Ольга Тарасевич

Если растает любовь

Печка «Жигулей» воодушевленно жарила струями горячего воздуха. И упрямо отказывалась выключаться. Просто вот ни в какую!

Следователь Владимир Седов, еще раз дернув рычажок печки, покачал головой.

Заклинило. Если нажать сильнее – хрупкая пластмасса просто разломается.

«После праздников надо на сервис, – подумал следователь, расстегивая куртку. – Закон бутерброда! В ноябре вдарили морозы, крепкие, и снегом все засыпало. Печка еле дышала. Теперь оттепель, на улице плюс. А в машине настоящий Ташкент. Открытые окна не спасают».

Он снял куртку. На следующем перекрестке с наслаждением стащил форменный синий пиджак и быстро протер запотевшее стекло.

Обретшая четкость действительность в любой другой день могла бы вызвать уныние. Плотный, еле ползущий поток неумытых машин. Грязная серая каша размазана по шоссе. Через сито свинцовых облаков – мокрый снег крупными редкими хлопьями.

Но следователь смотрел по сторонам и улыбался.

Плевать на мерзкую погоду. На ненавистный костюм, который пришлось напялить ради выпивки с начальством. И пробки, как ни странно, тоже почти не напрягают.

Все-таки Новый год – самый лучший праздник, самый любимый! Не важно, сколько тебе лет, какой подарок хочется получить от Деда Мороза и верится ли вообще в его существование. Любое сердце ждет сказки, и каждая душа предвкушает чудо. И хотя вроде бы все известно заранее – оливье, золотые пузырьки в бокале шампанского, сияющая елка, запах мандаринов, – предчувствие именно этого праздника делает все вокруг светлее и прекраснее.

Володя опять улыбнулся, провел тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу. И вдруг увидел ее.

Это была самая потрясающая елка на свете! Небольшая, чуть больше метра, с крепенькими пушистыми веточками, она выделялась на фоне других елочек благородным серебристым «кремлевским» цветом. Редкие покупатели, высматривавшие зеленых красавиц на елочном базаре, просто не видели это чудо – заставленная другими елками, прижатая к сетке, красавица была заметна только со стороны шоссе.

Попытки перестроиться Седов даже не предпринимал. Посмотрел на лицо водителя, скучающего в «бумере» по соседству, и понял: такой ни за что не пропустит. Врубил (это во втором-то ряду!) «аварийку», схватил портмоне и помчался к елочному базару.

– Ой, мужчина, а мне такую найдите! – увидев необычную елку, воскликнула бодренькая старушка. Она отставила в сторону лысоватый рахитичный экземпляр со слабенькими веточками. – Вот бы моя внучка этой красоте порадовалась!

На какое-то мгновение у следователя случился приступ доброты, и он даже прикинул, не уступить ли красавицу. Но потом представил, как завизжит, увидев елку, сын Санька. Дома-то всегда ставят искусственную, он требует с «игойками», и вот такая появится, живая, как с картинки…

Расплатившись, Седов схватил елочку и по раскисшему снегу (капут синим форменным брюкам, будут в белых брызгах) помчался к машине. Негодующе сигналившие застрявшим «Жигулям» машины через пару минут снова зашлись в истерике. Нагло перестроившись, следователь показал поворот аккурат под знаком, предписывающим двигаться прямо. Встречный поток не заканчивался, возмущенное гудение вынужденных притормозить автомобилей становилось все громче, а Володя улыбался. В жарком салоне пахло хвоей, детством, невероятными сюрпризами, счастьем…

«Сейчас подъеду домой, вручу жене елку, – рассуждал Седов, выкручивая руль влево. Вот-вот загорится красный свет и можно будет быстро крутануться. – Пусть Люда наряжает. И уж один-то раз потерпит, подметет падающие иголки. С такой-то красавицы!»

Телефон стал выводить похоронный марш, установленный на звонки абонентов рабочей группы, и Седов нахмурился. Не хватало еще срочного выезда на место происшествия и Нового года, встреченного в компании очередного трупа. Плавали, знаем: приятного мало…

– Володя, вроде после прошлой гулянки пластиковая посуда оставалась? Не помнишь, куда убирали? – деловито осведомился коллега. – Кстати, тут поляна почти накрыта, где тебя носит?

В следственном отделе, судя по звукам, подготовка к празднику шла полным ходом: звенели бутылки, деловито стучал нож, секретарша с хохотом требовала открыть банку огурчиков. Врубленный на приличную громкость телевизор выдавал Женю Лукашина с головой: ушел в баню, уже хорошо так набрался с друзьями и даже начинает забывать о планах жениться на красавице Гале.

– Посуду вроде стажерка в шкаф прятала, за коробкой с картриджами. А я скоро буду, – пообещал Седов.

И подумал, что было бы хорошо вернуться к ребятам, когда они опрокинут рюмочку-другую. Тогда ни у них, ни у шефа по поводу опоздания вопросов уже не возникнет.

Припарковавшись возле своего подъезда, он осторожно достал из машины елку, панибратски потрепавшую его по щеке колючей ладошкой. Потом похлопал по карманам брюк в поисках ключей от квартиры.

«Санька у тещи, можно не бояться его разбудить, – Володя старательно обошел большую лужу, окаймленную рыхлым тающим снегом. – Вот же пострел, когда он только научится себя вести. Вроде почти три года, а все равно за ним глаз да глаз нужен. Людка действительно ничего приготовить не может, когда Санька рядом. До сих пор приходится сдавать наследника, как стеклотару, родным! Всюду лезет, все ему надо! Ртуть, огонь, а не ребенок… Санечки нет дома. Но… Да! Я хочу сделать Люде сюрприз. Было бы хорошо, чтобы она оказалась теперь на кухне. Я тихо войду, оставлю елку и смоюсь. Вот она удивится!»

На кухне работал телевизор. Седов, вытянув шею, невольно заглянул туда из прихожей, очень уж упоительно пахло бужениной. Женя Лукашин безмятежно дремал в самолете.

А жена была не на кухне.

Совсем не на кухне…

Вначале Володе даже показалось, что это не жена. Это какая-то другая женщина в их спальне, красивая, роскошная, чувственная.

У Люды есть красное кружевное белье?

А откуда черные простыни?

Какие у нее шикарные волосы, рыжие, густые, волнами. Оказывается, она может их не стягивать в вечный хвост…

Жена увлеченно целовала соседа.

Это было так странно.

