Соколовский Владимир Григорьевич

Во цвете самых пылких лет

Владимир Соколовский

ВО ЦВЕТЕ САМЫХ ПЫЛКИХ ЛЕТ

Повесть

Если не бывали — обязательно съездите на юг!

Там море.

Оно кипит и пенится на рассвете, в час прилива — лунное тяготение зовет к себе воду, и она с грохотом катится к берегу. В море бывают штормы, иногда в нем гибнут корабли и бесследно пропадают люди. Летом вода в море теплая и зеленая, на горячие пески и камни, окружающие его, едет народ со всего света, и дело тут, наверно, не только в том, что в такую пору здесь тепло и солнечно, — просто людей тянет к этой воде, возле которой кожа становится бархатной и пряной, к воде, где протянешь руку — и ухватишь медузью звездочку, к воде, тяжко ворочающейся в темных безднах и не кончающейся ни за какими горизонтами.

Хочется к морю. Восемнадцать лет, аттестат в кармане, в душе поют скрипочки, осенью идти в армию — так гуляй, покуда есть время!

1

Знойным июльским утром в южном приморском городе сошли с поезда два друга. Приехали они издалека, с Урала, вид имели мрачный и растерянный, и всех капиталов у них на двоих было — рубль.

Одного звали Васька Тарабукин, а другого — Славка Канаев. Это они окончили школу, они собирались осенью в армию. Друзья они были хорошие и дружили давно.

Вот, к примеру, в пятом классе был такой случай: Славка обыграл на школьном шахматном турнире одного восьмиклассника, и тот утащил его после турнира на спортплощадку и стал бить. Все боялись восьмиклассника, и никто не помог Славке, только Васька Тарабукин. Правда, восьмиклассник надавал тогда обоим, но это уже не так обидно: когда вместо одного бьют двоих, и число ударов делится на два, а может, и больше.

А когда в школьной стенгазете на Ваську поместили карикатуру, как он сидит в стенном шкафу и лает во время контрольной по физике, Славка подкараулил редактора и так залепил ему из резинки алюминиевой пулькой, что тот неделю ходил с забинтованной головой и не учил уроки, ссылаясь на полученное за правду ранение.

А совсем недавно, в марте, был такой разговор:

— Гляди, Славка, вон Томка Рогова идет. Ее брат мне рассказывал, что она его в шашки обдувает только так!

— Физкультурник говорит, что у нее хороший подъем стопы. Очень важно для женщины.

Больше они ничего не сказали и пошли по своим делам.

Каждому свойственно помечтать в юности. Один мечтает поступить в механический техникум на литейное отделение, другой — в Высшее военное финансовое училище имени генерала армии Хрулева, третий спит и видит себя жокеем-призовиком, неоднократным чемпионом областных и зональных соревнований.

У наших приятелей мечты имели несколько другое направление. Они мечтали отдохнуть. И что уж особенно в ней плохого, в такой мечте? Ничего в ней плохого нет, это можно заявить с уверенностью. Тем более что за все десять лет учебы они так ни разу и не отдохнули как следует.

Например, Славкины родители каждое лето отправляли его в деревню, к бабке. Он там под ее присмотром окучивал картошку, косил и сгребал сено, пилил и колол дрова, латал забор и конюшню — и все это называлось «активный отдых».

А на Ваське лежал весь дом. Не успеет он прилечь с книжкой, как надо уже бежать за хлебом или еще куда-нибудь. А последние три лета Васька вообще работал — не только помогал матери во всяких домашних делах, а зарабатывал деньги.

2

Теперь, как водится, надо описать их внешность. Можно было бы сделать так: один толстый, а другой тощий. Или: один высокий, другой низенький. У одного (допустим, у толстого) волосы светлые, а у другого (у тощего, соответственно) темные или рыжие. Для убедительности можно еще ляпнуть кому-нибудь из них бородавку на щеку или над бровью.

Но мы так не сделаем. Да и как можно это сделать, если приятели наши не были ни особенно толстыми, ни особенно тощими, а обычными современными ребятами вполне спортивного вида. Правда, Васька был все-таки повыше Славки сантиметров так на десять, но это ведь не такая уж важная разница в росте, чтобы на нее делать упор. И волосы у них у обоих были русые, только у Славки чуть посветлее Васькиных. Глаза карие. Особых, как говорится, примет нет. У Славки нос тонкий, прямой, у Васьки он вздернут и рыхловат. Мягкие подбородки, длинные волосы. Один мой знакомый называл таких ребят: «битла». Тарабукин по характеру спокойный, но увлекающийся, податливый; Канаев понервнее, пошустрее, однако и прямее друга в суждениях. А впрочем — посмотрим! Может быть, это и не так. Во всяком случае, зачем нам гадать о том, что они и сами-то еще толком не знают? Время покажет.

Так что же произошло перед тем, как наши друзья оказались на раскаленном вокзальном асфальте города у моря? Причем с рублем.

Сдвинем события немножко назад. На недельку.

3

Еще крепко спали бывшие одноклассники, только недавно вернувшиеся с выпускного. Еще спали в своих квартирах жильцы из разряда поздно встающих. Но сгруппировавшиеся в этот уже не ранний час возле пивного ларька домоуправленческие слесаря заинтересованно пощелкали языками и поругались, услыхав донесшийся из открытого окна радостный вой, тотчас заглушенный мощным магнитофонным кряком популярного певца. А подкативший на их интерес шестилетний велосипедист Серьга Мокин, по прозвищу Мока, похвастал:

— Это Васька пирует. Он вчера школу закончил. Я скоро тоже закончу, на будущий год.

Сантехники сдули пену с первых кружек и отхлебнули.

Прошла утренняя мусоровозка.

Почему кричал магнитофон? Почему радость прыгала из раскрытого окна, пугая голубей? Почему заставляла приплясывать возле песочниц одиноких детишек?

Потому что Васька со Славкой ехали на юг!

К морю!

Держали в руках деньги!

По триста рублей на брата!

— Давай купим пива! — вопил Славка.

— У, Славка! — испугался Васька. — Дурной ты, что ли? Да я, пока на поезд не сяду, и стакана газировки не выпью! Что ты!

«Бада-бада-бада!..» — словно тоже мучаясь его страхами, брякал магнитофон. Приблудный кот заглянул в квартиру с балкона и порскнул в соседнюю лоджию. Старая черепаха зевала в углу. Все сулило хаос и удачу.

— За билетами!

4

Вот уже сдвинулись и поплыли назад вместе с перроном заплаканная Васькина мама, Канаев-старший, успевший таки показать на прощание огромный кулак — так, на всякий случай; прогрохотал железнодорожный мост, скрылся золотой плесик реки, с детства знакомый, — и можно идти в вагон.

Говорят, юности свойственна тяга к путешествиям. Вряд ли это только страсть к поглощению пространств, ибо при внимательном рассмотрении можно выделить и другую сторону: хочется ведь самостоятельности, а где же ее взять, как не в путешествии?

Это путешествие хоть и не сулило особых тягот, но за туком-туком-туком колес можно было представить и вообразить себе любую опасность, вплоть до нашествия марсиан и железнодорожной катастрофы.

Захваченные первыми дорожными ощущениями, ребята совсем забыли о цели своего путешествия — о юге, а спросили себе у проводника чаю и заплатили за него по восемь копеек. Это был их первый самостоятельный шаг в пути.

Потом Васька стал решать кроссворд, а Славка — читать книжку стихов поэта Евгения Баратынского. Книжку недавно подарили матери на день рождения, и Славка решил взять ее с собой, чтобы разобраться наконец, за что некоторые люди любят стихи. Его и раньше это интересовало, но за множеством школьных дел он все откладывал разрешение такого вопроса на потом. И вот теперь он лежал и напрягался, мучительно морщил лоб, стараясь постичь суть стихотворений. Вдруг спросил у Васьки:

— Слушай, Вась, как ты понимаешь вот это:

И веселью и печали

На изменчивой земле

Боги праведные дали

Одинакие криле?..

Васька оторвался от кроссворда и задумался. Они стали рассуждать вместе и пришли к выводу, что «одинакие криле» обозначает «одинаковые крылья».

Читалась книжка, решались кроссворды, бежали березы, всякие кусты и поля сбоку поезда, желтые и красные железнодорожные станции промелькивали мимо, и за всем этим забылось погрустить об оставленных дома родителях, друзьях и знакомых.

Главное — прожить сутки до Москвы!

Дальше ехать совсем немного, и наконец-то вода из пучин поползет к их ногам, влекомая лунным тяготением.

5

Только проснулись утром следующего дня, попили снова чаю — и вот уже московские пригороды.

На влажные плиты столицы они ступили солидно и независимо, только сердца трепетали часто и жарко, заставляя их то и дело устремляться к автоматам с газированной водой. В вокзальном ресторане они сытно поели, гордо поглядывая на окружающих, таких же свободных людей, как они сами.

Они расплатились с официантом, щедро оделив его Двугривенным на чай, и отправились покупать билеты на южный поезд.

В это утро наши герои казались себе очень значительными людьми, держащими все нити собственной судьбы и дальнейших событий в своих надежных руках. Что же, вполне естественно.

…А в то же время некая пожилая тетенька в форме служащей метрополитена уже спешила на работу, накормив многочисленную семью; некий «Шура с Енакиева» и еще один, известный как «генерал (именно „генерал“!) Нельсон», вяло пили в купе чай и жевали курицу. Их вояж тоже лежал через Москву, и теперь они приближались к ней. А где-то далеко, на юге, где время совпадало с московским, мужчина кавказского вида вышел из полуразрушенного дощатого строеньица, ополоснул лицо морской волной, после чего надел брюки с немыслимыми стрелками и ослепительной белизны рубашку…

И никто из них в тот момент не подозревал о существовании Васьки Тарабукина и Славки Канаева. Невозможно о событии или встрече узнать раньше, чем они произойдут…

Ребята выстояли огромную очередь; помявшись недолго, взяли два купейных билета — плацкарта была разобрана. И все равно не стоило горевать: зачем горевать, если поезд понесет их к морю, на лазурный берег, под жаркое солнце, под высокие мохнатые пальмы! «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, кто побывал, тот не забудет никогда…» — слабые от счастья, напевали друзья, выплывая из-под вокзальных сводов на каленые московские мостовые. В запасе было двенадцать часов. Простенький план небольшого путешествия по Москве у них был: сначала — Красная площадь, там посмотреть Кремль, Мавзолей (обязательно — смену часовых!), потом побродить по ГУМу, далее — Оружейная палата, Третьяковская галерея, зоопарк, ВДНХ, Центральный музей Вооруженных сил СССР и — это уж если успеют! — Музей коневодства. Осечек не вышло только по первому пункту: на Красную площадь они попали, Кремль и Мавзолей рассмотрели очень внимательно, дождались смены часовых; потолкавшись в ГУМе, пришли и посмотрели другую смену. Когда покинули площадь, было уже два часа; солнце светило в глаза, асфальт жег ноги сквозь толстые подошвы. Изнывая, они поплелись в очаг культуры, в Третьяковку, и здесь их планчик обнаружил свой первый изъян — галерея оказалась закрытой. Это подкосило друзей: они отдались на волю судьбы, моментально завертевшей их в воронку шумных, заполненных до отказа мельтешением и суматохой московских пространств. Дальше они уже не принадлежали самим себе: что-то ели, где-то бродили, пили газировку, мчались куда-то на автобусе и часу уже в седьмом вечера вдруг обнаружили себя выходящими из кинотеатра в далеких Лужниках, где смотрели арабский фильм.

Как раз напротив станции метро «Спортивная» притулилось маленькое кафе. Тарабукин и Канаев зашли туда, взяли по две кружки пива, бутерброды со шницелем и двести граммов конфет. Вышли отдуваясь.

Вразвалочку проследовали на станцию, наменяли пятаков и покатили на эскалаторе вниз, к поездам, которые должны были увезти их на вокзал. Они и вправду уселись в поезд и понеслись в центр.

Вдруг Славка потащил Ваську к выходу.

— Чего ты… куда?

— Пойдем, пойдем… есть одно дело… время же у нас осталось, верно? — бубнил Канаев. И неожиданно предложил: — Давай на эскалаторе кататься!

Васька подумал немного и сказал:

— Давай.

Они двинулись к эскалатору. Важно проследовали мимо стоящей возле поручней, одетой в черное тетеньки и, вступив на лесенку, счастливо загоготали. Она подозрительно посмотрела им вслед. Они приехали наверх, с блаженными физиономиями перешли на другую лестницу и покатили вниз.

