. Так мне приятно стало – вот, думаю, твоя тезка, тоже Алена. Повернул книгу, а там – портрет автора... Вот, думаю, сюрприз! Что же ты мне не сказала, что ты знаменитая писательница?

– Во-первых, я скромная девочка, – чинным голоском ответила Алена. – Во-вторых, никакая я не знаменитая. Так, рядышком постояла... А в-третьих, когда ж было говорить?

– Это уж точно, нам было не до разговоров, – промолвил Игорь, и Алена по голосу услышала, что он улыбается.

Помолчали затаенно, словно каждый ждал от другого первого слова.

– Слушай, – нерешительно сказал наконец Игорь, – а ты в окно давно смотрела?

– Ну вообще-то в данный момент смотрю. Прямо против моего кресла балконная дверь. И я вижу, как с неба валится совершенно невероятный снег.

– Это ты правильно сказала – невероятный. А тепло как! Ни ветерка. Сказочная ночь. Никак не могу загнать себя в гостиницу. Нарезаю, нарезаю круги по улицам, надышаться не могу. Не хочешь составить компанию?

– То есть? – изумилась она. – Компанию круги нарезать? Прямо сейчас?! Ночью?

– А днем такой тишины и красоты не будет. Ты как, девушка рисковая? Готова погулять со случайным знакомым? Или... извини, я не врубился... может, ты не одна? Может, кто-то из твоих верных трех мушкетеров тебя проводил до...

Голос его стал едким, но вдруг оборвался, и Алена поняла, что Игорь с трудом удержался, чтобы не договорить: «Проводил до постели».

Интересно, как он отреагирует, если честно и откровенно признаться: да, мол, один из мушкетеров не только проводил, но и до сих пор пребывает в этой самой постели?

Нет, еще не настало время роковых признаний. Может быть, чуть позже...

– Если тебя интересует, одна ли я дома, то я одна.

– Может, лучше я тебе составлю компанию? – Голос Игоря напрягся.

– Я бы с удовольствием, но здесь такой беспорядок... Я все собиралась сделать уборку перед Рождеством, да влипла в эту дурацкую историю.

– Кстати, а что произошло? Как ты попала в ту жуткую квартиру, к той кошмарной бабе?

– Долго рассказывать.

– Ну и что? Выходи со мной погулять – заодно и расскажешь. Выйдешь?

Совершенно детская лексика. Алена вдруг вспомнила себя девочкой. Вот она стоит на крыльце и слушает, как сосед Витька Васильев (впоследствии ее первая любовь!) орет за забором:

– Алена, выходи! Выходи гулять! Выйдешь?

Что ответить? Ночь... этот странный, практически незнакомый человек... и в то же время знакомый до такой степени!.. Вдобавок злоключения, которые выпали на ее долю за последние сутки... Нет, надо быть просто сумасшедшей, чтобы потащиться сейчас куда-то!

А если Игорь сочтет ее после отказа трусихой или слабачкой?

А на фиг ей этот Игорь и его мнение?

И вдруг Алена заметила на стуле около телевизора коробку от видеокассеты. Один из любимейших фильмов: «Адвокат дьявола» с Аль Пачино и Киану Ривзом. Смотрела его еще перед Новым годом, да так и оставила кассету в видеомагнитофоне.

Как это там в финале говорит Дьявол, которого играет Аль Пачино? «И все-таки тщеславие – мой любимый грех!»

Что характерно, не только его.

– Охотно нарежу с тобой парочку кругов, – сказала бодренько. – Где встретимся?

– Сколько тебе надо времени собраться?

– Ну, минут пятнадцать от силы. Сможешь через четверть часа быть на углу около моего дома?

– Запросто, – отозвался Игорь.

Она положила трубку и несколько секунд посидела, зачем-то разглядывая свои пальцы. На правой руке на безымянном пальце еще оставался тоненький белый след от обручального кольца. И кольцо, и цепочку с венчальным крестиком, с которым прежде не расставалась, она сняла, прежде чем поехать в агентство «Выбор для вас». Не захотела осквернять их тем, что могло там произойти и произошло-таки?.. Не потому ли все это на нее обрушилось, что святые небесные силы отступились от нее, из-за того, что была без креста? Да и сегодня все еще гуляет нечисть по белому свету. Ночь перед Рождеством! Некогда в такую же ночь черт украл месяц, что было занесено в литературные анналы великим русским писателем Гоголем. Чем, какой бесовщиной окажется ознаменована нынешняя ночь?

Да, зачуроваться на всякий пожарный случай не мешает.

Алена вошла в спальню, прислушалась к глубокому дыханию Александра. Минутку постояла, глядя, как он спит на ее любимом синем постельном белье. По странному совпадению, белье изображало ночь – правда, не снежную, а ясную, лунную и звездную.

Господи, какой же он красивый, с этими его четко вырезанными (лук Амура!) припухшими губами и стрельчатыми ресницами! Алене ужасно захотелось поцеловать россыпь родинок на его шее, но побоялась разбудить.

Тихо-тихо отыскала на комоде цепочку с крестиком, потом вынула из шкафа одежду. Александр не шевельнулся, дышал все так же глубоко и спокойно.

Может, никуда не ходить? Остаться дома, лечь в постель рядом с этим чудесным психологом, разбудить его поцелуями, опять предаться тем же упоительным движениям, которые привели обоих к взаимным восторгам... Может, плюнуть на свой «любимый грех»? Как всегда, ответить на все вопросы в романе, выдумав ответы, а не найдя их в жизни? Как всегда, спрятаться от реальности? Не довольно ли с нее приключений на сегодня и вообще навсегда?

Вздохнула, как бы дивясь своему упрямству, и вышла из комнаты.

Надела джинсы, футболку и свитер. Обулась в высокие сапоги на толстой подошве, заправила в них джинсы. Вместо роскошной шубки, которой за последние сутки здорово досталось и которая нуждалась в заслуженном отдыхе, надела короткую дубленку с капюшоном. Может, и тепло на улице, но зима – она и есть зима.

В последнюю минуту подумала – и взяла из сумки сотовый телефон. Сунула его в карман дубленки, схватила перчатки – и заперла за собой дверь.

Ну, вперед?

***

Воропаев иногда диву давался своим поступкам. Совершал их без видимых побудительных причин, не планируя, а словно бы следуя некой подсказке свыше. Неслышимой подсказке! Просто делал, и все, повинуясь, может, предчувствию. С некоторых пор он в свои предчувствия не просто верил – верил свято. И был научен горьким опытом, что значит – не слушать их. Не мог забыть того разговора с Милой. Она волновалась из-за дружбы отца с каким-то Царегородским. Видела в этом предвестие крупных неприятностей. Ну, учитывая, какие были отношения у Милы и ее отца, неудивительно, что она так переживала за каждый его шаг. Удивительно другое: что два человека, для которых Мила была истинным светом в окошке и единственной радостью в жизни, которые старались предупреждать все ее желания и тряслись над ней, как няньки над болезненным младенцем, – эти два человека пренебрегли ее откровенным страхом и сделали вид, что ничего не происходит. Ладно, Счастливцева ослепили быстрые, видимо, легкие, безопасные, как ему казалось, деньги. Все-таки деньги он, как оказалось, любил больше дочери. Больше Милы. Ну вот такая натура...

