Горностаев Игорь

Норик

Норик

Часть первая

Глава I,

подготовительная,

повествующая о происшествии, которое в каком-то приближении можно назвать началом этой истории

Самые великие колдуны и волшебники будущего не смогут пробиться к истокам событий этой эпохи через магический щит заклятия неизвестности. Историкам и архивариусам будет проще — многие документы, манускрипты, воспоминания очевидцев и мемуары сохранятся. Но, как обычно, никто не даст исчерпывающий ответ… Почему случились одни события и не произошли другие? Как изменился бы текст, ныне навечно золотом впечатанный в изумрудные скрижали, захвати или не захвати Величайший Полководец конкретный город, крепость, мост, пленника… Но на самом деле ключевые моменты истории находятся абсолютно не там. И бурная лавина судьбоносных случайностей зародилась вовсе не так, как это будет представляться ученым.

Может, просто, одиннадцатилетний мальчик отрыл книгу с интересной картинкой на обложке (а то вовсе без обложки), читал про дальние страны, соленые ветры, звон клинков и алмазов, блеск золота и лезвий, запах крови и корицы. Читал о прекрасной любви преданных женщин, о подлом коварстве злобных врагов, о суровых испытаниях твердости характера, о крепкой мужской дружбе и верности данному слову. А со страниц рыцарского романа в юную душу исподволь проникло нечто, не имеющее пока еще названия, но то, что через десять, двадцать, тридцать лет встряхнуло шкуру мира как пыльную тряпку с вышитыми на ней океанами и материками. И полетело с этой дряхлой, поеденной молью шкуры во все стороны звездная пыль, превращаясь в генеральские звезды и солдатские ордена. Может и так. А может, это был не рыцарский роман, а что-то другое? Я расскажу.

Приближалась последняя осьмица лета. Штатный колдун из замка барона Зеленого Урочища Радужного леса, по имени Добрый Хрипун или попросту Дох (надеюсь понятно, что Дох — зовут колдуна, а не замок и не барона) ненавидел последнюю неделю лета ничуть не больше, чем восемь последних дней зимы, осени или весны. В конце лета надо отправлять любовный напиток на осенний турнир колдунов. Удовольствие то ещё.

Поскольку Дох стабильно занимал в итоговой таблице место в середине второй половины списка, то рассматривал каждый турнир, как пустую трату времени и сил. И средств, естественно. Тем более что выступал он не в королевском турнире, и даже не в герцогском…

Да, наверное, когда-то было сообразным осенью проверять качество любовного напитка, зимой — эликсира жизни, весной — питательного порошка, а летом — заклятия силы… Но, это было столетия назад. Теперь всех интересует только первые места, или хотя бы попадание в первую десятку. Как будто место зависит от мастерства. Или мастерство — от места.

Конечно, Дох не прочь показать высокие результаты и попросить у барона увеличение жалования или новый медный треножник, после того, как вывесит на дверь табличку: «Чемпион-осень Синего воздушного борова» (сейчас на дворе год Синего воздушного борова, уже сороковой от сотворения мира), но… Дох пребывал в полнейшей уверенности, что если бы на конкурс отправляли пробу из большого котла, то он-то уж точно пребывал тогда в королевской лиге. Или, по крайней мере, боролся за выход в нее из герцогской. К сожалению, теперь снадобья котлами никто не готовит. А заниматься, пусть ради первого места, выращиванием специальной породы пауков, допустим, это не дело штатного колдуна…

Да даже возьмем обычные (на языке древних катинян, на котором произносится большинство заклинаний и накладывается большинство заклятий — «trivialny») крысиные хвосты. Когда готовят варево на все земли барона, тот отдает приказ — и для создания заклятия силы (или любовного напитка — хвосты и там нужны) дружинникам вменяется в обязанность изловить необходимое количество зверьков (gryzunov) для получения составляющих (ingradient). А турнир подходит — будь любезен, обеспечь результат без посторонней помощи. И не вздумай оказаться ниже прошлогоднего места. А то барон жалованье урежет (shtraf). Вот такая жизнь (realii).

Надо ли объяснять, что для победы в конкурсе хвост простой крысы не годится? Для варева — годиться. Для победы — нет. В ножной мяч (futboll) можно играть босиком. Первенство королевства выигрывают только в обуви (buts).

Колдун часто мысленно использовал в своих рассуждениях катинянские слова и термины. Поэтому вслух старался говорить поменьше. Как и большинство других его собратьев по цеху (kolleg). Но когда Дох размышлял про себя, эти слова невольно выскакивали из памяти сами собой. Тут уж ничего не поделаешь. (Хорошо, что размышлять Доху осталось не так уж долго. Скоро придет пора действовать.)

Дох был человеком добрым, что нашло отражение в имени, но прижимистым. И потому тратиться на добычу тех же крыс не собирался. Можно было бы сходить в ближайшую деревню и подрядить мальчишку, но дешевле обойдется поставить ловушку и поймать самому. А чемпионы, Дох точно знал, из чего попало (в крысоловку), зелье не варят. Смотрел он эти битвы в королевской лиге… Видимость одна, право слово, а не соревнования в мастерстве. Приносить магические вещи (product) на стадион, как простые товары ремесленников, где на зрителях и испытывать (test)? Ф-ф-ф-у-у-у-у…(Именно так Дох объяснял всем, как и себе, почему он середнячок в баронской лиге).

Так что окончание времен года всегда были не любимыми периодами Доха.

Однако в последнее время что-то изменилось. Не любить последнюю неделю колдун стал чуть по-новому. Изменение было совсем не большое, но только в чем именно оно заключается, колдуну пока не удавалось уяснить для себя. Просто постоянный внутреннее беспокойство (diskomfort). Чем вызвано? Не хочется участвовать в турнире? Да, но это ежегодное нежелание. Даже ежесезонное. Правда, никогда еще чувства не мешали Доху выполнять необходимые действия (procedura) по подготовке и отправке (transleit) в Столицу требуемого количества зелья или заклятой вещи. Сейчас же для этого придется прилагать волевое усилие.

Надо повозиться, разобраться с причиной и устранить.

Для начала следовало проверить собственное состояние. В том, что оно

совершенно нормальное, не было никаких сомнений, но все делается по порядку, отработанному веками. Дох достал со дна стоящей на столе шкатулки специальную пластину, зажал ее между ладоней на несколько секунд, положил тонкий прямоугольный листик металла перед собой на ладно сбитый стол.

Он не в порядке. Об этом говорил насыщенный синий цвет в правой части пластины, представшей перед его мысленным взором. Дох потер лоб фалангами пальцев. Ничего не изменилось. Только пальцы правой руки стали мокрыми от холодной испарины.

Насыщенный синий цвет говорил (signaliziroval) о старости.

У простых людей изменения возраста, как правило, происходят постепенно. Резкое старение или взросление наступает только иногда, в связи с сильным сердечным (nerwy) потрясением. Колдуны способны задерживать дряхление своего (fizichesk) тела, но оно все равно происходит, редко и ступенчато. Вот теперь, выясняется, что этим летом была пройдена очередная ступенька. О чем это говорит? О том, что пора готовиться.

На удивление, Дох отнесся к новой ситуации достаточно спокойно, хотя она и явилась полной неожиданностью. Может, конечно, еще не осознал полностью беды? С каждым днем колдун теперь будет терять магические силы. Пусть это станет заметным для окружающих лет через тридцать, а для специалистов (kolleg) — лет через двадцать (если только нарочно приглядываться не станут), но сам он знает, что силы иссякают безвозвратно. Кто поможет старому человеку? Его дети. Кто поможет старому колдуну? Только его ученик. Пора готовиться.

Если протянуть с учеником еще несколько лет, появление в замке юноши уже может вызвать подозрения. За колдуном начнут пристально следить, и тогда даже двадцати лет не будет в его распоряжении. Другое дело сейчас. Еще лет пять-десять колдовская старость внешне никак проявляться не станет. О, как вовремя он узнал об очередном переходе! Если бы не обратил внимания на эту невесть откуда взявшуюся лень… Последний раз пользовался пластинкой в год Черной водяной коровы, и значит восемь лет не доставал ее. Мог ведь не доставать и еще восемь лет. А что, если переход был не этим летом, а семь лет назад? Но нет. Слишком явное именно теперешнее нежелание.

А если бы без раздумий (automatic) воспользоваться заклятием силы и действительно, еще лет десять пребывать в беззаботности? Кажется, именно так случилось с Хитрым Лысым из замка барона Залива Голубой реки лет сорок тому назад. Зачастил Лис с этим заклятием силы. Н-да… Все равно, искать ученика нужно немедленно. Не стоит заниматься самообманом — ступень могла пройти пять лет назад. Пять лет упущено зря. Ученик нужен сейчас же!

Дох отнесся к сообщению пластины и в самом деле спокойно. Он все понял. Но никакого катаклизма не учинил, ничего не загорелось, не рассыпалось в прах. Ничего даже не разбилось из посуды… Ну разволновался, конечно, не без этого. Так, побегали мурашки по спине. Да и то слабые да мелкие — не укусили ни разу.

Придется использовать магию, что бы отыскать отрока. Тем более, что ошибиться нельзя. С другой стороны и ставить прямой поиск тоже будет ошибкой. Мало ли безработных колдунов следят за колебаниями струн в надежде учуять место для поживы? Опыт Доха позволял найти выход из существующего положения.

Да. Он поступит очень просто. Он запросит, кто из мальчиков баронства сможет найти для его любовного напитка лучшую крысу. Наверняка сейчас многие штатные колдуны баронов ищут таких мальчиков. Потому невинный вопрос постороннего интереса не вызовет. А что бы он вызвал жгучий интерес, или даже мелкое подозрение, надо знать, что такие поиски Дох никогда не вел. Навряд ли кому сие известно. Если он приведет ученика, то и в замке это не покажется странным. Барон часто советовал… В конце-концов, только у колдуна и нет ученика среди других штатных работников замка. Но кто сказал, что ученик обязательно должен быть из здешних работников? Решено.

Колдун приготовил желтоватую бумагу и самодельный карандаш, вошел в состояние полусна, и рука начала быстро водить свинцовым стерженьком в деревянной оправе по листу. Выйдя из поиска Дох подошел к окну и пристально стал разглядывать результат. Результат своих рук и мировых сил (energiy).

На листе красовались портретные изображения трех мальчиков с четко выведенными именами и названиями деревень. Все три рисунка отличались степенью яркости. Но это абсолютно ни о чем не говорило. Ведь вопрос ставился о ловле крысы, не более того. Следовательно, надо побывать в деревнях и посмотреть на пареньков своими глазами. Однако это не должно выглядеть, будто он специально выбирает ученика. Хорошо. Допустим, в деревне Крючок у него есть дело. Оттуда весной шли жалобы на тухлый запах воды в колодце. По весне было некогда, летом он туда собирался попасть при случае, да не представилось, так что повод съездить в далекий Крючок есть. А для походов в Черноземку и Пеньки оправдание надо придумать. Причем достаточно споро. Последняя осьмица лета приближается.

Глава II,

завязочная,

рассказывающая про то, как эта история начнется с точки зрения ученых

По мокрой от прошедшего недавно дождика тропинке, которую выдавала лишь немного потоптанная трава, в замок возвращался местный колдун. Высоченный старик с длинной черной бородой, чуть тронутой белым (некоторые волосы в бороде ну никак не поддавались окрашиванию), большущими шагами двигался строго на север, помогая себе тростями, как лыжными палками. Следом за ним, на почтительном расстоянии (метра полтора) стараясь не отставать, семенил мальчишка лет десяти-тринадцати. Можно было идти и по дороге, но так до замка короче.

Посторонний наблюдатель вполне мог принять мужчину и мальчугана за деда с внуком, срочно отправившимися на поиски заблудившей собаки. Причем хозяевам точно известно, у какого именно двора их животное блудит.

По внешнему виду колдун почти ничем не отличался от зажиточного крестьянина. О зажиточности говорили ухоженная борода и добротная одежда. Холщевые штаны, крепкие еще сапоги, широкие кожаные погоны на плечах мешковатой куртки. За спиной — сума. Только по специфическому содержанию заплечной торбы посторонний распознал бы в крепком старике штатного колдуна барона. Свой — угадал бы колдуна по тростям. Крестьянам граф пользоваться сразу двумя запретил.

В мальчишке же заподозрить ученика колдуна не представлялось ну никакой возможности. Став учеником всего пятнадцать минут назад, он не обзавелся еще отличительными признаками. По сути, так и оставшись просто самым умным мальчиком деревни Черноземка, сыном фермера Бобана-старшего и братом кузнеца Бобана-младшего. Звали пацана Норик.

День сложился у Норика исключительно удачно. Начались удачности с того, что именно сегодня Норик постиг, что самая прибыльная профессия из доступных ему по происхождению и возможностям, — штатный колдун. (Услышал от ребят, что Дох, побормотав над телятами дядьки Корпата получил кроме харча целую монетку маленькую, да еще четверть монеты маленькой от деревенской знахарки бабы Токи за несколько пучков трав…) Короче, Норик твердо решил, что ни махать молотом как брат, ни ходить с плугом и заготавливать сено как отец, ему ни к чему.

Продолжился день тем, что Дох проходя по кромке сельской дороги (та выглядела как чёрная река) неловко поставил ногу на скользкую от дождя траву и, стараясь сохранить равновесие, взмахом руки запустил свою сумку в небо. После чего она звонко шлепнулась в черную дорожную грязь. Пока сельчане добродушно гоготали, мол, ученика надо было заводить для «грязных дел», Норик смело, а главное шустро, бросился в теплую жижу и, утопая в ней по колено босыми ногами, спас торбу от насмешек.

Закончилась чреда удачных событий так: отдавая Доху его имущество, Норик набрался смелости и спросил, не возьмет ли уважаемый Добрый Хрипун из Зеленого Урочища Радужного леса его в ученики. О том, что со стороны родителей возражений не последует, Норик не сомневался. Приданое сестры вырастет в два раза, а значит, свадьбы этой осенью точно не избежать. Коли колдун отшутится (Норику показалось, что колдуну немного не понравилось, что его сумку доставали из грязи ногами), ну, подразнят ребята «колдуном» какое-то время, переживем.

Сейчас Норик торопится за Дохом и тащит за плечами наскоро собранный матерью холщовый мешок с лямками, а Дох присуседил к деньгам Корпата и Токи еще половину большой монеты Бобана.

Торопится Норик как ногами, так и головой. О чем думает-мечтает? Ну, например, о посохе.

Вот какая хитрая вещица, оказывается. Раз! И разобрал на две части. И не посох уже вовсе, а трости с ременными петельками. Пустяк? А при длинной дороге спина меньше устает.

Кроме той думки что время пройдет, глядишь, и у него будет такая штука, Норик мечтал, что вскорости сможет узнать про все то, о чем по вечерам, когда ребята собирались то в одном, то в другом доме, только сказки рассказывали.

Про белых гномов, которые от людей малым ростом и жуткой силой отличаются. А еще они как ежи и кроты в зимнюю спячку впадают. И правда ли, что бурые гномы уже и пропали вовсе. Про эльфов, столь нежных созданий, что видеть человека не могут. Да что видеть: даже далекий или уже почти вовсе выветрившийся запах человека подавляет их природу. Подавляет до того, что у эльфиек в утробах начинают развиваться человеческие дети. От это женщины-эльфы вместе с не родившимися младенцами умирают. А если ребенок и рождается, то от эльфа в нем ни капельки нет.

А тролли? Они превращаются в камень только от солнечного света, или на самом деле, есть такая трава, которая горит как солнце? А колдуны способны приказывать гоблинам, или это враки? А кто сильнее тролль или пять гоблинов? А орки и гоблины едят друг друга? А у меня глаза в детстве были голубые, как у кошки, а теперь как у всех в нашей деревне — коричневые, почему? А драконы… Правда, что они бывают размером с летучую мышь и кормятся гнилыми яблоками, которые сначала поджаривают, выпуская огонь из пасти? Брат говорил, что видел такого… Не врет?

Орка Норик сам видел. В Радужном лесу целая семья объявилась, мужики из окрестных деревень собрались, пошли в лес и забили всех, баронов не беспокоя. Одного притащили в Черноземку. Так себе. Мелкий, худой, волосатый, с клыками ощеренными. Сжигали потом. А вот дракона не довелось. Рассказывали, что драконы горят лучше, красивым голубым пламенем.

Серебро от любой нечисти помогает? И всякое ли серебро? Говорил отец, что есть особое серебро. Которое расплавить только колдуны могут, и от которого огонь горячее может делаться. Мол, только из такого серебра наконечники для болтов делать надо.

А сам колдун? Высокий, сухопарый, длиннолицый. Страха совсем не внушает. Уважать его уважают. Но не так, как дружинника барона. И не как лекаря. Урони дружинник что в грязь — никто не заметит. А над лекарем, поди, смеялись бы зло, не как над Добрым Хрипуном.

Много мыслей билось у Норика в голове. Но главной среди них не находилась. Новая заслоняла прежнюю, и любой вопрос отступал пред свежими собратьями.

Все время размышлять о приятном да сказочном не получилось. Дох с Нориком добрались до места, по которому на пастбище гоняли коров из соседней деревни. Тропинка превратилась в многополосную тропу, каждая линия которой была лишена какой либо растительности. Жирная грязюка, щедро удобренная простодушными дойными животными, нападала на ноги пешеходов и не желала с них сползать. Норик все же подустал вытаскивать ноги и переставлять их по мелкой (до щиколотки) трясине. Наконец, путь двух человек отклонился от курса ежедневных утренних и вечерних прогулок многоголового и разноголосого деревенского стада.

Если бы кто обладающий острым взглядом, ну, например, коршун, заинтересовался двигающейся парочкой, то он смог бы разглядеть на мордашке мальчика легкое изумление, а на лике старика — присутствие глубокого безмятежного сна. Что колдун спит на ходу Норику было не известно, так как взирая на спину идущего впереди — даже заподозрить это невозможно. Удивление паренька, с которого знаменитый художник Эллоральф мог запросто писать своего «Заинтригованного ангела», у Норика вызвало нечто иное.

Удивило пренебрежительное отношение Доха к тому, что на языке военных называется «внешний вид». Двигающийся впереди Норика человек не только не снял сапоги, выйдя из деревни, как это сделал бы любой небогатый здешний селянин или сам мальчик (он то как раз обувь не снял, поскольку не полагалось по возрасту такое богатство). Колдун даже не очищал сапоги от налипшей грязи, которая и на поросшей меленькой травой тропинке не хотела соскакивать. «Как ноги-то передвигает?»- изумлялся Норик, на вскидку оценивая увеличение массы обуви в треть пуда на единицу. Откуда деревенскому было знать, что сапоги Доброго Хрипуна заговорены особым заклинанием?

Внезапно Дох остановился, и интервал между ним и мальчиком сократился до одного метра. (Это колдун почувствовал приближение идущего навстречу человека, проснулся и теперь стал вытирать сапоги о траву, сильно косолапя ступни.) Потом спохватился и приказал Норику выполнить данное действие вручную.

Пареньку это дело было не в первой (он сегодня уже успел лично привести в порядок заплечную кладь колдуна после столь удачно завершившегося для Норика полета торбы на середину раздолбанной телегами и лошадьми дороги) и потому энтузиазма не вызвало. Ведь именно этим занятием и закончилась полоса везения.

Да-да, именно этим.

Добрый Хрипун согласился взять Норика в ученики, и тут же начались трудовые будни. День сложился удачно, чего не скажешь о вечере. Начался вечер с первого поручения — очистить торбу. Потом срочные сборы, попреки отца за пол монеты (а радости в глазах не скроешь!), и продолжился пешим походом. Нет уж, если шагать пешком из замка в деревню, то не затем, что бы потом плестись обратно. Да так ли уж высока плата — грязная работа… «Нелегко подвенечное платье принцессы,» — вздохнул про себя Норик и начал рвать траву, чтобы сделать из нее пучок для предстоящей работы.

Жирная темно-коричневая грязь нехотя расставалась с колдунской обувкой. Пришлось повторно организовывать зеленую мочалку для финишной обработки старых кожевенных изделий. За этим интересным занятием Норика и застал встречный.

Им оказался молодой человек на кобыле, вероятно, рыжей масти в военной форме. Сам же всадник был голый, если не принимать во внимание черные кожаные полуштаны и щегольские полусапожки с узкими металлическими носками. Как брата кузнеца, мальчика заинтересовали именно железные носы (Норик задумался, как брат бы стал изготавливать эти «подковки»), а не тяжелая броня кобылы, которая была проста как гвоздь, если можно так выразится.

Несведущий читатель удивится: как это Норик распознал под военной формой в лошади именно кобылу, а не коня, например? Почему предположил, что она рыжей масти?

А вот почему. Норик был мальчиком деревенским, и знал, что следом за самцом жеребята не бегают. А тут жеребенок был. А масть, сами понимаете, передается по наследству. Тем более эта порода завсегда была рыжей.

Оставленный без инструкции, как поступить в данной ситуации, Норик застыл с почти готовой травяной мочалкой у сапог Доха, взирая на всадника с раскрытым ртом. На самом деле не рот, конечно. Это Норик так забрало шлема называл.

Колдун сначала отвесил средней глубины поклон наезднику, а потом средней силы подзатыльник Норику, что тот правильно расценил как напоминание о срочности выполнения задания и заработал в режиме «маленький молоток по раскаленному шилу». Мальчику захотелось показать, что он при колдуне не просто так, а для дела. К слову, термин «молоток!» — как похвала — произошел не как сокращение от «молодец», а как сравнение работника с самым шустрым инструментом в кузнеце. Кроме «молоток», в Черноземке говорили еще «веник».

— Я смотрю, ты обзавелся слугой, — весело и звонко рассмеялись сверху.

— Да, — неопределенным тоном отозвался Дох, то ли соглашаясь, то ли сомневаясь в справедливости столь громкого звания для мальчишки.

— А я вот решил потренировать Громилу. Сегодня первый раз.

— Далековато для первого-то раза, — рассудительно заметил Дох.

— Ну, так подкорми, — все еще весело предложил всадник.

Колдун послушно полез в торбу, покопавшись, вытащил что-то в горсти и скормил животному.

— Сам откуда? — трогая кобылу в шаг, задал вопрос дворянин.

— Из Черноземки. Телок налаживал на повышенные удои.

— Ну, торопись, — посоветовал собеседник уже через плечо, — а то опять дождь пойдет. На этот раз проливной.

Норик тем временем закончил очистку и стоял рядом с колдуном, глядя в след убегающему жеребенку.

— Это сам барон? — робко поинтересовался мальчик, не надеясь на ответ.

Это он спросил не о жеребенке, конечно. У Норика так бывало: смотрит на одно, а думает совсем про другое.

Колдун, пошедший дальше, все же нехотя отозвался:

— Младший сын. Ронгемонд.

Кому-то покажется странным, что мальчик никогда не видел барона. А зря. На самом деле ничего странного. По дому полно занятий всяких. Еще не хватало кусок дня терять на всякую ерунду. Видел Норик короля на картине, но и то при случае бы не опознал. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Пусть живёт долго, и пусть с ним ничего эдакого, необходимого для последующего опознания, не случится.

Спустя некоторое время Дох, не останавливаясь, вздумал говорить. Норику, дабы расслышать слова, пришлось сократить расстояние с ним до не почтительного, идти практически рядом.

— Дождь, в самом деле, сейчас пойдет. У тебя в сумке есть, что может промокнуть?

Норику подумалось, что если чего у него промокнет, то колдун заклинанием остановит дождь, поэтому сразу сознался, что хлеб, соль и чистая одежда намочатся обязательно.

Снова Дох поступил вовсе не так, как ожидал Норик. То на вопросы отвечает, то сапоги заставляет чистить. Вот и теперь, вместо того, что бы предотвратить дождь, колдун вытащил из торбы кусок ткани небесного цвета, и сверху набросил на сумку мальчика.

— О чем думаешь? — Задал вопрос Дох, продолжая путь.

Мальчик решил, что мысли, связанные с будущей специальностью, должны приветствоваться и ответил:

— О драконах.

— Вот как? И что ты про них думаешь?

— Жаль, что на них больше не воюют.

— А тебе бы хотелось на них воевать?

— Посмотреть хотелось.

— Я видел, как сражались на драконах.

Какое-то время шли молча.

— Когда полководцы приручили первых драконов, они одерживали легкие победы. Эти полководцы жили на южных островах. И воевать слишком далеко от родного острова никто из них не собирался. А когда все же собрались, то на материке оказались готовы к этому.

— Стрелы со странным серебром?

— В первую очередь сами драконы. Они не дерутся друг с другом. И никак нельзя побороть упрямство дракона в этом.

— А откуда у них огонь?