И тут Славка, обнаглев, вспрыгнул на поручень и уселся на него своим тощим задом, скрестив ноги по-турецки и молитвенно сложив руки, как факир. Он даже закричал что-то такое протяжное, и дежурная немедленно отреагировала, кинулась ловить нарушителя. Но Славка уже перевалился на среднюю, резервную лестницу, пребывающую в неподвижности, а с нее — на эскалатор, ползущий вверх.

Васька, не ожидавший от своего спутника такой внезапной прыти, соскочил внизу и наблюдал, как Славка снова катит к нему, теперь уже на другом эскалаторе. Ниже, ниже — и вот они встретились на перроне.

Испуганный действиями друга в общественном месте, Васька сказал громким шепотом:

— Нет, Славка, я больше с тобой не поеду. Катайся один, если хочешь. Еще попадешь с тобой куда не надо.

Они не видели, что тетенька в черной форме, стоявшая внизу, сама вступила на лестницу, оставив пост на произвол судьбы.

— До какой станции нам ехать-то надо? Ты не помнишь? И я забыл, вот черт! Тут где-то схема висела, давай посмотрим!

— Ты смотри, — заявил Славка, — а я еще наверх скатаюсь, журналы какие-нибудь в киоске куплю. Все в метро читают — что мы с тобой, рыжие, что ли? — И он снова взбежал на эскалатор. Но, проехав немного, вдруг хлопнул себя по бедрам и крикнул в спину удаляющемуся другу:

— Тарабукин! У меня же денег нет, Тарабукин!

Васька подошел к лестнице, достал кожаную обложку, под которой, вложенные один в другой и перетянутые резинкой, находились их паспорта, сунул внутрь десятку, показал книжечку Славке и положил на движущиеся ступеньки пустой лестницы. Друг закивал головой, вынесся с зыбких ступеней на твердое место, приготовился схватить Васькино послание… Но в этот момент чья-то рука легла ему на плечо, отодвинула в сторону. Дежурная заглянула в лицо и воскликнула, подняв палец:

— Это — он!

На возникшие неожиданно помехи Славка реагировал энергично и выразительно: отбиваясь от тащившей его назад тетки, он рвался к книжечке с паспортами — примерно так действовал бы вратарь в момент решающего пенальти, если бы противник вдруг вздумал вытолкнуть его из ворот, когда мяч уже летел в руки.

Его активные действия возымели свои последствия. Мгновенно локоть был сжат, словно клещами, чьей-то сильной дланью, и громовой голос вострубил над ухом:

— Ну-ка, хватит ерзать! Кому сказано, хулиган несчастный!

В ответ Славка завопил, рванулся в последний раз, растопырив руки… Книжечка медленно всплыла в метре перед ним и завертелась на хваткой лестничной резине, влекомая неизвестно куда.

Тут сверху и снизу выбросилась толпа на турникетную площадку, загомонила, затопала, свиваясь жгутом и рассыпаясь, оттиснула к стене Славку вместе с его пленителями. Он зашипел, вскрикнул и обвис; повернувшись, поплелся к выходу с эскалатора, подталкиваемый долговязым милицейским сержантом и бдительной тетенькой-контролером.

6

В дежурной комнате милиции Славка вяло шлепнулся на стул и спросил сержанта, пододвинувшего к себе какие-то бумаги:

— А где мне теперь деньги искать?

Тот — совсем еще молодой, видно, только что поступил на службу — аж вскинулся над столом, выгнулся весь и проговорил тихо, но со значением:

— Так-так… А где ты их раньше искал, друг дорогой?

— Ага-а! — запела торжествующе расположившаяся тут же на скамейке дежурная. — Так ты, любезный, и карманы у пассажиров подчищаешь? Вот теперь, товарищ милиционер, я их совсем узнала: они двое на нашей станции уже третий день крутятся, шнырят! Мошенники!

— Это правда? — быстро осведомился сержант. — Только не врать мне!

Славка подумал и сказал:

— Да нет, этого не может быть. Как же третий день, когда мы только сегодня в Москву приехали?

— Врет! Вре-ет! — ликовала дежурная.

— Сами вы тут все врете! — вдруг озлился Славка. — А я вам докажу! У меня билет есть.

Он порылся в карманах и вытащил билет, который Васька посоветовал сохранить на всякий случай.

Сержант осторожненько, двумя пальчиками, взял билет за ребра, внимательно осмотрел его, то отводя, то приближая к глазам, затем положил между двумя листиками чистой бумаги.

От того что милиционер так бережно отнесся к обыкновенному кусочку картона, Славкино сердце екнуло, пальцы тоненько задрожали: он понял, что билет теперь уже не просто билет, а нечто вроде вещественного доказательства. И сразу защипало глаза. Славка беспомощно огляделся.

Тетка подбавила жару. Она обошла вокруг нарушителя, заглядывая ему в лицо то с одной, то с другой стороны, и наконец, отойдя к стенке, оглядела его с головы до ног, подобно тому, как оглядывает скульптор собственное творение, и тихо сказала:

— Пьяный.

Милиционер вскинул глаза. У Славки затряслись коленки.

В это время в дверь просунулся Васька и закричал:

— Вот ты где, Славка! Я с ног сбился! Отпустите его, товарищ милиционер, он больше не будет! У нас скоро поезд уходит!

— Второй явился! — вздохнула тетка. — Я ведь говорила, что он тут не один.

— Заходи! — махнул сержант Ваське. — И куда же это вы на поезде собрались, субчики-голубчики?

— Мы… вот… — Васька полез в карман и отдал билеты.

Милиционер дотошно осмотрел их, подержал над столом, как бы раздумывая, что с ними делать: отдать владельцам или приобщить к билету, отданному раньше Славкой. Ничего не придумал, бросил их на стол и спросил строгим служебным голосом:

— А почему хулиганим? Почему в нетрезвом виде? Здесь общественные, между прочим, места! Ах вы, понимаешь… Знаете, чем грозит?

Славка всхлипнул.

— Эх вы, герои! — огорченно крякнул сержант. — А вы как думали?

— И что теперь ему… нам будет? — спросил Васька, подойдя к стене и встав рядом с теткой. Она тут же, громко и возмущенно топая, переместилась в противоположный конец кабинета.

— Наверно, придется платить штраф! — сказал сержант. — Сейчас составлю протокол, и… Этот гражданин, значит, тоже участвовал? — он кивнул на Тарабукина.

— Лично не видела! — отрезала тетка. — Так это ведь и так понятно. Оба вместе, одна шайка!

— Можешь быть свободен. — Это Ваське. А Славке: — Давай паспорт.

— Не… нету… — побледнев, сказал Славка. — Я… потерял…

— Вот как! — воскликнул милиционер, и на губах его заиграла улыбка. — Так-так-так-так! Интерес-сно…

— Не выступай, Славка, давай паспорт. Некогда.

— Да у меня его правда нету, — промямлил Канаев, глотая слезу.

— Как нету?! — яростно завопил Васька, бросился к нему и ахнул кулаком в бок. — Довыступаешь… поезд уйдет, дурак! Ведь я тебе только что паспорта по лестнице послал!

— А она как бросится! — Канаев указал на дежурную. — Тащит меня и тащит. Ну, книжка там и застряла, на ступеньках. А может быть, и это… нырк! Я не видел.

— И деньги — нырк? — потрясенно прошептал Тарабукин.

— Ага. Нырк.

— Десять рублей! — Васька метнулся к двери, хлопнул ею и побежал к эскалаторам. Вернувшись через несколько минут, он отрицательно покачал головой в ответ на вопрошающий взгляд милиционера. Славка сразу сжался, стал угрюм, напряжен, преувеличенно внимательно смотрел в сторону сержанта — для того, наверно, чтобы не встречаться с другом глазами.

— Так ты, субчик-голубчик, выходит, потерял и документы и деньги? — спросил милиционер Славку. — Ну-ка, расскажи, как это у тебя получилось.

Славка рассказал. Васька сидел, как каменный, выпятив нижнюю губу: ему жалко было и паспортов, и денег, и кожаной обложечки. Хорошая такая обложечка, материн подарок.

— Добезобразничались! — каркнула тетка, внимательно слушавшая Славкин рассказ.

Ваську встрепенули ее слова. Он заподскакивал, с ненавистью поглядел на обличительницу и пробурчал:

— Это, может, ваши знакомые безобразничают. А мы только что школу закончили и на юг едем, к морю.

— Еще того не лучше! И отпускают ведь отцы-матери… Одно баловство! Разве мы-то в их годы о морях думали? С утра соскочишь, так дрова принеси, печку истопи, скотину накорми, да ведь еще на работу надо успеть, а уж после работы-то — эх! — Тетенька внезапно пригорюнилась, сникла и сразу потеряла всю свою злость.

Милиционер промычал что-то невнятное: видно, у него о детстве остались более отрадные воспоминания.

— Все равно, — глухо сказал он, нервно теребя билеты. — Полагается привлекать за хулиганские действия.

— Привлекайте, если есть в том наша вина! — мужественным, твердым голосом отчеканил Васька. И Славка кивнул, подтверждая эти слова.

Тетенька вдруг всплеснула руками, часто задышала и тоненько выкрикнула:

— А зачем выпили-то, дьяволы?

Друзья промолчали.

Сержант то отвинчивал, то завинчивал шариковую авторучку. Наконец, порывисто придвинув лист белой бумаги, спросил:

— Фамилия-имя-отчество?

В голосе его была тоска.

И тетенька задала свой вопрос:

— Деньги-то еще остались?

— Да есть…

— А хватит ли?

— Должно хватить, — уверенно сказал Васька. — Мы неприхотливые. Только бы добраться, а там уж как-нибудь… Нам бы на вокзал скорей, а то сидим здесь, припухаем… Все из-за тебя! — он покосился на Славку и закончил нытьем: — Отпусти-ите вы нас, товарищи!

— И правда! — опять встряла в разговор тетенька. — Им уж и так сверх головы досталось, не надо бы уж больше-то. Эх вы-и-и, курятинка!..

Но сержант не сразу угомонился. Он записал данные ребят и посоветовал не торопиться с югом. Пусть подождут до завтра: ночью эскалаторы остановят, и паспорта, может быть, отыщутся. Если же нет — надо ехать обратно домой и ждать, либо когда выдадут новые паспорта, хотя бы временные, либо когда найдутся старые. На том и расстались.

Друзья спустились на знакомый перрон. Тетенька, которая еще полчаса назад не думала ни о чем больше, кроме как наказать их на полную катушку, странным образом переменилась. Чувствуя, видимо, какую-то свою вину, она долго, ласково и дотошно наставляла их насчет дальнейшего поведения и объясняла, как проехать к Курскому вокзалу.

Затолкнувшись в вагон метро, Васька сказал страшным голосом:

— Вот… связался с тобой, называется!

— Ну и отвали, — спокойно ответил Славка. — Как-нибудь… обойдемся.

И, усиленно работая локтями, он стал пробираться в другой конец вагона.

«Иди, иди! — злорадно подумал Васька. — Небось пропадешь!»

7

Ссора есть ссора. Слова, выкрикиваемые в ее ходе, часто неразумны, а мысли, им предшествующие, нередко просто несправедливы и злы. Однако на этот раз Васька, предположивший, что без него Славка пропадет, был прав, и вот по какой простейшей причине: деньги-то все находились у него, у Славки не было ни копейки! И в то время, как Васька, основательно подзакусив в буфете, прогуливался по перрону и покушивал мороженое, несчастный Славка скитался где-то по вокзальным задворкам и мучился голодом, жаждой и угрызениями совести. А подойти к Тарабукину не позволяла гордость.

Следовать умному совету сержанта они, конечно, и не подумали. Еще чего! Поехать на юг — и вдруг бесславно вернуться обратно! Ждать паспортов! Черт знает, сколько можно ждать! Да еще и неизвестно, отпустят ли родители в другой раз после такого случая!..

Встретились в купе. Разлучиться насовсем они, разумеется, не могли: ведь билеты, купленные еще в столь недавние времена безмятежной дружбы, были на соседние места!

Васька, сыто жмурясь, пристроился возле окна и благодушно помыкивал песенку. Славка же злобно пыхтел, дергал плечами и часто бегал в тамбур. Поезд тронулся, пришла проводница и спросила:

— Чай, постель берете?