Его натура и мать Милы свела в гроб, когда Счастливцев еще в 90-м году, в эпоху безумных авантюр, завербовался матросом на какой-то танкер, хрен его знает, в Тимбукту или на Тасмановы острова? Наверное, все-таки на эти самые острова, потому что танкерам нужно море, а острова все-таки это часть суши, со всех сторон омываемая морем. Что касается Тимбукту, может, оно находится в самом центре Центральной Африки и танкеры там такая же нелепица, как туалетная кабинка в дебрях Борнео. Короче говоря, русский танкер затонул со всем экипажем, до берега добрались Счастливцев (не иначе, как он сам потом шутил, благодаря своей фамилии) и старпом. Пока вышли к людям, пока добрались до русского консула... Информация о гибели русского танкера, переданная каким-то досужим журналистом, не проверившим всех фактов, прошла по ОРТ. В ту пору такие случаи были редкостью – на экране даже список погибшего экипажа появился. Мать Милы увидела фамилию мужа... И Мила осталась сиротой.

Это у них было наследственное – болезнь сердца. Мила после смерти матери болела долго – так долго, что вернувшийся отец иногда терял надежду на ее выздоровление. Конечно, он пытался загладить вину перед ней, конечно, возил ее по самым лучшим врачам. Для этого нужны были большие, иногда даже очень большие деньги. Счастливцев привык брать их везде, где они шли в руки. И когда со здоровьем дочери все вроде бы наладилось, уже просто не мог остановиться: хапал, хапал, хапал... Ну и дохапался. Не странно ли, не жутко ли, что именно страсть к деньгам привела к тому, что он стал причиной смерти двух самых любимых своих женщин!

Наверное, мстить следовало прежде всего ему. Наверное, Воропаев убил бы его – если бы у него была хоть малейшая возможность. Разве что в зале суда... Но к тому времени, как начался суд над группой Царегородского, Воропаев уже знал, что Счастливцев не сам прокололся – на него донесли. А увидев за решеткой крошечного, сморщенного, сплошь лысого старикашку, в которого превратился широкоплечий, цветущий крепыш, которому очень подходила его фамилия – Счастливцев, – он понял, что марать рук об эту развалину не станет. Счастливцев сам себя наказал такими угрызениями совести, что любой, даже самый суровый приговор ему был просто семечки. Одна надежда – что у него не вовсе отшибло разум и он все-таки сумеет вспомнить тот роковой день на АЗС, сумеет вспомнить, хотя бы предположительно, человека, из-за которого умерла Мила.

Воропаев вспоминал свое состояние после похорон. Все так и мело в глазах запоздалой мартовской метелью, торопливо заносившей крашенный серебрянкой временный крест с фотографией Милы и табличкой в два слова: «Мила Счастливцева». Это потрясающее сочетание имени и фамилии (ее так и назвали – Мила, это было не уменьшительное имя, а полное, ее по паспорту звали Мила Витальевна) невольно вызывало у людей улыбку. И каким же нелепым казалось оно на этом холодном кресте! Было в сочетании серебряного металла и этого имени нечто кощунственное.

Он тогда твердо решил умереть, но сначала хотел отомстить. Процесс мести затянулся, он мучился от того, что вынужден выживать. Понял, что станет легче, если вообще перестанет думать о том, что происходит, если отключит в себе все чувства: сострадания, тоски, жалости, брезгливости, страха. Он превратился в некоего биоробота, одержимого одной страстью – найти человека, из-за которого погибла единственная женщина, которую он любил. Другие женщины для него стали либо средством к достижению цели (Ольга и Любка), либо мимолетным развлечением (та женщина в поезде). Он провел с ней время даже с некоторым удовольствием, тем более что она так плакала... Общение с людьми, которым было горько, доставляло ему подобие удовольствия.

Еще тогда лицо ее показалось ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, где и когда видел его. Дошло до него только через два дня, поэтому он срочно сорвался в Нижний и несколько часов маячил по Покровке в безумной надежде отыскать иголку в стоге сена. Удивлялся своей беспамятливости! С другой стороны, прошло ведь немалое время с тех пор, как Мила показала ему в театре высокую женщину в зеленом платье и ее светловолосого мужа, о котором он запомнил только то, что тот был владельцем «Пежо» с московскими номерами.

Это поразительно, какие шутки иногда вышучивает судьба. Мог ли он в тот вечер знать, что Мила показывает ему своего собственного убийцу?

И как странно, что это произошло, когда они выходили с балета «Жизель» – может быть, самого прекрасного, трагичного, мистического балета на свете?

Итак, Воропаев мысленно благословил тот день и час, когда начал следить за младшим Поляковым, искать к нему подходы, – чтобы найти подходы к его старшему брату. Операция «Сахарок» практически не разрабатывалась, все произошло на чистом вдохновении. Какая-то сила словно бы вела в тот день Воропаева – ему все удавалось. Самым опасным моментом было вранье насчет того, что в другой машине сидят его люди, которые все слышат и видят. Как в русской сказке: высоко сижу, далеко гляжу! Поверили и Зернов, и Поляков, не усомнились ни на миг. Отчасти помогло то, что в это время в городской прессе усиленно муссировалась тема всяких там подслушивающих устройств, которыми напропалую пользуются как государственные спецслужбы, так и многочисленные охранные ведомства частных фирм. Головы у ментов были заморочены этим прессингом прессы накрепко. С другой стороны, кого боги хотят погубить, того они лишают-таки разума!

Ну а дальше он намеревался играть по правилам. И когда Валька Поляков притащился из командировки с ответами Счастливцева, он был просто счастлив. Потому что старик отчетливо вспомнил человека, который устроил ему тогда дикий скандал – его якобы обсчитала кассирша. Счастливцев извинялся, но тот парень пер как танк. На самом деле жаба его заедала: рядом с его траханым «Пежо» обслуживался суперневероятный «Лексус», и видеть, как обслуга стелилась перед хозяином этой новехонькой дороженной тачки, хозяину довольно обыкновенного «Пежо» было нестерпимо. Злобу свою он попытался сорвать на Счастливцеве, ну а потом этого показалось ему мало. Когда увидел пришедший «КамАЗ» с ворованным топливом...

Нет, конечно, Счастливцев и не подозревал, что этот человек на него донес. Как все, был уверен, что обязан всеми своими бедами Карасеву. Но он отчетливо помнил и «Пежо», и его номер. Прежде всего потому, что номер был московский, а цифры на нем совпадали с годом рождения Милы: 977. То есть она родилась в 1977 году.

Прочитав записку Счастливцева, Воропаев немедленно вспомнил, где и когда видел этот московский номер. Вспомнил мужчину, московского журналиста, мужа местной детективщицы. Правда, лицо женщины осталось где-то за гранью его памяти, да это и не нужно было, и не важно казалось в тот миг. Он был одержим одним желанием – как можно скорей найти владельца «Пежо».

Поляков, который держался теперь за Воропаева, как за дойную корову, ретиво взялся по милицейским каналам установить адрес и фамилию владельца «Пежо». Узнал его имя, фамилию, московский адрес. А сознание Воропаева было словно бы по-прежнему завешено некоей занавесью. И только после той ночи в СВ, когда он понял, что переспал с женой человека, который фактически убил его жену, он выстроил четкий план того, как не просто взять этого человека, но и измучить его нравственно. Пусть душа его содрогнется в ужасе. Когда он увидит жену связанной, измученной, быть может, перенесшей побои и пытки. Нормальный мужчина не может не кинуться спасать свою женщину.

Воропаев судил по себе. Он был счастлив чуть ли не впервые за эти годы – оттого счастлив, что наконец-то начал подчинять себе обстоятельства. И все сходилось, все так великолепно сходилось! Получили объяснение его прежние, казалось бы, непредсказуемые поступки.