Мальчишка, хлыщ… Перманентный менеджер, или мелкий клерк из банка, или какой-нибудь… лаборант на кафедре вечнозеленой ботаники. Глист в очках. Чего в этом придурке меньше: роста или веса? Вот же ж хрен собачий, теперь понятно, почему на его роже поганой всегда появлялась кривая улыбка. Паскудная такая ухмылка. Поэтому-то и противно было смотреть на соседа, хотя он всегда здоровался, бацилла дистрофичная…

Надо же, а голубки – эстеты, гурманы, практики Камасутры, на простынки черные сразу не заваливаются. Блин, откуда у нее эти простынки, как она могла! Сидят друг перед дружкой на коленках, ласкаются.

Да посмотрите на Людку, вы только посмотрите на эту тварь!

Как Люда его трогает… Так нежно, как будто бы не может поверить своему счастью.

Нормальное счастье, ага: муж на работу, жена – на хрен соседа!

Трогает, поглаживает и целует. В шею, ключицы. Долго. Часто. Много. Водопад поцелуев, метель прикосновений. Распухшие губы, сияющие счастьем глаза. Люда, Люда!

Конечно, отчего бы чужого мужика не потискать. Это ж не свой, посконный, надоевший…

Любовники ничего не видят. И не слышат. Еще бы. Естественно.

Уроды!!! Твари!!!

Швырнув елку, Седов бросился вон.

Скорее, быстрее!

Мысль о виноватом взгляде жены, растерянном – хлыща-соседа была совершенно невыносима.

Драться, скандалить и выяснять отношения не хотелось.

Ничего не хотелось. Разве вот уйти. Или, пожалуй что, сдохнуть…

«Жигули», всегда чихавшие в оттепель, завелись только со второй попытки.

Седов резко нажал на газ, зацепил правой частью бампера авто соседки. Но останавливаться, чтобы посмотреть на машины, не стал.

Автомобиль, люди, отношения. Нет ничего ни вечного, ни надежного. Все ломается…

– Хорошо, что у меня есть Инга, – пробормотал Седов, отыскивая на ощупь сотовый телефон. Вроде бы он валялся где-то на пассажирском сиденье. – Если бы не было любовницы, я бы точно сейчас рехнулся. Буду думать, что я и сам хорош, и получил по заслугам. Но… все равно, Людка, Людка! Я был уверен, что ее секс уже вообще не интересует. Она ведь всегда в постели лежит бревно бревном! И потом, для мужчины измена – по большому счету норма, мы так устроены. Но для жены, для матери – это вообще ни в какие ворота!

Телефон все не находился. А услышать нежный голос, всегда воркующий: «Здравствуй, любимый», хотелось все сильнее. Володе даже казалось, что он задохнется через минуту без этих привычных слов, умрет, сойдет с ума.

Вдруг заигравший марш Мендельсона телефон себя выдал: лежит в кармане пиджака, брошенного на сиденье.

У следователя заходили желваки. Он сбросил звонок жены, благоневерной, проститутки поганой. Но через секунду аппарат снова завибрировал.

Володя задумчиво смотрел на шоссе. Выбросить теперь? Или подождать, пока пробка рассосется? А то водители решат: придурок тут мобилами разбрасывается. На панели высветилось: «Захаров».

– По крайней мере не Люда, – пробормотал Седов, отвечая на вызов.

– Короче, Володя, тут такая тема в натуре…

Следователь криво усмехнулся. Андрей Захаров в своем репертуаре. Ни тебе здрасте, ни до свидания. И не парится – удобно собеседнику говорить или нет. Сразу – «есть тема». Вот потому и непотопляемый олигарх, крейсер без лишних церемоний. Что да как и почему – не его вопросы. Для таких людей существует только собственная цель…

– Короче, я не понял, что случилось. Фигня какая-то. Ну, Новый год в натуре, да? – басил бизнесмен. – Я елочку нарядил, типа праздновать решил. Девчонок пригласил из модельного агентства – а че, пусть потусуются. Пацанов позвал, друзей своих, кто холостякует. И артистов – а че, пускай поют. И Деда Мороза со Снегурочкой. Народ стал уже теперь подтягиваться. У меня ж такой кайф – банька, бассейн, все дела, до Нового года есть чем заняться. Манекенщицы приехали. И студенты – Дед Мороз со Снегурочкой. И вот прикинь, какая тема – Дед Мороз, похоже, в моей бане шею сломал. Лежит, не дышит, пульса нет. Полная фигня. Типа, ирония судьбы или с тяжелым паром…

То, что сказал следователь в паузе, потребовавшейся Захарову для того, чтобы сделать вдох, с нецензурного на русский переводилось однозначно.

Никого не волнуют проблемы Андрея Захарова. И убиенный Дед Мороз Владимиру Седову до голубой звезды. И даже если Снегурочку разберут на запчасти, он и не подумает пошевелиться, потому что праздник и не его округ, кроме того, есть порядок действий в таких случаях, нарушать который не следует…

– Снегурка тут вообще с ума сходит, – перебил бизнесмен. – И, кстати, в натуре говорит, что тебя знает. Ее Инга зовут. Не гонит? Твоя подруга?

Все вспомнилось за секунду. Расстроенная мордашка девушки: «Новый год придется встретить на работе. Одно радует – нас пригласили на два дня, и гонорар отличный. Это лучше, чем по десяткам квартир мотаться». Еще был стыд, горячий. Все праздники любовница встречает одна. Да, конечно: изначально знала, на что шла. Но как же жаль, что нет возможности дать Инге то, чего она достойна. Особенно в Новый год. «Что ж, пускай лучше работает, чем грустит. Она учится в театральном, для артистов это вообще привычно – в праздники трудиться, – подумалось тогда. – И пусть бы моя Снегурочка влюбилась в Деда Мороза. Красивого, холостого».

И вот, получается, девушке сейчас совсем не до любви. Напарник Инги свернул себе шею. В голове не укладывается…

Как же тесен мир! Ну почему их нанял именно Захаров? Или это писательница Лика Вронская «сосватала» Ингу? В принципе могла, общается и с Андреем, и с девушкой…

– Так я не понял, ты подтянешься? – нервно поинтересовался Захаров.

– Да, – отозвался Седов. – Но мне сначала надо кровь из носу на работе засветиться. Ты уверен, что парень мертв? Может, «Скорую» вызвать? А, твой приятель – врач и сказал, что студенту не помочь? Не дышит, пульса нет. Понятно. Ну, жди. Проследи, чтобы на месте происшествия табун гостей не топтался. Да, хорошая идея, в доме всех закрой. И если с Ингой что-нибудь случится… Ты меня понял, да?