Славка сопнул, и сопение это похоже было на стон. Васька же Тарабукин, лучисто поглядев на добрую женщину, сказал:

— Мне, пожалуйста, два чая. И постель, разумеется. Так… — Он затих ненадолго, потом выбросил палец в направлении поникшего Славки и закончил: — Этому гражданину тоже дайте, пожалуйста, чаю. Так, примерно, один стакан. И постель. Я плачу.

А когда проводница вышла, он достал из заднего кармана новых, еще не стиранных, купленных к поездке джинсов донельзя сальный сверток, в который завернут был бутерброд с раздавленной котлеткой, и, протянув покрывшему себя позором приятелю, бросил великодушно:

— На. Рубай, растратчик!

Нелегко было Славке стерпеть такое унижение. Бутерброд он, конечно, взял — уж очень хотелось есть, — но в голове моментально зароились, запрыгали всяческие крамольные мысли. Например, была такая: забрать сейчас у Васьки все свои деньги, пойти в вагон-ресторан, наесться там до отвала, а потом прийти и завалиться спать с выражением величайшего презрения к жадному и бездушному Тарабукину. Но могучим усилием он переборол себя и решил поискать утешения в поэзии. Достал из чемодана томик Баратынского и начал внимательно читать.

Я все имел, лишился вдруг всего;

Лишь начал сон… исчезло сновиденье!

Одно теперь унылое смущенье

Осталось мне от счастья моего.

Так горестно восклицал известный поэт девятнадцатого века. И Славка, ощутив вдруг его печаль, тоже почувствовал себя несчастным и одиноким. От этих плохих дум он окончательно пришел к решению забрать у Тарабукина свои деньги и как следует поужинать в ресторане и, наверно, осуществил бы такое дело, если бы в купе не появились попутчики.

8

Их было двое. Один высок, изящен и кривоват. Другой же — примерно одного с ним возраста, то есть лет под тридцать, склонен скорее к полноте, рыж и добродушен с виду. Они поздоровались и начали располагаться, толкая друг друга и взаимно извиняясь.

— С отбытием в солнечные края! Там в скалы бьется прибой, там мы станцуем, детка, с тобой, — воскликнул изящный и, чуть склонясь, представился:

— Сергей. Микробиолог.

— Трэба за то дело выпить! — сказал полный. — И будэмо взаимно знакомы: меня зовут Шура. Шахтер.

— Заколачиваете? — и микробиолог выразительно постучал одним кулаком по другому.

— А як же ж! — развеселился Шура. — Глядить, ну глядить на руки. Еле отмыл перед отпуском. — И он показал свои большие ладони сначала изящному, потом Ваське, а потом и Славке. При этом друзья тоже подали ему руку и отрекомендовались.

Удовлетворённый шахтер достал бутылку. Микробиолог пить отказался:

— Не могу в дороге. Какой-то синдром.

— Ото так! Ото так! — застукал словами шахтер и бухнул на стол вареную курицу. Налил полстакана водки, подмигнул Ваське: «Давай!»

Васька замотал головой: он водки не пил еще ни разу в жизни и не собирался. А пьющих водку он даже несколько презирал.

Славка полностью разделял его взгляды. Но здесь был тот случай, когда можно доказать другому, что ты тоже имеешь право на собственное мнение насчет некоторых вопросов и никто не смеет тебе указывать. Алчно поглядывая на курицу, Славка дернул, морщась, свою долю и вгрызся в закуску. Шахтер тоже выпил полстакана, обмахнул рот, не закусывая, спрятал бутылку и некоторое время сидел, умилительно поглядывая на хрустящего куричьей костью Канаева. А когда тот закончил и привалился к стенке, спросил с уважением:

— Можа, тебе ще плеснуть?

— Не-а! — отдуваясь, сказал тот. — Спасибо, Шура.

Изящному, казалось, не было ни до кого дела. Он сидел и читал толстую книгу. Подобревший после еды Славка, желая оказать человеку внимание, склонился к нему и спросил:

— Чем интересуетесь?

Тот закрыл книгу, протянул. Нет, такую Славка видел впервые. И он сказал, разводя руками:

— Не знаю, к сожалению.

Микробиолог поглядел на него с явным презрением, почти вырвал книгу из рук и процедил сквозь зубы:

— Классиков, юноша, следует знать. Хотя бы своих…

Наступило неловкое молчание. Нарушил его шахтер Шура. В руках его вдруг появилась колода карт, и он, взмахнув ею, промолвил:

— Что ж, скоротаем дорогу! Не возражаете? Но токо ежли что попроще, а то у интеллигенции такие игры, что недолго и сказиться: преферансы там, реверансы…

— Тогда давайте в подкидного! — и микробиолог Сергей, не спрашивая друзей, взял у шахтера карты и разбросал на четверых. Сыграли два раза, и оба раза остались в дураках шахтер и Васька, игравшие в паре.

Шура разволновался, закричал, что неудачный партнер, а так бы он ни за что, и неожиданно предложил сыграть в «свару», по копеечке с кона: уж, мол, тут-то он себя проявит.

Васька со Славкой к картам были равнодушны, а о такой игре и вообще не слыхивали, поэтому отказались. Однако рыжий Шура заявил, что обучит их «зараз», игра — проще репы. Потихоньку-потихоньку, и через полчаса эта и вправду оказавшаяся простой игра уже кипела вовсю. Картежные азартные, порочные страсти затопили крошечный, качающийся на колесах в чернильной черной ночи кубик купе, пульсировали и отражались от его стенок, карты веером падали на столик, поблескивали и прятались глаза. Игра нарастала, бурлила, пучилась и вдруг закончилась моментально, как выстрел: шахтер Шура проиграл Славке двести рублей. Бедняга сжимал и разжимал огромные кулаки, у него прыгали губы, и он бормотал:

— О це да! О це да!.. Ото ж так… х-хэх! — И бил себя по коленке.

Микробиолог смотрел на него с нескрываемым участием, а Славка сидел бледный, напуганный удачей и только однажды устремил на Тарабукина торжествующий взгляд. Взял из выигрыша десять рублей и отдал их Ваське. Тот смирно принял деньги и подумал: «Какой он все-таки везучий, Славка! Вечером потерял десятку, а через несколько часов приобрел в двадцать раз больше». И тут же придал мыслям солидное, деловое направление: «Ну что же, лишние деньги тоже не помешают…» Потрясенные неслыханным везением, ребята сразу забыли о своих ссорах и разногласиях.

— Дай трохи отыграюсь, слышь! — умоляюще попросил Славку шахтер Шура.

— Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался, — назидательно заметил микробиолог. — Смотри — с таким игроком, — он кивнул в Славкину сторону, — и все остальное спустишь.

Славка гордо вспыхнул и потупился.

— Та мне не жалко! — закричал Шура и, вытаскивая из карманов денежные пачки, стал швырять их на столик. — Но ты мне хоть дай, дай возможность! А? — И он с подобострастием уставился на Славку.

Тот колебался. Что-то слишком непостоянна была сегодня фортуна: то выхватывала деньги из его рук, то возвращала их ему в удвадцатеренном размере… Он начал уже уставать от ее улыбок и затрещин. Но Васька, которого змей легкой наживы укусил в самое сердце, не сказал другу слова запрета, а микробиолог вздохнул осудительно: «Что ж вы, ребята, взрослый человек страдает, просит вас как людей, а вы…» — и Славка, слабый человек, содрогнувшись, согласился.

На сей раз игра сразу пошла круто: начавшись с копеек, она десятками и сотнями заштопорила вверх. Раздавал микробиолог. Славка, взяв в руки карты, ахнул от нестерпимой удачи: на руках было три туза. Это — тридцать три, выше могут быть только три шестерки, тридцать шесть. Но невероятно, чтобы в одной игре сразу двоим выпала удача! К Славкиному удивлению, Васька тоже не думал сдаваться: добавлял и добавлял — сперва копейки, потом рубли, потом пятерки и десятки, но затем сообразил, что деньги у них со Славкой общие, не стоит с ним соперничать, часто задышал и открыл свои карты, когда банк уже перевалил за четыреста. Оказывается, и к нему пришла крупнейшая карта, побуждающая к азарту: тридцать одно. Микробиолог скромно выбыл еще раньше. Теперь он только сидел, подначивал обе стороны. Шахтер с выпученными глазами барабал рукой воздух и кричал свои ставки. Славка, уверенный в победе, ухнул на стол последнюю сотню и выложил карты. Рыжий Шура, лязгнув зубами, кинул свои, и Васька со Славкой остолбенели, отвалив челюсти: там было три шестерки.

И тотчас прорвалось огромное напряжение: все загомонили, закричали, замахали руками, завскакивали, суетливо тычась в углы. Шура дрожащими руками лил в стакан водку и пил, круто закидываясь; она плескалась на подбородок, текла на пол и рубашку. Микробиолог зевал, щурился кривым глазом, будто подмигивал всем, и прятал карты почему-то в свой карман.

— Ну как же так? Нет, подожди! — бестолково бормотал Васька, хватая Славку за руку и вытаскивая из купе. — Давай разберемся. Надо же разобраться. В прикупе круль и дама с семиткой, у меня туз бубей, две десятки…

Долго еще они шумели на площадке между вагонами, обсуждая превратности игры и пытаясь вникнуть в нее во всех подробностях. Вникнув же досконально, опомнились. Опомнились и поняли, что стали жертвами хитроумной, не раз уже опробованной на самых разных людях комбинации. Как-то накатом ударило сознание, что денег, скопленных родителями и отпущенных на поездку, нет больше, кроме каких-то жалких копеек, бренчащих по карманам. От ужаса ребята посерели лицами и опрометью бросились в купе, надеясь на чудо. Но чуда не произошло, и рухнули последние надежды: мошенники-попутчики, рыжий «шахтер Шура» и кривоватый «микробиолог Сережа», исчезли вместе со своими чемоданами. Чемоданы друзей оказались на месте — и то слава богу.

Васька со Славкой понеслись к проводнице и, захлебываясь, стали расспрашивать, куда делись их недавние партнеры. Зевнув, женщина сказала:

— А-а, эти? Минут десять, как сошли, был тут полустаночек… А чего? Что-то украли?

Друзья повернулись и побрели обратно в купе. Всю оставшуюся ночь и утро, пока поезд не подошел к конечной станции, они сидели друг против друга и молча смотрели в окно.

9

Всегда тоска, пусть самая легкая, охватывает человека, впервые прибывшего в незнакомые места. Непонятна такая тоска: есть в ней и страх, и надежда, и радостное возбуждение. Она проходит после, со временем, и тем скорее, чем больше счастлив человек в своем путешествии: вот он нашел кров, разведал места, где ему предстоит питаться не менее чем три раза в день, постоял непоздним вечером на берегу, разделся и, стыдливо поблескивая отвыкшей от солнца кожей, вошел в воду. Первая медузка скользнула по ноге, он вздрогнул, но — все дальше, дальше, вот присел с головой… Ух! И — где она, тоска?

А если ни крова, ни копейки в кармане? Хотя это уж слишком, какие-то крохи наши друзья все-таки наскребли по карманам: один рубль двадцать восемь копеек. Окажись такие деньги у них в родном городе, они были бы ого как довольны! Но от дома было далеко, далеко…

Понуро они выбрались из разноцветной курортной толпы на вокзале и пошли бесцельно по улицам со своими чемоданами, пока не выбрели в узенькую тенистую аллейку. Там сели на лавочку и стали держать совет.

— Что-то бы продать… — уныло сказал Славка.

Васька, кряхтя, раскрыл свой чемодан. В нем оказалось не так уж много вещей: мыльница, полотенце, двое плавок и две майки, не новая рубашка и хороший японский свитер. Славка потянулся было к нему, но Васька оттолкнул его руку и захлопнул чемодан.

— Это нельзя!

— Почему?

— Так! Это подарок, нельзя! А у тебя что есть?

— Ага! Тебе нельзя, а мне можно? На фиг, на фиг!

Оба замолчали. У Славки в чемодане тоже было небогато: не пойдешь же на базар торговать трусиками! Они еще дома решили ехать налегке и не взяли с собой ничего лишнего.

Тут в их головы пришла другая мысль, причем совершенно одновременно. Они внимательно поглядели друг другу в глаза.

— Нет, я не могу, — признался Васька. — Мне мать и так последние отдала. Давай лучше ты.

— У меня отец, сам знаешь…

— Ну и что? Подумаешь, отец! Ну, вернешься, побьет маленько. Не будет же пороть. Что ты — первоклассник? Чего бояться-то?