К примеру, он никак не мог даже себе объяснить, зачем украл и спрятал предсмертное письмо этого палача, Ольгиного мужа, который удавил столько народу, а потом взял да и повесился сам. Повесился именно потому, что ему изменила жена... изменила с ним, с Воропаевым!

Письмо ничем ему лично не грозило. Вообще он был в полной безопасности. Знал, что в случае чего Ольга его не выдаст. Никто из сообщников Кутькова его в глаза не видел, ничего о нем не знал. В интересах Любки тоже было о нем помалкивать. Вполне можно было не трогать письма. Однако он его спрятал. Потому что хотел, чтобы Любка осталась ему благодарна. Чтобы чувствовала себя обязанной ему.

Он ей и потом помог, когда банду накрыли. Причем по-глупому: нашли в той самой тачке Горбачева, которую парни не смогли стронуть с места, милицейскую лычку, отпоровшуюся от мундира Сайкова. Уж неизвестно, как и что там начали мотать, но установили, что именно такие лычки были на форме, которую носила охрана метрополитена. И вот добрались до Сайкова.

Потом до всех остальных.

Так что Кутьков повесился вовремя.

Ольге дали срок условно. Остальным – пожизненно. Любка ушла.

Она была готова к разгрому, как только Воропаев дал ей прочесть письмо Кутькова. Но все равно удар грянул неожиданно. Любка спаслась с небольшим чемоданчиком, с запасными документами, которые выправила себе незадолго до этого.

Воропаев нашел для нее квартиру, оформили купчую. От чего не мог удержать, так это от беспробудного пьянства. Давно возникало искушение покончить с ней, но то же предчувствие останавливало: он верил, что Любка ему еще пригодится.

Так и вышло: именно у нее решено было спрятать жену того журналиста.

Но даже самые лучшие, самые отработанные планы иногда нарушаются...

Когда в них вмешивается влюбленный мальчишка и его чокнутые приятели.

Воропаеву показалось, что он с честью вывернулся из передряги. Поляков все равно прокололся – с ума спятил, дурак! Мог бы вывернуться, но своим поведением чуть и Воропаева с собой не потащил.

Пришлось его списать.

Теперь к списку тех, о ком следовало беспокоиться, добавился Казимир. Мужик умный, как бы он не связал концы с концами... Вроде бы братской любви между ним и Валентайном не было, а все же черт их знает, этих гонористых шляхтичей!

Но Казимир и решение вопроса с ним – дела завтрашнего дня. Или даже послезавтрашнего. А сегодня следовало решить, что делать с Аленой. И с командой этих ее мушкетеров.

***

Игорь уже ждал у ворот – в том же длинном пальто, в котором она видела его сегодня, только вокруг шеи был обмотан длинный темный шарф, а на голове – фуражка с опущенными наушниками. Он был до такой степени похож на Михаила в этой одежде, что у Алены аж коленки подогнулись. Нет, правда, а вдруг Михаил взял да и вернулся? И сейчас скажет своим мягким голосом: «А пошли-ка домой, дорогая!»

И они придут домой, а там, в супружеской постели...

Нет уж, лучше не надо таких сюрпризов!

– Привет. Давно ждешь?

– Минуту, две, не больше. Ну скажи, правда же, красота?

– Слов нет. Просто нет слов! – от души ответила Алена, чувствуя огромное облегчение от того, что Игорь не попытался ее поцеловать, чего она не то ожидала, не то побаивалась.

Огляделась, чуть покачивая от восхищения головой. Для описания этой ночи, этих медлительных хлопьев снега, этого светлого неба и сказочных, совершенно волшебных деревьев и правда не хватало никаких слов, не стоило и напрягаться. Они пошли к улице Ванеева мимо старых домиков, и было такое ощущение, что большой шумный город исчез – они каким-то чудом оказались если не в деревне, то в провинциальном поселке, где царит полная тишь, даже собаки не брешут, а уж грохота машин там и слыхом не слыхали...

– И где будем круги нарезать? – спросила Алена.

– А у тебя есть какие-нибудь предпочтения?

– Честно говоря... – она усмехнулась. – Честно говоря, ты, наверное, сочтешь меня мазохисткой, но мне отчаянно хочется побывать возле моего замка Иф.

– Где?! – повернулся он с изумлением, но тотчас кивнул: – А, понял. Да, насчет мазохизма – в этом что-то определенно есть. Ну пошли, если охота снова нервы пощекотать.

Перешли улицу. Игорь двинулся было прямиком по Генкиной, но Алена поймала его за рукав:

– Здесь дворами короче.

– Запомнила дорогу, пока тебя вывозили мушкетеры? – посмотрел он внимательно. – А у меня создалось ощущение, что в машине ты лежала никакая...

– Конечно, никакая. И в окно я не смотрела. Но запомнила, что ехали буквально три минуты. Потом, когда немного очухалась, позвонила Александру, спросила, где это конкретно происходило. Он говорит: там-то. И я сразу вспомнила дом. Там их два квартала однотипных домов ИТР, но чтобы в кухнях были окна в одну створку – таких больше нет.

– Не понял, – настороженно спросил Игорь. – Что это значит – в кухне окно в одну створку? Какие такие дома ИТР?

Алена рассказала ему о своих умозаключениях, сделанных во время лежания на диване и последующего путешествия в Люськин туалет.

– Не слабо... – протянул он. – Очень не слабо! В самом деле ты профессионалка! Не думала открыть частное сыскное агентство?

– А я в некотором роде и есть частный детектив, – усмехнулась Алена. – Только в некотором роде я еще и человек рассеянный с улицы Бассейной. Совершенно забыла, что не поздравила с Рождеством лучшую подругу. Она мне этого никогда не простит.

Достала телефон, начала набирать номер.

– Да она уже спит, наверное, – попытался вмешаться Игорь, но Алена отмахнулась:

– Галина? Спит? В рождественскую полночь? В жизни не поверю.

Номер соединился, Алена услышала гудки. В то же мгновение Игорь вдруг вздрогнул и схватился за карман, в котором залился трелью мобильник.

– Алло? Алло! Молчат, наверное, ошиблись номером.

– И у меня осечка, – сказала Алена, убирая свой телефон в карман. – Не берут трубку. То ли и правда уже спят, то ли погулять пошли. Галина около Щелковского хутора живет, там такая красотища сейчас, представляешь?

– Да и здесь ничуть не хуже, – Игорь повел рукой, указывая на низко нависшие своды над их головами. Ветви деревьев прогнулись от тяжести сырого снега.

– Не хуже, это точно. Заколдован невидимкой, дремлет лес под властью сна... И далее по тексту.

Через школьный двор выбрались на Ошарскую, перешли трамвайные пути. Вот и улица сестер Невзоровых.

– Вот эта улица, вот этот дом, – сказала наконец Алена. – Интересно, как будет Люська с выбитым окном ночевать? Все-таки зима, январь!

– Тебе и в самом деле интересно, что будет с этой тварью поганой? – жестко спросил Игорь.

– За что ты ее так? – удивилась Алена. – Люська наверняка не знала, какие делишки проворачивает ее постоялец.

– Блажен, кто верует... – буркнул Игорь. – Смотри, окно так ничем и не загородили.

Они прошли мимо черного проема на первом этаже. Внутри вспыхнул и погас огонек сигареты, словно кто-то глубоко затянулся, и тут же Алена заметила стоявшую рядом с подъездом милицейскую патрульную машину.

Алена и Игорь невольно ускорили шаги, сделав вид, что состояние углового дома и вообще самый факт его существования их нисколько не интересуют, да и не интересовали никогда.