* * *

Сначала следователю Седову казалось, что он справился с эмоциями и ситуация под контролем.

Может, плохие новости, сообщенные Захаровым, как-то снивелировали боль от увиденного в собственной спальне?

Но вот все вроде бы неплохо. Свинцовая, мешающая дышать тяжесть в груди почти исчезла. Окружающая действительность опять наполняется красками, запахами, звуками.

Главное – думать о чем-нибудь очень простом.

Вот, сырокопченая колбаса – вкусная. Начальник – добродушный, сыплет анекдотами. Даже вредная «синечулочная» секретарша, оказывается, умеет очаровательно улыбаться.

Володя посмотрел на часы, висевшие над телевизором. В принципе полчаса посиделок уже прошли, кое-кто из коллег откланялся, можно следовать их примеру.

Потом взгляд упал на экран. И в душе все перевернулось.

«Ирония судьбы», первая и единственно настоящая, рязановская. Знаком каждый кадр, и реплика любого героя звучит в сознании раньше, чем на экране.

Долгие годы эта картина казалась очень доброй и душевной. Потом – после просмотра недавно снятого продолжения – гениальной.

Но теперь, теперь… какой же это, оказывается, тупой жестокий фильм!

Седов смотрел на Ипполита, обнаружившего в постели Нади мужика. И невольно сжимал кулаки.

«Как я раньше смеялся над этими сценами? – он отвернулся. Очень хотелось заткнуть уши, но, конечно, это бы вызвало лишние вопросы. – У людей нарушились все планы! Да вся жизнь полетела под откос! И это в Новый год, когда особенно хочется чего-то доброго, светлого! Какая же это комедия? Трагедия, фарс!»

Допив минеральную воду, Володя встал из-за стола, взял свою куртку с вешалки.

Но «Ирония судьбы» догнала его и в дороге к особняку Захарова.

– Павлик? Ах, здесь еще и Павлик? Где вы спрятали Павлика? Павлик! – неслось из соседнего авто.

Ползущий рядом джип был оборудован телевизором и такими мощными динамиками, что звуком наслаждалось полшоссе.

Седов лишь вздыхал и кряхтел. Если печка в старых «Жигулях» не выключалась, то магнитола не включалась, и заглушить кино можно было разве что собственным воем…

Километров через двадцать от Москвы девушка, управлявшая джипом, уже спокойно могла бы обогнать «семерку». Седов даже специально принял вправо, стараясь побыстрее спровадить машину, ревущую: «Ипполит! Держи себя в руках!»

Но, конечно, осторожная барышня еще полчаса висела на хвосте, не решаясь выехать на крайнюю левую полосу, которая бесцеремонно использовалась встречным потоком.

«Впрочем, правильно делает, что не торопится, – Володя поморщился и скрипнул зубами. – Какой же ужасный, невыносимо длинный фильм! В Москве снег растаял, а здесь такие сугробы. Покрытие скользкое, машину мотает…»

Занесенные снегом высоченные ели отбрасывали косые шевелящиеся тени. На секунду следователю показалось, что это чьи-то гигантские руки тянутся к скользящим по дороге авто, и сейчас машины, как жестянки, сомнутся в крепких объятиях зловещих великанов.

– Я не Ипполит! – прокричал на прощанье джип голосом Мягкова.

А потом впереди показался забор коттеджного поселка и огромная, вспыхивающая то красными, то зелеными, то синими огоньками елка.

Шлагбаум взлетел вверх еще до того, как Седов успел притормозить.

«Андрей передал номер моей машины? Ага, Инга, наверное, подсказала. А я уже было решил, что здесь плохая охрана. Что же там все-таки произошло?» – рассуждал Седов, посматривая по сторонам.

Дом Андрея Захарова он узнал сразу же. Вообще-то возле него росла приметная береза, с раздваивавшимся стволом, образующим чашу. Но Седов сначала обратил внимание на тихий, словно нахохлившийся особняк, очень уж отличавшийся от расположенных по соседству. Из окон не гремела музыка, и двор, в отличие от соседских, не трещал сверкающими алмазными фейерверками. А потом уже следователь заметил и знакомую березу. В воронку между частями стволов кто-то поставил теперь маленького снеговичка с черными круглыми глазами.

Ворота отъехали в сторону, Володя кое-как припарковался среди множества автомобилей.

На крыльце показалась высокая массивная фигура хозяина дома. И – тонкая, девичья, в длинном серебристом плаще.

«Инга в принципе за сто семьдесят. Но Захаров – под два метра, и моя девочка кажется совсем Дюймовочкой, – пронеслось в голове. – Бедная, наверное, перепугалась. Только бы это был несчастный случай. Перепил, оступился. Жизнь человеческая хрупка, неудачное стечение обстоятельств – и вот все. Лишь бы не убийство…»

– Володя, хорошо, что ты приехал, – тихо сказала Инга. – Спасибо. Мне очень тяжело теперь. Кажется, кошмарный сон. Только – все не заканчивающийся. Не проснуться уже Юрке…

Ее лицо выглядело сияющим и потухшим одновременно. Она была накрашена ярче, чем обычно: серебристые тени на веках, нежный румянец, вишневая помада. Но глаза – непривычно серьезные, покрасневшие, сухие.

– Че стоим? – Андрей, выскочивший из дома в легком светлом джемпере, поежился. – Баня там, идемте. В ней никого, кроме меня и Инги, не было.

– А врач?

– И врач, естественно, я ж за базар отвечаю. А потом гости, как узнали, тоже захотели ломануться и посмотреть, что случилось. Но я твои указания выполнил четко. Не знаю, конечно, как с той лестницы можно было свалиться. Может, парень уже бухнуть успел?

В окне, за шевельнувшимися шторами, белели лица, много лиц.

– Я ж говорил, модели, – проследив за направлением взгляда следователя, прокомментировал Захаров. – Они уже были здесь, когда это случилось. Я им сказал, чтобы сидели дома и по участку не шастали. Все запомнил, все сделал. Без базара!

Манекенщицы, артисты, друзья. Прислуга. Особняк огромный, самому тут при всем желании не управиться. И еще какие-то гости.

Следователь скрипнул зубами. Если это не несчастный случай или скоропостижная смерть – возможно, у студента было больное сердце, – то в подозреваемых недостатка явно не будет.

По аккуратно расчищенной дорожке он шел за Андреем Захаровым и слушал сбивчивый рассказ семенившей следом Инги.