— Тут другое дело! — внезапно заволновавшись, сказал Славка. — Он меня уважать не будет, если я телеграммой стану просить деньги, которые сам же и просадил. Да и как просадил-то! В карты… У него такая идея: каждый должен шкурой отвечать за то, что натворил.

— Вот шкурой и ответишь.

— Да нет, он другое имеет в виду. Не могу я, Васька, у него деньги просить.

— Может, он и прав…

— Ты тоже так считаешь? — обрадовался Славка. — И по-моему так: здоровые лбы, осенью в армию, а разнюнились — тьфу! Руки есть, голова на плечах, а мы будем своими вещами торговать да у родителей деньги просить, позорники?!

Тарабукин гордо и важно покивал в ответ.

И сразу им стало легче, и даже тоска немножко улеглась. Правда, ненадолго, ибо:

где жить?

на что питаться?

где взять денег?

Куда денешься от этих вопросов?

— Эх, Тарабукин! — вдруг закричал Славка. — Да ты хоть чувствуешь, где мы?! Ты не горюй! Давай лучше поедим!

Они зашли в столовую, съели по биточку с гарниром, о чем-то спросили рассеянного прохожего и по плывущей уже знойным маревом улице, задыхаясь и кашляя, помчались в указанном направлении. Глаза заливал пот, в голове тяжко ухало, но они топали и топали, — сначала по асфальту, потом лезли через какие-то валуны, проваливались и падали на гальку…

Увидав море, они бросили чемоданы и пошли на плеск, шорох выносимых на берег камушков и неистовое ярко-зеленое сверкание.

Наконец вода коснулась их ступней и затопила их.

10

Загорали в тот день немного: боялись сжечь кожу, но зато почти не вылезали из воды. Когда открылся прокатный пункт, друзья двинулись было к нему за лежаками и волейбольным мячом, однако вовремя опомнились: ведь за все это надо платить! — и тотчас решили, что всякие блага цивилизации, вроде лежаков, — пижонство, ибо здесь и без них хорошо. К тому же за отсутствием паспортов никаких лежаков им бы все равно никто не дал.

В обед они купили буханку белого хлеба и съели ее, не стесняясь пляжных обитателей и запивая водой из фонтанчика. А когда солнце покатилось в закат и пришла пора думать о ночлеге, друзья додумались до чудесной мысли: раз уж они на юге — к черту крышу над головой, мягкие постели и теплые одеяла! Природа заменит им все. И только зашло солнце и кругом стало быстро, по-южному, темнеть — Васька со Славкой, умяв остатки буханочки, легли в одежде на гальку, пристроили под головы по большому камню, укутав их для мягкости извлеченными из чемоданов свитерами. Получилось довольно удобно.

Ночью парни проснулись от холода и стали смотреть на луну, пылающую над морем. Где-то далеко горели огни, один раз проплыло что-то, похожее на пожар, и они догадались, что это пассажирский теплоход. Море шумно било в берег, и от гула его ребятам было страшно и почему-то трудно дышалось. Они прижались, обняли друг друга за плечи и так сидели до рассвета, и даже восход солнца на море, который они давно мечтали увидеть, не произвел на них должного впечатления: так измучились и намерзлись. Славка вспомнил про Баратынского, вытащил из чемодана книжку и стал торжественно читать вслух подходящие к случаю стихи:

Завыла буря; хлябь морская

Клокочет и ревет, и черные валы

Идут, до неба восставая,

Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы…

Сейчас на море не было никакой бури, но Славке казалось, что все происходит именно так, как описано в стихах. Он даже начал догадываться, кто такой «тот злобный дух, геенны властелин, что по вселенной розлил горе…» Славка хотел и с Васькой поделиться своими мыслями, однако друг сидел скорчившись, дрожал, и он не стал его трогать.

С рассветом жарче не стало, и ребята, вспомнив, как ночуют безработные в капиталистических странах, пошли собирать по пляжу газеты, чтобы укрыться ими. Но все газеты оказались мокрыми от росы, и Васька со Славкой искренне посочувствовали лишенным одеял безработным.

Невыспавшиеся и хмурые, они сосчитали свои деньги. Осталось семнадцать копеек. Куда делся вчерашний, а больше того — позавчерашний, пыл, когда им казалось, что стоит только добраться до моря, увидать его — и разом ухнут в пропасть, превратятся в ничтожность все пошлые мирские заботы? И уже кощунством казалось всякое загорание, бесцельная потеря времени на пляже, когда надо было зарабатывать на жизнь и искать себе настоящий ночлег.

11

Друзья вышли в город, пожевали купленного на последние копейки черного хлеба и стали обдумывать план действий на сегодняшний день.

— Давай разделимся! — предложил Васька. — Ты, Славка, иди на железнодорожную станцию и спроси, не требуются ли им люди на разгрузку вагонов.

— А ты?

— А я пойду по главной улице и буду заходить подряд во все конторы, спрашивать работу. Увидимся здесь же, часов так в двенадцать. Еще и покупаемся!

Снова начался солнцепек. От солнца плавился асфальт. Люди ползали по нему, словно сонные мухи, и среди них — Васька, заливаемый потом, упорно передвигающийся по главной улице от одной конторы к другой. На беду, учреждения все попадались солидные: проектные институты, тресты, разные лаборатории, управления и отделы. Солидные кадровики не хотели и времени тратить на Тарабукина, даже не прекращали телефонных разговоров. К двенадцати он, так ничего и не добившись, пошел, как было условлено, на место встречи со Славкой.

Несмотря на жару, на бульварчике пребывало много праздного народа. На скамейках играли в шахматы, читали газеты, книжки; бабушки и мамаши качали коляски с младенцами. Лавочку, куда примостился Васька, как раз занимала такая мамаша. Она была возбуждена, румяна, и мелодия, которой она пыталась убаюкать своего младенца, походила скорее на боевую песнь. Увидав Ваську, она еще больше оживилась и спросила, помедлив лишь самую чуточку:

— Вы не посидите с мальчиком? Мне на пять минут, буквально… Очередь в универмаге, понимаете? Да вы не беспокойтесь, он у меня очень спокойный и к тому же сейчас должен заснуть. Я быстро, быстро!

Она исчезла, даже не услыхав, кажется, Васькиного согласия, и мгновенно ввинтилась в очередь, ползущую в двери магазина. Васька тоскливо проследил ее путь и склонился над коляской.

Младенец и не думал засыпать. Как только он увидал Васькино лицо, он так заорал, что прохожие стали бросать реплики типа: «Ну и папаша! Сам только от соски, а туда же…» Ваську они смущали и обижали: как это его, взрослого, самостоятельного, — и совсем не принимать всерьез?! Он дулся на прохожих и судорожно качал ногой коляску.

Мамаша оказалась совсем нерадивой: время шло, а она и не думала появляться. Васька стал проделывать перед лицом мальчишки разные манипуляции пальцами; неожиданно тот перестал вопить и заулыбался. Моментально, как это всегда бывает в юности, Васька уверовал в свой талант укрощения младенцев и исполнился гордости.

Мамаша явилась минут через сорок. Она шла, напевая, чуть подпрыгивая, и вся сияла от радости. В каждой руке она держала по большой цветной коробке.

— Купила мини-бар! — сказала она, садясь рядом с Васькой.

«Мини-бар, мини-бар… — соображал Васька. — Наверно, это какие-нибудь восточные сладости».

Но женщина открыла коробку и начала вынимать оттуда и рассматривать бутылочки.

«Зачем это ей? — удивлялся Васька. — Молодая, а выпивку покупает, да еще в очереди за ней стоит…» Но тут он вспомнил своего дядьку, Виталия Григорьевича: у того дома стояли под стеклом в шкафу разнообразные непочатые пачки сигарет, но ни одну из них он никогда не открывал, только показывал. А если кончалось курево (сам он курил исключительно «Беломор»), ходил занимать по соседям. Так же, может быть, и эта наставит бутылки — и давай показывать, а выпить никому не дает. Форсит!

Вдруг Васька почувствовал, что на ладонь ему что-то упало, а женщина, толкая перед собой колясочку, пошла к выходу с бульвара. Васька взял с ладони двадцать копеек, хотел броситься за мамашей и гордо заявить, что свои благородные поступки он совершает не за подачки, но тут же ничтожная мысль голодного человека перебила высокий порыв: «Двадцать копеек — это почти три сайки! Целый ужин при наших финансах!»

И сразу Васькины суждения пошли по такому пути: а) почему он должен отдавать деньги, если они честно заработаны? б) любой труд почетен и достоин уважения; в) если же это так, то почему бы еще не попытать счастья таким же образом, ибо — г) младенцы, как выяснилось, реагируют на него весьма положительно; д) а не попытаться ли сделать это вообще источником временного заработка?

И Васька пошел по бульвару, высматривая следующую жертву. У одной старухи младенец вопил как резаный, а она сидела и читала книжку как ни в чем не бывало. Васька остановился, поставил чемодан рядом с коляской, нагнулся и улыбнулся во весь рот слюнявому существу. Тот зашелся ужасным воем. Озадаченный Тарабукин достал из кармана ручку с блестящим колпачком, сначала повертел ее перед глазами ребенка, а потом отдал ему. Тот перестал орать. Бабка тотчас опомнилась, увидала гримасничающего над коляской чужого человека и отреагировала должным образом: сунула руку в коляску, вынула оттуда старомодный зонтик, громко и воинственно ухнула и ткнула им Ваську в ребро. Он отскочил. Бабка продолжила атаку, отогнала врага метров на десять, вернулась с победой к скамейке, пнула и опрокинула чемодан чужака и погнала перед собой коляску с вырванным из чужих рук сокровищем, а также с отбитым трофеем: Васькиной авторучкой. Васька бежал за бабкой до выхода с бульвара, умоляя отдать авторучку, но бабка только убыстряла бег и грозилась участковым. И Васька сломился, отстал. Отстал, вернулся на прежнюю скамейку. «Посчитала меня за жулика! — с горечью думал он. — А сама ручку утащила, проклятая!»

Славка опаздывал. Прошли уже все мыслимые сроки, когда он появился. Был он грязен, хромал, а в руках держал огромного матерого кота.

12

Со Славкой случилась такая история. Станционный начальник отдела кадров, озадаченно похмыкав в ответ на рассказанную историю, послал его на товарный двор, объяснив при этом, что иногда там набирают людей на срочную разгрузку или погрузку и сразу же после работы выдают деньги. Это Славку устраивало. Указанным маршрутом он добрался до товарного двора.

Бригада грузчиков как раз перекуривала. Выслушав Славку, грузчики повздыхали, посочувствовали, но принять его в свой коллектив отказались: мол, Славка несколько тщедушен для погрузочно-разгрузочной работы, а срочных грузов нет и пока не предвидится. У него сделался такой унылый вид, что бригадир, низенький рябой мужик с толстыми вывороченными губами, тоже повздыхав и поразводив руками, вдруг сорвался с места и побежал в бытовку. Вынес оттуда круг жирной домашней колбасы с едким чесночным запахом и отдал Славке. У того сразу закружилась голова и потекла слюна. Не попрощавшись с добрыми людьми, он вылетел с товарного двора и за воротами сразу же вонзил в колбасу зубы. Вкусно! Поел, замотал остаток в брошенную газету и положил в карман: для Васьки. После еды на душе стало уже не так тяжело. Славка запел негромкую песню и через станционный поселок двинулся в город.

Дома в поселке были красные, двухэтажные. Напротив каждого дома — сарайчик с секциями: на родине у Славки такие называют дровяниками. А улиц почти не было, поэтому Славка так и двигался без дороги: петлял между домами и сараями. В одном месте ему пришлось перелезть через огромную кучу угля, на вершине уголь под ним осыпался, он кувырком скатился вниз, ободрал ногу, порвал штаны и вывозился, как черт. Осознавая теперь свою неприглядность для людского взора, Славка крался по поселку, выбирая укромные дороги. Но все равно на сердце не было тяжело: ведь он был сыт.

Так он пробирался между двумя сарайчиками, когда что-то мягкое и крупное упало ему на плечо. Славка взвыл, обрушился на колени, а кот, спрыгнув с его плеча, выгнул спину, зашипел и стал бить по воздуху лапой. Кот был огромный, с толстой бандитской мордой и очень пушистый. Славка нагнулся, чтобы погладить его и восстановить мир, — колбаса выпала из кармана, и кот, выкатив ее из газетки, мигом сожрал, давясь и кашляя. У Славки потемнело в глазах: наглое животное лишило еды его лучшего друга! Он схватил кота и хотел его ударить, и в это время из-за сарая послышался голос:

— Кыс! Кы-ысс!.. Эй, Джанмурчи! Проклятый котяра!