— Ну, их перед боем кормили специально, что бы газов побольше в мешках скапливалось, и с детства тренировали при выдохе этого газа зубами клацать. Зубы у них искры высекают. Четыре мешка — вот за день дракон может четыре струи огня пустить. Но он у них не очень жаркий.

— А маленькие драконы бывают? Которые гнилыми яблоками питаются?

— Всё, отстань.

Норик отстал на прежние полтора метра. Мечтать надоело. Решил попеть. Не в слух, конечно, а как бы про себя. Первая песня — военный марш. Его мальчик от отца слышал. А папаша выучил марш в Смешливом замке, куда попал в составе штрафного отряда за мародерство.

Пора, барон, заря не зря полощется

Каймою алой на плаще ночи.

И граф просил (барон, не надо морщится),

Что б вам не надевали сапоги.

А что б надели замшевые туфли,

А что б надели бархатный камзол!

Пора барон, а мы пока что букли

На парике расчешем на пробор.

Пора, барон, уж золотеет небо,

А под окном волнуется народ.

Им граф назавтра обещает хлеба,

Ну а сегодня — зрелище дает.

Пора, барон, вас ждет брат графа в маске,

Ему лояльность надо подтвердить,

Ах, Боже мой, какие в небе краски!

Вам белого или кагор налить?

Пора, барон, все звездочки потухли,

А вот шаги, наверное, эскорт.

Пора барон! Не велики ли туфли?

Пора барон, идти на эшафот.

Пора, барон, уж золотеет небо,

А под окном волнуется народ.

Им граф назавтра обещает хлеба,

Ну а сегодня — зрелище дает.

Раза четыре пропел — надоело. А петь больше оказалось нечего. Только грустные, тягучие песни лезли в голову. Для подбадривания в дороге непригодные. С неба стало накрапывать. А с севера — темнеть. Уже ночь скоро.

Под проливным дождем часа через четыре, а то и все пять, после того, как Норик с новоявленным учителем покинули деревню, старый и малый подошли к серым стенам замка.

Норик два раза уже был здесь, один раз с отцом, другой с братом, потому замок не пугал его, как тогда, два года назад. А в прошлом году Норик вообще ездил в Город, так что накопленный опыт позволял спокойно воспринимать старый замок. Не намного больший, чем городские трехэтажные дома, хотя башни, конечно, выше.

Стражник, прятавшийся от дождя под жердевым навесом, на робкое «здасси» Норика равнодушно промолчал. «Не приветливо встречают меня в замке», — подумалось мальчику.

Дох направился к ближайшему зданию, открыл дверь, подождал, пока Норик прошмыгнет внутрь на небольшую площадку, от которой одна лестница шла прямо и вверх, а другая направо и вниз. Велев:

— Спускайся, — подержал дверь открытой. Норик осторожно двинулся по ступенькам.

Когда дверь захлопнулась, мальчик стоял в нешироком коридоре, а вокруг него натекла лужа дождевой воды. В подвале царила полутьма: красноватый свет проникал с противоположного конца хода и совсем чуть-чуть от стен. На стенах было несколько мрачновато, но эти светильники почти не помогали глазам, полностью оправдывая название.

— Иди за мной, — приказал Дох.

Через несколько шагов свернули налево, потом поднялись по круговой лестнице, снова дверь. Вошли в помещение, напоминающие деревенские сенцы.

— Мы дома, — произнес величаво колдун, снимая торбу с плеч.

Глава III,

решающая,

объясняющая, как произошло начало нашей истории на самом деле

Норик вытирал пыль в кладовой комнате, когда услышал зов Доха. Выскочив из кладовки с тряпкой в руке, он бегом помчался в кабинет. Перед дверью остановился и, кинув тряпку в угол, чинно, как учили, вошел в покои. Колдун сидел за столом и смотрел в книгу, лежащую перед ним. Подойдя к столу, Норик бросил взгляд на раскрытые страницы и как обычно увидел там рисунок плода инжира в разрезе с поясняющим текстом для фермера-любителя. Волшебная кладезь Премудрости непосвященному в колдовские тонкости на любой странице демонстрировала одно и тот же.

— Слушай, смотри и запоминай. Сейчас покажу, как готовить любовный напиток. У нас его еще полбутылки с прошлого года, но для турнира надо готовить свежий, поэтому до следующего года его больше я варить не буду. Запоминай как следует.

При словах «любовный напиток» у Норика сильнее забилось сердце, покраснели уши и щеки. Почему-то он вдруг испытал чувство стыда. А впрочем, может не стыда, а неловкости. Эти чувства у Норика не отличались одно от другого.

От внимания колдуна перемена состояния Норика, выраженная изменением цвета наиболее больших частей лица, не ускользнула. Подавив естественное желание удушить паразитное явление просто прикрикнув, Дох поинтересовался, вроде как в непонимании:

— Ты чего расцвел?

— Ну, — замялся мальчик, — любовный напиток…

— Дурачок. Тебе же его не дегустировать дают. Раньше, когда младенцев умирало много, колдуны его варили для всех, что бы в каждой семье рождалось помногу детей. А что бы дети рождались летом, напиток надо было давать осенью. А что бы давать осенью, сварить его надо в конце лета. Это считай то же, что и «теленочкино пойло». Твой отец его коровам дает?

— Так это значит «теленочкино пойло», а не любовный напиток?

— Пойло ваша знахарка «ворит». Не для коров делаем! — Афористично буркнул колдун.

Изменение точки зрения на цели применения зелья успокоило голову и пульс воспитанного в патриархальных традициях деревни Норика. Цвет щек и ушей сместился к естественным пастельным тонам.

— Ну, — сказал Дох, — давай готовить. Что нам для этого надо? Сейчас узнаем. Смотри в книгу.

Норик уставился на рисунок инжира и текст. Текст рассказывал о том, как откармливать поросят. О фигах в нем не было ни слова. Как и о любовном напитке.

Если бы три дня назад бегающему по улицам Черноземки младшему сыну Бобана сказали: «инжир», он ничего бы не понял. И читать три дня назад Норик тоже не умел. А теперь он узнает плод инжира лишь по рисунку, и запросто поглатывает информацию о поросятах. Смешно, но Норик воспринимал эти свои способности как должное. Будто они присущи ему с рождения. Будто он всю жизнь жил именно в этом доме, знал, где что находится и что следует ежедневно делать. А на самом деле позавчера, попав в замок, Норик принял одну из башен замка за отдельно стоящее здание. Дом колдуна. А он в башне живет совсем и не один. У него есть соседи снизу. Вот как оказывается.

Тем временем, выполняя указания учителя, Норик старательно таращился на страницу волшебного носителя знаний. Очень странно, но инжира на бумаге уже не видно. То есть ну вот только что был, а теперь делся куда-то… Мальчик подозрительно скосил глаза на Доха, но тот не показывал никоим образом, что имеет отношение к произошедшей перемене. Дох терпеливо ждал, и более ничего. Торопясь и беспокоясь, как бы текст, интересующий свиноразводителей, не забил тот, который в настоящее время высветился, Норик побежал глазами по бумаге… Высветился? О да. Буквы именно светились. Чуть похоже на светлячков. Можно читать в темноте.

В мире Норика, как и везде, письменность началась не «чертами и резами» (это второй этап), а приклеиванием жучков, мошек и других «букашек» или разноцветных камушков, по старинному — лит, на выделанную шкуру дикой коровы — тура. В данном случае текст, напоминающий гирлянду светлячков, свидетельствовал о древности Книги.

То, что мальчик совсем ничего не понял в прочитанном, сказать нельзя. Но вроде бы знакомые слова никак не выстраивались в логически связанную цепочку. Норик перевернул страницу. Ему в лицо уставилась уже давно известная фига и поросята по тексту. Листнул назад — инжира нет. Есть детская сказка о драконе. Короткая, запутанная, не интересная и не вразумительная.

— Закрой книгу, и расскажи наизусть, — приказал Дох.

Норик послушно начал:

— Дракон серебряный пригласил на праздничный ужин двух принцесс из северной страны одетых в железные латы, одну принцессу из южной страны c зеленым султаном, одну принцессу с дуэньей и принца без оруженосца из западной страны в белом камзоле и красной шляпе…

Дох выглядел довольным. Слишком довольным.

«Вот, тоже мне, старый „skuns“, — неожиданно для самого себя подумал Норик, продолжая перечислять приглашенных, да так, что от зубов отскакивало, — небось, сам и написал эту „bredyatinu“, а меня заставляет рассказывать. „Ved'mag“ недоразвитый.»

Не знал старый колдун барона Зеленого Урочища Радужного леса, что за мысль пришла в голову к мальчугану. Ох, не знал… Поскольку не откуда было знать уроженцу Черноземки такие слова как «ved'mag» а уж там более «skuns». Не тутошние это лексика и образы! Сам Дох не знал, что это такое. И отослал бы колдун Норика в деревню к Бобану, предварительно проведя второй сеанс гипнотического обучения, на этот раз с целью блокировки, а то и затирки ранее полученных знаний. Да еще отправился бы сам на коллегию и повинился, что от его не обдуманных действий вселилась в мальчишку сущность из другого времени или другого мира… Но не знал об этом колдун. А сущность была столь хитра и осторожна, что быстренько спряталась в глубину сознания и не появлялась оттуда. Будто и не помогала рождению крамольных мыслей вовсе.

Норик закончил рассказывать сказку и ждал дальнейших указаний. Они не позволили себя запаздывать.

— Назови приглашенных в обратном порядке. Сначала — гном в серых сапогах, потом..?

Норик продолжил, пока не добрался до двух принцесс из северной стороны по злой прихоти сказочника вырядившихся в железные латы. А может у них мода такая, на севере?

— Я тебе показал, как готовить напиток. Теперь иди и готовь.

Мальчик вышел из комнаты колдуна, подобрал тряпку и задумчиво двинулся обратно в кладовку.

«Чего готовить?» — недоумевал Норик, но вернуться и просить об уточнении распоряжения не решался. Может любовный напиток? Ведь именно о нем разглагольствовал старик, пока не потребовал рассказать сказку вслух…

Норик открыл кладовку и вежливо поздоровался, но ему никто не ответил.

Все присутствующие не обратили на Норика никакого внимания. Да и сам он уже заметил, что те, кто находится в кладовке вовсе не живые, как показалось вначале, а искусно сделанные куклы. Нарядные, красивые, ростом (то есть величиной) кто с кошку, кто с лошадь. Разодетые… Хотя нет, вон та как мышка. И еще, еще…Ух ты! Постой, а где же банки? Норик, сторожась, подошел к полке и постарался разглядеть куклу получше. Но чем сильнее вглядывался в полумраке кладовки, тем расплывчатей делалось кукольное личико, пока полностью не превратилось в сургучную пробку. Норик отпрянул от неожиданности. Личико у куклы вернулось на исходную позицию. Морок? Дрожащей рукой мальчик потянулся к кукле и та, со скоростью движения руки, стала превращаться в бутыль. «Кажется», — успокоился Норик. Когда он дотронулся до бутылки (которую протер от пыли минут десять назад), кукла представлялась в виде слабой дымки. Так вот в чем дело! Норик вновь обвел взглядом кладовку. Сколько же здесь кукол! Какие смешные. И значит каждая из них пузырек или бутылка. А, кстати, вот и принцесса в латах. Ага, значит две принцессы — это из этой бутылки. А сколько? Две принцессы — две бутылки? И где вторая такая же? Ее нет… Хотя следует поискать. А заодно найти, где все остальные. Второй не видно. Значит, не бутылка. А сколько? Норик решил, что ничего страшного не случится, если осторожно отлить из бутылки в железный ковшик, а потом — обратно.

Ковшик? Ты где? Кажется, висел справа на стене. Сейчас там ослик. Проверим, дотронемся? Действительно, ковшик. В руке Норик крепко держал черпачок, без признаков животного. Тогда наливаем…

И вот ковшик стал принцессой, окутавшись ей, как облаком. Только оказалось, что отмерить дозу жидкости, которая превращает ковшик в куклу не так просто… Но, если постараться — то можно. И Норик начал собирать кукол-бутылки, должных придти на свадьбу. Дело спорилось, мальчик вполголоса мурлыкал старинную песню дружинника о драконе.

Мой боевой дракон пять дней уже не жрал,

Придется видно покупать корову,

Придется снесть в ломбард прадедовский кинжал,

Или идти в наемники к Альбонну.

Еще семь дней назад народ кричал: «Виват!»

Кричал: «Виват, дракон! Виват, победа!»

Ну а теперь хотят под суд меня отдать,

За то, что ты там пленными обедал.

Мой боевой дракон, такие, брат дела.

Здесь центр материка, мы здесь чужие.

И значит нам пора назад на острова,

На лежбище моржей заплывших в жире.

Мой боевой дракон, немного подожди

И не коси на нищенку глазами.

Уже иду в ломбард, ты крылья разомни:

Летим домой, богатые годами.

Тем временем сущность, закрепив односторонний канал связи с Нориком, с восторгом наблюдала за происходящим.

Сразу надо всех успокоить, что сущность из этого времени, не слишком уж древняя, просто из дальней страны. И еще, она не была злой. В общепринятом смысле.

Сущность (для простоты — Энн) была очень благодарна Норику. И даже более того. Правда Энн об этой своей благодарности не знала. Норик для Энн представлялся как… Средство передвижения? Дом? Только не дом, а вроде родового замка. Тут полно слуг, все-все есть, но необходимо соблюдать правила, даже если тебе они не по вкусу. А то (если продолжать аналогию) придет король с войском и сроет замок. Энн имела очень печальный опыт. Некогда она достаточно легкомысленно отнеслась к «дому», в результате чего лишилась жилища через чур быстро. Пришлось закупориться в Книге, причем не по своему желанию. И пробыть там несколько дольше, чем это возможно. К большому несчастью, память Энн пострадала. Но память не слишком волновала Энн. Подумаешь, забыла что заклинание читалось из Книги, а значит Дох написать не мог. Что теперь, прощения просить, за то, что мысленно обозвала «skuns»?

Да мало ли сущность забыла из того, что делала и что видела, что знала и что умела? Энн эти вопросы не мучили, да и не возникали. Энн просто существовала и была во-первых, счастлива этому событию, а во-вторых, надеялась продлить его как можно дольше.

Во всем мире давно не существовало никого, кто бы помнил Энн. Но если бы могучий колдун мог разматывать нить событий, то он бы добрался до составителя Книги, который поместил матрицу некой личности среди книжных знаков, с тем, что бы та не захватила первое же подходящие тело. (Проще говоря: не сумел уничтожить и заключил в магическую тюрьму.)

Книга использовалась, знаки стирались, их подновляли, переписывали, и несмотря на все старания мастеров по визуализации, в расположение знаков и оттенки цвета чернил проникали ошибки. Со временем личность превратилась в сущность, без прошлого и без будущего.

Без будущего вследствие того, что сама цель захвата тела и задача захвата оказалась утеряны. Ну, в случае если бы память о прошлом сохранилась, возможно Энн и начала искать другие Книги, сравнивать их и в конце концов вычленила бы последовательность своих дальнейших действий. Но жить приходилось сегодняшним днем. И главное в этом дне — сохраниться. Спрятаться в «замке» и не допустить разрушения.

Теперь, наблюдая за действиями «хозяина» (Энн даже могла при необходимости подчиниться, если это подчинение шло на пользу) сущность радовалась. Она хорошо спряталась, «хозяин» и молодой и восприимчивый. Пусть, пусть сам работает, пусть. А когда понадобится помощь, тогда Энн и окажется на своем месте. Сохранить хозяина. Удержаться. А для этого — не засветиться. Радостная, Энн нырнула в глубину сознания Норика оставив тоненькую нить связи с происходящим. Все будет хорошо!

Работа продвигалась. По крайней мере, почти все, что требовалось, Норик обнаружил и переставил в нужном порядке баночки и бутылочки. Однако не все что вкусно пахнет — еда. Не хватало «дуэньи королевны срединного царства в розовом платье», гнома в серых сапогах и самого дракона серебряного. Придется идти к Доху. Но идти к нему не пришлось.

Дверь в кладовку распахнулась настежь и, звонко стукнувшись о стену, затихла, будто прилипнув. Дох с порога охватил взглядом строй подготовленных емкостей и удивленно вскинул брови. Те на манер крылатых мышей чуть полетали над головой колдуна и осели на привычное место.

Колдуном быть не всегда удобно. Потому то, несмотря на большое количество желающих и среднестатистическую умелость, никто из них не смог захватить власть даже в отдельно взятом баронстве. Имеется в виду на длительный период. Другое дело, что опытный работник волшебного искусства всегда может проинтерпретировать произошедший с ним казус в выгодном ракурсе. (Это так полагал Дох, что в выгодном. А если бы он не ошибался, то и Норик бы здесь не появился.)

— Я изумлен! — (Но брови были уже над глазами, а значит и изумление — в прошлом.) — Ты еще не приготовил?

Энн высунулась из укрытия и чуть подкорректировала эмоции Норика. Потому вместо:

— Да я не мог приготовить! — В смысле, что мало время прошло, мальчик ответил другим тоном:

— Да я не мог приготовить! — В смысле, что были трудности объективного характера.

— Это почему? — Колдун сумев оправдать взлетевшие брови (он-то думал, что одного раза для обучения мало и собирался потащить слугу на верх, что бы по пути на него окончательно разозлиться и потыкать носом в Книгу, для получения небольшой порции крови — знания после этого в голову через ранку сами лезут.) проявил внешне заинтересованность, а внутренне успокоился, мол, не такой уж ты умник, мальчик.

— Одной дуэньи нет, не знаю, где дракон и как быть с гномом….

— О, это не сложно. Гном — моя забота, остальное… Ищи и отыщешь.

— А где искать?

— Везде. Но не долго. Не найдешь — возьми что похожее. — С этими словами Дох развернулся и двинулся к себе, а дверь, скрипнув, отошла от стены и заняла первоначальное положение, то есть, осталась чуть приоткрыта. Как только дверное полотно достигло запланированного положения, ноги, похожие на кошачьи, тут же исчезли, как не было. Можно подумать, будто дверь от стены отходила не сама.

Норику, на самом деле, было не до этих смешных мелочей. Где искать? В кладовке он уже искал. У Доха в кабинете искать? Не пустит. Ну и где? Норик решительно отправился на замковую площадь. И как только он вышел на нее…

Когда Дох загружал бедную юную голову сведениями, расстановка вещей в доме заняла достаточно места. Норик ведь чувствовал себя теперь в башне так, будто прожил много лет. Что для его возраста составляло очень высокое процентное соотношение. А двор — так… Дох коснулся его вскользь. Потому в кладовке Норик сравнительно быстро догадался, что куклы — это бутылочки, тем более что бутылочка была похожа на куклу. Здесь же, во дворе…

Норик никогда не был в магазине детских игрушек. Да тут даже в столицах империй таких глупостей еще не появилось. Но то, что предстало его глазам — именно оно и было. Игрушки — везде! Маленькие рыцари, принцессы, слуги, игрушечные животные всякие-всякие, в разноцветных ярких накидках и платьях, разодетые для праздника и для прогулок, кареты, большие и маленькие, и много иных вещей (и, вероятно, животных) которых Норик никогда, даже на картинке не видывал. Слаб человеческий организм. И в какой-то степени прост. Глаза увидели, переполнилась увиденным, заявила остальному телу, что ей этого всего достаточно и она уходит на покой. Норик от этой последовательности событий внутри своего организма должен был упасть в обморок. Но подсуетилась сущность. Норик просто сел. После чего Энн, укоряя сама себя за то, что пустила дела на самотек и понадеялась на верность гипнотической методики колдуна, придумывала план. Требуется срочная корректировка сверхзрения Норика. Энн судорожно решала что лучше. Оставить все как есть, только значительно снизить восприимчивость Норика к «наведенным» образам, либо сделать внутренне зрение «выборочным»? «Одновременно!» — приняла всю ответственность на себя Энн, снизила порог и установила отбор.

Не стоит думать, Добрый Хрипун сидел сутки напролет над спящим мальчиком и нашептывал слова, наводя руками образы. Не-е-е-ет. Он подключил его к эфирному словарю (двухминутное заклинание, пять раз сбивался, отдыхал и начинал снова), а словарь в голову Норика установился за минуту. В итоге все заняло час. А словарь такая штука… Это как с иностранного переводить. Хорошо знать слова и на одном, и на другом языке. Но когда слова иностранные полностью замещают родные, это не здорово.

Энн постаралась на славу. Теперь, к примеру, станет искать Норик дракона. Только дракона и увидит. А разные там рыцари и фрейлины останутся для него обломками кирпича, поломанным гвоздем или обглоданной собакой костью. Да и дракона он увидит не просто «дракона» а как просвечивающее цветное приведение, внутри которого стоит себе фарфоровая посудина (фарфор — серебряный дракон, вот только нет его тут), или как в данном случае — битый глиняный черепок. Правда, у черепка и дракон соответствующий. Прямо скажем, не впечатляющий дракон. Так, мелкий любитель гнилых фруктов.

Норику удача улыбнулась. Во дворе оказались и дракон (черепок) и дуэнья королевны срединного царства в розовом платье — хвост крысы. Черепок, конечно, не пригоден, а вот крыса была сравнительно свежей. То ли кому дорогу перебегала, и ее сапогом поддели, то ли собака из интереса чисто спортивного придушила… Свежачок, в общем.

А с драконом пришлось помучиться. Керамики-то много… А серебряный — не обнаруживался.

В итоге обошлись простым драконом. Сойдет для третьего дивизиона. Гном в серых штанах оказался правильным огнем из заговоренных поленьев. Запас у Доха был, готовить их не пришлось — уже приятно. Варить снадобье Добрый Хрипун собрался утром.

Дох не мог заснуть, потому ворочался, заставляя скрипеть старую кровать, сделанную белодеревщиком барона из березовых досок и старых арбалетных ремней. Перина, в которую были вшиты специальные мешочки с травами, что при перетирании должны были давать успокаивающий запах, давно выветрилась, и заснуть не помогала. Дох чувствовал себя не уютно. Что мешало приходу сна? Слишком уж быстро поднаторел Норик. Слишком. Было в этом нечто не правильное. Дох не обладал опытом в воспитании юных колдунов, но сам-то он обучался практически по этой же программе, и на приготовление основы состава для заклятия силы у него ушло гораздо больше времени. То ли Норик гений от колдовства, то ли что еще. Но что? Колдун заснул лишь тогда, когда решил, что очень хорошо сделал заклинание поиска, и мальчик гений не колдовства, а подготовки составных частей.

А вот Норик спал крепко. Умотавшись за день и устав от новых впечатлений. Спал как убитый. Без сновидений и бесконечных мыслей о прошедшем дне, которые не дает отдохнуть за ночь. Норик спал. Но Энн вовсе не была расположена к отдыху. Именно сейчас, когда хозяин подавал признаки жизни лишь в слабом дыхании и мерном сердцебиении, (сны не снились Норику по заданию Энн) сущность разворачивала бурную деятельность, поскольку никто сейчас не смог бы ее обнаружить.

По большому счету Энн походила в данный момент на королевского стражника, который знает, что вычислить его не возможно и потому нагло исследует содержание сокровищницы. Сокровищницей была память Норика. Может кому-то сие покажется это не этикетным, но только не Энн. Ведь эти действия она предприняла исходя из лучших побуждений, для лучшего взаимодействия с другом. (Не друг с другом! Взаимодействие одностороннее!)

Хотя память у Энн и отсутствовала, но вовсе не так, как у новорожденного младенца. Скорее как у дружинника которого ошеломили палицей. Все вроде помнит, но вот только кто он и что тут делает…

А у Норика память хорошая. Пользовался он ей редко. И ничего странного. Знал-то он мало, вот и вспоминать ничего и не приходилось. Вот, карту мира случайно видел. Описать можно запросто. Широкое кольцо, тонко прорезанное справа. Это материк с внешними и внутренним морями. Во внутреннем море — острова. Средняя линия кольца — горный хребет. С хребта к морям бегут реки. От кольца к низу карты идет борода из островов. Над кольцом и под бородой нарисованы льды. На внутренней части кольца, противоположной проливу на карте нарисована небольшая корона — королевство, в котором… А почему королевство? Может, это корона барона Зеленого Урочища Радужного леса? Очень может быть. Масштаба-то ведь нет.

Ни масштаба, ни политико-административного деления. Ни вооружения. Не отметили на той карте. Но и без карты уже от Норика (а тот от отца) Энн знает, что самое страшное оружие тут — напалм. Наливают в глиняные цилиндры с крыльями (стабилизаторы, по научному), поджигают — и на несколько сот метров — при угле в 45 градусов… Еще духовые орудия. Пушка металлическая. Заглушенный конец под костром. Закатывают ядро, а потом в раскаленную часть через махонькую дырочку заливают воду. Количество выстрелов ограничено — лопается пушка, но это — детали. Из стрелкового — арбалеты. Мощные штуки. Особенно если в теле стрелы тот же напалм.