– Нас сюда Юрина девушка подвезла. Мы перекусили, познакомились с гостями. Артисты после обеда решили репетировать. Девушки-модели захотели лошадей посмотреть, у Андрея здесь есть конюшня, он, кажется, собирался их проводить. Юрка спросил: можно ли вздремнуть до начала работы. У нас ведь сейчас сессия в самом разгаре. Ну и утренники в детских садах. И заработать хочется, и из института желательно не вылететь. Все за счет сна, конечно. А я, – голос Инги дрогнул. – Я…

Володя остановился и, покосившись на заинтересованно обернувшегося Захарова (а пусть смотрит!), обнял девушку.

– Успокойся. Продолжай.

Ее тело била мелкая дрожь. «Не простудилась бы, – забеспокоился Седов, снимая куртку. – Вот, так лучше будет, плащ-то у моей Снегурочки – одно название».

Шмыгнув носом, Инга вздохнула:

– А я почти все уже рассказала. Я решила в баню пойти. Косметика у меня с собой, думала, попарюсь, макияж подправлю потом. Спускаюсь по ступенькам, вижу – Юрка лежит. Шутит – я так подумала. Знаешь, у актеров такие шуточки в порядке вещей. Хотя голова у него под таким углом вывернута… Но я как-то не обратила внимания. Нагнулась и давай его щекотать – он боится. В смысле боялся… И пульса уже не было…

– А как он оказался в бане? – уточнил следователь. – Ты же говоришь: он отсыпаться собирался.

Захаров развел руками:

– А кто его знает. Народу в доме было – тьма. К тому же девки еще подрались. На них все и смотрели, такое шоу. Возможно, Деда Мороза достали вопли, и он в баню потопал, чтобы никто над ухом не выл.

– Андрей! – Лицо Инги вспыхнуло от возмущения. – Я ведь просила! Зачем ты рассказал?!

– Что ты просила? А если это она Деда Мороза твоего шлепнула?!

– Да ерунда это все!

– А ты видела, где Марина после драки была? Может, она в баню смоталась и Юрку твоего того?! С лестницы столкнула, он упал неудачно, и все! Ты ее видела в доме? – Захаров, уже потянувший на себя дверь бани, остановился. – Говорить тебе неудобно! Ты, может, убийцу невольно покрываешь!

Инга, сосредоточенно глядя на носки белых сапожек, тихо пробормотала:

– Короче, Володя, ничего такого, ты не подумай. Просто одна из моделей, Марина… Она сама себе все придумала. А ничего не было.

Воображение Седова вдруг нарисовало следующую картину: Инга в красном бельишке, Захаров, с наслаждением обнимающий тонкую талию, черные простыни.

И нервы не выдержали.

– Чего не было? Да вы себя ведете, как идиоты! Что мне каждое слово из вас как клещами приходится вытягивать?! – заорал Седов. – Если не хотите ничего говорить, на хрен было меня из Москвы выдергивать?! Я, может, хотя бы Новый год хотел по-человечески, без трупов встретить! Нет же, Седов, спаси, помоги! Да пропади оно все пропадом! В милицию звоните, ко второму января, может, кто и доедет. Я и так все мыслимые и немыслимые нормы нарушил, поперся не на свою территорию, без экспертов!

Инга коснулась его руки.

– Володь, ну тише, тише. Все расскажу сейчас. Марина решила, что я строю глазки Андрею. А у них роман. И она сказала, что убьет меня, если это будет продолжаться. Никаких глазок я ему, конечно, не строила. Честное слово: не кокетничала, и в мыслях не было. Но я же не могла с ним вообще не разговаривать! Спросила, где руки можно помыть. Потом, после обеда, когда Захаров сказал, что банька натоплена, я тоже вопросы задавала. Да, Марина вцепилась мне в косы. У меня еще корона из мишуры была, и вот, – девушка коснулась длинных русых волос и грустно усмехнулась, – все в клочки подрала, а ведь это реквизит, мы костюмы напрокат брали, и что теперь возвращать… Но я не думаю, что она на такое способна. Юрка просто оступился. Хотя ступеньки там не крутые, ты увидишь.

«Эх, девочка, – Седов вслед за Андреем вошел в симпатичную, сложенную из досок избушку, – я за годы работы понял четко: в этой жизни нельзя сделать только одно. Пройтись по потолку. А все остальное возможно в разных вариантах. Какие дурацкие страшные преступления совершаются. И мотивы – курам на смех. Убивают из-за сотового телефона, из-за теоретически имеющихся нескольких сотен рублей. А женская преступность – вообще отдельный разговор. Бывает, дама своего любимого ножиком нашинкует, а потом еще сама и в милицию позвонит. Спрашиваю у такой: зачем? Она руками машет, приревновала. Так что здесь, возможно, именно вот такая типичная ситуация, спровоцированная излишней бабской эмоциональностью».

Следователь вошел внутрь и осмотрелся. В отличие от роскошного особняка Захарова баня была отделана без излишнего выпендрежа. Светлая дощатая обшивка стен, деревянные скамеечки, декоративные пеньки-коряги.

Лестница, тоже обитая деревом, действительно не крутая, ступеньки невысокие и достаточно широкие. Поскользнуться на них сложно. А вот если человека толкали… Причем – Володя повертел головой – да, вот здесь стоит вешалка для одежды, за ней вполне можно спрятаться… Спрятаться можно. Но если допустить, что убийца – модель, то почему она перепутала Юру и Ингу? Здесь только один вариант вырисовывается – у этой Марины явные проблемы со зрением…

Пристально рассматривая ступеньки – чистые, следов обуви не осталось, – следователь спустился вниз, к распростертому на полу возле бассейна телу.

Здесь было очень жарко, волны мятного тепла катились из парной. И еще пахли замоченные в тазике березовые веники.

– Почему дверь в парилку не закрыта? – поинтересовался Володя, отводя взгляд от трупа с неестественно изогнутой, даже, скорее, изломанной шеей. – Там кто-то был?

Захаров едва заметно пожал плечами:

– А я знаю? Может, домработница, которая здесь за порядком следит, не закрыла. Я, если честно, внимания не обращал. Сам видишь, тут такое творится…

Следователь подошел к двери, присел на корточки. И осторожно, за нижнюю часть, приоткрыл ее.

– Нечего здесь пальцы свои оставлять, может, еще экспертам придется работать, – пробормотал он, прикрывая лицо от обжигающего жара. – Кажется, тут действительно никого не было. Хотя…

В дальнем углу что-то блестит?

Или показалось?

Следователь, вздохнув, вошел в парилку, нагнулся и…

Женская заколка. Изящная, тонкая. Такими девушки закрепляют отдельные пряди, или как там у них это называется.