Кот прижался к Славке и хитро посмотрел ему в глаза: без сомнения, ему не хотелось домой. Славка выглянул из-за сарая. Кота звала девушка восточного типа, очень красивая, Славкиных примерно лет. Но показываться ей в таком грязном непотребном виде, понятно, не стоило. Тем более что у Славки созрел план мести коварному и жадному Джанмурчи: он решил его продать, а на вырученные деньги накормить Ваську. Славка зашипел, прижал ко рту палец и подморгнул коту. Тот мявкнул и расплылся в его руках.

Девушка покричала и ушла, и Славка выбрался из-за сарайчика. Крепко держа обретенное нечестным путем сокровище, он опрометью бросился на место условленной встречи.

13

Васька очень удивился:

— Где ты, Славка, нашел кота? И зачем он тебе нужен? Ведь его тоже кормить надо!

Славка терпеливо объяснил, что замысел его заключается совсем не в том, чтобы кормить кота, а в том, чтобы кот сам помог им прокормиться.

— Надо его продать!

Васька пыхтел. Его озадачила выдумка друга. Кот блаженно ворчал и цапал Славку за нос.

— Ну, хорошо! — заключил Васька. — Но только вот что: кот — это на крайний случай. Нам нужна работа. Работа, понял? Чтобы были стабильные деньги. Сейчас пойдем по конторам, а вечером продадим кота. И не больно на него рассчитывай, больших денег все равно не получишь.

— Кто его знает! Может быть, у него какая-нибудь особая порода!

Но, осмотрев еще раз кота, оба усомнились в этом предположении. Джанмурчи, совсем разомлев от внимания двух человеческих существ, кусал Славкины руки.

Теперь оба чемодана нес Тарабукин, а Канаев тащил кота. Эта идиллическая картина в соединении с рассказываемыми страстями потрясала кадровиков. В одном учреждении сидела девушка-машинистка и печатала. Волосы ее сзади были перетянуты красным бантиком. Бантик при печатании трепыхался, и кот, наблюдая за ним, сжимался в Славкиных руках все больше и больше. Вдруг, вылетев, словно тугая пружина, вскочил девушке на спину и бешено забарабал по бантику когтями. Она завизжала, зачем-то полезла в распахнутое окно и там застыла, дрожа и всхлипывая: до земли было неблизко — шесть этажей. Две тетки со страшными воплями сдирали кота с ее спины, а суровый и представительный дядечка-начальник стоял посередине кабинета, точно полководец, и отрывисто выкрикивал команды: «Нина Кузьминична, обеспечивайте левый фланг — уйдет! Люда, нам не нужна паника! Сильней откиньте корпус назад!» Кутерьма стояла такая, что можно было предположить, будто это не мирное домашнее животное вздумало поиграть с цветной бабочкой, а стая лютых бенгальских тигров-людоедов ворвалась в тихое, изъеденное скукой учреждение.

Конечно, ребят с позором изгнали. Когда они шли по двору, то еще видели всхлипывающую в окне Люду, а две женщины и суровый начальник кричали им проклятия.

Этот случай доконал Ваську, и без того с подозрением относящегося к коту. Он сказал, что Джанмурчи надо немедленно продать. И друзья отправились на рынок.

— Тут должно быть специальное место, где продают котов и собак, — сказал Васька.

Это место они, с помощью редких уже посетителей и продавцов всякой всячины, все-таки нашли. Здесь было пусто. То ли сегодня продали уже всех котов, то ли в этот день вообще их не продавали, то ли в этих местах продажа указанных животных не была особенно популярной. Но Васька со Славкой тем не менее решили торговать. Прошло полчаса, и Тарабукин рассердился: по его наблюдению, друг хитрил и симулировал. Только появлялся человек и направлялся в их сторону, как Канаев сразу начинал напевать себе под нос и делал вид, что он здесь просто так, прогуливается с собственным котом. Чтобы пресечь это поведение, Васька стал выкрикивать:

— А вот кот! Прекрасный кот! Очень, между прочим, пушистый экземпляр! Специальная порода! Этот… йоркшир! Незаменим в домашнем хозяйстве! Способствует комфорту современного жилья, охраняет теплые отношения между супругами!

На эти крики стали подходить. Ваську слушали с интересом, а он заливался как соловей. Наконец одна уже очень старая дама в брюках подошла к Славке и, тронув Джанмурчи за шерсть, чопорно спросила:

— Сколько просите за киску?

Кот злобно ургнул и не замедлил впиться зубами в ее палец. Дама отдернула руку и нехорошо выругалась, а Славка так глянул на нее и мстительно захохотал, что она сразу убралась.

Следующим был моряк торгового флота, весь в рыжих бакенбардах и лицом немножко похожий на мопсика. Не слушая тарабукинских восхвалений, он сразу двинулся к Славке, подошел и небольно ткнул в бок кулаком:

— Продаешь зверя, дружба?

— Он и крыс жрет! — бросился к нему Васька. — Так что если использовать в судовых условиях…

— Сколько просишь? — На Ваську моряк никак не отреагировал и обратился снова к Славке.

Тот выпучил страшно глаза:

— Тысячу!

Васька отшатнулся, словно испугавшись, что моряк его вот-вот ударит. Однако тот был невозмутим:

— Долларов, марок, иен?

— Драхм.

— Юноша, считайте, что я оценил ваш юмор! — моряк улыбнулся, окончательно став похожим на веселого песика, вынул из кармана два пакетика жвачки, — один распечатал себе, другой отдал Славке. Ваське ничего не досталось, и он озлился:

— Покупаете кота, гражданин?

— Заверните! — парень извлек из бумажника потертую рыжую бумажку и сунул Славке.

— Он… не продается! — с неподдельным испугом воскликнул тот, а Васька проорал моряку в ухо:

— Надо бы надбавить! Животное породистое, нежное!

Однако моряк ловко выхватил кота из Славкиных рук, отошел недалеко, спустив на землю, топнул ногой, хлопнул в ладоши и, теперь уже совсем по-собачьи, хамкнул:

— Ррыы-хх… ав-ав!..

Только кота и видели.

Ушел и моряк, крикнув на прощанье:

— Чао, синьоры! Не пробовали отдавать в женихи своего кота? Можете иметь капитал!

Васька и Славка поудивлялись происшедшему, но недолго. Зато теперь у них был рубль. Деньги, хоть и небольшие.

14

Васька предложил рубль проесть. «А то потеряем силы и не сможем выполнять тяжелую физическую работу», — так обосновал он свое предложение. Славка и не думал спорить: его жгло воспоминание о колбасе, которую он съел утром совместно с котом и от которой другу не досталось ни кусочка. И действительно: что еще оставалось с ним делать, с этим рублем? Искать с ним ночлег? Да кто на юге пустит ночевать за такие деньги!

Благополучно проев рубль в столовке, друзья немножко повеселели, и будущее снова стало им казаться не таким уж мрачным. Только Славка Канаев слегка грустил: ему было жалко кота, которого бессердечный моряк пустил одного по большому городу. Разорвут, разорвут его собаки! Сомнет машина! О Джанмурчи! Слеза поползла по грязному Славкиному лицу, и он забыл, куда они идут.

Васька, заметив, что с товарищем не все ладно, шел тихо рядом, не нарушая его переживаний. Они вошли в открытую дверь, прошли в помещение, и Тарабукин, усадив друга на стул, побренчал мелочью перед какой-то тетенькой за барьером, отсчитал ей копейки и вскоре вернулся, положил перед Славкой конверт и листочек бумаги; верхний уголок украшали незатейливый курортный пейзажик с пальмами и надпись: «Привет с Черного моря!» Тут только расстроенный Славка сообразил, что они пришли на почту.

Ежесекундно тыкая перья в неглубокие чернильницы, они стали писать письма. Васька врал просто, нехитро: так и так, добрались благополучно, устроились на квартиру, по рублю в сутки, хозяйка хорошая, душевная женщина, похожа на тебя, мама, обещает давать иногда виноград и яблоки из своего сада бесплатно, но писать лучше не по адресу, а до востребования, потому что глупый хозяйский кот Джанмурчи обожает рвать и утаскивать куда-то чужие письма. А почта совсем недалеко, и им со Славкой ничего не стоит каждый день заходить туда по дороге к морю. Сегодня и вчера купались и уже загорели. До свиданья.

Славку страх перед отцом заставлял врать вдохновенно, изобретательно: в письме были упомянуты и дорожные попутчики — шахтер Шура с кандидатом наук микробиологом Сергеем; изящным и учтивым (Славка даже не написал, что тот был одноглаз), и описывались красоты южной природы и разнообразная морская фауна. Хозяин хороший, ветеран войны и здешних мест, инвалид, живет вдвоем с котом Джанмурчи, ласковым существом, любителем поохотиться за гадюками. Это дает коту огромную популярность, и однажды его даже пытался выкрасть злодей, некий моряк с торговых судов, но кот убежал, расцарапав всю злодейскую морду, по этому признаку моряка нашла милиция и привлекла к ответу. Жизнь у них с Васькой здесь прекрасная, завтракают они сайками с молоком, которое покупают у хозяина, а обедают и ужинают в небольшой и дешевой столовой на берегу моря. Писать ему надо не по адресу, а лучше до востребования, потому что здешний почтальон — пьяница и часто теряет письма, а уволить его невозможно, ибо он герой-партизан и его именем здесь названа улица.

Письмо получилось длинное, и, пока Славка его сочинял, Васька написал еще одно. Писал он это письмо украдкой, закрываясь от Канаева, чтобы тот, избави бог, не подумал, что он отправляет письмо еще кому-то, кроме матери, а когда надписывал адрес, то и вовсе повернулся спиной к пыхтящему над своим посланием другу. Отошел, бросил оба письма в почтовый ящик и стал торопить Славку.

Потом они побрели на пляж, вспоминая свои лживые письма и содрогаясь от сознания собственной испорченности… Искупались, но, в отличие от вчерашнего дня, без всякого удовольствия. Над морем и городом сгущались сумерки. Друзья быстро вылезли из воды и отправились на поиски ночлега.

15

Хитроумный Васька предложил:

— Надо сходить в салон проката, оставить там в залог чемоданы со всеми вещами, а взамен взять спальные мешки и раскладушки или надувные матрасики. Тогда нам, Славка, сам черт не страшен. Где хочешь, там и ночуй!

Когда положение становится безвыходным, можно сказать, безнадежным, в человеке открывается новое качество: он начинает верить в невозможное, исполнение чего чуточку раньше казалось бы делом заведомо абсурдным. Нет, ну посудите: разве могут дать в прокате спальные вещи людям без всяких документов, неизвестного жительства, в обмен на какие-то чемоданы? А может, у них и чемоданы-то не свои? Всякое бывает, город курортный. Однако Славка с Васькой, не внимая доводам разума, понеслись в город.

Судьба уберегла их от еще одного позора. Время было позднее, и все ателье проката оказались закрытыми. Приуныв, вздрагивая от мысли о том, какая ужасная ночь им предстоит, они снова пошли к морю. По дороге Славке пришла одна мысль, и он, остановившись, изложил ее: к морю не ходить, а забраться в подвал какого-нибудь многоэтажного дома и там заночевать.

Но Тарабукин поглядел на него строго:

— Ну, ты скажешь тоже: в подвале! Что мы с тобой, бродяги? Привыкай к невзгодам! Осенью в армию!

— А подвал — это что тебе, не невзгода?

— Солдаты не ночуют по подвалам.

Так разговаривая, они вышли к морю и побрели по каменистой, выступающей в море, словно язычок, косе. Вдруг в темноте забрезжили контуры какого-то строения. Немало удивившись, друзья подошли к нему. Это оказался дощатый сарайчик. Дверь его была прикрыта, а сверху висела вывеска: «Прокатный пункт».

— Что я говорил! — возликовал Васька, хотя никаких разговоров по этому поводу по дороге не велось.

Канаев дернул ручку двери. Дверь раскрылась и повисла на шарнирах, поскрипывая от дующего со стороны моря ветра. Внутри прокатного пункта была полная темнота. Поежившись и поколебавшись, ребята ощупью двинулись во мрак, по галечному полу. Вдруг раздался легкий шорох, и мгновенно парализовавший мозг и волю голос с четким кавказским акцентом вострубил из мрака:

— Э! Прэ-кратить дурацкое хождение! Быстро спать, немедленно!