Зачем Энн степень развития военного дела? Нужно. Поскольку задумала сущность не много не мало, а завоевать здесь все напрочь. На радость хозяину и себе во благо. Оценив потенциал детского тела и разума, пришла сущность к выводу очень и очень благоприятному.

Что тут имеется в наличие? Меха кузнечные, круг гончарный, водяная мельница, прялка с веретеном. Ткацкий станок есть? Энн быстро заглянула в память и просмотрела ткани, которые видел Норик. Станков нет. Это и к лучшему, меньше конкурентов.

А с пищей как? Стандартное кормление: корнеплоды, семена, зерна, фрукты, мясо, рыба, моллюски. Насекомых, грибы, плесень не едят. Отсталые люди! Хотя, нельзя исключать, что в других местах многое по иному. Та же карта. Насколько ей можно доверять на самом деле? Острова прорисованы. Мореплавание есть.

С одной стороны — знал паренек не так уж и много, а с другой стороны… Повезло ему с отцом. Бобан-старший ушел с дружиной барона на Семилетнюю войну, на север. И вернулся. Получив надел земельный, почет, уважение. Причем все не заслуженно. Ибо воякой был трусливым, но хитрым и ловким, особенно когда дело шло о его жизни или о дележе добычи. Когда отряду приходилось вступать в рубку, Бобан схватывался с самым тяжелым из противников и занимался лишь тем, что уворачивался от ударов. Ближе к концу противостояния Бобан либо спешно удирал от вымотавшегося противника, либо брал того в плен, в надежде стрясти выкуп. Все зависело от того, чья дружина брала верх.

В конечном счете, воспитывая своего младшего, Бобан порассказал сыну много чего интересного, и показал много приемов защиты при рубке на мечах, боевых топорах, копьях и кольях.

Кое-что Норик уже подзабыл… (Потому что и не слушал.) Но Энн всегда услужливо подбросит нужный образ из воспоминаний детства. А если будет очень надо, то и сконструирует необходимое воспоминание. Какая мелочь!

Было бы объяснение, откуда взялись знания. С Добрым Хрипуном придется вскоре расстаться. Что колдун посчитал нужным дать Норику, он уже слил в гипносне, а все остальное, видимо, собирается передавать изустно. Энн такое развитие жизненного пути «хозяина» не устраивало. Медленно! То ли дело чтение! Листай себе книгу, а страницы сами запечатлеются в памяти. А у Доха книг мало. В большой город надо, вот что.

Глава IV,

намекающая,

что историю, начинавшуюся в первых трех главах, начавшейся историей называть пока нельзя…

Самые великие колдуны и волшебники будущего не смогут пробиться к истокам событий этой эпохи через магический щит заклятия неизвестности. Историкам и архивариусам будет проще — многие документы, манускрипты, воспоминания очевидцев и мемуары сохранятся. Но, как обычно, никто не даст исчерпывающий ответ… Почему случились одни события и не произошли другие? Как изменился бы текст, ныне навечно золотом впечатанный в изумрудные скрижали, захвати или не захвати Величайший Полководец конкретный город, крепость, мост, пленника… Но на самом деле ключевые моменты истории находятся абсолютно не там. И бурная лавина судьбоносных случайностей зародилась вовсе не так, как это будет представляться ученым.

Может, просто, одиннадцатилетний мальчик отрыл книгу с интересной картинкой на обложке (а то вовсе без обложки), читал про дальние страны, соленые ветры, звон клинков, блеск золота, переполохи алмазов. О преданной любви прекрасных женщин, о подлом коварстве злобных врагов, о суровых испытаниях твердости характера, о крепкой мужской дружбе и верности данному слову. А со страниц рыцарского романа в юную душу исподволь проникло нечто, что не имеет пока еще названия, но что через десять, двадцать, тридцать лет встряхнуло шкуру мира как пыльную тряпку с вышитыми на ней океанами и материками. И полетело с этой дряхлой, поеденной молью шкуры во все стороны звездная пыль, превращаясь в генеральские звезды и солдатские ордена. Может и так.

А может, это был не рыцарский роман, а что-то другое? Может и не книга вовсе? Может Нечто вселилось в душу Норивольда Великого с его волшебного меча? Который он изготовил сам из странного серебра? Или в гробницах белых гномов на дальнем юге, где те спят вечным сном в ледяных саркофагах?

А как Норивольд узнал, что там, за льдами лежит Желтая земля, богатая золотом и бедная волшебством? Как смог, превозмогая окружное течение добраться обратно, и оказаться сразу во внутреннем море, когда соединенные войска ждали его на Южных островах?

Любая история — это цепь событий. И каждое событие, являясь благом для одного, является бедой для другого. А беда не ходит одна. Она ходит цепочкой. И блага — то же ходят цепочкой. Что в цепочке — зависит от точки зрения. В нашей истории — то же самое, что и в истории других народов.

Да, человеческое полностью задавливает эльфийское. Но иногда два совсем незаметных потока эльфийской крови сходятся в одном человеке… А может не сходятся, а сводятся. Разница маленькая — в одной букве! И что при этом получается?

Энн, конечно, считает себя бесконечно сильной сущностью. Но истинная личность Норика, та, которая уже давно изменила голубой цвет глаз на карий, с мягкой улыбкой наблюдает за ее потугами, как рыбак, вытащивший невод смотрит на красивую рыбу, застрявшую в ячее.

В мире существует разная магия, разное волшебство. Не черное и белое, речь не о том. Есть магия людей, есть гномов, есть эльфов. Невозможно сказать, чья лучше, чья — хуже.

На Юге материка животные приспособились доставать для пропитания своего нежные молодые листья с верхушек деревьев. Один животных вид отрастил длиннющую шею, другой вид зверей обзавелся хоботом, третий — озаботился наращиванием бивней и массивного тела, что бы валить деревья и обгладывать на земле. Четвертый вид, мелкий, но ловкий, пользуется хваткостью рук и цепкостью пальцев. И каждый достигает цели — от голода не умирают.

И если бы массивное тело с бивнями приобрело хобот — никто бы не справился с таким курьезом природы. Это был бы царь, среди зверей.

Часть вторая

Глава 5. Обучение продолжается

Трубы, которые видели на крыше башни юркие, похожие на крохотных летающих пингвинов, ласточки, другим концом утыкались или в печи из белого булыжника, или в камины из красного кирпича. На самом деле, что за стройматериал был использован при возведении отопительных систем старого, но до сих пор надежного фортификационного сооружения — мало кто знал, поскольку все было покрыто толстым-толстым слоем известки, а потом еще и основательно закопчено для верности. Хотя сомнительно, что даже если бы тут сохранилась первозданная чистота, кто-нибудь вдруг захотел совершить адюльтер именно на печи или упершись руками в камин.

В той части башни, где обретался Норик, были и печь, и камин. И тот, и та работать не любили, зато знали многие хитрости. Для преодоления хитростей в деле пользования отопительными приборами башня использовала своего владельца, владелец — жильца залы, жилец — ученика. И, ясное дело, с заслонками и задвижками воевал Норик. Подручный Доброго Хрипуна или попросту, Доха: местного волшебника.[1]

Странные вещи творились в топочном пространстве за маленькими чугунными и кварцевыми дверцами. И подозрительные. Норик лично видел, что в кузне у брата огонь съедал всю положенную в жгущее брюхо пищу быстро, только успевай таскать черный уголь, загодя из пахучих сосновых бревнышек нажженный в глухих ямах. А тут по половине дня горит всего одна охапка. Если дома печка нагревала хату так, что хоть убегай прочь, а потом быстро снова становилось холодно, то у колдуна все время было просто тепло. А камину нескольких живых дубовых поленьев хватало на весь вечер!

Главное, в этих странностях Дох участия не принимал. Ни словом, ни делом не влияя на скорость горения. Норику оказалось достаточным просто выучиться вовремя закрывать-открывать «правильные» задвижки. С камином было общаться тяжелее, чем с печью, но и оживал он только иногда по вечерам, если у Доха имелось свободное время.

Печь осенью порой затапливалась. Например, в сильный дождь, если не уследить. Но Норик был достаточно аккуратен: наловчился вовремя подставлять чугунный чан туда, где капало с потолка, и печь затапливаться перестала.

В этот вечер колдун с учеником сидели перед кирпичным камином, в котором горел волшебный огонь. Если так можно выразится. Огонь-то давно отгорел, просто угли, которые слишком медленно переливались красками красного спектра и еле освещали залу, не покрывались пеплом уже непозволительно долгое время.

Чем камин труднее печи? Надо телепатически поддерживать прозрачный только для света углей экран. Чуть ослабишь контроль — он может упасть, и v predele разбиться. Так сказал Дох. Норик не знал, что такое «предел», в которое попадёт падающий экран, но Дох сказал это таким тоном, что Норик уразумел, что если экран начнет падать, для него будет спокойнее самому кокнуть прозрачную кварцевую пластину тут же, у камина. Что бы она не исчезла в таинственном predele.

Честно говоря, постоянно удерживать в некоторой части сознания экран камина было не легко.

«Лучше бы свечу заставлял так долго гореть», — зло думал про себя Норик, не разделявший чувств Доха. Пареньку пока еще было не дано испытывать блаженство двестилетнего старца, сидящего перед жарким источником лучей (как и лежащего в теплой ванне). А блаженство было. И волны его влекли ладью воспоминаний Доха в глубь. Ну, не веков, конечно, но позапрошлого века. Так что на себя Норик сердился напрасно, ведь прозрачный экран для создания застойной зоны приказал ему держать колдун барона. А свеча бы, кстати, без доступа воздуха потухла.

— Когда мне было почти столько же лет, сколько тебе, — начал неспешно свой нынешний вечерний урок старый колдун, — я тоже был учеником. (Вероятно, Норик должен был проявить удивление? Ага, как же.) Правда, начал учение я раньше тебя и обладал уже достаточным багажом знаний. И не очень большим багажом умений.

Звуки высокого голоса неторопливо взлетали к потолку и шлялись по темным углам, беспокоя пауков, которым казалось, что в сети их попала добыча.

— Мой учитель работал не у барона, как нынче я, а в королевском дворце! И учеников у него было больше, чем один. Но в тот день, точнее вечер, именно я прислуживал за столом. Это было не королевское пиршество, а встреча старых «друзей». Кроме учителя были колдуны из трех графств и еще один, из соседнего, тогда еще вольного, герцогства, в честь которого и устроено было сборище. Я их всех помню. Хорошо помню. С колдунами графов мне и до того случая приходилось встречаться не редко. Представь трех выросших Умбирко — не ошибешься.

Умбирко, о котором упомянул Дох, был пареньком года на три постарше Норика. Работал на конюшне, мечтал стать шишаком и никогда не упускал случая, проходя мимо дать тумака или применить на Норике для проверки новоузнанный приёмчик.

Колдун завозился в кресле, стараясь повернуть к камину другой бок. Так показалось Норику. Но тут же мальчик понял свою ошибку, ведь кресло превратилось в качалку. Видимо, Дох совершил незнакомые ученику пассы. Судя по всему, туловищные.

— Короля не было в замке, свиты тоже… Колдуны спокойно сидели за большим круглым столом с яствами, негромко беседовали. Я почти совсем ничего не умел, по сравнению с ними, конечно, но был самым лучшим из учеников, и отвечал там, на пиру, за вино. Это Кортринрок так проявил уважение к гостям. Гостям разносил еду сам, а не приказал делать это другим ученикам. Только я — вино. Может, просто потому, что он не очень любил телепортировать жидкости? Был Кортринрок тучен телом, лыс, усат, однако бороду, в отличие от других волшебников, брил. Глаза черные, маленькие. Колдун герцога был тоже высок, однако большерот и синеглаз, худ, как усохшее дерево, если не сказать «жердь», и владел седыми курчавыми волосами, которыми дорожил настолько, что не пользовался колпаком. Владел он ими и в самом деле очень хорошо. Лучше, чем некоторые руками. Из-за них подливать вино в кубок мне ему было не легко. Все время пряди перекрывали bissektrisu между мной и кувшином. Помнишь, что такое bissektrisа?

— Воображаемая вертикальная плоскость, в которой должен находиться контролируемый objekt, делящая пополам доступное rezidentu поле обозрения, — отчеканил голос паренька. Именно голос, поскольку ответил не Норик, а Эльф.

— Колдуны графов были мальчики ещё те… Если предыдущие двое — старая школа, ученые-энциклопедисты, то эти — простые боевые парни, не интересующиеся ничем, кроме магических атак и защит. А еще не магических. Кабы не традиционные одежды, их можно было бы принять за простых, хотя и опытных, рубак-рыцарей.

Дох неожиданно засмеялся. Пауки в углах мгновенно забились в щели, решив, что к ним подбираются осы. Даже Норик чуть не отпустил экран. Но это оказались не осы, а их простенькие фантомы, которых сотворил смехом колдун. Впрочем, они быстро распрозрачнились в воздухе.

— Если бы ты мог сейчас представить, в каких одеждах были все пятеро…

Ученик вспомнил древние камзол и колпак, тайком осмотренные в гардеробной, и легко вообразил. Понятно, тоже тоненько прыснул. Свежий воздух воспользовался первой же возможностью и радостно рванул к углям в щелочку, радушно предоставленную ему экраном.

— Но-но! — грозно одернул Норика Дох. — Не отвлекайся!

— Так вот, — продолжил вспоминать колдун, — Я как раз стоял лицом к столу, когда над ним, аккурат по середине, возникла искра. Желто-фиолетовая, скользкая и холодная, как только что размороженная рыба. Да еще запашок, как у погоревшей кожи. То есть каждому, надеюсь, как и тебе, Норик, стало ясно, что за столом использовано мощное заклинание. Разноцветные шелка одежд, до того вспыхивавшие то тут, то там и превращавшие застолье в подобие праздничной ярмарочной карусели совсем потухли. Все присутствующие замерли, словно материализовалось опасная волшебная тварь, которая видит только то, что движется…

«Неужто всех заколдовали?», — мелькнуло в голове Норика.

— Сидят, как статуи древние, и только глаза друг на друга переводят. Наконец мой учитель говорит: «Коллеги, у кого-то из нас кто-то из вас украл кусочек памяти». Все молчат. «Вор не сможет воспользоваться памятью, но и для бывшего хозяина воспоминание потеряно безвозвратно. Как человек, собравший вас всех я виноват перед тем неизвестным, кого обокрали и обязан покарать неизвестного, кто украл. Вместе с тем, и по той же причине, как хозяин, я не могу своих гостей подвергнуть обиде подозрением в краже». И опять тишина. Кортринрок встал, громыхнув креслом, и вышел. Другие четверо, сидевшие за столом, в его отсутствие так и не пошевелились.

Что характерно, Норик и Дох тоже не двигались. Колдун — профессионально, чтобы лишний раз не колыхнуть магическую среду (фантомы ос — пример тому, что побочные эффекты могут иметь место, а то и самоё время, не говоря уже о посторонних наблюдателях), а Норик просто измотался уже за день. На экране, за который отвечал ученик, общий покой никак не отразился, а вот кресло-качалка, воспользовавшись предоставленной магом неподвижностью, осторожненько трансформировалось в свою первоначальную форму. Все же сотворенные руками заклинания — долговременней, решил мальчик.

— Вернулся Кортринрок сравнительно быстро, я по нему даже соскучиться не успел. И не один, а с начальником дворцовой стражи.

«С чего это стражнику скучать по колдуну?», — вежливо, хотя и молчаливо, усомнился Норик.

— Мне всегда казалось, что Учитель и сёр Момурнэ похожи друг на друга, как родственники, например близнецы.

«А, вот в чем дело», — обрадовался мальчик разгадке все так же молча.

— Однако зная их разницу в возрасте… К тому же сёр Момурнэ был однорук. Буквально за несколько дней до того потерял руку на охоте. Её ему отрубили ещё до моего рождения, при штурме чьего-то там замка: отмахнули по самое плечо, скинули со стены, а потом вдобавок полили кипящей смолой, а может маслом. Но мой учитель Кортринрок заговорил руку, так что она могла приставляться к телу и выглядела, как живая… Только в волдырях от ожогов.

Если бы не поздний вечер, Норик обязательно бы поинтересовался: что, рука только выглядела как живая, или пока ее не потеряли на охоте, она разгуливала по замку, нападая на всех. Вроде Голубого Носа в сказке про Берже де Сиранока? Но на ночь выслушивать ответ Норик поостерёгся.

— По дороге учитель объяснил Момурнэ ситуацию, и в зал тот вошел сурово поглядывая на сидящих из-под кустистых бровей. «Господа колдуны, — с места в карьер начал он, — разрешите представиться: командир дворцовых инвалидов, Главный стражник короля, сёр Момурнэ. Уважаемый Кортринрок сообщил мне о трудностях, с которыми он только что столкнулся. Кроме того, мне стало известно, что в этом зале что-то случилось. Из-за указанных трудностей штатного королевского колдуна, мне не известно, что именно случилось. Но я собираюсь это выяснить, если присутствующие не откажутся побеседовать со мной тет-а-тет.

Норик случайно знал, что тет-а-тет это „один на один“ по жанузски. Так объявляют на рыцарских турнирах.

— Король отсутствует, — тем временем Дох продолжил пересказ спича сёра Момурнэ, — поэтому прошу рассматривать меня как владельца. Прошу так же учесть, что никого из вас как гостей я рассматривать не собираюсь. Только как посетителей замка». Никто из присутствующих опять не сказал ни слова, не сделал ни жеста, но у меня сложилось впечатление, что в зале стало менее темно, будто пять лиц засияли улыбками. Наверняка, из пяти лиц мое, как самое молодое, меньше остальных смогло остаться бесстрастным, потому что Главный инвалид поманил за собой первым именно меня.

Прозрачный экран предательски дрогнул, что бы позволить углям вновь вспыхнуть. Норик поскорее взял себя в руки и вернул в плотную оболочку. «Только заснуть на занятии не хватало», — укорил Норик попробовавшее слинять в астрал эфирное тело. Дох увлекся рассказом и не заметил маленького недоразумения.

Добрый Хрипун был поэтом. Как и все колдуны. И актером. Как большинство плохих волшебников. Просто странно, как он столько времени обходился без слушателя (зрителя) в лице ученика. Вещаешь, как пророк, да еще тебя слушают с открытым ртом.

— Вопросы Момурнэ сыпал один за другим. Он торопился. Хотя Учитель мне ничего не сказал, но я, конечно, понимал, что у Кортринрока вся надежда на бывшего клиента, давно ставшего другом. Руку-то приходилось подзаряжать достаточно часто. Поэтому отвечал я быстро и чётко: «Разносил вино», «Никого», «Яркая искра над столом», «Думаю, заклинание изъятия, но точно сказать не могу», «Паленой кожей», «Скорее свиной», «Нет», «Да», «Конечно». Закончив, мы вместе спустились из рабочего кабинета Кортринрок в зал, мне было велено сделать табурет в углу и ждать на нем. Похожая процедура ожидала и настоящих волшебников. Только, пожалуй, отсутствовали они в рабочем кабинете подольше. Видимо, со штатными колдунами Момурнэ церемонился, в отличие от меня. Я-то с этими напыщенными гусями ни словечка не сказал, что б видели, что им вино будущий колдун разливает, а не вышколенный слуга: «будьте любезны, господин колдун», «прошу вас, господин колдун»…

Не на шутку разошедшийся в своих воспоминаниях Дох спохватился и на скорую руку состряпал заклинание. Норик в ответ сделал вид, что забыл последнюю фразу баронского колдуна, и навсегда останется только слугой, без любого честолюбивого плана на будущее.

— Хм, в общем, когда все углы сексграммной залы заполнились, Момурнэ встал у стола, на середине, и заявил: «Господа колдуны, из расспросов мне известно, что произошло в этом месте совсем недавно и кто в этом виноват». Если Главный инвалид рассчитывал, что после такого заявления кто-то из колдунов попробует испепелить следователя, тем самым выдав себя, то он ошибся. Ни под одним даже табурет не вздрогнул. Момурнэ продолжил: «Похититель находится напротив меня». Напротив него сидел колдун графа Паликорнского. Тут же меня и сёра Момурнэ попросили оставить зал. Кстати, колдун графа так и не сознался в содеянном. Что украдено (изъято) и у кого — выяснено не было… Молодого колдуна примерно наказали. Через годик — другой, когда мы будем проходить с тобой тему «Преступления и наказания штатных магических сотрудников», ты узнаешь, как казнят магов.

А тогда, естественно, я не преминул воспользоваться представившимся случаем и попросил Главного инвалида рассказать, как же он нашел преступника. Старик, в благодарность за мою помощь в доследовании, буквально в нескольких словах описал ход дела. Он всем задавал те же вопросы, что и мне. И удостоверился, что заклинание редкое, ведь даже старые колдуны из книг о нем только знали, но не наблюдали в действии. И когда один из опрашиваемых заявил, что запах был как у жареного мяса, в то время как все говорили скорее о паленой щетине…

— К чему я это рассказываю сегодня? — Вдруг резко изменил тон Дох, — Да уж не к тому, что б ты затвердил, что обманывать не хорошо, или все, что спрятано — будет найдено. Отчекань себе на щите: любое заклинание надо хорошо подготовить!

С этими словами прозрачный экран у Норика был отнят, поставлен на обычное место рядом с кочергой, угли предоставлены сами себе, а мальчик великодушно отправлен спать — с наказом затвердить, что должно заклинание. Шагая к своей лежанке и позевывая на ходу, Норик все размышлял, отчего Дох так любит девизы. Сегодня предлагал отчеканить на щите, на днях — вышить на попоне, а ещё раньше, как будто у Норика был собственный корабль — зарубить себе на носу. Еще мальчик думал: «Почему Главный стражник короля не расспрашивал молодого Доха ни о цвете искры, ни о том, какова та искра была на ощупь?».

Норик уже спал, когда Эльф и Энн пытались разобраться между собой, кто, что и у кого украл. Гениальность Эльфа как волшебника в сочетании с огромным опытом Энн позволяло сыграть в логическую игру двестилетней давности.

— Что это за заклинание, бабуля? — фамильярно осведомился Эльф.

— Да так, не сложное затирание памяти, — ответила Энн, ничуть не обидевшись.

— Не дошло. Поясни. Я знаю таких штук восемь, и без всяких там искр и запахов.

— Это гномье заклинание. Когда его творит человек, посторонний эффект такой.

— И чем оно лучше обычных?

— Заклинание?

— Ну да.

— Ничем не лучше. Как гномье заклинание может быть лучше? Оно даже просто хорошим редко бывает.

— А вот чего не знаешь, не говори.

— Ну… Я же из опыта… Извини, Эльф. На самом деле плохое заклинание. Даже не изъятие памяти, а затирка. Да еще с посторонним эффектом в виде искры. Ничего больше не знаю про него.

— А откуда же простой графский колдун узнал гномье заклинание?

— Да мало ли.

— Не верю я в эту историю. Думается, было наоборот. Королевский колдун что-то затер у герцогского, а с помощью своего дружка свалил на графского. А гномье заклинание хорошо именно тем, что силовые линии не тревожит.

— Ну сколько раз говорить: не силовые линии, а линии силы. Неужто трудно запомнить? Между прочим, как говорили древние катиняне: «Gde lezhat moi den'gi?». То есть кому выгодно?

— Энн, а ты случайно не знаешь, что случилось с герцогством? Вроде, как я понял, его кто-то потом прибрал к рукам.

— Да это было двести лет назад! Я в это время давным-давно в Книге сидела.

Но, если ты думаешь, что Кортринрок мог что-то организовать против герцогского колдуна, так ты ошибаешься. Его магической защиты вполне хватит для отражения любого заклятия. И твоего гномьего в том числе.

— Энн, если я умею пользоваться чужими заклятиями, это еще не значит, что они мои. Согласна? А что, графские колдуны были слабее в защите? Нет ведь, или будешь спорить? Не будешь. Эх, меня бы туда! Расследование проводить.

— Эльф! Ты думаешь, сумел бы раскрыть преступление?

— А чего его раскрывать? Все и так ясно. Даже не зная ответа на, согласись, бессмысленный вопрос: «Gde lezhat moi den'gi?». Но насколько интереснее была бы казнь!

— Ты думаешь… Понятно кто, как и что. А доказательства?

— Чисто как пример. Ни один человек никогда не слышит своего голоса.

— Как и запаха.