У Инги вроде бы были похожие заколки. Можно ее поднимать, не опасаясь уничтожить отпечатки пальцев – поверхность стильной вещицы такая тонкая, что снять их отсюда все равно не получится…

– Ой, это же моя! – воскликнула Инга, увидев находку. Пошарив в кармане, она протянула ладонь. Лежавшая там заколка явно была родной сестрой найденной в сауне. – Видишь, я ее специально сняла. Подумала, что первая потерялась, когда Марина мне разбор полетов устроила. Но в сауну я ведь не заходила. Как там оказалась моя заколка?! Неужели…

Она запнулась, недоуменно развела руками.

«Похоже, мысль о том, что эта Марина хотела ее подставить, просто не укладывается в голове. Но и манекенщица – если все-таки она убила студента – просчиталась. Инга не стала скрывать, что обнаружила труп, – рассуждал Седов, обыскивая уже начавшее остывать, чуть затекшее тело. – Так, рядом с трупом никаких подозрительных предметов не обнаружено. Блин, какой парень молодой, двадцать лет всего было… На лице застыло недоуменное удивленное выражение. Шея просто свернута, ужасно».

– Андрей, а у этой твоей Марины, – следователь выпрямил голову трупа, – нет проблем со зрением? Окоченение тела сейчас начнется, потом не разогнуть будет…

Захаров покачал головой и передернул плечами:

– Фигня какая-то. До сих пор не верится… Что ты спрашиваешь? Проблемы со зрением? У Маринки-то? Да все у нее в порядке, кольца с нехилыми бриллиантами только так на витринах высматривает!

– Вот и встретили Новый год, – прошептала Инга, вытирая бегущие по щекам слезы. – И Новый год, и сессия, а Юрка еще переживал, что на его Танечку известный продюсер засматривается…

Следователь вздохнул. На душе скребли кошки, и от этой невыносимой тяжести он вдруг попытался найти хоть что-то позитивное в нынешней ситуации. Говорят ведь: абсолютно все плохо быть не может, даже в мрачной ситуации можно увидеть светлые моменты… Вот, собственная шея, например, не свернута, как у молодого парня. Или есть Инга – а чем не жена, если разобраться. С Людой можно развестись, любовница много раз говорила, что мечтает жить вместе…

Он, в последний раз оглядывая помещение бани, пытался думать о хорошем, успокоиться, изгнать из памяти образ супруги-изменницы. И ничего не получалось.

Больше всего Седову хотелось заниматься не поисками убийцы Деда Мороза. И даже не встречать Новый год с очаровательной Снегурочкой – а ведь прежде об этом так часто мечталось.

В далеком сокровенном уголке души теплилось совершенно идиотское желание.

Не покупать ту красивую серебристую елочку с упругими ветками. Не приезжать домой, не видеть адюльтер. Да, не знать ничего о связи жены с соседом! Меньше знаешь – не только спишь лучше, живешь! Живешь и не превращаешься в замороженного робота… Всегда в эту ночь, в этот праздник то, что они являются счастливой семьей, ощущалось особенно остро. И было так здорово танцевать и укладывать спать Саньку, есть селедку под шубой и загадывать под бой курантов только одно. Самое важное.

Пусть все это всегда останется со мной. Эти люди, это счастье, эта жизнь, именно такая, какая она есть сейчас…

Так было раньше. Теперь все будет по-другому.

И как становится понятно после всего произошедшего, утрата покоя и семьи намного мучительнее неведения по поводу растущих рогов…

* * *

Как же здорово Марина уела Кристи! Которую все агентство звало Плюшкой, и, в общем, не без оснований. Попу девка отрастила – уже почти на сорок шестой размер, а все туда же, на кастинги таскается. И упрямая ведь: ее на показы уже сто лет не отбирают, а Плюшке хоть бы хны, уверена, что она вся из себя такая красавица. А сегодня вообще удумала – на Андрея посматривает, коза растакая!

Но как гламурненько удалось все провернуть, комар носа не подточит! Марина, небрежно покачивая бедрами, подошла к вазочке с конфетами. И давай трескать: одну, вторую, третью. У Плюшки, ясное дело, челюсть с отбеленными зубами бац и отвисла. Кристи ведь не жрет ничего, даже салат уже не жует, только минералку хлещет. Может, кстати, и пухнет поэтому – типа с голодухи.

– Я могу себе позволить не придерживаться диеты, – заявила Марина, аккуратно складывая блестящий фантик. – У меня отличное телосложение! Ни грамма жира – и все без малейших усилий, ни диет, ни спорта.

Врать было очень приятно. Потом, конечно, пришлось сбегать в туалет, два пальца в рот и все такое. Но Плюшка-то об этом не знала! Андрей ее в этот особняк потусить раньше не приглашал. А догадаться о том, что за огромной пальмой оборудована маленькая ванная комната, невозможно. Зря Плюшка пасла вход в туалет на первом этаже. А как она свяла, когда решила, что Марина конфет натрескалась и тошнить не побежала!

Устроив Кристи показательное выступление, Марина походя уколола ногастенькую, во вкусе Захарова, певичку: «В каком салоне вам силикон в губы закачивали? Ой, нет, я там даже на маникюр не решусь, как вам рот-то скособочили». Послала многообещающий взгляд другу Андрея Эдику. А что делать, вдруг Захаров соскочит, жить-то как-то надо. Еще было у Марины намерение довыдирать волосы Снегурочке (и ведь не нарощенные, свои, что особенно обидно). Но она куда-то с Андреем слиняла. Что, конечно, было очень даже волнительно и опасно. Снегурка времени даром не теряла, глазами зырк, ресницами луп. Кадрила мальчика по полной программе, стерва волосатая!

Чтобы хоть немного успокоиться, Марина повернулась к телевизору.

– Сколько вам? Тридцать… два? Три?

– Тридцать четыре.

– Тридцать четыре?! – фальшиво изумился мужик, припершийся на бедненькую хазу к негламурной чумичке. Платье у нее – мечта магазинщицы из местечка Задрипинск.