– Такое ощущение, что там кто-то караулит внутри, – шепнула Алена. – Милиция дежурит, наверное. Хотя конечно, тут же убийство произошло. Даже два! Причем один убитый – все-таки милиционер...

– То-то они головы ломают, из-за чего сыр-бор разгорелся! – хмыкнул Игорь.

– Да уж... Хорошо бы к Косте не стали приставать. Впрочем, здесь напротив домов нет, никто ничего толком разглядеть не мог, когда ребята около окна тусовались.

– А ты, кстати, не желаешь оказать посильную помощь правосудию? – спросил Игорь. – Заявить на похитителя и Люську? Да и на того парня в черной куртке?

– Пока нет! – резко качнула головой Алена. – Преследователь мой уже убит, один из похитителей – тоже... Может, я не права, но неохота мне сейчас снова все в памяти ворошить. Еще ненароком заметут под метлу правосудия... Кстати, а ты сам оказал посильную помощь органам?

– Да какой с меня прок?

– Ну привет! – усмехнулась Алена. – Ведь это именно твоя пуля уложила злокозненного мента? Так или нет?

– Болтливые же твои мушкетеры, как я погляжу! – буркнул Игорь.

– Зря ты так, – мягко улыбнулась Алена. – Александр говорил о тебе с искренним восторгом... по телефону, – торопливо добавила она. – Ты появился очень вовремя. Весь такой крутой, стреляешь как вся великолепная семерка, вместе взятая... Если бы не ты, неизвестно, что было бы, может, благородные мушкетеры остались бы там лежать, а вовсе не злобные гвардейцы кардинала. Алекс упомянул, ты работаешь в какой-то серьезной службе секьюрити?

– Ну да, – кивнул Игорь с видимой неохотой. – У нас такая контора, что светиться в милиции мне никак нельзя. Поэтому, я тебя прошу, если все же решишь какие-то показания давать, скажи, что знать меня не знала, в глаза отродясь не видела.

– Договорились, – кивнула Алена. – Появился какой-то тип, словно бог из машины...

– Кто-о? – невольно засмеялся Игорь.

– Не знаешь? Это с латинского: Deus ex machina. В античных трагедиях так называлась развязка. Неожиданно в ход пьесы спасительно вмешивалось божество и разрешало своим появлением запутанные взаимоотношения действующих лиц. А физически актера, исполняющего роль этого божества, опускали на сцену при помощи какого-то приспособления – машины. Отсюда и выражение. У нас, у литераторов, оно означает развязку, которая является не логическим развитием событий, а результатом внезапного вмешательства извне. Что-то вроде рояля в кустах.

– А это еще что за рояль? – хохотнул Игорь.

– Неуклюже спланированная случайность, нечто неестественное.

– Неестественное? Вот как? – Игорь помолчал. – То есть ты считаешь, мое появление в этой драчке было чем-то несвоевременным и неестественным?

– Отчего же? Насчет своевременности ничего сказать не могу. Возник ты как нельзя более кстати. А вот насчет естественности... Рояль в кустах! Бог из машины!

– Это была случайность. Я оказался там случайно – и очень кстати. Чего тебе еще надо? – резко повернулся к ней Игорь.

– Я бы предпочла, чтобы тот человек, который привез меня к Люське, остался жив. И мог бы ответить на множество вопросов, над которыми я теперь ломаю голову. Наверное, и милиции было бы о чем его спросить.

– Он остался бы жив, а твои защитники могли погибнуть! – воскликнул Игорь.

– Он остался бы жив и рассказал бы все о своем подельнике! – в тон ему воскликнула Алена.

– Не понял? – после паузы пробормотал Игорь. – Ты уверена, что у него был подельник?

– Ага, – кивнула она, чувствуя странную легкость в душе.

– Почему вдруг?

– Да я его, можно сказать, слышала и видела.

– То есть?

– Видела его тень, слышала его голос... Мент грозился убить меня, а тот человек говорил, что я нужна ему живая. То есть, строго говоря, я ему должна быть благодарна. Даже дважды. Первый раз – за то, что остановил этого ретивого мента, второй... второй за то же самое фактически. За то, что всадил ему пулю в лоб.

– Опять не понял, – усмехнулся Игорь. – Хоть тресни. Пулю в лоб этому безумцу всадил я. Следуя твоей логике, я и есть его подельник?

– Ну да.

– Что за чушь?! – воскликнул он изумленно. – Да откуда ты... почему?! Какие могут быть у тебя доводы?!

– У меня доводов миллион, – сказала Алена. – Ну, если не миллион, то пяток уж точно наберется.

– Давай, давай, приведи хоть один, интересно до жути! – веселился Игорь, глядя на нее с таким озорным, мальчишеским выражением своих невероятных черных глаз, что ей больше всего на свете захотелось рассмеяться, прижаться к нему, сделать так, чтобы затаенная опаска в этих глазах сменилась той же обжигающей нежностью, с какой они смотрели в новогоднюю ночь...

Какая разница, Новый год или Рождество? Какая разница, черные глаза или янтарные? Какая разница, чем окончится твой роман?

Нет, занудной Деве надо расставить все точки над i. Надо непременно доказать и себе, и другим собственную правоту. Во что бы то ни стало доказать. Любой ценой!

Даже ценой собственной жизни?

Любимый грех...

– Хорошо, вот довод номер один: на мой взгляд, один из самых весомых, – сказала она, рассеянно вороша носком сапога сугроб. – Какой нормальный человек, увидев такую заварушку, которая имела место быть в Люськиной комнате, мгновенно встанет на сторону трех парней безумного вида, которые как бы напали на милиционера? Нормальный человек поможет работнику органов обезвредить этих типов. У тебя не было времени разбираться в ситуации – ты сразу начал стрелять. Причем именно в мента. Только не говори, что ты узнал меня и бросился меня спасать! – выставила она вперед ладонь, уловив движение Игоря. – В ту минуту, когда ты появился и выстрелил, Алекс уже положил меня в фургончик. Ты меня не видел. Ты мог только угадать, что происходит. И мгновенно просчитал, что куда сложнее убрать трех свидетелей, чем одного провалившегося подельника. Один раз выстрелить проще и скорей. Что ты и сделал.

– Слу-шай, – с запинкой выговорил Игорь, натурально вытаращив на Алену глаза, – почему я раньше думал, что дамы пишут только дамские романы? Ты наверняка валяешь исключительно кровавые триллеры, верно?

– Всякое бывает! – с лихостью бросила Алена. – Если жизнь на блюдечке с голубой каемочкой преподносит материал именно для кровавого триллера – почему бы не последовать правде жизни?

– Значит, довод номер раз у тебя такой, – кивнул Игорь, демонстративно загибая один палец. – А номер два?

– Ты у ребят не спросил, что происходит. Ты мгновенно вписался в ситуацию, как будто все зная заранее. Ты не удивился, увидев меня. Ты...

– Слушай, Алена, – сказал Игорь терпеливо, как маленькой девочке. – Я понимаю, ты, как и менты, видишь во всех, даже нормальных людях потенциальных преступников. Это у тебя чисто профессиональное. И логика у тебя, извини, вывихнутая. Я же тебе сказал, что работаю в службе безопасности. Я тоже профессионал до мозга костей, я ситуацию мгновенно оцениваю и просчитываю. И поэтому в нее столь подозрительно быстро вписался. А ты пытаешься найти в этом некий криминал. И находишь, что характерно!