— Нет. Я над этим размышлял. Мне думается, что запах — это маленькие частички, которые отрываются, например, от супа, летают в воздухе. А звук — это шум. И шум изо рта человека проходит через щеки, прежде чем попасть в уши говорящего. Вот в чем дело. А щеки, могут искривлять звуки. Мне так думается. Да я уверен просто! Поэтому. Поскольку гномье заклинание твориться пальцами, надо было спрашивать, какова искра на ощупь! Вот тогда бы истинный преступник себя и выдал. И был справедливо казнен!

— Казнен? За что?! Я участвовала в составлении Уложения о наказаниях, и говорю тебе точно: за шутку казнить нельзя! А это бы оказалось именно шуткой. Кстати, я совершенно случайно знаю… Тот, у кого затирают память гномьим заклинанием, звука от искры не слышит.

— Ну, это ничего не меняет. Совсем ничего.

Когда Норик проснулся утром, он уже все помнил. Что за столом все колдуны вели себя спокойно именно потому, что знали, что изъятие памяти сделали у кого-то другого. Что Кортринрок «подсказал» сёру Момурнэ чем интересоваться при допросе свидетелей. Что затерли кусок памяти Доброму Хрипуну, тогда ученику. И затер — его учитель, что бы казнить (по неизвестной теперь причине) колдуна графа Паликорнского, которому что-то подложили в пищу для изменения восприятия запаха.

Но Норик не забыл и урок: «Любое заклинание должно быть хорошо подготовлено!»

От замены преступника на жертву — истина не меняется.

Глава 6. ЧИСТАЯ ЯРОСТЬ

Ветер неистовствовал в небе над замком уже несколько дней. А может, не ветер, а ветра? Потому что флюгер над главной башне показывал на север, а облака с сумасшедшей скоростью мчались на юг.

В этих местах ветра — редки. Зимы — теплые, а вот летом зной — страшный. Потому ни к чему утеплять каменную твердыню. Замок служит для защиты от врага, а не от ветра. И гуляют сейчас сквозняки по залам и коридорам где хотят, выстуживая старый красноватый камень. А жители замка кутаются в волчьи и медвежьи шкуры, стараясь сохранить тепло тела. Да почаще заглядывают на кухню, где никогда не гас огонь в жаровне.

Ничего доброго такой ветер не сулил. И хоть он не нес с собой ни дождя, ни снега, ни песчаных залпов, но примета все одно — не добрая. И она сбылась. Гонец, прискакавший к графу на взмыленной пегой кобыле с северной заставы, передал, что к замку направляется посольство от Яна Гороподобного.

Граф, уже не молодой мужчина лет сорока, получив весть, нахмурился. Ждал, ждал он этого посольства. Еще с весны. Но надеялся: «А вдруг?». Вдруг случится чудо, и силы светлых богов не допустят, что бы посланцы ярла, давно известного и по ту и по эту сторону гор под кличкой Грязный, прибыли под стены родовой твердыне в качестве кредиторов.

Откинув тяжелый двойной плед хозяин замка поднялся из глубокого кресла и окинул взглядом стеллажи с книгами и свитками, содержащими знания о волшебных превращениях и колдовских премудростях. Коротка жизнь человеческая, не изучить все за время, отпущенное богами простому человеку. А уж достичь высшего мастерства лишь за счет упорства и усидчивости, да начав изучение в тридцатилетнем возрасте — вообще не возможно. Граф прикрыл глаза рукой и мысленно позвал Учителя.

Через минуту в дверь раздался приглушенный стук, и сразу же, не дожидаясь ответа, в кабинет графа вошел седобородый гном, одетый в фиолетовую рясу с отброшенным капюшоном, подпоясанную простой пеньковой веревкой. Тихо ступая большими ногами обутыми в толстые войлочные туфли гном подошел прямо к графу и кротко поклонился.

— Я, как обычно позвал тебя давно, а последний зов был только приглашением войти? — С горечью спросил высокородный ученик.

— Нет, мой благодетель. Я видел, как торопился гонец, и понял, что понадоблюсь тебе.

— Они таки едут.

— Не вини себя. Будем надеяться, что добыча волку окажется не по зубам и в прок не пойдет.

— Спасибо, Учитель. И прости. — Граф глубоко вздохнул. — Какая тебе нужна помощь?

— Мы с Нориком справимся вдвоем. Ушли всех из замка.

— Я — останусь. И — да помогут нам светлые боги.

Покинув кабинет графа гном, которого все в замке звали не иначе как Учитель, хотя учил он волшебству только самого графа и способного парнишку Норика, отправился в свою келью.

Гном прожил тут уже достаточно долго, и жилье несло на себе отпечаток личности хозяина. Больше всего комната напоминала пещеру. Свет проникал через высокое узкое окно. Тщательно перегороженное большущей полосой тонкой слюды. Топчан в углы с ворохом шкур, широкий бронзовый лист на стене и деревянный треножник. Больше ничего. С топчана при появлении Учителя вскочил худенький темноволосый паренек лет тринадцати и вопросительно уставился в лицо гнома живыми карими глазами.

— Что случилось?

— Случилось? Три года назад, на Большом Совете наш граф заявил королю, что может, если понадобиться, предоставить колбу чистой ярости в его распоряжение.

Норик считал себя уже достаточно продвинувшимся по дороге магических знаний, но представить, о чем идет речь, не смог. Не знал, что такое «чистая ярость».

Но для правильных выводов этого и не нужно:

— Получается, колбу придется наполнять нам? Неприятность…

— Это мягко сказано! Это katastrofa!!! — Гном часто пользовался словами древних катинян, когда сердился. Раньше от этого порой случались неприятности в виде самозагорания или самонамокания предметов, поэтому-то в келье и было пустовато.

— Королю она не понадобилась, но ярл Ян Грязный был на этом совете. По всему королевству он стал выкупать долговые расписки графов Красного Замка. Даже те, которые хранились только как семейные реликвии, поскольку им лет двести. Весной нам прислали грамоту, в которой предлагалось или оплатить долги, или обменять расписки на колбу чистой ярости.

Получить чистую ярость чистыми руками не получится. Конечно, сначала надо попробовать обойтись малой кровью.

— Что значит малой? — Забеспокоился Норик.

— А без крови получить ярость не возможно. — Сварливо отозвался гном. — Либо малой — животного — либо…

— А зачем им вообще ярость? И именно колба?

Учителль, обрадовавшись, что юноша не устроил скандала (прошлый раз, когда надо было варить кролика в кипящем масле живьем, подросток вначале протестовал, а во время prozedury упал в обморок) — начал подробно объяснять. Вероятно, надеялся заболтать проблему с кровью:

— Зачем колба? Ну, если бросить ее, например, в крепостную стену, стена сразу даст трещину или даже появится пролом.

— А почему не все этим пользуются? — Норик заинтересовался.

— Объясню… Несколько причин. Первая — нельзя долго хранить. Вторая — трудно получить. Один колдун может приготовить не более двух капсул. Потом нужен отдых, во время которого ярость в первых капсулах испортится. А заставить, уговорить или нанять несколько колдунов — не получится. И колдуны по характеру люди обычно не сговорчивые, и использовать они будут схожие линии силы — кавардак начнется.

Третья: колбе ярости можно противодействовать. Заклинаниями. То есть понятно, что магию можно применять эффективно только в том случае, если ей не противодействует магия. Четвертая: изготовление чистой ярости считается дурным тоном. Как и применение. Но ярл Ян не брезгует ни чем, когда речь идет о достижении цели. За это и получил прозвище: Грязный. Получил его еще в те времена, когда участвовал в борьбе мальчиков на поясах. Ну да что о нем? Нам ярость нужна.

Объясняю technologiu. Вводим живое существо в состояние ярости, кладем заклинание turbonasosa и переводим чувство в sosud. Я держу силовые линии, а ты держишь kontrol' над колбой.

Нагрузив Норика informatziey, седобородый гном занялся приготовлениями.

Ой, не доверял Норик волшебнику-гному… Не бывает легкой работа, связанная с заклятиями и заклинаниями на крови. Даже если речь идет о холодной или теплой крови. А тут, может быть, не обойдется малой. Опять кролик? А что будет, если понадобиться большая кровь?

От таких мыслей Норик распереживался. И заставил себя уснуть.

Норик был не простой мальчик. Он был superkind. Он видел сущность вещей. С рождения. Гном лишь только чуть усилил колдовством эту способность. Мало того, Норик еще без труда и точно запоминал все то, что рассказывал или показывал Учитель, он еще и великолепно умел повторять увиденное и услышанное. В другом месте и другом времени Норик, наверно, мог стать самым лучшим актером. Но в этом мире ценилось в первую очередь храбрость, умение командовать и владеть мечом, а во вторую — способность совершать четкие пассы руками и произносить трудновоспроизводимые звуки в затвержденном порядке, от которых обычные вещи приобретали необыкновенные свойства, а силы природы начинали вести себя как вышколенная лошадь под рукой владельца. Это мир, а не Норик выбрал путь волшебника.

Проспал мальчик долго. Гном решил, что долгий сон принесёт пользу. Расплачиваться за сон пришлось быстротой. Быстротой умывания, одевания…

Во дворе уже ревел бык. Таких коровьих самцов, несмотря на деревенское детство, Норик не видывал. Черный, рога здоровые, желтыми полумесяцами, глаза кровяно-кровяные, на выкате. Морда — вытянутая…. Шкура — в пыли. Потому как валяется бык на земле со связанными попарно ногами.

Прибывшие то ли поутру, то ли ночью, «гости» стояли в сторонке, рядом со своими возками (там был один и для перевозки скота). Здоровенные мужики, числом «шайка». Всем около двадцати пяти лет. Кожаные штаны, льняные белые рубахи, подпоясанные ремнями с бронзовыми наклёпками. Вызывающе безоружны. На лицах — любопытство.

Смотрят, чем гном занимается. А колдун графа командует.

Костром, командует, из которого торчат ручки орудий Сюсика, графского пыточного мастерового. Огонь колдуна слушается. Горит мощно и ровно, даже, кажется, гудит, как в кузнице. А вот самого Сюсика не видно. Почему? Ах, вот почему: парень Грязного Яна будет работать.

Норик, как знал, сразу подошел к медному треножнику около стены. Треножник Учитель поставил в большой глиняный таз с водой. А на треножнике пристроил колбу с хитрой пробкой. Но это не простая стекляшка. Кроме гладкой стеклянной бутылочки Норик видел и игрушечного балаганного борца. Борец в красных шароварах и черной полумаске.

— Пришёл? — Вроде как поприветствовал Норика Учитель, — держи колбу.

После чего — понеслось. гном споро наложил заклинание и подал знак пыточному. Тот достал из костра раскаленную железку и сноровисто прижал к черному бычьему боку.

Конечно, бык возмутился. Но крепко, крепко держали веревки и заклинания. Только в одну дырочку разрешали они течь бычьим чувствам. А за дырочкой была трубочка. А из трубочки чувства животного попадали прямёхонько в колбу. Только это все видели лишь те, кто способен видеть линии силы.

Тем временем нежно-розовая, пышущая жаром железяка впилась в плоть. А потом еще одна, и еще… Призывно запахло жареным мясом.

Жуткий рёв бился между крепостных стен. Столько ярости было в нем, что невольно хотелось проверить крепость веревок, которыми опутаны черные ноги. Не ровен час — лопнут. Наверно, интересно было увидеть какое выражение лиц у воинов ярла сейчас, но нельзя отвлекаться — Норик держал колбу. То есть борца. Ментально, естественно. Борец, в свою очередь, держал гуся. Гусь рвался в небо, а голоторсый в маске просто держал птицу за лапу.

На обычном плане колба заполнилась мутным зелёным дымком.

Подошел гном.

— Не годиться.

Взял колбу и выплеснул на землю содержимое. Гусь, словно орел за кроликом, рванул вниз. Удар! Если бы тушу быка поднять на донжон и оттуда сбросить — точно такой эффект и должен был получиться при kontakte.

— Не годится — с сожалением повторил Учитель, вернув пустую колбу на треножник. Потом взмахом руки прекратил страдания быка: тот околел.

Эффектное заклинание. Парни Грязного Яна должны были все видеть и сильно зауважать гнома. А еще лучше — слабо забояться. (Сильно бояться не надо. От сильного страха совершаются не правильные поступки: пытаются уничтожить источник угрозы.) А на самом деле заклинание — плохонькое. Действует только на тупых, обездвиженных и обессиленных животных, с которыми давно установлена связь.

Гном двинулся на прежнее место, по ходу велев:

— Ведите остроухих.

Норик забеспокоился: кролики?

Из возка вытащили эльфов. Девушка и юноша. Высокие, ясноглазые, хрупкие. Будто просвечивающиеся насквозь. Может, такое впечатление создавалось еще от одежд? Легкие накидки из тонкой червячной нити. Розовая у нее и голубая у него.

Парни Яна Грязного легко вдвоем подхватили юношу и понесли мимо тела быка к гному. Гном несколько подустал. Норик видел, что подустал. Пыль, поднимаемая ногами прилипала к графскому колдуну. «Другой zaryad накопился», — как-то пояснил гном. Еще пара-тройка таких заклинаний и колдун почти месяц не сможет творить даже простенькие магизмы.

В такт шагам варнаков звучал мелодичный перезвон. Вот в чем дело! Тонкие кандалы на руках и ногах. Тонкие и короткие. Может быть серебряные? Или из странного серебра?

Эльфа донесли. Поставили. Прикрепили кандалы к столбу. Сейчас будут пытать калёным железом. Что сказать? Хорошо, что юношу, а не девушку.

Хотя нет. И про неё не забыли. Тоже поднесли к столбу, но внезапно сняли цепи. Четверо крепких парней растянули девушку на земле за руки и за ноги.

Эльф у столба начал слабо дергать металлические путы. До того стоял спокойно, а сейчас вдруг забеспокоился. Странно.

Только когда чернявый детина с выглядывающими из-под ворота рубашки курчавыми волосами встав так, чтобы остроухому юноше было все хорошо видно, начал приспускать кожаные штаны — Норик понял, что происходит. Понял и Эльф.

И все начали кричать.

Но крики Норика:

— Перестаньте… — выходили похожими на шипение. В горле Норика как-то вмиг пересохло, а язык перестал слушаться.

Гном кричал:

— Держи колбу! Колбу держи!!!

Норик не слышал, но держал. Как понял гном — на avtopilote. Только это было несколько не то, чего бы ему хотелось. Колдун должен быть спокойным всегда. Что бы нне происходило.

Эльфы кричали. Оба. И она, и он. Она от боли и стыда, он от ярости. Большой ярости. Мощной, чистой…

Кричали парни Грязного Яна, дерущиеся за право сменить чернявого. Кричал сам чернявый…

Кричал и цирковой борец в красных штанах, стоящий на медном треножнике. Ему было тяжело. Он держал в объятиях медведя-альбиноса. Это была оживленная ярость юноши-эльфа. Ростом фигурки были одинаковые, но медведь наливался силой, борец сильнее напрягал мышцы и кричал…

А потом для Норика всё как оборвалось.

Очнулся юноша в большой кровати. В комнате было натоплено и не холодно ддажже под одной простыней. Рядом с ним сидели граф и Учитель. Увидев, что Норик смотрит на них, гном потрепал подростка по плечу и сказал:

— Да что тут такого? Как румяная девица в обморок падаешь? Ты же стать должен боевым магом! Ну, замучили двух эльфов. Ну, все бы случилось и раньше, только где-нибудь в лесу. Что, не знаешь, как люди к эльфам относятся? А так им подарили много дней жизни. Пока сюда везли. Их поймали еще летом. А то, что ты двоих людей ярла убил — это ты не принимаешь за проступок?

— Это не я.

— Ну да. Это замученная людьми эльфийка сама вдруг напряглась. И всех убила. Страшной мощи магические силы в ней скрывались. Это я так их бригадиру объяснил. Я, оказывается, был прав?

Граф хмыкнул.

— А зачем они так с ней? И колба была уже наполнена… — Опять начал волноваться паренек.

Граф успокаивающе положил руку ему на грудь:

— Ну, ничего. Колба уехала. Расписки от ярла Яна Грязного я получил… То, что я видел и слышал когда наполняли колбу — мне совершенно не понравилось, так что такой случай больше не повториться.

Граф успокаивающе похлопал Норика:

Поправляйся, — и покинул комнату.

Подросток прикрыл глаза. Уже почти засыпая, он слышал слова колдуна:

— Пока не научишься смотреть на всех вокруг как на муравьев — не придет к тебе успех…

«Не нужно мне такого успеха», — подумал Норик, и уснул.

Глава 7. Абсолютно равноволшебно

Норвольд без излишней торопливости вошел в просторный рабочий кабинет Синделруна. На встречу ему из-за полированного стола темного дерева вышел моложавый мужчина, одетый в свободную бархатную куртку темно-бордового цвета. Гладкое лицо, мягкие глаза, волосы убраны под берет без пера. На ногах серые чулки и старые башмаки, превращенные в домашнюю обувь путем отрезания пряжек.

Синделрун без чинов подошел прямо к Норвольду и приветственно приобнял. Ну, практически старые друзья встретились, а не молодой волшебник пришел за консультацией к мэтру магических наук.

Обменялись приличествующими первой встрече фразами. О трудной дальней дороге. О чистоте городских постоялых домов (Прозрачный такой намек.). О здоровье «молодого» колдуна «старого» графа (Учителя Норвольда. Колдун — учитель, не граф, конечно. Хотя графологом учитель тоже являлся.). О росте цен на въезд в города и проезд через села и по мостам.

Наконец, сделав приглашающий жест на гостевое кресло, Синделрун отправился назад, за свой стол.

Юноша не преминул воспользоваться представившейся возможностью и посмотрел в спину знаменитого колдуна другими глазами. Хозяин кабинета успел сделать только один шаг, а молодому магу другие глаза пришлось срочно закрыть. Реакция Синделруна оказалась неадекватной. Хорошо, Норвольд быстр, как бросок гюрзы, а то бы временно ослеп на другие глаза. Жить без них глаз колдуну можно, но не рекомендуется. Потому как долго не удается. Жить в смысле долго. Хоть в знахари подавайся.

Однако перед закрытием другие глаза успели дать три важных куска информации.

Для начала: перед ним не моложавый мужчина, а древний старик. Годков так под триста. Ещё вот. Колдун обладает необыкновенной чувствительностью и силой. Не только уловил, что «смотрят», но и закрылся с откатом. Однако, есть плюсы. Не так уж умен и быстр. Может старость сказывается? Продолжая разглядывать Синделруна, вряд ли можно было рассмотреть что-то еще, кроме того, что Норвольд успел ухватить. Поэтому показать свою силу с запозданием… Действительно — теоретик. Не боевой маг: время реакции и сила реакции не соответствуют друг другу.

Пока притворяющийся молодым старик опускался в кресло, Норвольд пригладил волосы около висков (другие глаза у него были на кончиках ушей). И выбрал тон и план беседы.

— Мой господин, вы получили письмо от учителя о наших затруднениях?

— Твой Учитель просил рассказать о заклинаниях. Какие заклинания и заклятия ты знаешь? Кроме человеческих?

— Гномьи, эльфийсккие. И Древних сил.

— Можешь рассказать об их отличительных признаках?

— Человеческие — базируются на разных воздействиях на линии силы. Поскольку линии силы…

— Не надо, я в курсе.

— Да, конечно, я понял. Извините. Гномьи заклятья производятся с использованием грубой энергии из кистей: из ладоней и пальцев.

— Да, гномы парни простые. И руки у них по иному устроены, чем у людей.

— Эльфийские заклинания с одной стороны похожи на приемы гномов, но в тоже время совсем другое. И энергии более прозрачные, и испускаются не руками, а сразу всем телом. Эфирный фантом.

— Сам видел, как это происходит?

— Нет, — честно соврал Норвольд. (Он этого никогда не делал перед зеркалом.) — А Древние силы… Я с этим меньше знаком. Как понимаю, похоже на эфирное тело эльфов, но оно не связано с линиями силы… Вызывать надо пользуясь высохшими руслами. Но они, как правило, заняты реальными линиями. Потому вызвать Древних — морока… И они почти не управляемы.

— Да, все так.

— Учитель сказал, что есть еще что-то, о чем мне не известно. Но, по моему мнению, все остальное — повтор в различных комбинациях. Например, Истинные первородные. Ну, вызывают Древние силы и придают им в помощь эфирное тело, которым, собственно говоря и вызывают тех. Но эти заклинания еще могут работать вместе. А вот людские заклинания ни с какими другими не согласуются. Линии силы только заклинание гномов не тревожит. А гномьи с эльфийсккими просто взаимоисключающие. Так что не представляю, о чем Учитель вел речь. А сам он не стал ни о чем говорить…

Повисла пауза. Синделрун смотрел в тусклое витражное окно и, казалось, пребывал в задумчивости.

— Скажи… Ты стрелял из арбалета?

— Конечно. И не только стрелял. Я в оружейной мастерской подмастерьем был. Даже придумал кое-что.

— Молодец. А ты не думал ли когда-нибудь о том, как же это происходит? Только что болт был у тебя в руке, ты его вставил — и он уже — за сто шагов, хотя время прошло на три шага. И, меж тем, точно там, где ты хотел его видеть? Ведь не один из магических приемов не задействован. Не вызывались Древние силы, не тревожили линии, не испускалась энергия, ни в виде тела, ни в виде потока… Ты не думал об этом? Ты не задумывался, как летают птицы? Отчего камень падает на землю, а не улетает в небо?

— Уж не хотите ли сказать, все, окружающее нас — другой вид магии? Я думаю, что нет. Это обычный мир. И он живет по тем законам, которые ему предписал Отец всего сущего.

Со стороны Центральной площади раздался чуть приглушенный звон большого гонга. За сутки большой гонг звучал двенадцать раз. Днем звонко, ночью — глухо. Вечером — приглушенно, вот как сейчас.

— Я говорю о другом. О том, что получить результат можно используя разные подходы. Вот ты сейчас назвал четыре способа. Я назвал пятый. Есть и еще один.

Не похожи друг на друга? Напротив! Они похожи. Разве дракон не похож на птицу, а они вместе на летучую кошку? Разве «заморская свинья» не похожа на домашнего кабана? А акула на касатку? Похожа. И не похожа.

Синделрун вновь замолчал. Словно раздумывал: стоит либо нет передавать столь важную информацию.

— Ты хорошо знаешь катынь?

— Не очень.

— Катынский язык очень интересен. Но сами катиняне еще интереснее. Были. Когда-то. Ты знаешь, что они гораздо старше, чем «Истинные первородные»?

— Нет… — опять Норвольд ответил исключительно честно.

— А ведь это так. Кое-кто поговаривает что Отец всего сущего был катинянин, потому и заклинания для сил надо читать на катыни. Это не правда. Они вовсе не пользовались магией. Сейчас о них говорить не собираюсь.

Есть люди большого роста, и есть маленького. Так вот представь, что катиняне смогли вырастить людей такого маленького роста, что их никто не может ни увидеть, ни почувствовать. И они обходят линии силы. Но слышат приказы, выполняют их. Представил? А теперь представь, что это так и есть на самом деле!

Не удержался теоретик. Похвастался. Решил, что юноша ничего не поймет, и намекнул.

Намека для Норвольда оказалось вполне достаточно. Он «вспомнил».

Шла битва. Линии силы скручивались, завязывались, с треском рвались и со свистом смыкались. Люди и животные на всем материке и на всех островах испытывали головную боль и слабость. Новые силы боролись с тогда еще не Древними, а Старыми силами. Колдуны, боевые маги, поражали старых богов.

Вопрос о победителе не стоял. Речь шла об условиях, на которых Новые силы позволят существовать всем другим.

Одно из сосредоточений Старых, имевшая свободу выбора но и ограниченная в сроках существования, решила пожертвовать этим сроком ради других. Приняв вид сущности, собрав эфирные тела молодых эльфов сумела подобраться к самой активной группе магов на расстояние прямого удара.

Но тут…Тут остановилось само время. Сущность вдруг оказалась способна размышлять, когда эфирное тело ее совершенно не повиновалось. И тут с ней заговорили Всемогущие. С ней, полубогом, заговорили как с расшалившимся ребенком. Ей просто сказали: так надо. Не стоит мешать. Историческая закономерзость. Даже с жалостью сказали. С сочувствием. И, видно от сочувствия, предупредили: будешь не слушаться — все эти молодые эльфы тут же умрут. Во всех телах, в каждой клеточке тела живут наши мельчайшие слуги. И как-то даже сложно их назвали. Одна ты не сможешь уничтожить группу. Послушайся нас, и мы сохраним тебе свободу, а эльфам жизни…

Может быть, это и были те самые неведомые катиняне? Что за игры они играют? А может, они бросили тут все, раз сами считают происходящее мерзостью. А вот кое-кто решил собрать часть игрушек в свою собственность…

Расставаясь, Норвольд спросил:

— Поговаривают, что герцогскую лигу, как и графскую и баронские турниры колдунов вовсе отменят?