Застонав, обессилевшие друзья опустились на тугую, подавшуюся под их телами гальку и тотчас уснули.

16

Разбудил Ваську страшный канаевский крик. Крик, вопль, вой — как угодно можно было назвать это горловое явление, сопровождавшееся даже некоторым сипением и взвизгами. Васька вскочил, сел и завертелся на заду. Высокий человек склонился над Славкой, а тот орал, закрываясь руками и обессиленно раскинув ноги.

«Он его режет», — решил Васька.

И стал подкрадываться со спины к злодею. Тот, учуяв, видно, его приближение, быстро обернул горбоносое сухое лицо, полное горестного удивления. Выбросил навстречу Ваське руку с вытянутыми пальцами, в которых болталось, трепыхая огромными паучьими ногами, нечто, ввергнувшее и Ваську в ужас.

«Ядовитая тварь!» — решил он и быстро отскочил.

Канаев между тем прекратил орать, быстро откатился к стенке сарая, вскочил на ноги и дунул наружу.

«Трус, трус, он оставил меня!» — обреченно подумал Тарабукин и на всякий случай принял боксерскую стойку. Дрожь в коленях мешала ему.

Кавказец опустил руку, вздохнул и сказал:

— Э! Он совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я хотел показать, какого поймал краба, разбудил, а он… Э! Совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я тебе покажу бокс! Так трахну по голове…

Он опустил краба на гальку, и тот боком-боком, таясь за камушками, выбежал за порожек. Васька вышел за ним и в недоумении следил, как незнакомое морское насекомое совершило свой путь к морю и нырнуло в утренние спокойные волны. Васька представил, как оно бежит по дну, в воде, подсвеченной ранним солнцем, и ему тоже захотелось туда. Потом он вспомнил незнакомца, насупился, вошел в сарай, собрал первым делом свой и Славкин чемоданы и, усевшись на них, спросил с подозрением:

— Кто такой будете, гражданин?

— Меня зовут Шалва Кикнадзе, — охотно ответил грузин. — Ты с другом можете звать меня дядей Шалико. Я в командировке. А вы?

— Мы… — замялся Тарабукин. — Мы… э… отдыхающие…

— Не можете найти квартиру? Сезон!

Снаружи послышался шорох. Это Славка подкрадывался к сараю, будучи еще не в силах унять страх. Вот он прислушался и, удивленный мирным характером разговора, заглянул внутрь.

— Ты испугался? — воскликнул, увидав его, дядя Шалико. — Это же был краб, понимаешь? Совсем безвредный. Э, глупость! — Говоря это, он аккуратно снял с примкнутого к дальней стенке пляжного лежака простынку, сложил ее, втиснул в полиэтиленовый кулечек, а кулечек положил в необъятный свой портфель.

— Хороший у вас лежак! — с завистью брякнул Васька, уже две ночи промаявшийся на сырой земле.

— Ого! — воскликнул грузин и захохотал. — Вы, я вижу, тоже рассчитываете поселиться здесь надолго! Что? — он выразительно потер большой палец об указательный. — Нету? Э?

— Ну почему же! — смущаясь и краснея, сказал Васька. — Это… у нас есть. Но нам здесь больше нравится. Возле моря, крабы бегают всякие… Романтика, понимаете?

— Я понимаю! — глаза Шалвы Кикнадзе сверкнули в полутьме сараюшки. — Я все понимаю! Я только не понимаю и ненавижу, когда лгут! Мне пятьдесят один год. И я знаю одно: если мы начнем лгать друг другу с первой же минуты, то кому-то из нас — или мне, или вам — придется уйти. Убирайтесь и не приходите больше!

Васька со Славкой встали и взялись за ручки чемоданов.

— Подождите! — окликнул их грузин. Подошел, снова потер подушечки пальцев друг о друга. — Нету? Э?

— Э! — кивнули друзья.

— О! Гордый народ! — дядя Шалико воодушевился, выпятил грудь. Мягко, чуть по-журавлиному ступая, вышел с портфелем из сарая. Литой его горбоносый профиль отпечатался на фоне прибоя. — Потеряли?

— Проиграли в карты, — неожиданно признался Васька. Славка по-прежнему угрюмо молчал.

— Ц-ц! — снова воодушевился грузин. — Когда играешь, кровь шумит в голове, ничего не соображаешь! Азарт! Я знаю!

— Ну да! — радостно подтвердил Тарабукин. Ему все больше нравился этот человек. И, помолчав немного, он промямлил заветное: — Вот теперь бы работу еще найти…

— Ступайте за мной! — скомандовал дядя Шалико.

Они вылезли с чемоданами из сарая, и Васька спросил:

— А куда вы идете?

— Я иду на вокзал, — уже на ходу объяснил грузин. — Я там бреюсь каждое утро. — Он потер ладонью подбородок, блеснув великолепной запонкой на крахмальной белизны рубашке. И ребята сразу обратили внимание: и брюки с бритвенной складкой, и зеркальные штиблеты — все на нем было с иголочки, все сверкало и похрустывало. Аккуратно расчесаны жесткие кольца полуседых волос.

— А нам-то зачем на станцию? — вдруг буркнул Славка. — Нам туда не надо! Я там вчера был!

Дядя Шалико не ответил. Еще через пять минут он остановился на перекрестке и сказал, вонзая вдаль волосатый палец:

— По этой дороге минут через пятнадцать выйдете к овощебазе. Я думаю, вы сможете там устроиться. Я сам был там, искал вечернюю работу…

— Ну и как, устроились?

— Да видите ли… — замялся дядя Шалико. — Я пришел к выводу, что эта работа… — он покосился на чистейшую свою рубашку и закончил со вздохом: — Не для пожилого человека! До свидания!

И он пошел от них, прямой и величественный.

По дороге Славка сказал:

— Вот уж сосед! Вот уж подозрительный! Одевается шикарно, портфель, часы, очки золотые, перстень! А спит в хибаре! Как этот… как последний… Тьфу!

— Сразу тебе — подозрительный! Ведь он к нам по-доброму, Славка. По идее, надо бы спасибо сказать, — рассудительно, хоть и как-то неуверенно возразил друг.

— А не преступник ли это? — продолжал Славка. — Валютчик или контрабандист, крупный спекулянт. А может быть, и обыкновенный убийца. Вон как он меня ужаснул своим крабом. До сих пор поджилки трясутся. Скажем, ой скажем мы ему спасибо, чувствую! Ишь, где скрывается!

— Ты сначала доказательства заимей, а потом так говори!

— А что, и заимею! — храбрился Канаев.

Здесь разговор о таинственном соседе иссяк, потому что они пришли на овощебазу. На территории ее было людно, шумно, выхлопные газы машин не рассасывались в горячем, жарком воздухе, заставляя людей чихать и убыстрять шаг. Завбазой, крикливая сухая женщина, сначала не разобралась, зачем друзья пришли, и все пытала про какую-то записку, выразительно при этом поглядывая на чемоданы. Узнав о подлинной цели их визита, она страшно разозлилась и стала прогонять их, крича, чтобы они не морочили ей голову. Они уже подходили к воротам, когда она высунулась в окно, окликнула их и сказала, чтобы они немедленно сдали кладовщику свои чемоданы, разыскали экспедитора Махнюка и поступали в его распоряжение.

Они еле нашли этого Махнюка: то говорили, что он в бухгалтерии, то бегает где-то на складах, то пошел что-то подписывать у завбазой. Нашли и увидели, что Махнюк — юркий и лысый, с выгоревшими бровями, а ручки у него маленькие и быстрые. Он проворно сообразил, кто и зачем к нему явился, потащил друзей к стоящему возле склада ЗИЛу и приказал:

— О! Загружай!

Склад был полон арбузов, их надо было развозить по магазинам. Васька со Славкой принялись за дело уверенно и расторопно, но через час абсолютно выдохлись, сели передохнуть и вспомнили о голоде.

— Надо найти поблизости магазин, сходить туда и купить пару саек, — предложил Славка.

— Давай лучше догрузим машину, а когда поедем, попросим шофера остановиться возле булочной. Только на пару саек у нас не хватит. Восемь копеек — это одна сайка, и еще останется копейка.

— Как восемь копеек? — ощерился вдруг Славка. — Вчера у тебя должно было остаться никаких не восемь, а целых шестнадцать копеек!

Васька побренчал медью, вынул ее из кармана и протянул на ладони другу. Тот подсчитал: действительно, восемь копеек. Но по всем его расчетам выходило, что должно было остаться шестнадцать!

«Неужели он хочет утаить от меня восемь копеек, вечером купить себе сайку и сам съесть ее!» — думал Славка, не отводя от друга светящихся подозрением глаз.

В глубине души ему было стыдно за такие мысли, и он сам удивлялся себе, но ничего не мог поделать, мучимый голодом, и все думал, что Васька хочет его обмануть. И Ваське было стыдно за Славку, за то, что он мог задать ему вопрос о каких-то ничтожных восьми копейках, которых у него и в помине не бывало, — откуда Славка мог их насчитать? Видно, от голода совсем уж начал терять рассудок.

— Может быть, разобьем и съедим один арбуз? — переборов наконец себя, миролюбиво спросил Славка.

— Разобьем, съедим, а нас раз — и выгонят! А больше мы нигде не найдем работы. Нет уж, потерпим.

Погрузив машину, они поехали на берег моря. Там, метрах в тридцати от воды, располагался овощной магазинчик. Теперь арбузы надо было сгружать. Сайка, наскоро проглоченная в дороге, нисколько не насытила, жара стояла неимоверная, а толстый шофер Иван Данилович, вместо того чтобы хоть немножечко помочь, сначала сонно шлялся возле машины, а потом носил что-то из магазина и прятал в кабину да поторапливал ребят. Выгрузив и перетаскав в магазин две трети арбузов, они уж думали, что больше не выдержат, но неожиданно работа пошла легче: то ли они приноровились к темпу, то ли просто открылось, как у спортсменов, второе дыхание. Но, кончив работу, они сразу мешками свалились на землю и долго сидели, обливаясь потом и ничего не соображая.

Вышла директорша в белом халате.

— Дайте арбуз! — грубо сказал ей Васька.

— Научись сначала разговаривать, — отрезала она.

— А ну геть в машину! — скомандовал шофер. — И так я вже в простое. Сколько времени с одной ездкой возюкаемся. Дохляки, откажусь я от вас…

— Ну, хоть окунуться-то можно? — взмолился Славка.

— Я шо сказал — геть в машину!

От усталости и жары свинцово болели тело и голова, но ребята нашли бы силы поехать на базу, если бы не раздражал бессердечный шофер. И Васька зло бросил ему:

— Подождешь, перебьешься! Идем, Славка, дойдем до мола.

Они вышли на берег и сели на горячие камни. И здесь колыхалось и жгло легкое знойное марево. Небо раскалывалось от грохота тонких, впивающихся в маленькие облачка истребителей: они выскакивали откуда-то из-за бухты, становились над ней на крыло, визжа турбинами, разворачивались и падали за недальний гористый горизонт.

— Вот полетать бы на таком, — с тоской сказал Славка.

— Да, полетать неплохо. Только ведь учиться опять надо. А пока научат — всю душу вымотают. Попадется какой-нибудь… вроде Ивана Даниловича.

— Я, Васька, не буду больше работать. Не хочу видеть этого барбоса. Ну его к черту, пусть уезжает один, а мы будем купаться.

И Ваську такой вариант тоже устроил бы, но он рассудил так:

— Куда же нам теперь деваться? Голод-то не тетка. Давай уж не станем обращать внимания на этого шофера.

— Я бы не обращал! Но он смотрит на нас так, будто он плантатор, а мы рабы. Я согласен работать, наплевать мне на жару, но пусть он меня считает человеком!

— Ну и пусть смотрит, ну и подумаешь! А ты делай свое дело да помалкивай.

Славка посмотрел на своего друга так, будто видел его первый раз в жизни.

— Во-от ты какой, оказывается… — громко прошептал он. — Впрочем, чему я удивляюсь? Ты и в школе-то любой учителке готов был пятки лизать, лишь бы только мамочка не расстраивалась, не узнала, что ты пару схватил. Иди трудись, унижайся дальше, а я тоже пойду. Давай сюда восемь копеек, которые ты зажилил, и — адью! Аривидерчи! Ну, куда ты их спрятал?