– Вовсе не криминал я нахожу, а, извини, именно недостаток профессионализма. Дело не в том, быстро или медленно ты вписался в ситуацию. Это боевая ситуация, она требует нештатных действий, согласна. И тут у тебя все в порядке. Но когда речь идет о мелочах... С одной стороны, ты оставляешь на моем автоответчике два сообщения – встревожен, хочу увидеться, то да се. Это на всякий случай, чтобы отмести малейшие, могущие возникнуть подозрения. Но с чего бы мне тебя подозревать, согласись?! Ты перестарался. Это называется – на воре шапка горит.

– Это называется по-другому, – сердито бросил Игорь. – Знаешь как? Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. У тебя едет. Твоя крыша. Я живой человек, со своими эмоциями и чувствами... с чувствами к тебе, между прочим, к тебе, глупой бабе, а ты их все наизнанку выворачиваешь и к какому-то сюжетному ходу подстраиваешь. Ладно, – устало махнул он рукой. – Мели, Емеля, твоя неделя! Что ты там еще насчитаешь? Какие мои проколы?

– Они тоже из области непредусмотренных мелочей. Когда мы сейчас договаривались о встрече, ты не спросил мой адрес. Я тебе говорю: подходи к моему дому. Ты и подошел. Откуда ты мой адрес знал? Но знал... Дальше. Ты спросил, может, кто-то из мушкетеров меня до постели проводил. Но ведь ты знал, что я замужем. По логике, ты должен был спросить, могу ли я уйти и не спохватится ли мой муж. Я тебе даже тогда, в поезде, ничего о своих проблемах с мужем не сказала. Ты просто железно знал, что Михаила здесь нет, что он в Москве. Именно поэтому мои фотографии – как я лежу связанная на Люськином диванчике – отправились к Михаилу в Москву. Ты с твоим подельником думали, что он сразу с места сорвется, кинется меня выручать и попадет в ловушку? Просчитались вы, ребятки. Я могла менту сказать, что Михаил меня бросил, что он все равно не приедет, но этот проворный тип уже велел заклеить рот и успел сделать мне укол, я отключилась...

– Бросил? – растерянно спросил Игорь. – Муж тебя бросил? Почему? За что?

– Ну, почему женщин бросают? Разлюбил! – вздохнула она. – Я тогда из Москвы возвращалась, ну в том СВ... Приезжала, пыталась с ним встретиться, уговорить вернуться, но не застала. Он в Болгарию улетел. Вот я с горя и... А ты думал, я в тебя влюбилась с первого взгляда? Или у меня хобби такое – с попутчиками спать? – ехидно усмехнулась она.

– В Болгарию? А когда вернется? – Игорь пропустил ее ехидство мимо ушей.

– После десятого, – вздохнула она. – Уже в принципе скоро. Но, повторяю, я в качестве приманки уже не гожусь. Михаил на мне явно крест поставил. А он человек жестокий и бесповоротный...

– Жестокий и бесповоротный... Ты обещала как минимум пять доводов, а привела всего четыре, – Игорь с улыбкой показал руку, на которой было загнуто четыре пальца. – Еще давай!

– Да ведь ты и сам пятый довод только привел, вот так, спонтанно, спросив, когда Михаил из Болгарии вернется.

– А может, у меня чисто человеческий интерес? Может, это я просто к слову!

– Может быть. Только не верю я в твой чисто человеческий интерес, ты уж извини.

– Смотрю, я в твоих глазах просто чудище какое-то, – исподлобья поглядел Игорь. – Если так дело пойдет, ты скоро заговоришь, будто и Люська эта была убитому менту сообщница, и я с ними в одной связке болтался.

– Все возможно, – задумчиво кивнула Алена. – Хотя насчет Люськи – это вряд ли. Алекс говорил, ты дважды ее Любкой назвал, значит, даже не знал толком, как ее зовут. Поэтому...

– Ох, я погляжу, этот твой Алекс парнишка весьма приметливый, даром что с виду дитя дитем! – хмыкнул Игорь, и Алена только усилием воли подавила желание взяться за сердце, которое так защемило, ну так защемило...

Там, в ее постели, на новом синем, звездно-лунном белье, спящий, притихший, он и впрямь выглядел мальчишкой. Лет на десять моложе себя теперешнего. А ее, значит, на все двадцать...

Вряд ли Игорь понимал, какую жестокую рану ей нанес. Но ведь страдание – разменная монета! Получив ее, мы немедленно торопимся ею расплатиться. Потому Алена и выпалила то, что, может, и намеревалась поначалу утаить:

– У тебя есть определитель номера на мобильнике?

– Ну. А при чем тут это? – свел брови Игорь.

– Помнишь, тебе несколько минут назад позвонили? Посмотри, с какого номера?

– Да зачем, я не пойму? – пожал он плечами, но все же достал телефон: – Ну, пожалуйста, вот. 907-21-84. Мне этот номер ничего не говорит.

– Зато мне говорит, – заявила ему Алена. – Это мой номер. Моего сотового. Вот этого. А теперь посмотри сюда.

Она вызвала на свой дисплей последний вызванный номер. Выстроился довольно длинный ряд цифр: 8-910-937-21-68.

Игорь вглядывался в него, напряженно шевеля губами.

– Узнаешь? – нетерпеливо подтолкнула его Алена. – Или свой собственный номер тебе тоже ничего не говорит?

– Мой, и правда... – протянул Игорь довольно растерянно. – Но почему?.. Как ты узнала?

– Ты сам его назвал. Правда, не мне, а своему сообщнику. Когда вы стояли под балконом дома пятьдесят один на улице Авдеева на Мещере и ты ругал этого придурка, что он меня упустил. Помнишь?

Он коротко, резко выдохнул. Помолчал. И принялся носком ботинка сгребать уже разворошенный Аленой сугроб:

– Но если ты меня там видела, если узнала, зачем приводить эти детские доводы? Зачем голову мне морочить?

– Я тебя не видела, повторяю. Только твою тень в этом длинном пальто. Но мало ли народу носит длинные пальто! И все мои доводы, ты совершенно прав, могли быть объяснимы так и этак, все они могли оказаться совершенно дурацкими. И когда я вышла из дому и увидела тебя... как ты стоял под этим снегом... – Она помолчала, изо всех сил удерживаясь, чтобы не сказать: «И какие были у тебя глаза».

Удержалась! Сказала другое:

– Ну, словом, я решила сразу все проверить. Расставить все точки над этими самыми i.

– Расставила?

– Ну да.

– А я поверил, что ты в самом деле подруге звонила, – ласково улыбнулся Игорь. – Думал, побаиваешься меня: все-таки ночь, практически незнакомый мужчина, ну и решила на всякий случай обеспечить свою безопасность... Выходит, твоя безопасность сейчас ничем не обеспечена?

– Выходит, так, – сказала Алена и покорно повернулась, когда он осторожно взял ее за плечи.

– Я могу согласиться со всеми твоими догадками, но могу и не соглашаться с ними, верно? Ведь это все на уровне твоих домыслов, вернее, вымыслов, – сказал он мягко... так мягко, что у Алены вдруг подогнулись колени. – Длинное пальто! Ничего себе улика! Да сколько мужиков ходит в таких пальто. Нет, это все несерьезно. Тем более что ты ошиблась в самом главном.

– В чем? В чем я ошиблась?

– Ты ошиблась, когда сказала: я, дескать, Люську знать не мог, потому что ее Любкой называл. Но вся штука в том, что ее звали никакой не Люськой. Ее звали именно Любкой. Любой Кирковской... И твое счастье, девочка моя, что ты никогда раньше этого имени не слышала.

Ей бы промолчать. Ей бы промолчать! Но дьявол был тут как тут, искушал совершить любимый грех. И ведь искусил, зараза!