«Задолбало уже кино это по всем каналам. Лучше бы вторую часть показывали, Безруков – такой супермен, просто душка, – подумала Марина, отводя взгляд от огромного, во всю стену, экрана. – И Хабенский тож ничего. Но вообще, Новый год этот – какой-то весь неправильный. Только выпросила у Захарова длинную норковую шубку – снег растаял, и куда ее на лужи надевать. Одно хорошо – труп Деда Мороза. Хоть какое-то развлечение. Это же Снегурка его пришила, сто пудов! Вот будет о чем на кастингах с девчонками языками почесать. А то все о шубах да о членах. Вот я про труп расскажу, и все в отпаде будут. И зря, между прочим, Андрюша все жалуется, что типа я… это самое, как это он завернул… а, интеллектуально не развиваюсь, вот. Я стараюсь, между прочим…»

Марина представила, как будет описывать девочкам и лежащее на полу тело со страшной изломанной шеей, и Снегурку, еще больше скручивающую голову бедному мальчику. И неожиданно для самой себя всхлипнула.

– Жаль парнишку, – пробормотала она, закидывая ногу за ногу. Короткое леопардовое платьишко задралось по самое не хочу, пришлось тянуть его вниз, чтобы прикрыть резинки от чулок. – Такой молоденький. И симпатичный. С ним можно было бы в натуре оторваться, если бы у него бабки были. Жаль мальчика…

– Первый раз вижу такую романтичную убийцу. Зачем вы столкнули Юру с лестницы? Перепутали его с Ингой?

Вдруг появившийся рядом коренастый мужчина в синем унылом костюме, почему-то даже с погонами, сказал сразу слишком много слов.

Открыв рот, Марина смотрела на его хмурое лицо и судорожно соображала. Романтичная убийца – это вот конкретно она, что ли? А кто такая Инга – Снегурка, паскуда волосатая, которая с Андреем закрутить хочет?

«Ага, тогда, получается, этот чувак – кто-то типа мента, уже приперся и труп нашел, – на всякий случай Марина облизнула губы и посмотрела вниз, чтобы дяденька милиционер оценил всю прелесть свеженарощенных ресниц с совершенно незаметными капсулками. – Так, надо валить все на эту Снегурочку-дурочку. Ну точно! Пусть ее в тюрьму заберут. От Андрюшеньки моего подальше».

Она уже собиралась все рассказать. Как, подравшись с Ингой, решила выйти на свежий воздух. Или даже искупаться в бассейне – почему бы нет, времени навалом. Но до бассейна добраться так и не получилось. Какое плавание, когда там Дед Мороз со свернутой шеей лежит. А потом пришла эта поганая Инга, нужно было прятаться. Впрочем, из-за неплотно прикрытой двери сауны Снегурка просматривалась во всей своей красе. Мальчик и так неживой – а она ему еще наподдать решила, шею свернула окончательно. Правду в телевизоре говорят: преступника тянет на место преступления, как девушку на распродажу…

Послав дяденьке-милиционеру улыбку – во все тридцать два, как во время фотосессии требуют, – Марина собралась приступить к рассказу. А мужик вдруг протянул руку.

Марина прищурилась: на широкой ладони лежала заколка поганой Снегурки, гадины патлатой.

– Вы потеряли это в сауне, – сказал мужик. – Наверное, хотели бросить подозрение на Ингу.

– Шо значит бросить?! – заорала Марина, упирая руки в бока. – Это еще хто на кого шо бросить хотел?! Сча разбираться будем!

Увидев вытянувшееся лицо Захарова, она быстро хлопнула себя по рту.

Дура, идиотка настоящая!

Растрынделась, забыла обо всем. Вот родной говорок-то и попер. А ведь Андрюшеньке с прицелом на свадьбу уже конкретно лапши на уши навешано: агентство – это так, по приколу туса, а вообще она скоро высшее образование получать будет, так как семья ее вся из себя гламурная, мама – профессор, папа – доктор наук. Хотя, в общем, не сильно и соврала, отец – почти доктор. Каждое утро рассол на кухне хлещет и повторяет: «Вот я сейчас себя полечу, а потом на завод пойду». Раз лечит – значит, батька кто? Доктор, в натуре!

– Кстати, – мужичок в синем прикиде с погонами тем временем осмотрелся по сторонам, – Андрей, я вот что собираюсь спросить. Вы про врача вроде говорили, который тело осматривал. Я хочу с ним побеседовать. Кто это?

«Ой мама, – Марина резво вскочила с дивана и осторожно попятилась к елочке, увешанной золотистыми шарами, – этот мент же – экстрасенс реальный. Я про доктора только подумала – и он сразу как брякнет: „Где доктор?“ Надо от него подальше держаться, а то вдруг он и другие мысли мои прочитает. Не надо бы Андрюшеньке знать, что я и к Эдику присматриваюсь».

– Володя, – Захаров подошел к барной стойке, взял бутылку с виски, пододвинул стакан, – не было тут никакого врача. Ну, прости, соврал я. Знал, что ты залупишься, и слукавил. И потом… видишь ли, какая штука… Юре врач был совершенно не нужен, поверь мне.

«Ядрен батон, какой врач – шея набок свернулась, – подумала Марина, одобрительно наблюдая, как Андрей делает большой глоток виски. Пьяненький, он всегда добрел и делал особенно дорогие подарки. – Пусть дядя заарестовывает Снегурку скорее и валит, а мы…»

Кажется, она хотела подумать: «А мы Новый год встречать будем».

Кажется, Плюшка подавилась под шумок поедаемой корочкой хлеба.

Кажется, Снегурочка обрадованно улыбнулась.

Но все это поняла и увидела какая-то второстепенная Марина.

А главная Марина, зажав рот рукой, наблюдала за проходящим в центр гостиной Дедом Морозом. В красном костюме, с прикрепленной бородой, нарисованным на щеках румянцем.

И таким живехоньким, как будто бы ему Снегурка голову и не откручивала!

– Почему мы такие мрачные? – Он с притворным гневом стукнул по полу посохом. – Подарки не получите. Давайте исправляться. Елочка, гори! Давайте все вместе, хором! Елочка! Гори!

В ушах зашумело. И Марина перепугалась до смерти.

«Девочки рассказывали: после долгой диеты галлюцинации начинаются. Точно! Галюники конкретные, как у батьки, когда он водки переквасит, а потом во всех углах чертей видит, – она огляделась по сторонам. И, предчувствуя что-то нехорошее, отошла на шаг от елки. – У меня галюники, крыша совсем поехала. И теперь еще вот падаю в обморок…»

Оказывается, терять сознание – это отлично. Не зря в сериалах героини чуть что – и хлобысь с копыт, в отключке лежат.

Падать в обморок – круче не бывает!

Чернота, прохлада. Звездочки блестят – как брюлики на витрине «Шопар».

И что примечательно – ну абсолютно никаких Дедов Морозов поблизости, ни живых, ни мертвых!

* * *

– Спасибо, милая! Я получил самый замечательный подарок, который только можно придумать!