Васька медленно, словно во сне, поднялся и со всей силы ударил Канаева кулаком в нос. Тот слетел с горячего камня и, шурша, покатился по гальке. Встал, склонившись, подергал нос из стороны в сторону за кончик, пошел не оглядываясь к морю и опустил в него лицо. Затем, втягивая голову в плечи, быстро зашагал помолу.

— Эй, а работать кто будет?! — теряясь голосом в сверлящем, падающем с неба звоне, возмущенно крикнул вслед Тарабукин.

— Пошел к черту!

Друг свернул за угловой дом и исчез. Еще один истребитель выскочил из-за бухты и пропал за горной грядой. Васька одиноко плелся к магазину и думал: «Тунеядец Славка, бездельник! Как можно отказаться от работы? В чужом городе, где ни одного знакомого. Ведь мы умрем, если не будем работать. И обратно надо на что-то ехать! Обиделся — рабом его представили! Видали, какой гордый? То его унижают, а то из-за каких-то восьми копеек глотку другому готов порвать. Принципы, видите ли, заимел. Скажи лучше — лень работать. И мамку мою зачем-то приплел, подонок! Дуй, дуй давай!» Так думал Васька, обижаясь, тоскуя и не понимая: в чем его-то вина? За что Славка так на него озлился? Ведь прав-то он!

Так же думал и Славка, все дальше и дальше уходя от друга.

17

Директриса магазина разрешила Ваське взять арбуз из только что привезенных. Он сел и мигом выел половину, захлебываясь и постанывая. Оставшееся завернул в газетку. Шофер терпеливо ждал его. Увидав, что Васька вернулся один, он промолчал и уже больше не лез со своими нудными командами.

Вернувшись на базу, Тарабукин снова явился пред очи экспедитора Махнюка.

— Ты шо, один? — спросил тот. — Дружка где потерял?

— Он заболел немножко, — нехотя ответил Васька. — Солнцем ударило, что ли. Отлеживаться пошел.

— А-а… Шляпы купите, дурни!

«Конечно! — усмехнулся про себя Васька. — Сейчас побегу и куплю».

— Это шо у тебя? — Махнюк углядел в Васькиных руках завернутую арбузную половинку. Тарабукин почему-то испугался, что его могут уличить в воровстве, и стал рассказывать. И при этом будто оправдывался. Экспедитор выслушал его и захохотал на всю базу:

— Шо ты сегодня возил, дурень?!

— Как что? Арбузы, — совсем оробел Васька.

На восторженный рев экспедитора подошли грузчики, и он объяснил им, что случилось. Они тоже стали хохотать. Васька, красный и взъерошенный, стоял посреди них и не понимал причин смеха. Насмеявшись, Махнюк влез в груженую машину, снял с нее еще один арбуз и кинул Ваське:

— На! Держи кавун! За удовольствие! Гарна получилась смеячка!

Этим кавуном Васька и пообедал. Наесться не наелся, но все-таки стало немножко легче.

После обеда он никуда не ездил, работал на базе: разгружал машины с яблоками. И все время внимательно следил за Махнюком, то появляющимся, то исчезающим, то вновь врывающимся на базу пешком или на машине. А в конце рабочего дня, подкараулив, задал главный вопрос:

— Вы не могли бы со мной рассчитаться за сегодняшний день? Хотя бы немного. Денег совсем нет, понимаете? Ни одной копеечки.

Говорил он это на ходу, и экспедитор сначала промелькнул мимо него, быстро откликаясь: «Га? Га?» — но, уразумев смысл просьбы нового грузчика, остановился и сказал:

— А ну, айда со мной!

Объяснял по дороге в контору:

— У нас так не можно, щоб сразу. Если за неделю — то другое дело… и то у крайнем случае. Да ты не журись, парень, що-нибудь придумаем!

Он привел его в кабинет завбазой:

— Галина Христофоровна, тут двое ребятишек сегодня подошли — дескать, без копейки остались…

Она устало подняла на них глаза:

— Ну и що теперь?..

— Выпишите десятку!

— А они ее заробили? Выпишу, а их после того — и след простыл! Вот и будешь опять с нарядами химичить…

— Куда мы денемся! — с отчаянием сказал Васька. — С десяткой-то! Мы к вам затем и пришли, чтобы на дорогу заработать.

— Куда вам ехать? Кто вы такие вообще?

Васька рассказал. Завбазой поахала, поцокала языком.

— Ладно, пиши заявление…

18

По молу Славка Канаев вышел на маленький каменистый пляжик. Недолго думая, он разделся, выкупался и лег загорать, подстелив штаны с футболкой. На сердце было тяжко, несмотря на то что он освежился после трудной работы. Еще голод ломал его, но это — черт с ним в конце концов, а главное — презрение, почти ненависть к Ваське Тарабукину. Ударить его за то, что не захотел унижаться ради куска хлеба! Он, Славка, не крохобор, и он не боится никакой работы, но добровольно низводить себя до удела раба — на, Тарабукин, выкуси! Еще и восемь копеек зажилил!

Однако голод жег, и Славка начал уже подумывать о том, что неплохо было бы вернуться обратно на овоще-базу, забрать там у кладовщика свой чемодан, продать его на рынке вместе с содержимым, а на выручку отбить домой телеграмму. Обмыслив этот план со всех сторон, он все-таки отверг его. Во-первых, на базе можно встретить Ваську. У него аж перехватило дыхание, когда он представил себе, как пылит с чемоданом по базе, а Тарабукин с презрением смотрит ему вслед. Во-вторых, посылка телеграммы обязательно приведет к тому, что сюда вылетит мать и разыщет его. Дальше — крик, скандал, истерика, возвращение под ее конвоем. Потащит, как третьеклашку. Что ей-то до того, что человеку уже восемнадцать и деньги он не потерял и не проел на сласти, а проиграл в карты, как настоящий мужчина! В-третьих — это уже после возвращения, — свинцовое презрение отца: за то, что накуролесил в дороге, не смог сберечь данных под честное слово денег; за лживое письмо; за то, что сбежал, оставив друга одного, на произвол судьбы. А в том, что Васька и шагу не сделает отсюда, пока не раздобудет денег на дорогу, хоть бы за ним и приехала мать или просто послала перевод, Канаев ни капельки уже не сомневался.

Ему стало очень тяжело от таких мыслей, и он впервые пожалел о том, что у него нет с собой, здесь, томика Баратынского. Когда читаешь стихи, все-таки дыхание становится посвободнее и не так жестко бьется сердце. Это Славка уже узнал. Он попытался даже что-нибудь припомнить, но ничего, кроме куцых обрывков типа: «И камней мшистые громады, и вид полей нагих» или «Надейтесь, юноши кипящие! Летите, крылья вам даны…» — не пришло ему в голову. Еще вспомнились ночь в вагоне, двое негодяев, книга в руках одного из них… Мурашки выступили на Славкином теле, и он едва ли сам мог бы сказать, отчего они выступили: то ли от ненависти к людям, лишившим их прекрасного отдыха и моря, то ли от сознания ужасного одиночества, то ли от легкого, налетевшего с моря ветерка.

…Рядом закричали — громко, весело, разноголосо. Славка глянул, приподнявшись на локте. Несколько девушек, только что зашедших на пляж, скидывали с себя платья и бежали в воду. Вот они забрызгались, заплескались — и только одна осталась на месте, раздевалась еще. Славка вздрогнул, когда разглядел ее. Она снимала одежду медленно, не спешила и улыбалась вслед подругам. Славка рывком поднялся и, нелепо прижимая локти к телу, задыхаясь от смущения и робости, направился к ней.

Это Он, Его Величество Случай, полыхая медно неисчислимыми своими бликами, за шкирку влек его к ногам прекрасной азиатки. Она с насмешливым удивлением посмотрела на переминающегося перед ней белобрысого парня.

— У вас есть кот! И я знаю, как его зовут! — тонким голосом сказал он.

— Ка-ак? — ресницы ее вскинулись.

— Джанмурчи!

— Ве-ерно… — она восхищенно ахнула и коснулась ладонями щек. — А как зовут… меня?

Славка замялся на момент, и в это время какая-то девчонка крикнула из воды:

— Эй, иди купаться, Мариамка! Опять влюбляешь? Берегись, парень!

— Ну, вот я и знаю, вас зовут Мариамка. А меня — ученый маг и прорицатель Али-Вали-Бей-Оглы. Правда, мамка иногда зовет меня просто Славка.

Мариамка засмеялась. У нее были тонкий прямой нос, вороные жесткие волосы и синие глаза.

— А как другим смертным звать тебя? Али… Бей?..

— Нет, нет. Лучше — Славка.

Они вошли в море и, не примыкая к барахтающимся возле берега девчонкам, поплыли вдаль по направлению к бонам.

— Как ты узнал про кота? — допытывалась Марнам. — Если бы не он, я бы тебя сразу отшила, запросто! А так я удивилась.

Славка лепетал что-то про сверхъестественные свои способности, а в глубине души пел песнь в честь Великого Джанмурчи. Но не мог же он вот так, сразу, признаться, что выкрал на продажу ее кота!

Не проплыв и половины расстояния до заградительной линии, Мариамка повернула назад, крикнув:

— Больше нельзя, надо спешить! У нас кончается обед!

— А где ты работаешь?

— В «Спорттоварах»! Во-он дом, желтый!

Она не позволила проводить ее до работы:

— Ну, я же с девчонками, ты видишь? Ведь ты не хочешь, чтобы мне и им было неудобно? Приходи вечером, мы закрываемся в восемь.

И не было уже ни тоски, ни голода.

Вечером он провожал Мариамку домой. Ему до смерти хотелось говорить ей что-нибудь умное, значительное, чтобы она зауважала его, но, как назло, ничего умного в голову не приходило, и он плел какие-то глупости, при этом хихикал и проклинал себя. Но Мариамка тоже хихикала, толкала его плечом, и он в конце концов успокоился. Она кончила школу в прошлом году, работала продавцом, и работа ей нравилась. Она не фыркала, не жеманничала, и Славке с ней было замечательно хорошо. Дойдя до ее дома, они остановились, повернулись друг к другу и вдруг страшно сконфузились. Славка, затаив дыхание, сжал ладонями ее руки у локтей. Мариамка вдруг вырвалась, пробормотала: «До свиданья!» — и убежала.

Немножко плутая, но все-таки выдерживая направление, он направился к морю, к месту ночлега. «Может быть, надо было ее поцеловать?» Он целовался с девчонкой всего один раз, в восьмом классе, и то это было в куче мале, на катушке. Согласитесь — там было совсем другое дело, чем сейчас, было озорство, хоть девчонка ему и нравилась. Славке в школе нравились некоторые девчонки и из своего, и из других классов, однако в любви он еще ни разу не был счастлив, потому стеснялся их и, оставаясь один на один, был грубоват и насмешлив. Он завидовал Ваське: тот умел быть со всеми простым и естественным; Васька имел больший успех у женского пола еще и потому, что был выше Славки. Снова неприязнь к другу вспыхнула в канаевском сердце.

Когда он пришел на прежнее место ночлега, в заброшенный прокатный пункт, дядя Шалико и Васька уже спали. Однако Славка ухитрился в темноте зацепиться за Васькину ногу. Тарабукин моментально поднялся, как болванчик, и спросил:

— Славка, это ты?

— Ну, я…

— Я тебе, Славка, лежак нашел. Вот он. Ложись, спи…

Удивленный, тот нащупал лежак, опустился на него и вдруг почувствовал под головой какой-то сверток, ударил в ноздри резкий, дурманный запах пищи. Нащупал булку — хлеб… Что-то холодное, твердое такое… понюхал — сыр!.. Круглешок, вроде половинки мяча… неужели арбуз?!

Заграбастав сверток, Славка вылетел из сараюшки и понесся на берег. Там, сидя на гальке, съел все, до последней крошечки, и выбросил в море арбузные корки. Затем разделся и стал купаться.

Он плыл и плакал. Пусть, пусть его укусит какой-нибудь морской скорпион или ужалит страшно ядовитая морская змея, пускай даже акула оттяпает ногу! Так ему и надо! Так ему и надо!

19

Рано утром Васька разбудил Славку:

— Ну, что? Пойдешь на работу?

Славка поспешно закивал головой, вскочил и побежал умываться.

Шедший от моря с полотенцем через плечо грузин окликнул его:

— На работу? На овощебазу? М-молодец! Самостоятельный! Это — качество мужчины!