– Почему это я не слышала о Любе Кирковской? – заносчиво спросила Алена. – Я в архиве облсуда читала дело об угоне автомобилей и...

И тут вдруг до нее дошло!

– Люба?! Та самая Люба Кирковская? Она эту банду организовала, и она одна ушла от суда. Кутьков, он же Лапиков, повесился, всех остальных арестовали, а Любка, самая главная, осталась жива и здорова!

– Я бы не стал этого утверждать, – с какой-то осторожной медлительностью проговорил Игорь, чуть исподлобья глядя на Алену и еще ближе притягивая ее к себе.

– По... почему? – выдохнула она, завороженно глядя в его глаза, неумолимо приближавшиеся к ней.

– Потому что если я знал ее, то и она знала меня, верно? Правда, раньше она была совсем другая. Тощая, злая. Это она расползлась, когда стала пить. Пила со страху, что ее рано или поздно найдут. Совсем разум потеряла. Конечно, по старой памяти согласилась тебя держать в своей квартире, но стала намекать, что слишком многое обо мне знает. А зачем мне люди, которые знают обо мне много? Так много лишнего?.. Эти люди мне ни к чему. Ты согласна, Алена?

Она тупо кивнула.

– Значит, ты ее...

– Ну да. Это было необходимо, ты же понимаешь. Не говоря о том, что эта тварь заслуживала смерти за то, что натворила, она заслуживала ее и за то, что могла натворить. Ведь так?

Алена снова кивнула, уже ничего не соображая. Единственная мысль стукнула в голову: она так и не узнала, зачем им был нужен Михаил.

Не успела узнать. Теперь, видимо, и не успеет.

Никогда.

Потому что часы остановились.

Потому что Игорю не нужны люди, которые знают о нем много... много лишнего...

Но в то мгновение, когда погибельно-черные глаза Игоря надвинулись совсем близко, вдруг раздался буднично-спокойный голос:

– Привет. Ночной моцион совершаете? Или пришли полюбоваться на дело рук своих?

Игорь отпрянул от Алены. Она медленно повернула голову, еще ничего не понимая.

Рядом стояли два парня. Одного, с темным пятном на скуле, Алена узнала сразу. Это был Костя. Второй показался вроде незнакомым. Потом до Алены все-таки дошло, что перед ней все тот же Северный Варвар, вот только вместо шкуры на нем было нормальное, очень элегантное, длинное пальто.

Практически такое же, как у Игоря.

***

Из протокола осмотра места происшествия в связи с разбойным нападением на квартиру гражданки Савельевой Л. П., проживающей по адресу: Нижний Новгород, ул. сестер Невзоровых, 16, кв. 26.

...При осмотре места происшествия установлено, что состоянию квартиры нанесен большой ущерб. Ударами крупного режущего предмета до основания разрушены оконные переплеты и полностью уничтожено остекление одной из комнат. Предположительно разрушения нанесены человеком без документов, труп которого обнаружен на улице в непосредственной близости от окна квартиры гр. Савельевой, находящейся на первом этаже. Личность убитого выясняется. Причина смерти – большая кровопотеря после огнестрельного ранения в левое плечо. Можно сделать основательные выводы, что рану, ставшую причиной смерти человека без документов, ему нанес выстрелом из табельного оружия сотрудник Приокского районного отделения внутренних дел Поляков В. М., чей труп обнаружен на пороге комнаты с разрушенными окнами.

Орудия разрушения не обнаружено, однако рядом с трупом человека без документов найден пистолет системы «Макаров» с нечеткими смазанными отпечатками, предположительно принадлежащими убитому. Номер оружия сбит, для установления его принадлежности необходима работа экспертов. Предположительно именно из этого пистолета убит сотрудник Приокского РОВД Поляков В. М., который, по показаниям соседей, некоторое время снимал комнату у гражданки Савельевой Л. П., ведущей антиобщественный образ жизни.

Труп хозяйки квартиры обнаружен на кухне. Можно предположить, что причиной смерти стал выстрел из того же пистолета системы «Макаров» со сбитым номером, который обнаружен рядом с трупом человека без документов. Более достоверно установить это без помощи баллистической экспертизы не представляется возможным.

Труп Савельевой Л. П. опознан соседями, удостоверившими, что они слышали сначала непонятный шум в квартире Савельевой, затем выстрелы, но поскольку Савельева вела, как уже было указано, антиобщественный образ жизни и неоднократно нарушала правила поведения в быту (громкие крики и пьянки по ночам, громкая музыка в ночное время, грубое обращение с соседями и т.п.), никто не захотел вмешиваться в происходящее.

При осмотре места происшествия рядом с трупом гражданки Савельевой Л.П. обнаружены:

1. Признательное письмо за подписью Кутькова (Лапикова) Владимира Ивановича, адресованное генеральному прокурору Нижегородской области и содержащее в себе перечень преступлений по разбойным нападениям на граждан с целью убийств и грабежей, совершенных на территории Нижегородской области в 2000 году.

2. Прощальное письмо за подписью Кутькова (Лапикова) Владимира Ивановича, адресованное его жене, Кутьковой Ольге Федоровне.

3. Прощальное письмо за подписью Кутькова (Лапикова) Владимира Ивановича, адресованное его матери, Лапиковой Марте Филипповне.

4. Паспорт на имя Савельевой Л. П., носящий явные следы замены фотографии.

5. Паспорт на имя Кирковской Л. П., находящейся в розыске на территории Российской Федерации за соучастие в совершенных преступлениях. Есть основания предполагать, что фотографии на паспорте Кирковской и Савельевой являются изображениями одного и того же лица, но сделаны в разное время и при разных обстоятельствах. Это подтверждается особыми приметами Кирковской (шрамы на правой ноге, полученные в результате автомобильной аварии). Аналогичные шрамы обнаружены при первичном осмотре на правой ноге Савельевой Л. П.

6. Парик пепельно-русого цвета, подходящий по размеру для головы Савельевой (предположительно Кирковской) Л. П.

Вышеперечисленные документы и вещи были оставлены рядом с трупом Савельевой (предположительно Кирковской Л. П.) неизвестным лицом, предположительно человеком без документов или сотрудником Приокского РОВД Поляковым В. М.

При осмотре квартиры в углу платяного шкафа были обнаружены пакеты с предметами роскоши, как-то: ювелирными изделиями из золота и платины со вставками из драгоценных камней (опись прилагается), антикварные предметы (опись прилагается), предметы женской одежды импортного производства (опись прилагается). Понятые, присутствовавшие при обыске, отрицают, что эти вещи могли являться собственностью Савельевой Л. П., так как не подходят ей по размеру (Савельева очень полная, рыхлая женщина, а вещи, как правило, 46-48-го размеров).

В одном из пакетов обнаружено вырезанное из газеты рекламное объявление следующего содержания: «Сдам бесплатно комнату, а впоследствии обеспечу жильем и материально поддержу девушку, которая соблазнит моего мужа. Писать по адресу: Нижний Новгород, главпочтамт, предъявителю удостоверения 66674390. Непременное условие – наличие увечья ноги».

***

Алена вошла в квартиру, заперла дверь, поспешно защелкнув все защелки, задвинув все задвижки и повернув все ключи, – и замерла, только сейчас вспомнив про Александра.

Припала к двери, так ноги задрожали.

Бог ты мой! А что, если он проснулся? Искал ее? Что он подумал?

А вдруг он ушел, обидевшись?

Хотя нет. Квартиру Алена заперла снаружи, даже при желании не выйти.