— Отменят? Да нет, слишком многие заинтересованы в таких развлечениях. Ведь они все больше становятся похожи на балаганные представления. Пусть остаются. Но в Магбурге собираемся устроить честный турнир. Королевские маги и столько же тех, кто может с ними поспорить. Там будет свой счет. Магбургский.

«Не пригласил», — подумал юный колдун. — «Хорошо, что он не боевой. Хотя… Может маг императорского уровня и не должен быть боевым? Побродил по тем местам, где когда-то жили катиняне, нашел как командовать пустотой, набрал отряд невидимых слуг, и теперь может безнаказанно и незаметно диктовать свою волю другим. С запозданием реагируя на простые магические взгляды и не принимая всерьез настоящего противника».

Человек, занимающий ответственный пост в маршальском офис-центре может никогда не видеть ни боевого дракона, ни ходить маршем через пустыню Желтых Костей, не лазить зимой через Пуховый перевал… Зато он знает, сколько именно времени нужно для преодоления на боевом драконе пустыни и перевала. И воевать с этим «офисценром» следует нетривиально.

Ночью разразилась гроза. Два королевских мага и оказавшийся тут совершенно случайно ученик графского мага пытались отвести ее от города, но у них не вышло. У королевских магов сложилось впечатление, что тучи собрались сами по себе, а прогнать грозу мешала их собственная несогласованность в действиях… Но, случайно собраться над домом Синделруна, а потом долго-долго протыкать его молниями? Дом, а потом и пепелище? Норвольд имел более сбалансированное мнение о произошедшем, но уж конечно, ни с кем не собирался им делиться.

На следующий день Синделрун в сердцах заявил, что ничего не смыслит в заклинаниях и уходит на покой.

Часть третья

Глава 8. Доспехи из шкуры дракона

Пролог прима

Кицум, старый плешивый клоун, намазывающийся белилами среди запахов и звуков цирка перед очередным выходом на манеж, внезапно застыл как древняя мраморная статуя. Рука поднесена ко лбу, тело едва повёрнуто в спиральной закрутке, глаза закрыты. Даже дыхание, кажется, остановилось. Только под прикрытыми веками всё продолжается жизнь: выполняется неизвестная другим задача. Так бывает. Человек спит, а закрытые глаза как будто что-то читают — бегают туда-сюда или описывают круги. Как знать, может и вправду, Кицум что-то там считал из небесной книги? По крайней мере, когда рука пришла в движение, продолжив класть белила для уже десятого за сегодня (и последнего) представления, в открывшихся усталых зеницах было нечто большее, чем циничная уверенность в бренности всего сущего, свойственная старому клоуну. Что было в глазах? Пожалуй, это можно назвать «свирепая мудрость».

Пролог

Круглая белая комната. Много света. Запах древней пыли. Тишина.

Два окна в толстенных каменных стенах. Друг напротив друга. Пол из струганных светлых широких и не слишком длинных досок. Оштукатуренный потолок. А стена — всего одна, но длинная. Углов нет, дверей нет. Шутник архитектор сделал даже потолок и арки окон в комнате башни — выгнутыми. Беспокойно человеку в таком помещении. Глаз ищет перекрестия, что бы было на чем остановиться. На чем же? Оконные рамы из пяти стекол, секретер желтоватого дерева: стол со стоящим на нем высоким узким шкафчиком, да кровать посередине — вот, пожалуй, и всё.

Хотя кто, и на что будет тут смотреть? Единственный человек в комнате — спокойно вытянулся на кровати, опустил веки. Больше здесь никого. Лишь на секретере — объемистый стеклянный кувшин с широким горлом, доверху наполненный темно-красной жидкостью. Вино.

Или кровь?

_______

— Яссок, Яссок! — Невысокий полный мужчина в зелёном камзоле с ядовито-салатовыми обшлагами взволновано суетился около упавшего. — Ты слышишь, слышишь меня?

Юноша, лежащий посреди грязной и узкой улицы славного города Остраг лицом прямо в деревянную мостовую (единственная радость — сухо) приподнялся на руках и ошалело помотал русой головой. «Почему меня называют Яссок? У меня другое имя. А какое?». Башка гудела, словно медный городской полуденный колокол.

— Экая раззява! Слава Единственному и Милосердному, ты жив! Что я бы рассказал Мастеру Оптику? Ты представь, я ему скажу: «Наш Яссок споткнулся и упал…», или: «Ваш ученик стукнулся головой и умер.» Что я услышу в ответ? — Толстяк наконец-то осознал, что на самом деле всё обошлось, и принялся чистой мягкой тряпицей, которую вытащил из-за обшлага, вытирать обильно покрытую прозрачными пупырышками липкого пота лысину.

Уже сидя на мостовой, тот, кого называли Яссок, с трудом разлепил непослушные губы и, пришепётывая, выдавил из себя:

— Скажет: «Мне это кажется возможным».

Мужчина в зеленом камзоле затряс мягким животом и бритыми щеками в приступе беззвучного смеха. Согласно закивал головой: мол, да, именно это и услышу в ответ.

— Ну, раз шутить — жить будешь. Давай- давай, поднимайся. Хвала Богу Истинному, вроде у тебя ничего не сломано и голова не пробита. Мозги не вывались, даже кровь не идет. Но шишка на лбу будет знатная…

Юноша поднялся на ноги с превеликим трудом. В голове все мешалось, перед глазами ходили круги, в желудке спазмило. Опираясь на подставленную руку спутника (господин Уфсанек, вот как его зовут!) пострадавший молодой человек двинулся к своему дому.

Дом здесь, рядом. Почему он называет своим домом здание, в котором обитает множество людей? Комнатенка, где господин Уфсанек предложил им с Учителем пожить — действительно, рядом. А сейчас надо хорошенько удариться головой о стену… Какое глупое желание.

— Ты что, Яссок? Всемогущий тебя пойми, ты же чуть не стукнулся снова. Уже пришли.

Уфсанек, одной рукой придерживая юношу, другой принялся энергично стучать дверным бронзовым кольцом, крича при этом:

— Мастер Оптик! Мастер Оптик!

Открыл худой, даже наверно, иссушенный мужчина лет шестидесяти, с пепельными, если не сказать пегими, волосами, безбородый, с острыми прямыми усиками, светлокожий. Лицо мужчины казалось холодным и бледным из-за черных просторных волос и рубахи, но главным образом — из-за взгляда. Внимательно и всепроникающее вонзились в юношу «отраженья души человеческой». Яссок вспомнил: черноокого мужчину, Мастера Оптика, среди своих, зовут господин Дэн.

«Это страшно: падай, теряй сознание», — требовательно зудели мысли под черепной коробкой. Но Мастер взял за плечо и помог перешагнуть порог. Даже два порога. Один — невидимый, который был глубоко внутри.

Ни лекарь, ни аптекарь не понадобились. Учитель Дэн мог дать семь очков вперед любому из здешних коновалов, в конце-концов — оптик он, или кто? — так что речь шла не о дороговизне лечения. Просто Мастер сам разбирался, как побеждать болезни.

Ученик часто слышал его наставления. «Никогда не ешь мясо больной птицы или зверька. Ибо в нём нет силы. Бессилие с мясом может попасть в тебя, и сам лишишься здоровья. Бессилие передается от животного и через комаров, и через блох и клопов. Потому нам нужна чистота. Маленький и никчемный комар может обессилить великого человека. Есть надо мясо сильных животных. Их сила будет питать и твою силу.»

Яссока уложили в кровать, к ушибу приложили тряпку, смоченную в охлажденном, двойной очистке вине, настоянном на травах Загородных гор. Травы с тех гор — сильны необычайно. Терастения, что на равнине человеку по колено — там вырастают в рост. Вот только сборщики трав долго не живут: лысеют, слепнут, покрываются язвами и умирают.

К вечернему чаю юноша вполне пришел в порядок. Телом. А вот мысли путались. Наверно из-за удара по голове случилась временная потеря памяти.

«Что я знаю?» — Спрашивал себя молодой человек. И отвечал: «Мастер Оптик учит людей. Он учит жить своими силами, не обращаясь к магам, волшебникам и чародеям. Он объясняет, как справится с малыми бедами, такими как Смертный Ливень или тарлинги, и бедами большими, среди которых бесстрашно, наравне с Князем-Голодом числит и Радугу с ее семью орденами. Мастер ходит по стране, городам, селеньям и раскрывает людям возможную жизнь среди свободной от нечисти земле. А я хожу с ним. Пока я один из учеников. Потому что во мне нет колдовских способностей.» При этом, что такое тарлинги, Радуга и Смертный Ливень Яссок вспомнить не мог. Были слова, но они ничего не обозначали.

Господин Уфсанек на вечерний чай пригласил странных людей. Причем каждый из них по отдельности смотрелся вполне добропорядочно и обыденно, но вот все вместе… Тут были мукомол с сыном, пришедшие прямо с мельницы (они переоделись в чистое и почти не ношенное, но…), мясник, выделяющийся среди остальных тяжелым лоснящимся лицом и кряжистой фигурой: ни дать ни взять — гном-великан лишенный бороды, двое крестьян, легко узнаваемые по старомодным, до пят, плащам, сшитым из не менее чем десятка кусков разноцветной материи. Были тут и чиновник из канцелярии градоначальника — красный с малиновым сюртук на серебряных пуговицах; и приказчики из торговых рядов — щегольские усики, завитые над паром чубы; и сослуживцы господина Уфсанека — зеленые камзолы с салатовыми обшлагами. Вербовщики.

Император платил своим солдатам крохи, однако одежда и еда была. А что еще человеку нужно для счастья? Зато по окончании акта можно было получить надел или должность. Но всё одно: не охотно шла молодежь в легионеры. Для наборного уговора и нужны вербовщики. Не каждый сгодится: нужны люди, которые не только завлекательно расскажут о прелестях воинской жизни, но и правильно составят конр-акт (на пять годков) или супер-акт (на десять лет). Может показаться — легкая служба в вербовшиках? Ну, там где население бедное, либо очень темноё — то да. Но набранные там и выбывали сразу по причине увечий. Либо по причине гибели. За городских (из ремесленников либо приказчиков) отчисляли вербовщикам не в пример щедрее.

В целом, очень разноцветная компания из пятнадцати человек собралась на чай к господину Уфсанеку. Только людей, следует отметить.

Яссок чувствовал себя, как говориться, «не на своей кобыле». Мастер Оптик был хорошим оратором, но сегодня молодой ученик не мог выстроить золотую проволоку речи. А без неё все ухищрения оратора выглядели пустым набором образов. И даже риторические приемы, которыми еще вчера Яссок восхищался и старался запомнить — выглядели для него ныне натянуто и несколько пошловато. Почему?

Говорил Дэн то же самое, что и других городах и селеньях. Так же ярко и агрессивно.

Как только все налили степной чай из водяной «рубашки» печи и кинули в него по кусочку коровьего масла, как только сделали первый общий шумный одновременный глоток и важно отдулись, и только потянули руки за угощением, стоящим на клетчатой скатерти, как Мастер Оптик громко провозгласил:

— Возглашу то, что знаете сами. От Радуги нет пользы. Кончилась давно польза та, которая дедов наших и отцов с ней примерила. И твари те, что остались в лесах наших, что летают над дорогами нашими, что живут под полями нашими — не иначе как по наущению Радуги выжили.

Зачарованно глядя на ритора мужчины не глядя тащили со стола в рот вываленные в меду крендельки, запивая чаем.

— И что-то никто не видел младенца в одноцветном плаще вылезающим на свет из утробы матери своей. И никто из магов не пришел ни к одной из женщин наших во младенчестве детеныша человеческого и не изрек: вот будущий маг, вот кошель во взращение его. Кто из вас слышал о случае таком? И ни у одного из только что родившихся не было мозолей на ладонях. Мозоли являются миру и Господу потом.

А сколько детей умирает? И мы уже за благо почитаем, когда дитё человеческое умрет сразу по рождению своему: а так корми его, пои, ухаживай, рассчитывай на кусок хлеба с жареным мясом в старости, а он раз — да и умер. Там эти думают, что так легко: еще нарожают. Ага! А то, что беременная последние месяца и первые месяца по рождению дитяти — работник совсем никудышный? Кто ее кормит? От нее порой вреда больше, чем пользы в эти дни — никого не волнует то, окромя хозяина и мужа. А сколько умирает при родах? А?

А вот пропажа харчей: это как объяснить? Конечно, последние — никто не забирает. Но вот — был целый мешок зерна, утром приходишь, а он — не тугой, как вечером. Как это? Никто взять не мог, всё под замком, ключ под подушкой, мыши не бегали, мешок не прогрызли. А потом, по весне, — приходится идти к ним и покупать недостающее для посева. Это как?

Крестьяне, мукомолы и мясник радостно ёрзали на своих местах. В сельских общинах такое вступление имело обычно ещё больший успех. То, о чем предпочитали или не говорить вовсе, либо только с близким родственником в чистом поле — господином Дэном оглашалось громко и прямо. Открыто и откровенно. Но — с недосказанностью. Ни слова об Епископате или Императорской власти. Но по весне за зерном шли именно в церкви. А откуда там зерно появлялось?

На правах хозяина Уфсанек робко задал вопрос:

— Но как же нечисть? Она же совсем разбалуется!

— Мне это кажется возможным. Но, на что у нас Император!? Он всех перебить может. Он же Император! Радуга не дает. Кому нужны пастухи, если нет волков? Или вы не верите в силу Императора?

А ведь каждый из вас мог бы быть бароном. Да-да! И повелевать. Только не свободными от рождения людьми, а богопротивными эльфами, дану, гномами и другими… Всем известно, что дану и эльфы дают при вязке потомство, как лошадь и осел. А вот у людей с животными или «ельфами» потомства не бывает. Что доказывает — эльфы, гномы, половинчики — просто домашний скот. У человека с кобылой тоже детишки не рождаются. (Тут Мастер Оптик перешёл на проникновенный и доверительный тон). Хотя говорят, в башнях Радуги такие эксперименты по пять раз на дню ставят.

Здоровый мужицкий смех раздался в нужном оратору месте. Напряжение, вызванное предыдущей речью, спало. А господин Дэн продолжил:

— Мы должны быть не просто чисты перед Спасителем и небесными слугами его… Мы должны быть прозрачны и невидимы. Мы не должны светиться в мировой тьме, окружающей нас. Ни как наказанные, ни как наказываемые, ни как наказывающие. Мы должны быть уверены, что и после смерти никто не заметит и не потревожит нас. Пускай работают эльфы и орки под руководством женщин! Мы будем прозрачны.

В этом месте иногда раздавался вопрос: «Что же делать мужчинам?»

Тут отвечать приходилось исходя из состояния слушателей. Либо шутить: «Заниматься чисто мужскими делами: пить пиво, ставя кружки на головы баб-половинишниц» (хотя бы один понимал, показывал рукой ниже пупка рост женщины — а затем уж смех катился дальше.). Либо отвечать всерьез, но уклончиво: «Придумывать. Новые телеги, горшки, ходить на охоту, выводить новых лошадей и коров, воевать с лесом…»

Сегодня Яссок чувствовал неправильность того, что говорил Учитель. В первую очередь по отношению к эльфам и женщинам. Никогда раньше мысли о таком в голову не приходили, но сегодня… Почему-то раздражает.

Мастер Оптик останавливался лишь для того, что бы отхлебнуть из глиняной кружки.

— Может быть, вы мне скажете, что нам и сейчас живется не плохо? Я отвечу на это: «Мне это кажется возможным». Однако тот, кто думает сегодня, что он живет хорошо — завтра будет жить плохо. Тот, кто считает, что сегодня живет плохо — тот будет жить завтра еще лучше. «Да», — скажу я сомневающимся, — «Разливаясь внезапно, широкая река несет разрушения и смерть всему, что стоит на ее пути. Но когда река вновь встает в мирные берега свои на полях остается благодатный ил.» А что касается жертв… Как хозяин режет самую захудалую коровенку из стада своего, так и Вечный не даст сгинуть безвременно тому, кто ценен в глазах его. Все мы слуги Спасителя. Какой из бычков должен жить дальше — это только его решение. Можно ждать решения. А можно попробовать пред глазами Его доказать свою силу и чужую никчемность.

— А мой дед наоборот, самых бодливых резал! — Простодушно выкрикнул распалённый услышанным крестьянин, потеряв природную робость.

— А как же темные? — Это уже спросил чиновник в красном с малиновым камзоле.

— Это Радуга и есть бодливая. А мы покажем себя во всей красе! Темные силы? Среди магов не все считают Радугу своим лучшим способом существования на земле. Кое-кто будет совсем не против жить в городах на правах ремесленников. Мне это кажется возможным.

Как ни странно, довод показался слушателем очень аргументированным.

Это да, это они понимали, и было это им по душе. Каждый работает и получает плату за работу. У каждого вольность! Народная память еще хранила сказания о тех временах, когда никто не знал ни Императора, ни вице-королей, когда Города были вольными, а бароны имели власти не больше, чем деревенские старосты. Но помнили и другое. Когда двадцать лет назад богатый торговый город Фиорента, стоящий между дельтами Тиллы и Мельины решил, что обладает достаточной властью для возрождения древних свобод, Император послал войско герцога Альбана. Теперь между дельтами двух главных рек севера, впадающих во Внутренние моря, никакого города нет.

Когда по окончании чаепития довольное угощением и речами господина Дэна члены собрания расходилось, приглашая Мастера Оптика к себе на ужин или обед, Яссок вспомнил самое важное. Чем он тут на самом деле занимается.

Ведь он, Яссок, соглядатай ордена Нерг! Его родители — мастера-чародеи, а он, напрочь лишенный магических способностей, обязан втереться в доверие к Дэну. Это удалось. И именно потому, что в Яссоке тот не уловил ни малейших магических способностей.

Сам-то Мастер Оптик — волшебник высочайшего уровня, только стремящийся хранить это в тайне и не пользующийся умением. Агент и шпион, четверной как минимум. Переходящий когда-то из цвета в цвет, и выведывающий чужие секреты. Теперь настолько многие желают смерти господина Дэна, что он задумался об уничтожении Радуги. Невозможно? Кто скажет наверняка? Может быть, Яссок скажет?

А Яссок вдруг подумал, что если найти и выпить бутылочку гномояда, то это будет правильный и, во всяком случае, нужный поступок. Яссок не пил спиртного ни разу в жизни, от стакана крепкого мог упасть в сон, что уж там говорить о бутылке, но отогнать прилипчивую мысль удалось с большим трудом. Как водиться одну глупую мысль лучше всего побеждает другая. Вспомнился другой кусок из речей Мастера Оптика.

«Представим, что на окне растет цветок. Знаете такое растение: коронополь? Растет два года, цветет, дает семена и погибает. Так вот. Если срезать цветок, то в следующем году можно вновь ждать цветения. Он будет жить дальше, пока не отцветет. Да-да! Много и много лет! Поэтому, если ты откажешься от женщин, ты спасешь много сил, которые позволят тебе прожить и долгую жизнь, или использовать силы на другие, не менее важные дела.» Яссок начал размышлять, и пришел к такому выводу: «Может это происходит с коронополем потому, что выпуск семян — самая важная цель у этого цветка? Единственная цель, которою назначил ему Всевышний? И до тех пор, пока он ее не исполнит… Как же узнать, какова цель у Человека?»

_________

Переговоры протекали трудно.

Сейчас обе высокие договаривающиеся стороны усердно делали вид, что отдыхают. Длинный стол, устланный некогда белой, как крыло лебедя, скатертью, теперь являл отталкивающее зрелище: завалы не слишком усердно обглоданных костей, винные и соусные пятна разных цветов и размеров, шелуха земляных орешков, битая скорлупа заморских твердов, блюда и плошки с недоеденными остатками… Обед был королевский. Если не по количеству сотрапезников, то по качеству блюд — определенно. Соленое, сладкое, кислое, пряное, горькое, острое, терпкое и даже пресное. Все было на столе. Теперь — лишь остатки.

Обслуга, которая должна была бы прибираться, вышколено не показывалась: её не звали. Гости дорогие, приглашенные для придания трапезе вида «ни к чему не обязывающей вечеринки», любезно откланялись и с благодарностями удалились. Остались только трое: двоюродный брат вице-короля Исторского предела Меркулий, Припуц — мастер ордена Арка и Апуни, начальник палаты кафедры внутренних вопросов. То есть не кафедры. По новому указу — департамента. Департамент внутренних вопросов.

Старенький мастер не выдержал соревнования в винопитии с дипломатами и сладко посапывал в глубоком мягком кресле, несмотря на громкие заунывные звуки, оглашавшие помещение.

Апуни пел песню. Длинную песню степняка. Хорош пел. Глаза пьяненького Меркулия, от природы раскосые, предательски слезились. Домой бы, в теплую войлочную юрту. И вассалы бы скулили те слова, что выдавал сейчас Апуни.

«…Мы из стойбища Волыни,

Все у нас враги отняли,

Пожалей нас, хан вельможный,

Дай коня на поеданье.

Ты могучий, ты всесильный,

Припадаем к твоим стопам,

Ничего не пожалеем

Жен бери и дщерей наших…»

В степи Исторской, которая, собственно, и составляла Исторский предел, особо популярны были две песни: вот эта, носящая название «Волынка» и другая, давным-давно сочиненная сиротами попавших в окружение и погибших степняков.

Было это сто сорок три года назад в Рудных горах. Войско исторцев, собранное со всей равнины, шло в Мельин и уже подходило с севера к Полуденному тракту. Но в Безымянном ущелье гномьи отряды одновременно завалили и вход и выход, превратив достаточно широкий проход между крутых скал в каменный мешок. Тут же на вершинах показались эльфы со своими певучими луками.

В бойне полностью полегло десятитысячное войско. Девять сотен лучших эльфийских стрелков без устали слали и слали с небес оперенную смерть. Лошади и люди метались внизу, ища спасения, и находили его в последних проклятиях богам и только по большому счету.

Когда колчаны остроухих опустели, побоище не закончилось.

Две полусотни гномов, которые запечатали казан и по договоренности должны были спускаться вниз: добивать оставшихся в живых, внезапно обратили свои боевые топоры против эльфов, не ожидавших такого поворота событий. Безоружные, уставшие от многократного пуска стрел из тугих луков, да еще в горах, отражая предательскую атаку голыми руками на непривычных каменных склонах, воины лесного народа повторили судьбу исторцев-людей, палачами которых стали только что. Кто-то из них успел превратить лук в деревянный дротик, кто-то подхватил камень…. Но что это за оружие против сильных, опытных, защищенных боевыми доспехами гномов? Которые наконец-то смогли утолить вековую ненависть в полной мере?

С тех пор стали ущелье называть иногда «Котёл», но чаще по-исторски — «Казан».

Степь осталась без твердой руки. Сироты гуртами ходили по империи, просили подаяние и пели песню о бойне в ущелье Казан. А вдовы шайками ездили по империи, насиловали и крали мужчин.

Тем временем чиновный певец, тянущий во всю силу легких последние гласные в строках, что бы выходило жалостливей и самоуничижительней, думал вот о чем.

Не простой народ, эти степные скотоводы. То ли на самом деле такие тупые, что кажутся умными, то ли что? Во всей империи: ни на южных, ни на западных, ни в центральных пределах, нет более наглых и самодовольных вельмож, чем при дворе вице-короля исторского. Да какой это король? Тот же пастух. Гоняет по просторам табуны, пьёт молоко кобылиц из серебряных кувшинов, называя их кубками, с гиканьем носится за случайно забредшими из северной тундры в поисках лучшей участи дикими орками да гоблинами. Только на три самых холодных месяца в году оседает двором в единственном городе степи — Арцахе. Гуляка… И придворные ему под стать.

Живут себе, в ус не дуют. Так, по краям, около лесов нечисть бродит. Да иногда в запущенных балках разводится. Ну, так с ней заезжие маги быстро справляются.

И власть им потакает. Подати платятся, что еще надо? А и есть с чего платить. Кони в войсках Императора откуда? Сухоголовые исторцы и длинноногие голтунцы — гордость конницы Императора — откуда? То-то. А ведь и кроме коней в восточном пределе полно ценного.

В Ведьмином лесу, на Бросовых землях или там, на кручах Рудных горах ни гуртов овец, ни стада тучных коров не вырастишь. А сыр и айран кто ж не любит?

Да и если вдруг что с баронами случиться? Заболеют, к примеру, всем графством. Головой занедужат: решат, что бремя налоговое для них непомерно. Сразу выяснится, что нет у Императора и Епископата более верных войск, чем проверенные исторцы в мохнатых волчьих шапках, с кривыми быстрыми арцахскими саблями и тугими, в половину человеческого роста, луками. Эти готовы за венценосного повелителя вырезать не только всех орков и троллей зараз — но и весь мир. Со своими женами и детьми, будя на то воля повелителя империи. Дикие люди, сыны степей.