– А ты не обиделся за этот розыгрыш? – Инга натянула одеяло до подбородка и прижалась к Седову так, как любила больше всего – спинкой. – Ага, еще обними меня, хорошо. Точно не обиделся?

– Нет! Я рад и очень счастлив, что ты так здорово меня разыграла! Я повелся, как ребенок. Вы настоящие артисты, у меня даже в мыслях не было, что Юра жив. Он так вошел в роль трупа! Лучше была только ты в роли безутешной Снегурочки! Глубокая скорбь, сам Станиславский бы поверил!

Инга слушала знакомый голос и грызла костяшки пальцев, чтобы не разрыдаться.

Володя – первый раз за все время знакомства – врал, играл. Врал неумело, играл отвратительно. Он никогда раньше этого не делал. Может, поэтому и задержался рядом так надолго. Когда вокруг слишком много придуманных чувств, фальшивых страстей и залежалых пронафталиненных образов, очень хочется настоящих эмоций. Седов был именно настоящим. Может, не очень сложным (ну не Тарковский), совершенно не изысканным (не Ричард Гир, что поделаешь), но искренним и теплым.

Теперь же он притворяется. Говорит: рад, доволен. А сам просто прячет в ворохах слов воспаленную боль и тоскливое беспокойство…

За окном по-прежнему слышались ругань, треск и противное шипение. Гости Андрея Захарова и под утро никак не могли смириться с природными катаклизмами.

– И не надоедает им пиротехнику портить. Ясно ведь уже, никакого фейерверка, – пробормотал Володя, машинально поглаживая плечо. – Первый раз такое вижу. Ну и погода! Ливень после боя курантов. Как из ведра…

– А мне, – «Голос не должен дрожать. Ровный, спокойный. Все-таки я же – актриса», – напомнила Инга, глотая комок в горле и вскипающие слезы, – даже, пожалуй, нравится. Посмотри, вон в стекло ветка дерева стучит – со снежной шапкой. И одновременно дождь лупит косыми струями. Наверное, сугробы – если они не растают за остаток ночи – будут похожи на сыр с дырками.

Обсуждать погоду.

Делать вид, что все в порядке.

Единственное, что остается.

А ведь в планах все было по-другому. Радость, счастье, праздник, рука в руке, поцелуй рядом с искрящейся елкой, удивление, изумление.

Очень хотелось подарить милому целый букет эмоций.

Вещи теряются, портятся, ломаются.

Эмоции запоминаются.

У каждого в картотеке памяти много файлов, правда?

Чистые глаза первой любви, горький привкус разочарования, красное зарево боли, прозрачный эфир счастья, крылья успеха.

Володя сам подсказал, что ему требуется…

…Обычно он приходил в гости, ужинал и засыпал. Минут на двадцать, чтобы хоть чуть-чуть восстановиться после работы.

Выражение лица во время этого сна постоянно менялось. Очень редко в Володиных чертах проступали детство, покой, безмятежность. Как правило, ломались брови, и губы были искусаны до крови, потом проступала паутина морщинок. Еще так смешно – пальцы шевелятся, сигарету ищут, хоть бы во сне дымом себя не травил, что ли…

– Я, солнышко, иногда вижу сон. Про розыгрыш. Представляешь, снится мне, что моя работа – один большой многолетний розыгрыш. И вот встают все «мои» трупы, которые я осматривал, описывал. Живые, все до единого. Смеются, благодарят за то, что убийц честно искал и сажал.

Она не дослушала, перебила:

– Жуть какая! Мне так страшно стало!

– А мне – нет. Страшно другое, другие. Смерть. Я к ней привык, но не совсем. Все-таки в смерти вообще есть что-то неправильное и безысходное. А уж насильственная – черная дыра, стылая, нелепая. И люди, которые похожи на людей, а на самом деле хуже животных, – вот они тоже пугают. А если бы убитые вдруг ожили – я бы только радовался. Очень многие ведь запоминаются. Молодые, женщин помню, а еще тех, кого с особой жестокостью убивали… Наверное, накапливается эта боль. И во сне так хочется чуда.

«Если хочется – значит, будет, – улыбнулась Инга, перехватывая двумя руками волосы. Любит Володя улечься на пряди, он только чуть пошевелится – боль сразу дикая. – Все твои трупы оживить, конечно, мне не под силу. Но вот один – почему бы не попробовать».

Эта операция готовилась почти полгода.

Пришлось часто встречаться с приятельницей Володи Ликой Вронской. Писательница, автор криминальных романов – она так поднаторела во всех следственных вопросах, что ей впору уже открывать собственное детективное агентство. И она подробно рассказала, как ведет себя следователь в таких ситуациях, что делает, куда смотрит.

Лика же помогла встретиться с судмедэкспертами, провела в морг, где, стараясь не лишиться чувств, они осматривали кровоподтеки, раны, ссадины на «криминальных» телах.

– Надо трупные пятна нарисовать! У вас ведь есть театральный грим? Отлично! Не жалей красок! – советовала Вронская, вдохновляясь предстоящим спектаклем. – И еще рана должна быть какая-то на теле актера. Огнестрельное ранение не сымитировать, но что-то надо придумать. Потому что иначе Володька начнет труп обшаривать и внимательно рассматривать в поисках следов. А это не в наших интересах. Все-таки мертвый человек и живой – две большие разницы!

Лика действительно очень помогла. Можно даже сказать, что Володя подарок от них обеих получил.

Вронская договорилась с Захаровым, посоветовала оставить на месте происшествия «следы» преступника, придумала фокусы с инъекцией и воском.

Тело-то живого человека мягкое, теплое. Экспериментальным путем выяснили: некоторые препараты могут чуть понижать температуру без особого вреда для здоровья. Но как быть с мягкой кожей? Лика придумала нанести на некоторые участки – те же запястья, область сердца – тонкий слой воска, который создавал эффект окоченения и немного маскировал биение пульса… «Сойдет, – заявила писательница, облив себя в Ингиной ванной воском. Репетировать так репетировать! – Конечно, при пристальном рассмотрении все можно понять. Но следователь – не судебный медик, и если он увидит картину в целом, то не станет очень уж тщательно по трупу шарить…»

Потом они придумали трюк с шеей. Немного воска, много грима – выглядело все по-настоящему, очень жутко. Шедевр, Хичкок нервно курит в сторонке!

В общем, спектакль планировался многоактный, тщательно срежиссированный. И даже один полный «прогон» состоялся под бдительным присмотром Захарова и Вронской.

За время подготовки у всех обнаружился свой интерес в этом розыгрыше.