Прислушалась. Кругом полная тишина. Александр или мирно спит, или... или просто затаился и сейчас возникнет в прихожей с видом статуи Командора. И хоть при Алене нет Дон Жуана, вид у нее сейчас не менее грешный и виноватый, чем у преступной жены – доны Анны.

И была у Дон Жуана шпага.

И была у Дон Жуана дона Анна...

Кто это? Кажется, Цветаева. Не Ахматова ли? А то Алена частенько их путает.

Дона Анна спит, скрестив на сердце руки.

Анна видит неземные сны...

А это, очень может быть, Блок.

А Алена, очень может быть, была недалека от того, чтобы тоже увидеть неземные сны. Этой ночью. Совершенно как дона Анна – скрестив на сердце руки. И если бы не внезапное появление Кости и Влада...

Она отклеилась от двери и с максимальными предосторожностями принялась стягивать с себя шубку, сапоги, джинсы, свитер... Кое-как распихала все по шкафам в прихожей, прошмыгнула в ванную, набросила скользкий шелковый халатик, причесала волосы, еще влажные от множества растаявших в них снежинок (ну это ладно, можно сослаться на душ), подержала в горячей воде настывшие руки, потерла румяные, замерзшие щеки и прокралась в спальню.

Тишина. Тишина и темнота, чуть рассеиваемая белым, снежным полусветом, льющимся из окна. Ночь перед Рождеством продолжается. Волшебные декорации еще не поменялись.

Среди синих подушек, по пояс укрытый одеялом, спит ее грешный ангел – психолог Александр. Спит... и не похоже, чтобы он просыпался.

Ну и слава богу!

Алена прошла на кухню, согрела чайник, налила полную кружку кипятка и вернулась в гостиную.

Завела остановившиеся часы, включила компьютер – не потому, что хотела поработать, какая может быть работа?! – просто захотелось вдруг музыки, а проигрыватель в спальне, не тащить же его оттуда. Еще проснется психолог!

Поставила диск с записью Кэй Ди Лэнг – тихо-тихо, чуть слышно, – укутала плечи пуховым белым платком и ноги пледом. Глотнула кипятку и почувствовала, что наконец-то начинает отходить замершее, сжавшееся сердце.

Как бы ни тщеславилась она сама перед собой, как бы ни кичилась своей почти безрассудной храбростью, а ведь с жизнью уже почти простилась. Почти не сомневалась, что еще мгновение – и...

Правда, потом, при парнях, Игорь вел себя безупречно. Вот и ломай себе голову, что было бы, если бы в ночи внезапно не прозвучал спокойный голос Кости.

Убил бы ее Игорь? Или... или просто поцеловал бы так, как целовал там, в поезде?

Или будет теперь преследовать именно Михаила, оставив в покое его бывшую жену?

Вопрос: хочет ли Алена, чтобы Игорь навсегда оставил ее в покое?

Она потерла губы.

Все трое легонько чмокнули ее на прощание, когда проводили до подъезда. Игорь, Влад, Костя. Люди, совершенно ей чужие, чуждые... может быть, они никогда больше не встретятся... Но она им благодарна, благодарна, ведь теперь над сюжетом романа даже думать не надо – садись и пиши!

Ты просто чокнутая! Для тебя все в жизни и смерти – только повороты сюжета!

Где-то Алена недавно читала, в какой-то статье о монстрах, нападающих на людей, ну, о черных псах, духах торфяников, суррейских пумах – о всяких таких исчадиях ада, словом. В статье говорилось, что на земле существуют определенные места, в которых вероятность встречи с губительными призраками чрезвычайно велика. Что следует делать нормальному человеку? Обходить эти места стороной. А не обошел, а поперся прямиком черту в зубы – ну так пеняй на себя!

А разве она пеняет на кого-то другого? Разве она вообще на кого-то пеняет?

Она только жалеет, что все уже позади. Что больше никогда...

Какая чудная, какая волшебная эта мелодия – «Still thrives this love». Томительная, волнующая. Наплывает, слоится, словно синий сигаретный дым. Сердце от нее вздрагивает.

Или оно вздрагивает от не избытого еще страха?

А ведь сначала у нее и в мыслях не было влезать в какую-нибудь из этих историй, о которых она прочла в документах, столь любезно предоставленных в архиве облсуда. Точно так же, как в мыслях не было, что, обменявшись несколькими ничего не значащими фразами с проводницей по пути в Москву, она даст повод парню в черной косухе заподозрить себя в доносительстве и подвергнется смертельной опасности. Как-то все это сошлось... смешалось, спуталось! Как будто кто-то там, наверху, нарочно вытаскивал крупные карты из колоды судьбы и забавлялся, глядя, как Алена отчаянно пытается этого кого-то переиграть своими двойками-тройками, а главное – джокером.

Роль джокера в этой партии сыграл Михаил.

И все это чуть не обернулось гибелью Алены...

Интересно, раскаялся бы Михаил, если бы жена погибла по его вине?

Да нет, едва ли. Ведь ему теперь все равно, что с ней происходит.

Ему все равно...

Вдруг Алена поняла, что и ей тоже все равно. Ей без разницы, вернется ли Михаил! По сути дела, то, что он совершил с нею, было заранее обдуманным убийством. Ага, все-таки она несколько поднаторела в языке милицейских протоколов!

Алена нервно стукнула кружкой по ручке кресла. К счастью, кипяток уже остыл, а то выплеснулось немало, плед промок.

Ч-черт...

Она бы поняла Михаила, поступи он так, как поступил, в гневе, в ярости, но ведь все было предусмотрено заранее! И он развлекается сейчас в своей Болгарии, даже не подозревая, что его жена сидит в полутемной комнате, слушает музыку – и медленно, как из холодного, промокшего пледа, высвобождается из остывшей любви.

Все в точности по гороскопу о Девах: она уверит вас в своей вечной, истинной, верной любви, а потом быстро и аккуратно (Девы все делают быстро и аккуратно!) бросит вас, чтобы с той же пылкостью и, что характерно, искренностью уверять в своей вечной любви другого.

Как выразился однажды мудрый на все времена Ларошфуко: «Истинная любовь очень похожа на привидение – все о ней говорят, но мало кто ее видел».

Ничего себе – привидение! Да ради любви к Елене была разрушена Троя!

Миф, скажете? А если вспомнить не мифы, а реальную жизнь?

Игорь, который ради мести за любимую женщину беспощадно разрушал жизни и судьбы человеческие? Володя Лапиков-Кутьков, убийца, сволочь последняя, который убил себя только потому, что ему изменила любимая женщина? А Кирковская... не с любви ли началось все и у нее?

Кирковская – и любовь?! Страшное сочетание, но все же, все же, все же...

Ладно, это, может быть, не показательные примеры. А она сама, Алена? Она ее видела, видела, эту любовь, глупо отрицать! Она сама ее испытывала!

Или... или это лишь казалось? А когда кажется, говорят, креститься надо.

Алена перекрестилась – и вдруг, как нечто вещественное, ощутила: ночь перед Рождеством кончается. Вот-вот рассвет разгонит нечистую силу. Рассеются все призраки и привидения!

В том числе и призрак любви.

Жалко.

Стоп...

Нет, не в том смысле стоп, что надо продолжать сидеть завернутой в сырой плед или лелеять прежние чувства. Необходимо посмотреть на случившееся с другой стороны. Как говорится, если не можешь изменить событие, измени свою точку зрения на него.

Если так... если так, то, может быть, все приключения последних дней – не просто автоматическое следствие проступка Михаила? Может быть, все обстоит как раз наоборот? Может быть, именно Михаила подтолкнули к этому поступку некие неведомые силы, навели на него некое наваждение – и все лишь для того, чтобы...