Только и сдерживает их — боязнь лесной тесноты да горных пустот. Это — так. Впору как лошадям шоры надевать. За каждым стволом дерева мерещится эльф либо мерзкий дану, готовый прыгнуть со стилетом на спину, а за каждым камнем — нора, в которой затаился гном с отточенной до синевы секирой. Без родных просторов, без врага в прямой видимости, делаются степняки жутко осторожны и осмотрительны.

Ну, и дисциплина хромает. Один на один волчешапочник будет на равных сражаться даже с Вольным. Но уже пятеро бьются только с пятью гномами, а шестеро коротышек полдесятка степняков победят.

Во всей ойкумене среди людей именно исторцы считаются самыми дикими людьми. Ну, разве только рыбаки с южных островов с ними поспорят в тёмности. Да что ж с того? Зато за свои северо-восточные земли Император может быть спокоен.

Пока спокоен. Но в последнее время степь волнуется. Лучшие из сыновей уплыли за Восточный океан. Придёт зимой куча зеленокафтанных вербовщиков, наобещает молодым мужчинам гор золотых и рабов всякого полу, и рванет табунщик или пастух от родной юрты в легион. А в джунглях на лошадях не очень-то погарцуешь.

Кое-кто возвращается домой. Но вернувшиеся не живут долго. Малейшая царапина вызывает нагноение. Вначале небольшая язвочка, потом темная твердая блямба, и вот уже открытое коричневое мясо лезет наружу, быстро превращаясь прямо на теле больного в вонючую клоаку. Лучшие маги-врачеватели ордена Лив, обычно врачующие исторцев, ничего поделать не могут.

Странная болезнь, прозванная «джунглийка», затрагивает только тех, кто вернулся с Востока в родную степь. Ни к отправившимся в страшные леса, ни к занявшимся загоном на лошадях рыбы с мелководья в Приморье, ни к решившим осесть в городе либо около реки, зараза не пристает.

Если рекрутов, отправляемых за океан, не уменьшится, в Исторской степи скоро не останется мужчин. Лет так сто пятьдесят назад похожая ситуация уже складывалась. Вспоминать не хочется, чем закончилось.

Только одно предотвращало заражение, и сдерживало рост язвы, если гниль уже прилипла. Странно, но это были боевые доспехи из шкуры дракона.

«… Мы из стойбища Волыни,

Мы всегда тебе услужим

Разреши нам только ночью

В стойбище врага пробраться.»

— А зна-ешь, Меркул-ий, да-вай зав- втра пой-дем вцирк? — притворяясь более пьяным, чем на самом деле, спросил чиновник, прервав песню на середине. — Я там зна-ю одну цирка-чку… Жонг-лерша. Сильна, гикка… Нет. Гиб-ка, вот. Представь: наклоняется вперд, просовывает голову между ног, а ты подходишь к ней сзади и…

— А как же наше дело? — заплетающимся языком, но четко по смыслу возразил вельможа из Исторского предела.

— Ну… Решается! Ищут доспехи. Чес слово, ищут. Но — мало их.

— Тогда — многоженство.

— Ну, как ты… Ну… Епископат, понимаешь? Ну…

— Тогда жди беды. Мне — лично — без разницы. Или доспехи — или многоженство. Или будет плохо всем.

— А в цирк?

— Завтра? Что я там не видел?

— Ну… Цирк очень интересен…

— А что в цирке может быть интересного? Прирежут пятёрку быков, а под конец — дикую кошку…

— О, господин Меркулий. Смею заверить, что цирк тут — совсем не то, что на празднике Нового Халата. Там и фокусники, и акробаты…

— Балаган?

— Ну, почти.

— Сходим.

— Идем.

Мастер Арка тихо посапывал в высоком кресле. Дух его бродил далеко-далеко, но тело остались тут.

Растолкали тело. Дух вернулся из странствий.

— Мастер, ты с нами завтра в цирк пойдешь?

— А то, — с готовностью ответил орденец, норовя повернуться и заснуть вновь.

— Тогда проводим гостя до кареты, — привязался дипломат.

— Какой кареты? Я верхом! — Меркулий на дух не выносил тесного пространства.

— Верхом- верхом-верхом… Но лошадь, чур, моя…

Вышли. Посадили. Мастер Припуц наложил заклинание удержания в седле. Не расшибется. По бокам смирной и здоровенной как сундук кобылы еще встали ливрейные, схватились за стремена. Проводят в лучшем виде — не хуже чем в карете доберется до дома.

— Ты что про цирк-то начал? — уже по возвращении в гуляльный зал сварливо осведомился старик.

— Ну, не на карусели с качелями его же тащить? А там музыка, шум, беготня, огни… Глядишь, и выболтает чего, — с чувством достоинства отозвался Апуни. (Не всякий так сможет держаться с мастером Арка. В смысле — достоинством хвастать.)

— Что ему выбалтывать? Он-то ничего не представляет из себя. Ты, что, хотел, что б за жонглершу он тебе наложницу свою дал попробовать? А?

«Старый хрыч, — подумалось чиновнику, — откололся, гад, когда мне с Меркулием пришлось одному пить, а теперь ждет ошибки. И слова не просто так сказаны. Этот рак вареный, „Ничего не представляет из себя“, на меня намекает. Ну, погоди…Сейчас я покажу, кто тут главный.»

— А что у вас с доспехами?

— Я уже говорил.

— Говорил: «Не получается пока», а подробней?

Припуц незаметно сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Каждое ничтожество, сшившее себе мундир с серебряными пуговицами, норовит командовать. Палатаначальник департамента внутренних вопросов. Не велика фигура! Воротничок даже не гофрированный, а отложной на парадных выходах носит, из простых вышел! Но — сразу жаловаться в орден Лив побежит: «Не помогает, Припуц, не справляется! Вашим исторцам обиды чинит». Маг собрался, успокоился и начал преувеличенно подробный отчет:

— Трудный вопрос. Невозможно ремесленникам объяснить, почему именно такие доспехи нужны. Оружейники пускаются сразу в сравнительный анализ этих доспехов с данским старьём из деревяшек заговоренных. Один там перешёл на шёпот и начал мифриловую кольчугу мне сватать. Другой панцирь из шариков выдумал: болт попадает в грудь — и к ногам падает, словно июньский жук, а из спины со скоростью арбалетной стрелы вылетает кусочек серебра. Или свинца.

Плохо, что драконов нет. Да и из одного-двух много доспехов не понаделаешь. У Вольных, да, есть нужные доспехи. Много. Но ведь не продадут. Семейные. Векам копятся. Сносу им нет, как и золотым украшениям.

— Ну, не скажи! — Обрадовался смете темы, которую сам и замутил, утомленный пьянкой Апуни, — мои пальцы, знаешь, как золото едят? Вот на перстне изнутри были гномьи руны — пять лет носил — стёрлись!

— Бывает, — быстро согласился маг, и, что бы собеседник не заметил допущенную по пьяному делу оплошность, постарался перевести разговор в другое русло:

— Значит, завтра в цирк? Будем надеяться, что узнаем от нашего Мерчика нечто новое. Пойду отдыхать. До утра, господин Апуни. — И по-особому помахал рукой на прощанье осоловевшему уже дипломату.

Напоминание о цирке и слабенькое заклятие похотливости подействовали. Чиновник удалился к себе в покои и стал оттуда громко требовать служанку для «поправить постель».

Вряд ли он теперь вспомнит, что проболтался о полученной от гномов пять лет назад взятке.

____________

На следующий день Мастер Оптик, взяв с собой ученика, отправился на знаменитую

осеннюю Острагскую ярмарку.

Городские ярмарки в империи — это что-то. Кажется у любого купца, оказавшегося на любой из них, единственная задача и цель — оставить всех и каждого без медного грошика. Но ярмарка ярмарке — рознь. Острагская, например, гордится тем, что тут не встретишь торгующих нелюдей. Или деревенщину, припершегося сбыть вскормленную летом коровенку.

Степенные купцы большими караванами прибывают в северную столицу империи по четырем трактам. Здесь нет золотых украшений, пряностей и специй, хитрых замков и капканов гномов или мехов из тундры. Но по богатству и площади торгов только Скаргеской уступит эта ярмарка. Да и то, лишь потому, что там останавливаются купцы из южных пределов.

Продают на Острагской ярмарке не иначе, чем по дюжине мешков либо возом. Гуртом. В крайнем случае кучей. Торгуют зерном, шерстью, тканями, репой поздней или свёклой ранней, кожами сыромятными, отарами блеющих, стадами мекающих, скотом двуногим в ошейниках всякого вида и полу, горшками, солью, пивом, деревом живым и выжженным, сеном и соломой, мясом вяленым, мясом соленым, яблоками, рыбой сушеной, бочками новыми, сырами, гвоздями, оружием земледельческим разным, мёдом исторским, бурдюками «Каменного жара» и много чем еще торгуют тут. Торгуют и «в наличие», и «по подписке»: с доставкой через полгода, а то и через год на эту же ярмарку. С тем, что бы уже за «в наличие» перепродать с выгодой.

По Северному тракту из Исторского предела сюда гонят овец, коз, коров, волов, лошадей. Отсюда направляются они либо в Мельин, либо в Ежелин и Хвалин. В Хвалин теперь редко: Смертные Ливни. Хвалинские купцы нынче стараются первыми укупить конину на забой, и своим ходом гонят ее в родной город дальше из Острага северным трактом, по направлению к Окраинному океану. Кони бегут быстрее всех…

С под ярмарки, как водится, больше всего добычи получает город. Так много, что как-то собирались даже отменить пошлину в пользу Острага с купцов за участие. Тем более что основной доход выручается за счет отчислений со сделок. Но городское собрание вовремя одумалось, и решило пошлину не отменять, а просто пока не увеличивать.

Город богатеет и иначе. Мелким ремесленникам идет от ярмарки выгодная работа. Чего только не бывает в жизни: отвалится подошва, лопнет шов или вырежет шустрый малый карман зазевавшемуся купцу. Да и ладно, что кошель на цепи и заговоренный — одёжа вспорота? Пожалуйте: вот сапожник, вот швей, вот чайку с крендельком пока ожидаете. А может с девочкой-эльфийкой поразвлечься желаете? Всем обеспечит ярмарка.

Гости пьют, едят, гуляют от жен, жены гуляют от мужей, девки невестятся, бьют папаш по карманам, парни хорохорятся, похваляются удалью.

А для проявления удали, веселья да развлечения много чего придумано и понаделано на главной площади Острага. Качели с игрушечными каруселями различных типов и видов, кулачные бои, катанья на лошадях: верхом, в качалках и каретах, настоящие карусели по большому кругу на исторских лошадях, катанье с деревянных горок на маленьких зажигательно гремящих тележках — дух захватывает! Зверинец, в котором кроме животных занимательных и страховидных, можно увидеть в клетках и хедов, и гурров и тошнотворных гаррид.

А позорище? Хотя этим старым словом, обозначающим «зрелище, достойное внимания» уже почти не пользуются. Называют новомодным словом «цирк».

Наверно правильно — новому зданию — новое название. А оно, не в пример старому балагану — сделано не на двадцать дней, а на много лет. Ряды сидений, каменные опорные столбы, крыша, устланная наклеенными на тёс тонкими и широкими листами горной слюды. Теперь и кровля легкая, и даже Смертный Ливень не страшен. Это придумал нанятый в прошлом году Мастер Оптик. А самое может быть интересное: тес наложен не в стык, и не внахлест, а с широкими промежутками. Что бы свет проникал. Днем внутрь, вечером — наружу.

Вот сегодня господин Дэн пришел проверить, что выстроили за лето по его задумке. Он уже видел здание цирка на днях, но внутрь не заходил.

— Мастер Оптик, это вы! Рад вас видеть! Наконец зашли. Вы сегодня очень, очень во время. У нас сегодня будет не обычное представление, а грандиозное! — Именно так встретил господина Дэна празднично одетый управляющий цирковым дворцом.

— Да будет прославлен Спаситель, милый Кипан, — с невидимым другим юмором осадил восторги пышноусого развлекальщика Учитель, — И в чем же повезло?

— О, у нас выступает настоящий цирк: «Онфим и Онфим»! — Ничуть не смущаясь упоминанием имени Спасителя стал хвастаться управляющий.

— Судя по этакой радости, Яссок, обычно тут играют охотники из разных мест собранные. И, как водится, «между ними есть два-три довольно способности имеющие и склонность чрезмерную», — явно передразнивая неизвестного вельможу старой закалки, произнес Дэн, недобро блестя черными глазами.

— Но сегодня — настоящие, и выступать будут, как следует! — Немного обиделся Кипан.

— А плата за вход только деньгами, или и яйцами берут? — Продолжал интересоваться серьезными вопросами, но вроде как с иронией, собеседник.

— В обычные дни — и яйцами, но сегодня — только монетами. Сегодня к нам пожалуют важные гости: посол от вице-короля Исторского, палатаначальник из Мельина и мастер Арка. — С нескрываемой гордостью заявил управляющий.

— Имена знаешь? — Посуровел вмиг господин Дэн.

— Посола — не знаю, но он родственник их короля. Маг — как-то на Пэ… А чиновник — Апуни. Он из семьи управляющих графа Сорьенского, их семейка тут хорошо известна. Высоко залетел… — Сказано было с завистью.

— Отлично. Мы с учеником обязательно придем, — твердо пообещал Дэн.

— Приходи, я вам места лучшие удержу. Обычно начинают в полдень.

Естественно, начали не в полдень, а со значительным опозданием: ждали вельможных посетителей.

Всё это время публику развлекали (вернее отвлекали) кавалькадой. Мысль эта пришла в голову владельцу разъездного цирка. В жизни актеров бывает всякое. А уж задержки — в порядке вещей, как говорит господин Онфим первый, один из хозяев, если кто-то из циркачек пытается отлынивать от работы под предлогом «надо сходить к магичке-медичке что бы прервать беременность». Один раз Онфим попал на «высоких гостях».

Посетители из аристократов — в самом деле, высокие. С самого детства хорошо едят, не голодают никогда, потому и выше на полторы головы «серых людей». В тот раз когда аристократы соизволили заявиться — потребовалось начать представление вновь и с самого начала. Пришлось. А простые зрители не хотели два раза подряд смотреть на одни и те же шутки клоуна и кривляния остальных. А в местах, где любая девка способна сотворить заклятие, что бы заполучить мужичонку на ночь, раздражать толпу — чревато. И балаган запылал. Двенадцать человек тогда сгорело заживо в балагане. Всю труппу Онфим рассчитал и набрал новую: вот этих. Хотя, что значит «рассчитал»? Рассчитал и отдал под суд города Хвалин: «в осенние холода печку разожги для тепла, хотя я им говорил». А то, что за сгоревших своих горожан суд приговорил сжечь десятерых циркистов: так всё одно — дураки и пьяницы. Мир от тех смертей ничего не потерял.

Онфима же ни дураком, ни пьяницей не назовешь. Хваток и прижимист Онфим. Выгоду свою знает и ошибки повторять не собирается: кавалькада!

Обычно ее совершает цирк по городу, что бы привлечь будущих зрителей, но в дни ярмарок это не требуется, зритель идет сам. А вот для затяжки времени….

Хозяин цирка, наряженный в самую лучшую одежду, сегодня лично выступал в должности шпрехтшталмейстера.

Самое главное, что Онфиму этот парад ни стоил ни монетки. Костюмы на сегодняшнее представление одолжили актёры-любители. Но, главное не тряпки, а кто и как их носит! Десять минут (четверть обычного представления!) перед собравшимися зрителями проезжали развеселые циркисты на лошадях и в повозках, которые везли другие актёры или лошади. Бубенцы, дудки, волынки, треск потешных огней, разбрасывающих во все стороны трехцветные искры, мелькание флажков и всполохи шелков ярких платьев, оголенные женские и мужские тела… Минут пять цирковой силач просто снимал с себя одежду, остался в одной только эльфийской юбочке, и после прохаживался перед почтенной публикой. Просто прохаживался. А публика сладко млела. Женщины мысленно грешили, а мужчины мечтали бросить пить пиво по вечерам с копчеными свиными ребрышками и тогда они ну, самое большее через месяц, обзаведутся такими же кованными мышцами а объем живота сам собой перерастет в ширину плеч.

Ушлый Онфим специально натер тело молодого силача сырой нефтью. Что бы бугры под кожей казались больше и внушительней.

Но вот делегация сановных лица явилась, и все устроились в ложе. Тут же и представление началось.

Господин Дэн и ученик Яссок сидели действительно на хороших местах. Во втором ряду по центру. Сразу за спинами важных персон.

Мастер Оптик старательно прятал лицо в через чур пышном воротничке. На представление он пришел главным образом, что бы взглянуть на мастера Арка. Простые размышления наводили на мысль, что если один из Арцаха, а другой — из Мельина, то третий — из Острага. Радушный хозяин. Господину Дэну хотелось взглянуть на этого человека. И так, что бы маг не почувствовал чужого любопытства. При большом стечении народа — любопытство одного утонет в любопытстве многих…

Выступать первыми начали жонглеры.

— Неподражаемые мастера, муж и жена… Нодли-и-и-ик и-и-и-и-и-и-и-и Эвелин-н-н-н. — Выкрикнул господин Онфим.

Супруги подбрасывали и ловили шарики, потом ножи, потом факелы. Потом перебрасывались ими. Особенно было интересно, когда начали перебрасываться тарелками. Так резко, будто хотели зашибить друг дружку.

Мастеру Оптику не понравились пылающие деревяшки:

— Швырнут на ярусы, свиноматкины дети, сгорит все к данской матери.

Жонглеры убежали, сорвав редкие хлопки.

Апуни выступление не понравилось еще больше. В знакомых костюмах выступали не знакомые люди. Да, шариков больше и прежние не баловались опасными предметами, но зато та жонглерша….

Тут на арену вывалился Кицум.

— Дорогие зрители, как я рад вас видеть!!! — Дурным голосом заорал клоун.

— Это наш клоун, Кицум, — объявил Онфим залу, и осадил дебютанта:

— Не ори, дурак! — при этих словах шпрехшталмейстер отвесил клоуну солидную плюху.

— Эй. Неори! Ты сегодня в зале? Он говорит — ты дурак.

— Я про Неори ничего не говорил. Это ты — дурак! — Две громких оплеухи получены клоуном вдогонку.

— Господин Этоты, по-моему, он вас нарочно оскорбляет! Вы найдите господина Неори и идите мстить этому хозяину сцены. А я побегу ему за помощью!

— Дамы и господа, наш силач! Т-т-т-т-и-и-и-ишка! — объявил Онфим. — Прошу внимания! В нашем цирке никто не использует магию! Все что мы делаем, только за счет силы и ловкости!

На сцену вышел Тишка. И явил миру, кроме своего ядрёного тела, стальные шары, соединенные цепью, с глухим стуком уронив их на тырсу — смесь глины и опилок. Явно намекая, что шары внутри не пустые.

Сзади Яссока местный «знаток» гундосил недовольно в адрес клоуна:

— Ну, вот, тоже мне профессионал. Рукой лицо закрывает. Спаситель помоги! Лицо всегда должно быть открыто. И апаши не очень громкие. Звонкие, но не громкие. Да и смотрит только на сидящих в первых рядах. Надо и на задних смотреть. А потом, вот, встал спиной и стоял. К тем-то лицом… Когда только, вспомнил, повернулся…

Мастер Оптик наклонился к Яссоку и прошептал про говоруна:

— Наверно это тот, в чьем костюме сегодня работает клоун.

Но юноше было не до того. Он совсем недавно: ну, сколько кончилась кавалькада — влюбился. И силач, который начал крутить шары, играя мускулами, совсем не интересовал. Мысли были совсем в другом месте. В кавалькаде он приметил черноволосую гибкую девушку с простым украшением на шее — колье или ожерельем. Наверно, надето для того, что бы скрыть шрам, тянущийся от уха до ключицы. Что-то в этой девушке было такое…. Что-то такое…. Она была не как все. Еще несколько дней назад Яссок и не увидел бы ее, но сейчас… После вчерашнего случая с ним явно что-то случилось. Проходя по мосту вдруг захотелось с него спрыгнуть. Причем так сильно было желание, что пришлось отойти подальше от каменных перил. Мысли зайти в кабак и напиться посещали регулярно. Не правильно все это. Но почему?

А та девушка…. Он будет ходить в цирк каждый день и на все представления, что бы видеть ее. Зачем ему, Яссоку, этот Мастер Оптик? Он бросит все, он пойдет в цирк работать, что бы только быть недалеко от неё…

Тишка закончил с шарами, поклонился публики и под тихие восторженные вздохи женщин и девиц удалился. На манеже начали разворачивать ковер для гимнастов. Клоуна заставляли помогать, он суетился бестолково, только мешал, ему отвешивали оплеухи и подзатыльники. Публика была довольна.

И тут клоун пёрднул. Громкий долгий звук сопровождал его попытку поднять угол ковра. Все кто трудился с ним рядом — демонстративно отошли. Кицум возмутился: «Это не он», о этом говорил весь вид старого хитреца. Принялись за работу вновь.

А Кицум тем временем начал постоянно достаточно слышно попукивать. И возмущаться: «Да к то тут все время воняет?» И проверять запах из жоп работающих. Свалил все на одного из актеров на расстилке (Нодлика): я унюхал! После чего стал откровенно пердеть.

Сначала он вроде бы смущался: «Ой, я шептунчика выпустил», «Чертов гороховый суп», просил прощения, а потом… Потом ему понравилось пугать людей на манеже. Зал заходился в хохоте. Наверно, у клоуна был где-то спрятан кожаный мешок с такой специальной пищалкой. Наверно. Но когда Кицум подошел к первому ряду и до сидящих окатил запах…

А тут на Кицама напал вдобавок насморк. Сморкался старый пьяница со звуком рвущегося барабана. В конце-концов под барабанную дробь Кицум, сопровождаемый непрерывным смехом вышел на середину арены и одновременно чихнул, пёрднул и поднял дыбом волосы на рыжем парике.

— Ты ничего не умеешь делать! — возмутился Онфим-шпрехшталмейстер наиграно. — Как поступим с тем, кто ничего не умеет?

Зрители кричали разные предложения. Иногда — противоестественные. Однако они вызывали только еще больший взрыв хохота. Некоторые ходили на представление не по одному разу и представляли канву действия. Но эти клоуны иногда такую неожиданную штуку могут отмочить в ходе дела, что стоило придти.

Обычно клоуна наказывали двумя чередующимися способами: отправляли с узким мечом убивать разъяренного быка на площадь в Сколле или представлять славный город Остраг на Мельинском рыцарском турнире. Бедолага верил, что его с помощью магов переносят по воздуху на площадь, и что ему, Кицуму, надо сражаться. С козой в роли быка. Или кем-то из акробатов в роли рыцаря.

Шутка была в том, что участвовать в подобных забавах могла только благородная знать, но никак не спившийся клоун. И это была издевка. В частности вместо быка выносили деревянную голову козы на палке с деревянным же колокольчиком. Сегодня тут были сановники, поэтому Онфим не решился исполнять обычные пантомимы.

Сегодня, вместо того, что бы отправить Кицума на бой с быком или на рыцарский турнир (чего, кстати, требовала часть публики) Онфим-первый огласил неожиданное решение:

— Приговаривается… Приговаривается к… Приговаривается к у-у-у-у…. К управлению рабыней! Данка, иди сюда!

И на манеж вышла та, чьё появление Яссок ждал уже давным-давно. Всю прошлую жизнь.

Иссиня черноволосая, гибкая, яркоглазая, стройная, ладная и изящная, несмотря на невысокий рост девушка. Учениик Мастера Оптика буквально впился в нее взглядав, руками схватился за перила, ограждающие ложу почетных гостей и был готов рвануться на арену. Юноша даже не заметил перемены, произошедшей в Кицуме.

Теперь это был не унижаемый оплеухами клоун, нет! Теперь это был рабовладелец. Хозяин!

Клоун подошел к Данке и вопросил у зрителей: «Это мадам Мимуль?»

— Нет, не знаем, да! — разрозненные крики понеслись из всех сторон.

Кицум подскочил к девушке сзади, задрал юбку, низко-низко нагнулся и заглянул туда снизу вверх.

— Нет, не она! — неподражаемым тоном опытного бабника сообщил он утухающим от смеха зрителям. А Яссок от гнева потерял дар речи. Он этого клоунишку-старикашку готов был придушить. Как замечательно для Кицума то, что дар родителей не передался по наследству. Ведь мог сгореть живым.