Андрей планировал пригласить журналистку, которая опишет всю эту шутку в газете, и радовался предстоящему пиару, как ребенок. Он обожал, когда его имя упоминалось в прессе.

Вронская предвкушала, как использует сюжет для рассказа.

Юрка загорелся сразу по нескольким причинам – он сыграет роль трупа, встретит Новый год рядом с известным олигархом, попытается разыграть настоящего следователя.

О! Сколько всего было придумано! Тень подозрения предполагалось бросить на друга Андрея Эдика. Резкий, за словом в карман не лезет, любит помахать кулаками. Предупреждать его, как и остальных гостей, о том, что затевается, никто не собирался. Поэтому можно было ожидать целую бурю негодования.

Фантазия у Вронской разыгралась не на шутку. Она даже предложила впечатлить Седова вдруг исчезнувшим трупом, который должна была вывезти с участка дожидавшаяся в укромном месте девушка Юры. А потом, перед боем курантов, «труп» в костюме Деда Мороза эффектно появился бы в особняке…

Но эту часть спектакля пришлось опустить – дела Володи, потом пробки. Времени до двенадцати и так оставалось всего ничего. Да, предполагалось, что в бане следователь проторчит долго, но он оказался еще более дотошным!

Жизнь внесла свои коррективы и в плане подозреваемого. После того как Марина стала выяснять отношения, Андрей, хихикая, предложил:

– Давай мою малую типа убийцей заделаем. Конечно, как ей не ревновать! Мы с тобой все время отходим и базарим!

Наверное, Марина предположила, что олигарх со Снегурочкой уединился в бане. И решила помешать «голубкам» своим присутствием. Какой это был шок: вдруг увидеть, поправляя входящему в образ «мертвому» Юре грим, стройные ножки Марины через неплотно прикрытую дверь сауны… Видимо, девушка, обнаружив «труп» и услышав чьи-то шаги, решила спрятаться, просто в лучших традициях кинематографа.

– Что ж, так даже веселее, – сказал потом Андрей, услышав о «свидетельнице преступления», – она станет заявлять, что ты убийца, Седов не поверит. Нормалек! Вот это движуха! Ты еще улику в сауну какую-нибудь подбрось!

Все было прекрасно до тех пор, пока на сцене не появился главный герой, ради которого этот спектакль и затевался.

– Ты представляешь, у жены, оказывается, любовник есть, – сказал Володя, едва получилось чуть отойти от внимательно прислушивающегося к разговору Захарова. – Думал, мы уже совершенно чужие люди. Но так сердце разболелось…

В глазах резко потемнело. И вдруг показалось: не крупные капли дождя барабанят по аккуратной дорожке. А много-много елочных шариков падает с неба и разбивается вдребезги.

Вот и все.

Осколки…

Это точно, и нет никакой ошибки.

Хороший актер – мощный сканер. Слова излишни, в эмоции партнера просто входишь, как в незапертую дверь. За дверью Володиной души было больно, мрачно. Страшно. Там переплелись упреки, досада, раскаяние. И там больше не было ни света, ни тепла, возле которого всегда хотелось греться.

Если свеча задувается – значит, больше она не нужна. А может, никогда и не была нужна.

Самое главное ведь не ломается, не задувается, не исчезает. Никогда. То, что действительно важно, остается всегда и в любых ситуациях.

Все стало понятно. У Володи действительно есть любимая женщина, одна-единственная. И зовут ее Люда.

Но – что бы ни случилось – роль надо доигрывать полностью, до последнего акта.

Получилось.

И это не только профпригодность, долгая дрессировка в институте, безумная любовь к профессии.

Хотелось попрощаться с Володей красиво. Он будет пытаться склеить свою семью, это очевидно, и не надо было вообще начинать эти отношения, но если уж так случилось, то теперь тем более надо уходить…

Хотелось поблагодарить его – за свет, за боль.

Вот ведь как получилось. Настоящая ирония судьбы. Любимый тоже подарил эмоции. Неожиданные, незабываемые…

… – Володь, ты не спишь? – Инга высвободилась из его объятий, приподнялась, положила под спину подушку. – Я должна тебе кое-что сказать. Мы с Ликой и Андреем называли нашу операцию «Смерть Деда Мороза». Но вот какая штука… Кажется, получилась в итоге «Смерть Снегурочки». Я не хочу больше быть с тобой. И не спрашивай почему, мы оба все понимаем. Ты меня отпускаешь?

Седов, притворно вздохнув, кивнул.

Какое облегчение на его лице…

«Милый, как жаль, что ты – такой плохой актер, ну хоть капля горя – и мне было бы легче…»

– Я выйду покурить, – пробормотала Инга, вставая с постели. – Возьму у тебя сигарету, хорошо?

Она даже не стала ее вытаскивать из пачки, обнаруженной в кармане синего пиджака. Просто повертела в руках и засунула обратно.

Если бы сигареты решали проблемы, курильщики были бы самыми красивыми и счастливыми людьми. А они злые и зеленые. Сигарета – просто повод, лишь предлог…

Побыстрее уйти!

Когда сказано все, что нужно было сказать, зачем мучиться рядом с трупом остывающей любви?!

Длинный коридор, в который выходили двери многочисленных спален, уткнулся в симпатичное полукруглое окошко с широким подоконником.

Инга собиралась пройти мимо, спуститься по лестнице в гостиную. Но задержалась, привлеченная необычным зрелищем.

Дождь стал еще сильнее. Такие проливные, стеной, в последние годы все чаще обрушиваются летом. Но… первого января?!

Впрочем, это было красиво. Упругие струи ввинчивались в снег, и сугробы разлетались неуправляемыми фонтанчиками. Потом светлеющее небо вдруг озарилось красным букетом ракеты.

– Андрей! Получилось!

– С Новым годом всех!

Инга прислушалась к визгу девчонок и вдруг улыбнулась.

Даже в утрате есть счастье. И в любой боли есть свет.

Если больно, когда теряешь, – значит, было хорошо. Могло бы не быть – но было!

Если больно – то жизнь продолжается. И можно снова пытаться наполнить ее счастьем, раскрасить красивыми красками и засадить благоухающими розами.

Пережитое делает сильнее. Сильнее во всем, даже в способности любить, наслаждаться жизнью, радоваться.

«Боль тоже нужна. Все будет хорошо, – Инга послала новогоднему дождю воздушный поцелуй. – Ведь год только начинается! И у каждого человека есть возможность исполнить все свои мечты…»

Content

Ольга Тарасевич
Если растает любовь