Вот именно, для чего?

Ну разумеется, для того, чтобы Алена написала новый детектив! Детектив, среди героев которого окажутся и она, наконец-то разлюбившая Михаила, и Михаил, который разлюбил ее еще раньше, и Игорь, потерявший себя в этой жизни, и лукавоглазый психолог, и Северный Варвар – Влад, и загадочный Костя с его мамой, однажды позвонившей по телефону доверия, и парень в косухе, и... и все, все, все, кто уничтожал – и в то же время спасал Алену. Ради того, чтобы она написала свой романчик!

Ох-ох... От скромности барышня явно не умрет.

Как это там, в том фильме, говорит Дьявол – Аль Пачино, довольно глядя вслед своему сыну, которого играет Киану Ривз:

«А все-таки тщеславие – мой любимый грех!»

Любимый грех... Любимый грех! Какое классное название для нового романа! И, точно бусинки на ниточку, вдруг начали сами собой нанизываться в голове слова, слова, слова...

Алена отшвырнула плед, перескочила из кресла на стул, включила настольную лампу у компьютера, вызвала на экран программу Word-97, в которой всегда работала, открыла новый документ. Пальцы просто-таки тряслись, настолько не терпелось написать первые строки.

Ну, вот оно!

Алена ДМИТРИЕВА

ЛЮБИМЫЙ ГРЕХ

Роман

...Красивая шатенка бальзаковского возраста с великолепными глазами и стройными ножками. Умная, начитанная: под настроение и самих «знатоков» переиграет. Отличное здоровье, безупречный вкус, изысканно одета. Походка такая, что не только мужчины, но и женщины невольно оглядываются: первые с восхищением, вторые с завистью. Обладательница трехкомнатной квартиры в центре Нижнего Новгорода. Не бог весть как богата, но живет в достатке. Вдобавок знаменита!..

Отчаянно, безнадежно, катастрофически несчастна.

– Почему?

Хрипловатый сонный голос заставил Алену подскочить.

Обернулась.

Психолог – еще толком не проснувшийся, взъерошенный, румяный со сна, – смотрел на нее то одним, то другим слипающимся глазом.

– Как ты меня напугал! – бурно воскликнула Алена, прижав руки к груди. – Давно проснулся?

– Вот только что. Смотрю – тебя нет. Я даже испугался...

«Бог ты мой, какое счастье, что он не проснулся раньше! Вот тогда уж точно испугался бы!»

– Да, – пробормотала Алена, нервно хихикая и отводя глаза. – Мне как-то не спалось. Дай, думаю, попишу от нечего делать...

– А что ж меня не разбудила?

«Ого-го! Только тебя там не хватало, на той ночной заснеженной улице!»

– Жалко стало. Ты так сладко спал. Да и зачем?

– Как это? – не без обиды спросил Александр. – Если совсем уж нечего делать, может, вместе нашли бы чем заняться?

На нем тоже был Аленин шелковый халатик – еще один, зеленый. Цвет безумно подходил к янтарным глазам и русым волосам Александра, но дамский халатик был чрезвычайно легонький и коротенький. Практически ничего не скрывающий.

Алена повела глазами вниз – и почувствовала, что ее щеки начинают гореть.

– Почему? – снова спросил Александр.

– Что?

– Ну, ты пишешь: «Отчаянно, безнадежно, катастрофически несчастна» . Почему?!

Алена сердито закрыла документ.

– Знаешь, я терпеть не могу, когда подглядывают в то, что я пишу, – пробормотала она, втихомолку молясь, чтобы Александр не задал этот вопрос в третий раз.

– Ну, таковы законы человеческой психики, – авторитетно пояснил профессионал. – Неодолимо желание посмотреть через плечо читающему или пишущему человеку.

– Дурная привычка.

– Дурная, – покладисто согласился он. – Трудно преодолимая. Преодолеть ее можно только вдвоем...

– Как? – спросила она, все еще глядя на его халатик и слабо соображая, что говорит.

– Не знаешь? – Он рывком поднял Алену со стула. – В самом деле не знаешь?

Шелк послушно сполз с плеч. Синее, зеленое смешалось на полу. На этом подобии постели лежать было гораздо приятней, чем на дорогом, красивом, но довольно жестком ковре.

– Ты... ты, ты... – выдыхала она в полузабытьи.

– Что я, ну что? – бормотал Александр, касаясь прохладного плеча Алены раскаленными губами. Его пальцы медленно бродили по ее обнаженному телу, заставляя сердце замирать.

– Ты...

– Она все еще несчастна? – спросил бесподобный психолог спустя некоторое время. – Отчаянно, безнадежно, катастрофически? Или ей малость полегчало?

Чтобы не засмеяться прямо в его целующий рот, Алена чуть повернула голову. Словно по заказу, взгляд уткнулся в лежащую на стуле коробку от видеокассеты. Все тот же «Адвокат дьявола»!

Тщеславие – мой любимый грех?..

Какая чепуха!

Любимый грех – вот он!

***

В эту самую минуту около первой платформы нижегородского вокзала остановился проходящий фирменный поезд «Енисей» сообщением Москва—Красноярск. Все пассажиры спали; лишь несколько человек сошли на платформу и, пройдя через пустое и сонное здание вокзала, где вполнакала светила огромная, нелепо смотрящаяся в таком месте, прекрасная люстра, похожая на опрокинутый желтый цветок, заспешили к занесенным снегом такси.

Среди них был высокий человек в длинном пальто и черной фуражке, делавшей его несколько похожим на офицера вермахта. В руках он держал пышный, тщательно закутанный в несколько бумажных слоев сверток. Но это был не просто сверток, а букет настоящих, чудесных, розовых роз, которые он вез из самой Болгарии. Розы отлично выдержали перелет София—Москва, да и в поезде держались стойко. И все же чем скорей их поставишь в воду с несколькими таблетками аспирина, тем лучше.

Михаил Ярушкин опередил других пассажиров и первым сел в ближайшее такси. Водитель торопливо смел снег с ветрового стекла и юркнул в салон:

– Куда едем?

– К Оперному театру, пожалуйста.

– Сто рублей.

– Да перестаньте. От силы семьдесят. Здесь ехать всего ничего.

– А в честь праздничка восемьдесят?

– В честь праздничка бог подаст.

– Ну, семьдесят так семьдесят! – вздохнул таксист, поняв, что этот пассажир из непреклонных. Такие небось никогда не идут на уступки и ни в чем не раскаиваются.

На самом деле он ошибался. Ведь осознал же Михаил в далекой и теплой Софии, что начудесил чего-то совершенно несуразного по отношению к своей жене. Поступил с ней необъяснимо жестоко. Словно бы его подтолкнули к этому поступку некие неведомые силы, навели на него некие чары... Но теперь все прошло. Наваждение рассеялось! И он прервал поездку, ринулся в Нижний, даже не задержавшись в Москве, даже не заехав в свою квартиру. Прямиком из аэропорта на вокзал – и сюда, первым же проходящим поездом. Все для того, чтобы поскорее засыпать любимую женщину розами.

Небеса, которые мы слезно молим об исполнении наших заветных желаний, смеются от души, отвечая на эти мольбы!

Примечания

1

Никогда не утихающее чувство голода, постоянные мысли о еде.

2

Диатриб а – здесь: гневная, обличительная речь (от греч. diatribe).

3

Трибад а – то же, что лесбиянка.

4

Достал, донял, одолел и т. д. (см. «Толковый словарь» В. Даля).

Content

Елена Арсеньева
Репетиция конца света

***

Примечания