— А что ты умеешь делать? Данская дочь? — Взрыв хохота. Каламбур: ругательство пришлось по прямому назначению. Да, Кицум — шутить горазд и ловко ведь острит!

— Играть на барабане, — ответила черноволосая громко. Взяла барабанные палочки и застучала. И под барабанную дробь, которой сопровождается обычно появление палача на городской площади в дни казней из-за портьер вышла Смерть-дева.

Черное с серебряной канителью вышитое платье, черная вязаная накидка.

— Госпожа Таньша! С тех пор как погибли три её мишени получила прозвище ССССС-МЕеееррррть!

Отдернули полог, закрывающий выход. Там оказался большой, сколоченный из темных досок, щит.

— А почему не называют имени вон той циркистки?

— Чего уставился на нее, Яссок? Это же остроухая Данка.

— Так её зовут?

— Ну, насмешил. Они хуже скотов: их не зовут, их подзывают. Вот будет хозяин ее подзывать — услышишь. Яссок, скажу откровенно, после того, как ты стукнулся головой, ты мне не нравишься. Надо тебя будет посмотреть…

Кицум, как услышал:

— Агатка, вставай! Уважаемые зрители! Заранее просим у вас прощения, если наша Смерть-дева промахнется! Сами понимаете. Ножом проткнутая данка — не очень аппетитно. — Разоткровенничался Кицум.

И начал объяснять публике:

— Но не стоит беспокоиться! Живучая, гадина! Два раза нож попадал в шею. Посмотрите на шрам! Еле выжила! Один нож вошел под ребро! Посмотрите на шрам! Мы уж думали, что придется покупать еще одну, тратиться… Но, она живуча, как дикая кошка!! Почти заросло! Посмотрите на шорам! — Клоун устанавливал девушку у щита. Развел ей руки, которые из-за широких рукавов, застегнутых на запястье казались крыльями.

— А сегодня ее ну точно прирежут! У госпожи Таниьши дрожат руки! У нашей Смерти — личная беда. Купец обещал забрать с собой в Мельин, да вот оставил тут… И теперь я готов поставить одну серебряную монетку против золотого, что Таньша попадет в данку.

Шпрехшталмейстер счел нужным наконец-то прервать словоизлияния клоуна:

— Господа, прошу вас не делать ставки. А то меня обвинят в том, что занимаюсь нечестным промыслом. Сами понимаете, это моя собственность, настоящий хозяин — я, а за золотой наш клоун не то что данку, меня зарежет. — Ответом было радостное хихиканье. Прирезать хозяина мечтает любой.

Агата уже стояла у щита. Женщина в черном платье метнула нож. Зал ахнул. Метательное оружие пробило рукав. Еще один нож — вонзился над первым таким образом, что правая рука оказалось между ними. Еще нож, еще… рядом с ухом

— Не попорть мое имущество!!! — дурным голосом верещит Кицум. — А то подрежешь ей уши, она на человека станет похожа!

Нож попал в щит плашмя и громкий стук разлетелся под сводами арены, напоминая что ошибки возможны и кровь из тела дану готова брызнуть в любой момент.

Вот уже последний нож летит и вонзается высоко между ног, пробивая штаны. Поклоны, аплодисменты….

— Жаль, что это девка! — орал Кицум, когда нож вошел под самую промежность. — Ща бы все штаны красными были! Хотя как знать, может она пока не стала выступать со Смертью и была мощным данским парнем? Ну, стой, где стоишь!

Кицум вытащил лук. Состязания лучников в имперских городах проходят достаточно часто, и зрителей меткой стрельбой не удивишь. Клоуну, однако, это удалось. Он умудрялся направлять стрелу из лука в одну сторону, а она упорно летела в другую.

Мастер Оптик наклонился к Яссоку, который не сводил глаз со стоящей у щита девушки:

— У него в руке уловка зажата. Это такая бронзовая штука…

Яссоку было не до уловок. Его сердце каждый раз болезненно дергалось, когда стрела отправлялась в сторону щита. Ножи, втыкавшиеся не в пример стрелам ближе к гибкому девичьему стану, не так волновали юношу. Несмотря на зловещее одеяние метательница делала свое дело красиво и четко. А вот дурашливый клоун… Вот, он обернулся на какой-то крик из зала и собирается пустить стрелу в зрителей… Тетива отпущена! Женский визг. Но вместо стрелы в зал летят водяные брызги.

— Тварь свиная, — восхищенно ругнулся мастер Дэн, — как же это он сделал? Понятно! У него трубка с изогнутым концом. Стрела идет по трубке до изогнутого места. Мне это кажется возможным…Так и выпихивается вода, залитая заранее… Хитро…

На манеже уже работали акробаты. Клоун послал свою рабыню в круг, та скинула рубаху и штаны, оказалась в короткой юбчонке и кофточке. Правда трюков: кувырков и прыжков Агата не совершала, а просто ходила около братцев и делала «фигуры». Братья — акробаты Тукка и Токка (по крайней мере так их объявил Онфим) успеха не имели.

— Слышь, Данка, а вот если бы тебе разрешили делать все, что хочешь, вот, что бы ты делала?

— Я сладко ела, сладко спала, сладко пила…

— Стой-стой! Так ты сладкое, значит любишь? Тебе везёт! Ты была послушной и я тебя сейчас награжу! Смотри на меня! Я — последний волшебник эльфов! Закрой глаза! Я превращаю тебя в королеву пчел. Всех дорогих зрителей превращаю в пчел! Сейчас, сейчас они понесут тебе мёд! Ты хочешь сладкого, теменного, тягучего, пахучего, отдающим кленовым соком густого мёда?

— Да-а-а-а…

— Спит, это хорошо. Тётка! По чем у тебя яйца?

— Десять!

— Сдурела! Или их петух снес? А гнилые груши почем?

— Какие они гнилые? Они еще совсем хорошие! По пять!

— Дай три штуки.

— Дорогие зрители, сейчас я дам вам груши, и по моей команде — кидайте в данку!

— Ей, тетка, — Мужиковатый посетитель в одежде ремесленника протянул монетку, — и мне дай грушу для ребенка.

— И мне, и мне… — Раздалось со всех сторон зала.

Гнилые груши разошлись по цене чуть дешевле съедобных практически моментально. Как и яйца, которые с безденежных посетителей брали в качестве платы за вход.

— Данка! — Орал клоун, — летят пчелы несут мёд… Пскай! — По военному командовал Кицум.

И мягкие гранаты полетели…

— Агатка, проснись! Ну, видишь, мечта всех дану исполнилась — ты вся в сладком. — А ну быстро за водой и убирай свой мёд!

Уж как довольны зрители оказались «медовой» потехой — и не передать.

Опять вышла Смерть-дева. Вынесла блестящий узкий меч. Но на этот раз никуда железные предметы кидать не стала, а опять под барабанную дробь тщательно вытерла стальную полоску, после чего подняла голову вверх и проглотила меч. Только рукоятка из рта торчала.

На арену вновь вышел силач. Притащил здоровенный камень. Лег на землю. Братцы-акробаты выскочили и вдвоём, с трудом возложили камень на грудь Трошки. Принесли кувалду, нашли в зале кузнеца и заставили разбивать камень прямо на груди лежащего богатыря. Зал подавленно молчал. Мужчины поняли, что и бросив пить эль — на сей подвиг не сподобятся.

Наконец на арену выбежали лошади. Жеребцы гнедой, вороной и пегой масти. Наездниками на них оказались акробаты. И Агата. Прямо во время бега по кругу все трое циркистов делали на спинах коней сальто, и красивые фигуры, подражая статуям.

Потом гнедой и вороной ускакали, осталась один пегий жеребец. С ним выступал сам Онфим первый. Оказалось, что конь — школьная лошадь. Ходил разными шагами, садился, танцевал под музыку. Зрителям понравилось.

Но конечно, самым любимым персонажем у публики сделался Кицум.

Когда был слугой — несчастней и жалостливей его не сыскать в целом свете, а как стал данкой править… Большущей плетью обзавелся: гонял ее во всю. И там, где раньше сам делал все кое-как, теперь заставлял рабыню исполнять полностью. Поучая бутафорской плетью. Был букашка — стал орел! И в гриме-то ничего не менял. Только выражение лица. Но стал хозяином.

В более просвещенных местах перевоплощение такое могло быть признано сатирой, а то и сарказмом. Но тут, в Остраге, клоуна воспринимали как Сажинку, которая случайно попав на ассамблею узнала от магички, что углежог — её приемный отец, а на самом деле она — принцесса.

— Нет, каков подлец, а? Каков подлец! — Неслись сзади восхищенные слова в адрес Кицума. Это бормотал тот мужчина, кто в первые минуты выражал клоуном самое активное неудовольствие.

Внезапно с первого ряда до Яссока донеслись едва слышимые слова посла:

«Смешные шутки он творит,

И зритель в смехе забывает,

Что Человек пред ним стоит;

Что под одеждой шутовскою,

Быть может, в этот самый миг,

Есть сердце, полное тоскою,

И затаённый грусти крик.

Никто тоски его не знает!

До ран души его больной

Кому есть дело?

Пусть страдает.

Ведь слез не видно под этой маской шутовской!»[2]

Не совсем понятно кого имел в виду Меркулий читая стихи, выученные в детстве в метрополии. Может, себя?

В это время на манеже опять скакала лошадь. Только на ее спине сидел не человек — а тигр. В центре арены с шамберьером в руке стоял берейтор. (Внимательный посетитель узнал бы в нем мужика, который первым попросил продать груш, но — все внимание на сцене!) Хозяин цирка и Смерть-Дева с напряженными лицами с натянутыми луками следили за тигром. Зрители осознавали возможную опасность и с о страхом смотрели на ручное поведение дикого зверя.

Откуда зрителям знать, что тигр был с двойной страховкой. Во-первых, перед выступлением животному в пасть вливали настойку, от которой он становился очень медлительным, а во-вторых, на самую большую из кошек надевали «твердый» ошейник, в котором даже простой поворот головы вызывал боль. Но — никакой магии. Господин Онфим строго следил за подобными вещами. Даже если он выступал с фокусами — в последней части представления — никакого волшебства. Запрещено! А фокусы показывались только в темных помещениях, ближе к вечеру, когда внимание притупляется.

В мире порой случаются чудеса. Иногда очень похожие на происки зловредных богов или потусторонних сил. Но подозревать магов и чародеев в том, что протерся башмак — глупо. Так же не умно думать, что в падении с рыжей шеи зверя ошейника виноват кто-то другой, кроме Еремея, плохо затянувшего ремешки. А уж в том, что у тигра от снадобий пробуждается видение истинного мира — никто подозревать не мог. Животные — более чутки к нарушению мировой гармонии, чем люди или другие разумные существа. Крысы первыми уходили и с кораблей дану. И со кованных медью галер людей, когда тем грозила опасность. Прорицатели часто использовали в ритуалах не только кости, но и живых тварей. И нет странного, что тигр, с которого упал ошейник уловил, откуда исходит опасность. Спрыгнул с лошади, — законной добычи, которую хотел порвать когтями уже несколько лет, и двинулся в сторону ложи важных лиц.

Мастер Припуц, хотя и владел боевой магией в полной мере, но был уже стар и брал свое за счет опыта, а не скорости реакции. Меркулий — воин, и выхватил саблю, но арцахкая сталь, даже заговоренная, против тигра — слабый аргумент. Апуни — побледнел лицом и стал валиться на бок: толи падал в обморок, то ли прятался.

За этими тремя сидели Яссок и Мастер Оптик. По глазам зверя угадав, что тот будет делать длинный прыжок, господин Дэн мигом забыл про теории будущей жизни и начал плести заговор. Яссок удивился двум вещам: что некоторые из пассажей ему знакомы (это заговор точности) и откуда он, Яссок, знает что это закговор?

Тигр прыгнул. Две стрелы ударили его в полете. Исторский булат полоснул его по шее… После чего мастер Арка выдал короткое заклинание остановки крови в сердце. Но зверь успел сделать то, что хотел. Удар могучей левой лапы тигра пришелся по Яссоку и располосовал человеческую грудь, вскрыл защиту ребер и коготь, зацепив захлебывающееся любовью сердце, вырвал его наружу.

___________

Зрители расходились с чуть раньше оконченного чем положено представления счастливыми. И, право слово, они были правы. За пятак просмотрели все представление целиком, с кавалькадой (змей не было и фокусов) и увидели настоящий бой тигра с магом, лучниками и сабельщиком. А самый главный повод для счастья: не их тигр задрал! Во многих людях сегодня к вечеру проснётся любовь к жизни, которая возбудит желание и бросит в жаркие ночные объятия.

Знали бы расходящиеся, что сегодня счастье привалило многим…

Меркулию, которого тигр толкнул таки когтями в спину, но не пробил доспехов из драконьей кожи, перепуганные произошедшим Апуни и Пицум пообещали всемерно ходатайствовать перед Епископатом о многоженстве в Исторском пределе. Если и имперские чиновники и маги Радуги согласно обратятся в Епископат, дело двинется…

Апуни и Пицум тоже были довольны: хитрость с походом в цирк дала плоды. Меркулий, в сердцах, поднимаясь с пола после удара лапы тигра высказался, что лучше бы он сейчас веселился с братом в Арцахе. В середине осени?!! Дела настолько плохи, что вице-король спрятался за стенами города?!

Онфим не только не был наказан, а даже тут же награжден личной арцахской саблей в знак признательности. Не за спасение, ясный день, а за содействие в решение вопроса. На радостях.

Господин Дэн покидал цирк с прочими зрителями, и хотя сожалел об ученике, но слишком уж тот беспокоил его в последнее время. А вот Мастер Арка — действительно стар. И этим надо будет воспользоваться, пока Радуга не сменила в Остраге своего ставленника.

А сам Яссок наконец обрел покой. Все-таки трудно быть полузомби. Те души, которые попали в него и никак не могли вырваться, теперь умчались в свой далекий мир.

Эпилог прима

Кицум, наблюдавший за происходящим от начала и до конца через дырочку в занавесе, обессилено опустился на сундук в уборной-каморке. Все, что от него требовалось, выполнено. Сейчас придется чуток побиться на полу в падучей, освобождаясь от лишнего, а потом можно будет как следует выпить, чтобы постараться забыть и сегодняшнее состояние, и полученные случайно чужие знания. Миссия Наблюдателя выполнена хорошо, а то, что завтра умрет старый Император — помнить совершенно ни к чему…

Эпилог

— Норик! Эльф! Наконец-то! Сколько можно убеждаться в других мирах? Что так долго? Убедились, что есть: сразу назад! — Истерично причитала, видимо пожилая, но еще не старая женщина.

Молодой человек, лежавший на кровати в круглой белой комнате рывком поднялся. Комната не изменилась. Разве только в стеклянном сосуде жидкость уже была не темно-красной, а бесцветной. В ней, на дне, выписывала восьмёрки белая змейка.

— Сколько нас не было? — Вслух спросил он.

— Тридцать дней вас обоих не было! Я рассчитывала лишь на двадцать восемь! Еще бы чуть-чуть…

— Тридцать дней?! — изумился другой невидимый собеседник. Неслышимый посторонним голос принадлежащий юноше. Или подростку. — А там прошло… Два дня, Норик? — Голоса звучали только внутри сидящего на кровати.

— Конечно! Вы же перелетали туда — сюда! — Сварливо отозвалась женщина. — Если бы вы там пробыли год — здесь бы прошел год и двадцать восемь дней.

Норик прервал завязывающуюся беседу о свойствах времени:

— Энн, Эл… Что нужно, что бы отправить меня туда… насовсем?

В эфире помчались слова женщины:

— О-о-о-о-о… Это мне нужно половину всей волшебной силы нашего мира… У нас тут очень жиденькая магия.

Норивольд поднялся с кровати, подошел к окну. Посмотрел с высоты башни на раскинувшуюся перед ним панораму утреннего города. Подумал.

— Значит, не меньше чем за десять лет, мы должны завоевать половину вашего мира… Мне это кажется возможным.

Часть четвёртая

Глава 9. Глупый народ

Радостный весенний ветерок на вершине пологого холма играл шелковистыми гривами крепкогрудых лошадей, трепал короткие треугольные флажками на рыцарских пиках и покачивал тяжелый королевский штандарт. Черные панцирные рыцари короля Норивольда Первого, угрюмо сидевшие в седлах на мощных боевых конях, молчали. По воинским поверьям утренний ветер обещает перемены. Скорые перемены. К добру ли?

Небо. Прозрачное, как имкосский сапфир. Блекло-голубое. Всё в лоскутах серых облачков, которые несутся быстрее брошенного в воздух лебяжьего пуха.

Свежий ветерок скорее бодрил, чем заставлял зябнуть. Это привычных ко всякой погоде воинов. А вот деревенский сброд, толпящийся ниже, у подножия холма, ежился в своих рваных тулупчиках и армячишках. Нарочно, что ли, старье из-под лавок вытащили? Перед королем бедностью козыряют, на жалостливость рассчитывают?

Шапки в руках прижатыми к груди держат, головы опущены понуро. Виноваты! Прости скорей и отпусти по домам: поросят кормить, бороны и плуги поправлять да конскую упряжь ладить.

Но Норивольд давать спуску деревенским не собирался. Решение схода, мол, «селу издревле свободы грамотой дарованы, и потому подати платить самозваному королю-мальчишке не будем» хоть и переданное в устной форме, но… Будь это просто отказ, стоило бы приказать выпороть половину мужиков упрямых-упёртых, и тем дело скруглить. Но «мальчишку» прощать нельзя. Ведь из государственного, денежного вопроса, отношения короля с жителями села переросли в личные связи. За развитием которых рыцари Норивольда Первого следили с любопытством, хорошо скрываемым под забралом угрюмого безразличия.

— Ну что, мужики? — Громко спросил король сельчан. — Обидели вы меня. По древнему обычаю виру мне с вас взять надо. И услышать покаянные речи.

— Чем же это мы тебя обидели? На правду нечего обижаться. — Выкрикнули из толпы.

Норик про себя облегченно вздохнул. Это выдал не слабый, едва стоящий на ногах замшелый старец, а крепкий мужик, с короткой бородкой, видимо не только мотыгой набивший мозоли на ладонях, но и рукоятью меча.

Король спрыгнул с Крылана, шлепком отправил его к отряду, вытащил из ножен, притороченных к седлу второй эсток, точную копию своего и швырнул вверх, в сторону мужика. Тонкий меч пронзил землю буквально в шаге от того.

— Твоя голова будет первой в счет погашения виры, — громко крикнул Норивольд, и вытащил Дьюралюмин из ножен. Голос чуть подвел. Получилось слишком звонко, действительно, как-то по-мальчишечьи.

Эта оплошность только еще больше рассердила молодого короля.

Хоть повезло, что мужик оказался глуп. Был бы умный — упал на колени — и что тогда властитель с ним бы поделал? Ну, не палач же он, в самом деле? А мужик, наверно, считал себя знатным бойцом. То, что за смерть короля в честном поединке ему ничего кроме славы не будет — светлоголовый знал очень хорошо. Быстро скинув шубейку и выхватив эсток из земли, бородач сделал несколько разогревающих упражнений, сразу показав, что обращаться с мечом-шпагой умеет.

Норик совершенно успокоился. События развивались так, что лучше не придумать.

Рыцари ничем не проявляли своего интереса к происходящему. А деревенские понадевали шапки и сбились в кучу. Молчали.

Короткобородый двинулся вперед, на Норика, поигрывая мускулами. Наверно, для деревни он был пришлым и таким образом хотел выделиться, доказать право. На что? Стать старостой? Жениться на богатой вдове? Чудак, право слово. Нашел с кем тягаться. Да тут всё село — глупцы. Как есть глупцы.

Нории, сблизившись до трех шагов, прочитал заклинание «Быстрое время в движении». Мужик сразу стал похож на мраморную статую. Не статью, а неповоротливостью. Вот его рука с эстоком принялась медленно подниматься, а губы — изгибаться в гримасе. В последней гримасе. Норик шагнул раз, другой и взмахнул Дьюралюмином. После чего тут же выпал из заклинания и поставил ловушку на жизненные силы.

Для видевших со стороны все произошло так, будто король с необыкновенной скоростью метнулся вперед и отрубил голову сопернику, а тот не успел защититься. Голова отлетела прочь, тело буквально мгновение постояло на ногах, обливаясь широким кровяным потоком, и рухнуло навзничь.

Рыцари одобрительно зашумели. Шум получился от многих слов: «Хороший удар», «Славно, славно», «Ловко он его» и подобных высказываний, от которых не удержался ни один. Но говорилось это не в качестве поддержки и не как желание похвалить. А как бы про себя, от полноты чувств и восхищения своим предводителем.

— Прощения просите! — Сердито крикнул в сторону человеческой кучи Норивольд.

Из толпы выбрался другой мужик, похожий на кузнеца. Черные глаза сверкали, будто целиком состояли из одних зрачков. Короткая густая щетина покрывала лицо чуть не до бровей. А в кулаке, размером с голову ребенка, детина сжимал боевой гномий молот. Подходя к королю, мужик подхватил брошенную шубейку и, держа ее на вытянутой руке на манер тряпки от быка, осторожно двинулся вперед. Молот боец держал закинутым за спину в положении готовом для нанесения удара.

— Ты — мальчишка, — громким басом объявил черноглазый. — То, что ты прикончил Васа — ни о чем не говорит. Я тебе перебью все кости, а потом…

Норик не стал ни слушать рассказки «кузнеца», ни отвечать на оскорбления. Вновь перейдя в быстрое время он выбросил руку вперед, кистевым движением снизу по кругу отмахнул мужику длань в запястье вместе с мешающей шубой из вытертого зайца, а когда оружие уже совершило полный круг — приблизился к противнику вплотную и от пупка до левой ключицы, через сердце пронзил ревущее от боли и негодования тело. Пронзил, и так и замер, прижавшись, даже приобняв за поясницу левой рукой. Мужик успел махнуть молотом, но рука ослабла, и молот гулко стукнулся о землю около пяток Норика, уже за спиной.

Уперевшись рукой в грудь все еще стоящего мужчины, король высвободил свой Дьюралюмин и ушел вбок. Здоровяк повалился, как будто вытащили не клинок, а стержень, на котором он держался.

— А-а-а-а-а!!!

От толпы деревенских недотёп бежал парень с колом. Или это длинная дубинка?

Тут Норивольд не стал даже переходить в другое время. Отскочив в последний момент от кола, который опустившись сверху вниз его чуть-чуть не задел, Норик сильно, но плашмя, стукнул парня по заднице. С холма раздалось дружное издевательское ржание. Не просто заставить лошадей подавать голос по команде, но черные рыцари это делать умели. Парень начал махать вправо-влево своим немудреным оружием, наступая на сжимающего эсток витязя. Норивольд понимал опасность. Дубинка даже в не опытных руках — не подарок. А этот паренек, похоже, любил махаться на колах. Жаль такого убивать. Он всего на год или два выглядел старше Норика. Из него получился бы хороший солдат. Жаль убивать. Но… Пришлось сделал вид, что споткнулся. Парень не преминул воспользоваться моментом — нанес удар сверху. И получил лезвие в подмышку. Под правую клинок вошёл — из под левой выглянул. Норивольд отпустил рукоять: парень завалился на спину с железом поперек тела.

Все-таки, Дьюралюмина пришлось быстренько вытаскивать: приближался следующий селянин. Этот шел неспешно, чуть поигрывая посохом. Норик знал, что такие штуки порой бывают очень опасны. В первую очередь тем, что может статься, скрывают в себе магическую силу.

— Kombat! Как говорят в соседней стране: «Пардон», однако, ты слишком беспечен. Другим зрением-то глядел? — Эти слова прозвенели в голове стальной цепочкой, на каждое звено которой прицеплено еще и по золотому колечку для громкости.

«А Дьюралюмин прав», — мысленно согласился юный король, переходя на волшебновидение.

На месте трех деревенских мужиков лежали трупы василисков. У одного, самого большого, не доставало головы: валялась чуть поодаль. А к месту поединков неторопливо приближался исполинский дракон.

Толпа крестьян являла собой коричнево-зеленый клубок змей. Хотя змей там на самом деле крутилось мало: в основном василиски да ящеры. Но ни одно из тех созданий не достигало и половины размера дракона, что надвигался, словно чугунный каток на орех, что бы заставить того поделиться ядрышком.

«Это как это я их?» — изумленно спросил Норик своего стального друга.

«Ты? С великого перепуга, не иначе. Насмешил. Я же кован для истребления василисков! Они предо мной — чисто простые люди. Правда и я становлюсь всего лишь тонкой и острой железкой. Баш на баш. А вот с драконом, извини, не помогу.»

Полуобернувшись Норик бросил косой взгляд на холм. Из дюжины черных рыцарей только половина обладала зачатками магических сил. На лошадях сидели пять хищных светло-серых птиц, которые только вместе смогли бы одолеть одного василиска. Не готовы они к магическим баталиям. Что уж про дракона говорить? А тот уже приблизился достаточно близко.

Шанс все же был. Размеры дракона впечатляли, но если бы колдун имел по-настоящему великую силу, то мог спрятать истинный облик. Как это, делал, например, сам Норивольд.

А ведь мелькнуло желание: побежать, вскочить на верного Крылана, и умчаться прочь, плюнув на эту деревню. Конский щавель с ней, тем паче, что откуда отступная грамота у деревни — теперь предельно ясно. Но пропал позыв бежать, заглушенный вспыхнувшим жаждой битвы. Один на один. Ведь и за спиной дракона, считай, никого по большому счету нет. Нет среди ящеров, змей и василисков других истинных драконов. Видно, пока те еще не успели вырасти, всех сжевал исполин этот.

Старик с посохом сиплым голосом прорезал ветреную тишину:

— Ты на самом деле — мальчишка! Раздобыл волшебную игрушку и забавляешься. Тебе мамка, в колыбели качая, не говорила что «огниво детям не игрушка»? Слаб я стал. На глаза. Поздно заметил, кто силы моих молодцев гасит. Хочешь узнать, на что годишься сам, щенок? Без помощи чужой?

«Этот маг до сих пор считает, что я прискакал сюда тушить пожар гордыни?» — поразился Норик такой откровенной глупости. — «Пытается вывести меня из себя, обзывая щенком»? Что бы не расхохотаться, Норивольд закусил губу. Получилось, будто он это сделал от бессилия перед нанесенным оскорблением. «Что ж, — решил молодой король и могучий маг, — поиграем».

— Как ты сказал?!!! Ах ты, старый облезлый пес, растерявший все зубы! От тебя до сих пор разит козлом, который расстался с тобой только после крика петуха, какой ты сам испустил только после восхода Солнца. Блох в твоей шкуре столько, что если вдруг они спрыгнут, окажется, что тебя совсем и нет на свете — одни стоящие друг на друге вши и гниды, связанные извращенным способом для крепости. Я тебя зарою в могилу голыми руками! И к тебе сама придет крышка гроба. Только я тебя ей накрывать не буду, а поколю крышку на лучины и теми лучинами прибью к земле, чтоб уж ты точно не смог никогда выбраться на свет лунный.

Кажется, с лучинами Норик перебрал, поскольку это представлялось очень похожим на те поступки, что он собирался предпринять в действительности. Однако, побледневший старик (или покрасневший белками глаз дракон) не заметил прямой и явной угрозы. Либо счел, что просто повторены где-то раньше слышанные обидные слова.

Норивольд не стал терять времени. Через тоненькую линию силы, проходящую чуть ли не над самой землей, он начал качать энергию из дракона. Не честно использовать болезненность противника, слабое зрение? Так ведь не для себя! Энергия шла в Дьюралюмин. А что еще оставалось?

Меч, как верный конь, которому на спину накладывают неподъемный груз, держался из последних сил. Мощь, что вливалась в тело, должна была как-то уместиться. Надо было куда-то ее деть. И эсток принялся сгибаться. Вначале чуть-чуть, потом сильнее, вот уже Дьюралюмин похож шамшер, а мощь продолжает течь. Вот уже и мечом назвать трудно, почти что килич, кривая сабля. А мощь течет. Потому как Норивольд продолжал поливать грязью и самого старика с посохом, и предков старика, и потомков его. И сообщал о домашних животных, и о доме, и о домашней утвари и строил догадки о том, как старик применяет свой посох.

Юному правителю приходилось в этот момент не легко. Трудно оказалось удерживать своего кованного друга, которого тянет к врагу как железные опилки к камню, принесенному с горы Мал-Ганит-Ка.

Когда Дьюралюмин закрутился почти до невозможного и являл собой маленькую секиру, в свою очередь, напоминавшую несуразный кастет с единственным шипом, Норивольд внезапно швырнул оружие в противника.

Простым черным рыцарям показалось, что их король кинул меч, и тот в полете смахнул старику голову.

Может, из толпы под холмом это представлялось совсем иначе. А Норик, тряся уставшей от напряжения рукой, видел совершенно ясно, как разворачивающийся клинок трижды полоснул по морщинистой шее дракона-гиганта, прежде чем башка с длинной в наростах мордой и алыми с тонкими зрачками глазами шлепнулась на сырую землю, окропя ее фиолетовой кровью.

И — кончилось. Все, кто жил в деревне и пришел сегодня под холм, повалились на колени, уставившись в грязь перед собой в знак покорности, не смея поднять глаз.

К Норивольду Первому буквально притек немолодой, но и не старик, мужчина в овчинном полушубке. Норик держался настороженно: от змеи всегда можно ждать любой подлости. Но, видимо потрясение от гибели исполинского дракона было столь велико, что этот колдун даже не пытался. Победа казалась полной.

— Ну, что скажешь? Ваш король мальчишка?

— Каждый. Народ. Имеет того. Правителя. Которого. Заслуживает.[3] — Рывками высказал древнюю как государства мысль колдун в полушубке.

— Смотрите-ка, — воскликнул Норик так громко, что бы слышали все, — упорствуя в глупости, — при этом король сделал широкий жест, указывая на четырех собственной рукой убиенных, — вы все-таки поумнели!

Молчали даже черные рыцари, принимая за истину высказанное.

— Слушайте меня! Собранной вирой я доволен и прощаю вас. Но теперь податей деньгами мне от вас не надо. Будете давать мне от села мужчин на службу. И будет мне служить в любое время от вашего села ровным счетом десяток.

Толпа испуганно ахнула.

А Норик прошел вперед, поднял левой рукой окровавленный и обессилевший Дьюралюмин а правой рукой — кол, с которым нападал третий василиск. Поднял и с силой вонзил в лежащий труп старика, пригвоздив накрепко к земле. И на миг, столь короткий, что после видавших тревожили сомнения: «А было ли?» — показал тем, кто мог видеть на магическом уровне, свою истинную сущность: витязя в золотых доспехах, которому туша обезглавленного дракона-исполина едва доставала до пояса.

В столицу, пока что временную мчались большой кавалькадой. Первым, на Крылане летел Норивольд, держа в правой руке эсток. И иногда крутил его над головой. Следом кучно скакали черные рыцари, преисполненные гордостью за короля и уверенные в неизбежности будущей победы.

Рыцари в счастье и гордости даже не задумывались, почему же от них не отстают десять сельских мужиков на лошадках, привыкших ходить не под седлом, а впряженными в плуг, телегу да борону? А десять будущих боевых королевских магов, уже примирившихся с неминуемостью службы в войсках Норивольда Первого, думали только о скором обеде. Что взять с деревенских мужиков: нельзя же стать сразу мудрым сразу во всем, правда?

Глава 10. Шергенские горы

Отвесные кручи, к которым белыми пушистыми щенками овчарок ластятся облака, оставляя радостные слюни на шершавых изломах. Заиндевелые, скучающие в звёздах шпили: за день и голубые, и белые, и розовые, а под вечер — темно-синие. Глубокие ущелья с бурлящей на дне прозрачной кровью раненных солнечными лучами ледников.

Шергенские горы. Ни намека на эрозию: молоды, стройны, высоки.

Словно неведомые серые грибы с белыми шляпками встают они на северном крае Верделитовой степи. Не всем эти «грибы» по вкусу. Сизые остроголовые орлы, летающие днем охотиться в глубь зелёной равнины, скальные ящерицы, ловко снующие по нагретым солнцем вертикальным стенкам, снежные козлы — шергены, лихо перескакивающие с уступа на уступ в поисках чахлых кустиков, — вот и все. Почти всё. Поскольку живет в горах еще одно существо: странная помесь орла, шергена и ящерицы. Могучие крылья, козлиная бородка, рога, гибкое чешуйчатое тело. Дракон.

А вот люди в Шергенских горах не живут. И эта парочка, аккуратно двигающаяся по длинному каменному козырьку: смуглый двадцатилетний мужчина в кожаных доспехах с медными пряжками, и убеленный сединами старец в синем шерстяном халате, имела очень важное дело, раз оказалась так высоко над равниной. Молодого звали Чой. Он ступал по казавшемуся бесконечным козырьку, стараясь не смотреть вниз, и вспоминал.

Народ Чоя жил у подножья шергенских гор, ненавидя их и пользуясь ими. Горные кряжи и защищали зимой от студеных ветров, и поили Верделитовую степь ледниковой водой летом. Люди жили в довольстве, разводили стада коз и апаков, которых стригли, доили, перегоняли с пастбища на пастбище, защищали от диких собак, случайно забредших орков и драконов. Драконы считали, наверно, что люди специально для них выращивают таких вкусных, податливых козочек, и мало обращали внимание на слабосильное оружие пастухов. Но лет пятьдесят назад купец с юга привез для мены на ковры и пуховые платки большие тугие луки, показал как из них стрелять (вставая в вполоборота, дотягивать тетиву аж до дальнего плеча) — и драконы вскоре перевелись.

Но сказки и игры остались. Одна из игр была такая: «дракон» смотрел вокруг и выкрикивал имена «пастухов», которых видел. «Пастухи» замирали. Тот, кто смог не увиденным коснуться «дракона» или подобрался к нему ближе всех — тот и победил. На водящего надевали специальную шапку, которая изображала морду дракона и мешала смотреть по сторонам.

В сказках драконы только и делали, что нападали на стоянки людей, утаскивали девушек, а смелые парни спасали невест и отрубали крылатым ящерицам головы. Еще в сказках драконы разговаривали. Иногда богатыри ходили ним в горные пещеры за советом. Но в конце сказки все равно убивали.

А потом у Чоя не стало дяди.

Мама тихонько объяснила подростку, что ее брат «захотел странного» и ушел к дракону. Все родственники отказались от ушедшего. Старейшины сделали куклу в человеческий рост из скрученной травы, надели на нее оставшуюся одежду беглеца, и каждый из родственников проткнул чучело мечом. Все ребята завидовали Чою: ему в косичку вплели красную шерстяную нить — убил врага племени.

Вскоре Чой стал воином. Главная задача воина — быть готовым убить дракона. Когда бы тот не появился. Но ни один дракон за своей смертью не прилетал.

А недавно с юга прибыл неправильный купец, посланец Норивольда Юного. И стал просить странный товар, назначая на мен удивительные вещи.

Дойдя в своих воспоминаниях до этого события, Чой мысленно вновь возвращался в детство. Он хотел найти в памяти хоть что-то, что восстановит связь событий его жизни с тем, о чем узнал только что. Но связи не обнаруживалось. А все из-за купца.

Не лёгкие пуховые платки и толстые тяжелые ковры хотел получить южанин, как обычно приготовленные к приезду гостя. И даже не сушеное мясо и твердый сыр, как западники или кожаные куртки и высокие сапоги, как восточники. Нет. Хотел он кож и простой шерсти. Много мягкой апачьей и грубой козьей, мало на что годной, шерсти. Не пуха, а шерсти! На мен же оставлял колдовские снадобья. Черные, красные, серые порошки, заставляющие мясо становится вкуснее. Резанную и высушенную траву: от её отвара веселее билось сердце. Чуть желтоватые камушки, которые во рту делали слаще, чем выпаренный сок красного корня, но быстро превращались в слюну и бесследно таяли за щекой.

Южанин хотел забрать с собой нескольких юношей, с тем, что бы через год они стали настоящими боевыми чародеями.

Да будто невзначай рассказывал, что у восточных и западных купцов дела идут плохо, потому вряд ли они прибудут и привезут металл, рыбу, соль.

Долго думали старейшины. Кончились размышления тем, что двое отправились в горы. Самые крепкие из самых старых. А Чоя послали сопровождать.

Скупо попрощался воин с молодыми женами. Пока их всего две, и ни одна не подарила ребенка, прощание не занимает много времени. У старейшин жен больше десяти.

В шергенских горах вначале ехали на лошадях. Потом, когда тропа стала крутой и гладкой, лошадок пришлось отпустить. Двигались пешком не быстро, но и не медленно. Высоко ведь. Тяжело дышать. И ноги, несмотря на помощь посоха, устают.

А потом один из старейшин пропал. Совсем рядом с тропой увидел сверкнувший камушек, из тех, что вставляют в перстни, шагнул к нему, а осыпь под ногами потекла, и… Унёс обвал старика. Пропал в пропасти. Жадным и любопытным не место на пути к дракону.

Постояв над пропастью, в которой исчез Кой-Гун, Шэн-Хон (тот, что шёл сейчас с Чоем) решился и рассказал молодому попутчику то, ради чего поднялись они над Верделитовой степью.

Рассказ занял много времени. Шэн-Хон говорил на ходу, дышал тяжело, прерывисто и слова давались с трудом.

— Мы идем к Великому Дракону. Просить помощи и совета. Если дойдешь только ты… То вот что надо знать, Чой.

Наши отцы, твои прадеды, пришли сюда с юга. На равнине жили глупые маленькие люди, поклоняющиеся драконам. Драконы учили их ухаживать за шергами и апаками, а в ответ принимали жертвы. И разводили здешние люди столько стад, сколько им хватало для жизни. А мы хотели торговать и меняться. Маленьких людей было мало, но в Степи нет места стадам двух народов. И за одну ночь наши отцы, а твои прадеды избавились от прежних степняков. Потом трупы стащили в Чондурский провал и закидали камнями.

С их языка Верделитовая переводилась как «зелёнокаменная».

Мы стали разводить большие стада. Что бы было много сыра, молока, мяса, шерсти. Что бы к нам тянулись купцы. А шергенских драконов стали убивать.

Но шергенские оказались не теми крылатыми ящерицами, которых знали наши отцы на своём юге. Шергенские погубили многих. Тогда мы отогнали коз и апаков далеко от гор и почти все драконы умерли от голода. Разучились охотиться на диких шергенов. Давно разучились. Выжил только один. Великий Дракон. От других он отличался так же, как человек от орков. Люди ничего не могли с ним поделать. Тот дракон не нападал на стада. Он прилетал и разговаривал с пастухами. И некоторые уходили к нему навсегда.

А мы придумали историю о тугих луках.

Где-то в глубине шергенских гор есть долина. Вечнозеленая… Туда ведет секретный ход. Маленькие люди не успели им воспользоваться. Может, простит нас дракон и покажет дорогу? Мы пересилили себя, свою гордость. Мы просим прощение за поступок наших отцов, твоих прадедов…

На юге появился великий воин и маг. О нем рассказывали купцы в прошлом году. Это его посланец хочет шерсть. Им нужна теплая одежда для воинов. Если сюда придёт Норивольд — наш народ ждет участь маленьких людей. Нет, думаю, нам не будет суждено найти свой конец в Страшном провале.

Вместе с шерстью Норивольд уже требует и воинов. Зачем нам в Степи боевые маги? Они нужны там, где идут большие битвы… После обучения вряд ли ты вернешься домой. А на место ушедшей молодежи пришлют калек-ветеранов, которые не в силах держать копье, но могут командовать овчарками и сдирать шкуры с апаков. Они принесут другие обычаи. Другую кровь. И мы исчезнем… Хотя потомки нашего народа, наверно, будут жить лучше нас.

Чой не очень верил старику. Конечно, как и все старейшины, Шэн-Хон был уважаем и заслуживал доверия… Но это все просто не могло быть правдой. Или могло? Или в рассказе только часть правды?

Вот из-за этих новостей Чой и старался вспомнить что-то, что бы подтвердило или напротив, уличило во лжи новый взгляд на историю. Историю его народа. Еще вчера — гордого и свободолюбивого, а теперь, как оказывается — воровского и вероломного.

Вспоминая, Чой продолжал следить за тропой, и сразу остановился, как только на пути людей возник снежный козёл. Шерген вышел из-за валуна, и как окаменел, внимательно глядя на приблизившихся людей. Чой и Шэн-Хон тоже замерли. Они видели цвет глаз матёрого самца.

Обычно глаза у коз и козлов серые. Но когда им чего-то не хватает в еде, глаза розовеют. Тогда пастухи говорят, что «козочкам хочется крови», и перегоняют стадо поближе к городкам луговых собачек. И рогатые начинаются охотятся на смешных неповоротливых зверьков. У этого козла глаза горели как угли.

На пути людей стоял умный зверь. Тогда, как козы и козлята бодались над свежими останками упавшего со скалы человека, этот решил, что правильнее будет самому найти добычу. И одному спокойно погрызть такие сладкие кости…

Конечно, люди совсем не собирались становиться луговыми собачками для козла, хотя бы и снежного. Шэн-Хон двумя руками ухватил посох, которым как-то пришлось отбивался от диких собак, а Чой вытащил из-за спины узкий меч и приготовился к бою.

Сила человека — против силы животного. Ловкость животного — против ловкости человека. Стальной меч против рогов и копыт.

Честная, открытая борьба. Что ж, такая точка зрения имеет право на существование. Только вот козёл бороться не собирался. Ему были нужны кости. Шерген одним махом взмыл вверх, на крошечный уступ, прыгнул — и оказался за спиной Чоя, перед Шэн-Хоном. После чего пробежал между стариком и скалой. В отличие от Кой-Гуна этот старейшина летел в пропасть с долгим протяжным криком. А Чой так и остался стоять с неутоленной жаждой боя и обнаженным мечом.

Шергенские горы оказались не согласны долго терпеть слабого и неуклюжего.

Вход в пещеру оказался именно там, где и должен был оказаться: сразу за козырьком. Над отверстием — руны. Чой недолго постоял, чувствуя лицом легкие дуновения теплого ветерка, идущего из глубины горы, а затем крикнул в черноту:

— Великий Дракон! Мы побороли себя! Мы пришли просить помощи и совета. Мы согласны на всё. От нас хотят кожи и шерсть. И воинов. И рассказывают про оружие, которое будет у боевых магов, и от которого не спасают медные шиты. Им не нужны тонкие платки и красивые ковры. Смерть идет в нашу степь. Помоги нам. Мы согласны на всё.

Гулкий голос, полный удивления, донесся в ответ:

— Согласны на все?

А потом смех… Многократно усиленный эхом тот смех подобен был горному обвалу. Не тому, при котором в долину мчаться каменные глыбы, а тому, когда гора целиком рушиться в море, над которым она возвышалась тысячелетиями.

— А кто вы такие? Почему ты решил, что вы чем-то отличаетесь от тех, кто придет на ваше место?

Знаешь ли ты, что написано над входом в эту пещеру? «Победив себя победишь дважды». Но это относится только к нам, драконам… Вы, люди, там на равнине, постоянно побеждаете сами себя… Только количество ваших побед растет лишь в сказках, не прибавляя ни мудрости, ни знаний, и никого ничему не уча.

Так победите сами себя еще раз, и ещё раз смиритесь с поражением!

И снова смех…

Обратный путь всегда кажется короче. А раз всегда — то он короче на самом деле. Потому что длина пути измеряется не только аршинами, но и траченными силами.

Проходя мимо места, где шерген спихнул Шэн-Хона, Чой отстегнул с груди медную пряжку и положил на валун. У осыпи, унесшей первого старейшину камня, на который можно было бы положить дар, не оказалось. Чой просто кинул пряжку туда, где так некстати сверкнул позапрошлым днем красно-желтый, похожий на утреннее солнце камень.

— Не хорошо.

Чой напряженно застыл. Кто сказал: «Не хорошо»? Осторожно повернулся…

Буквально в пяти шагах ниже по тропе стоял высокий человек. Серая накидка и пепельные волосы делали его плохо различимым на фоне скалы.

— Следующий прохожий может решить, что там блестит золото и отправится вслед за бедным Кой-Гуном.

«Наверно, это маг. — Подумал Чой. — Добрый маг, который здесь что бы помочь моему народу и наказать жестокого дракона. Сейчас он взмахнет рукой и пряжка, отданная духу старейшины, улетит подобно маленькой пичужке».

— Некоторые поступки исправить уже нельзя, — как бы в ответ мыслям Чоя произнес высокий с легкой грустью, — присядь.

Воин послушно опустился прямо на тропу, не отрывая глаз от серого человека.

— У меня мало времени. Не перебивай и не переспрашивай.

Ты был у пещеры. Разговаривал со слугой Великого Дракона, а не с ним. То, что услышано там — правда. Но я тоже слуга Великого Дракона и у меня также есть правда.

Я обратился к Великому, и он мне ответил, что готов спасти твой народ. Я и сам не знаю, как это будет сделано. Может старейшины предложат Норивольду что-то, что настолько для него окажется ценным, что оставит в покое Степь, может, шергены и апаки заболеют и их шерсть и кожа станет непригодной для одежды его шишаков… Дракон знает. Только Великому Дракону нужна плата. Ты, Чой, станешь ему слугой.

Это значит: расстаться со своими родственниками, знакомыми, вообще со всеми, кто тебе дорог. Для них ты умрешь. Ты будешь делать только то, что тебе скажут. Полностью откажешься от женщин, вина, мяса, сластей, хлеба. Станешь думать только о том, о чем тебе разрешат думать. Поселишься в пещере, раскроешь сознание, дух научится покидать тело. И позволишь дракону или его старшим слугам пользоваться телом, как они только этого захотят. И если кто-то из них сочтет, что тело должно пройти страдания или принять смерть — это не вызовет твоего сопротивления.

Согласен спасти свой народ — ступай обратно к пещере. Не готов стать слугой Великого — иди и служи Норивольду.

Как только серый произнес тираду — он попросту исчез. То ли полностью закутался в свою накидку и, слившись со скалою, осторожно отступил прочь, то ли превратился в скальную ящерку и ускользнул в одну из многих расщелин. А может, перенесся в другое место. Раз — и там. Как знать, на что способен маг?

Был — и нету. А Чой — вот он. Сидит на гладкой плите, рядом с каменной осыпью, в которой угнездилась медная пряжка. И думает о словах высокого волшебника, лицом похожего на самого Чоя. Сидит, решая: куда идти? Направо? Или налево? К голой синей вершине или пышной зеленой равнине?

Порой кажется, что отправиться поднимать пряжку с осыпи — не такая уж плохая идея. Но в то же время Чой никогда так не сделает. Не свернёт с тропы. В какую бы сторону вскоре не пришлось пойти.

Примечания

1

Дох — волшебник не сам по себе, а Штатный колдун барона имярек. (Барон не любит, когда его имя произносится рядом с именем Дох. Почему? Об этом не сегодня.) А Норик, надо сказать, получил в наследство от предков-эльфов два рецессивных признака, да подхватил что-то вроде магического вируса, только хуже. Если кто хочет узнать, как все произошло, должен сотворить заклинание. То есть возвестить по катинянски: (д)олмер (д) ру! дракон! двадцать девять. После чего особым образом прошипеть, а указательным пальцем правой руки сделать вот так: как будто птичка клюёт.

Может, вы плохо учили катинянский, но немного интересуетесь, кто же такой Норик? Тогда коротенько. Внешне это обычный бойкий мальчик лет двенадцати, с веселыми карими глазами и темными волосами сосульками, который у колдуна Доха живет в учениках, или в подмастерьях. Нет, не то. Поскольку Норик единственный, то следует сказать «живет в ученике Доха». Опять не так, в ученике Доха живет Эльф и Энн, но они не ученики… Знаете, чтобы не путаться, лучше про Норика. Недавно он в замке, еще пахнет деревенским молоком. Правду сказать, это курточка Норика так провоняла козами, что запах до сих не выветрился. Поэтому Дох заклинанием оприятнил запах. Ну, не хочет тратиться на новую одежду. Как Норик сюда попал? Обстоятельства сложились, потом перемножились, и когда старому, хотя не очень э-э-э-э… умелому волшебнику, срочно понадобился ученик… Ну это долгая история. Проще выучить катинянский.

2

В тексте использовано стихотворение Анат. Дурова

3

Гегель (прим. «авт. док.»)

Content

Горностаев Игорь Норик

Норик

Часть первая

Глава I, подготовительная, повествующая о происшествии, которое в каком-то приближении можно назвать началом этой истории

Глава II, завязочная, рассказывающая про то, как эта история начнется с точки зрения ученых

Глава III, решающая, объясняющая, как произошло начало нашей истории на самом деле

Глава IV, намекающая, что историю, начинавшуюся в первых трех главах, начавшейся историей называть пока нельзя…

Часть вторая

Глава 5. Обучение продолжается

Глава 6. ЧИСТАЯ ЯРОСТЬ

Глава 7. Абсолютно равноволшебно

Часть третья

Глава 8. Доспехи из шкуры дракона

Часть четвёртая

Глава 9. Глупый народ

Глава 10. Шергенские горы

Примечания