До начала работы они побродили по базе, с опаской приглядываясь к шоферам и думая, что — не дай бог — снова попадут к Ивану Даниловичу. В случае, если произойдет такое дело, Васька решил в знак солидарности с другом заявить протест.

Однако все обошлось нормально, их определили на «газик» к молодому веселому Стасику, и они, набухав полную машину ящиков с помидорами, поехали развозить их по магазинам. Когда помидоры сгрузили, Славка уговорил Стасика съездить искупаться на пляжик, где встретил вчера Мариамку. Васька со Стасиком остались там купаться, а он, быстренько нырнув разок, понесся в «Спорттовары». Ему очень хотелось ее увидеть.

И она, чувствовалось, обрадовалась Славкиному приходу: все время смотрела на него, невпопад отвечала покупателям и даже сердилась на них. Перед тем как заявиться в магазин, Славка тщательно осмотрел себя, почистился, чтобы Мариамка не подумала, что он не настоящий отдыхающий, а обыкновенный грузчик-шабашник, добывающий пропитание трудом на овощебазе. Нет, Канаев не мог этого допустить — и вчера в Мариамкины уши благополучно перекочевала версия, днем раньше изложенная в письме родителям.

Однако Мариамке, похоже, не было до его вида никакого дела: Славка просто нравился ей, и она не скрывала этого. Когда истекло уже все время и Славка стал осознавать, что если он сейчас же, сию минуту, не явится к машине, то дело будет совсем плохо, он заерзал, словно на горячей сковородке, но Мариамка сказала грустно: «Что, уже пошел?» — и Славка еще остался на две минуты. Сердце его трепыхалось радостно и стесненно, он никак не мог сообразить, за что он нравится такой красивой девчонке.

И опять ему повезло: машина стояла на месте; Васька хоть и нахмурился, но не сказал ни слова, а веселый Стасик, сверкнув цыганскими глазами, крикнул: «Ай, маладой-маладой!» — и включил мотор.

На одном из перекрестков Славка вдруг схватил Ваську за руку:

— Гляди, Васька! О, Васька, гляди же!..

— А? Что? Что?..

— Да вон, туда смотри! Видишь «Волгу»? А кто в ней сидит-то?!

«Волга» стояла перед светофором на некотором удалении от «газика», и можно было разглядеть лица сидящих внутри. На заднем сиденье восседал не кто иной, как их сосед по жилью, дядя Шалико. Он был задумчив, рука с золотым перстнем подпирала крутой профиль.

— О, видал?! — захлебывался негодованием Славка. — На черной «Волге»! Нет, Васька, здесь нечисто!

Васька только развел руками, не в состоянии объяснить, в силу каких причин их сожитель по неблагоустроенному заброшенному сараю раскатывает на роскошном лимузине.

— Ничего, я с ним еще разберусь… — цедил Славка. В нем все еще жила неприязнь к дяде Шалико за то, что тот заставил его пережить несколько секунд ужаса.

Ничто в тот день не омрачало их труда. Стасик оказался отличным парнем, и работать с ним было одно удовольствие. Он сам и грузил, и разгружал, если видел, что ребятам тяжело. Они и сделали много, и почти не устали.

После работы Васька распределил деньги:

— От десятки у нас осталось девять рублей. Надо постараться, чтобы их хватило недели на две, покуда мы не получим деньги за работу. Тогда отдадим долг и посмотрим, хватит ли на билеты. Если не хватит, придется еще поработать. Верно, Славка? Да чего ты стоишь, мнешься? Не согласен, что ли?

— Я? Кгхх… Д-да… Мне, Васька, надо рубль!

— Тебе? Тебе лично? Это еще зачем?

— На текущие расходы.

— Скажите пожалуйста! У него появились текущие расходы! М-м… А я-то думаю, что такое? — вчера поздно приперся, сегодня куда-то бегал… Ты кого-то закадрил, что ли?

— Да нет. Просто пока познакомился.

— Хороший ты гусь! Нашел время. И место. А если я тебе не дам рубля?

— Тогда я тебя возненавижу. На всю жизнь.

Голос у Славки был твердый. Васька поглядел на его лицо и тут же, без всяких колебаний, сунул рублевку в карман Славкиной безрукавки.

— Бери! Иди, гуляй! Только уж как-нибудь не больно транжирься!

— Нет, нет, что ты! — обрадовался Славка. — Чего транжирить-то, много ли надо: в кино сходить, в парке на качелях покачаться.

— В большие кинотеатры не ходи, — советовал друг. — Там билеты дорогие. А качели — это вообще роскошь. В парке и так можно хорошо время провести. Сели культурно на скамеечку, поговорили, чем плохо? Ладно, топай давай, донжуан несчастный. Эй, погоди! Это… симпатичная хоть?

— У-у, еще какая симпатичная! Даже, можно сказать, красивая. Да куда же я тороплюсь-то? Ведь у меня еще время есть! Давай побродим вместе. А то мы, как сюда приехали, еще ни разу просто так с тобой не бродили, все бегали: то работу, то ночлег искали, то ящики грузили…

Тарабукин благосклонно покивал, и они отправились бродить по городу. Растроганный Васькиной щедростью, Славка рассказал ему всю историю с Мариамкой, и друг отнесся к этому делу вполне сочувственно. О, Васька понимал Славку! И ничуть не жалел какого-то ничтожного рубля, взятого из общей кассы. Какой может быть рубль, когда любовь сладко мнет сердце!

20

Расставшись со Славкой, Васька пошел к заброшенному прокатному пункту на берегу моря — своему ненадежному, хоть и бесплатному, обиталищу. Дядя Шалико уже переоделся: брюки со стрелочками висели на протянутой в сарае веревке, рубашка — на палочке с петелькой из шнурка — вроде плечиков. А он был в синем тренировочном костюме. Сидел и ел батон, запивая обыкновенной пресной водой из бутылки. Происходило это пиршество перед сараем, на старом деревянном ящике. Увидав сожителя, грузин царственно вскинул вверх руку, приветствуя его, и спросил:

— Кушать хочешь?

Тарабукин отказался: прежде чем расстаться, они со Славкой зашли в столовую, похлебали щец. Дядя Шалико продолжал свою трапезу и при этом разговаривал так:

— Сегодня я обошел вокруг одного павильона, нашел две пустые бутылки и сдал их. О, позор тебе, Шалва Кикнадзе! Где твоя гордость!..

Он поднял налившиеся слезами глаза к небу и застонал.

«Вот так номер!» — подумал Васька и сказал, трудно преодолевая недоверие к этому человеку:

— А я видел сегодня, как вы на машине раскатывали, на черной «Волге». Словно министр.

— А! — успокаиваясь, махнул рукой грузин. — Это мы ездили осматривать один объект.

— Какой объект? — осторожно спросил Тарабукин.

— Один незаконченный объект! — снова отмахнулся сожитель. — Это тебе неинтересно.

«Зато тебе, видать, шибко интересно осматривать какие-то объекты! — Ваське вспомнились Славкины подозрения, кажется, не лишенные основания. — На черных „Волгах“! Так я и поверил, что ты бутылки сдаешь. Забивай, забивай баки! Нашел дурака!»

Грузин доел батон, аккуратно вытер рот чистейшим платочком, сыто рыгнул, немедленно учтиво извинившись, и предложил:

— Не составите ли мне компанию, Василий? Предлагаю вам интереснейшее занятие.

— Смотря какое.

— Давайте ловить крабов! Вы увидите, сколь хитроумны эти существа! Встречаются удивительные особи.

Васька вспомнил дикий Славкин утренний визг, трепыхающееся в длинных пальцах грузина существо с длинными лапками и плоским, словно оладья, телом — и содрогнулся от отвращения.

— Боитесь, юноша? — в голосе, дяди Шалико послышалось легкое презрение к слабому человеку. — Они абсолютно безвредны. Разве что щипнут за палец. Но это не больно, может только испугать.

— Стану я еще бояться! — вспылил вдруг Васька. — Всякой-то мрази. И не думайте, пожалуйста, что вы один такой храбрый!

— Э! Молодец! Тариэл!

Под крабов дядя Шалико решил приспособить извлеченный из бездонного портфеля пластмассовый бочоночек. Когда Васька отвинтил крышку, оттуда шибануло крепким, хоть и застарелым, спиртовым запахом. Запах этот уловил и чуткий нос грузина: сразу поскучнел гордый профиль, отвисла нижняя губа, и только горестный вздох вырвался из сладостно чмокнувшего рта:

— О!..

И они пошли вдоль по берегу переворачивать камни и ловить сидящих в ямках под ними проворных крабов. Сначала Васька боялся и вздрагивал, когда они боком-боком, стремглав проскакивали мимо его ног и скрывались в глубине. Однако скоро понял, что бояться их совсем не надо, а потом и охотничий азарт охватил его: он бежал от камня к камню, ворочал их, шарил под ними руками и покрикивал на ужасно медлительного, по его суждению, дядю Шалико. Тот виновато выкатывал белки и безропотно подчинялся. Но время от времени, встрепенувшись, снова обретал гордую осанку. Тогда он говорил, становясь в позу:

— Немедленно прекратите! Ты сам жалкий человек. Э! Просто глупый. Зачем кричишь на Шалву Кикнадзе? Разве он тебя обижает?

Крабов побольше — тех, что не пролезали в горловину, — они отпускали сразу. А маленьких поймали двенадцать штук. Изловив краба и опустив его в бочоночек, дядя Шалико закрывал горловину маленьким стеклышком, подобранным на берегу, и наблюдал, как краб сначала скачет, будто ошпаренный, по стенкам, а затем валится на дно, в компанию остальных. Тогда он отрывал взгляд от бочонка, прятал стекло в карман и удовлетворенно говорил:

— Уже пьяный.

Ноздри его при этом азартно вздрагивали.

Порядком притомившись в охоте за юркими существами, они решили, что хватит. Теперь Ваське стало интересно: что дядя Шалико сделает с пойманными крабами? Может быть, он хочет изготовить из них какое-нибудь диковинное грузинское блюдо? Васька бы его с удовольствием отведал.

Но грузин не стал готовить из крабов никаких яств. Он просто вывалил их возле берега на гальку и стал смотреть на них, пошуровывая время от времени щепочкой. Вот один дрогнул лапками, пошевелил-постриг клешней и выдвинул глазки на маленьких стебельках. Наверно, он соображал, как попал сюда, в компанию неподвижных собратьев, над которыми возвышаются две огромные, бубнящие горы, несомненно опасные для крабьего существования. Заметив, что один краб ожил, дядя Шалико отодвинулся и сделал знак Ваське, чтобы он отошел. Краб сразу же поднялся, шагнул неуверенно в одну сторону, затем в другую на тонких своих ножках — ну точь-в-точь пьяница, выныривающий в сознание после долгого и дремучего осатанения, — и вдруг стремглав сиганул к морю.

За ним побежали другие и тоже непременно хитрили: каждый ждал, когда люди отвернутся или замрут и долго не будут двигаться, а до этого момента прикидывались беспамятными, только выдвигали тусклые свои глазки и осторожно двигали лапками, словно пробовали, смогут ли орудовать ими так же шустро, как до происшедшего с ними непонятного потрясения, после которого замутился косный крабий мозг.

21

Славка ждал Мариамку в самом магазине, возле секции, где она торговала надувными матрацами, рюкзаками, рыболовными принадлежностями и разным прочим товаром. Покупателей было немного — в основном дотошные рыбаки да мамаши, забежавшие купить ребенку надувного крокодильчика или черепаху. Девчонки-продавщицы, проходя мимо разговаривающих Славки и Мариамки, улыбались или хихикали, а продавцы постарше и начальство смотрели на них негодующе. Но они не обращали внимания.

— Слушай, Мариамка, — спрашивал Славка. — А где сейчас твой кот, тот самый Джанмурчи, имя которого я угадал?

— Наверно, дома, — отвечала она. — Если только опять не украли. Понимаешь — обожает, чтобы его крали. Сам напрашивается.

— Ну да?!

— Ага. Наказание с ним. Мы с папкой думали, почему так. Он сказал: скорее всего, Джанмурчи по природе путешественник. Но обделенный умом, глупый. Потому что он не знает, куда ему идти. Цель путешествия появляется у него только тогда, когда его уносят от дома. Куда бы его ни унесли или ни увезли, он всегда бежит домой и обязательно добирается. Попутешествует — и какое-то время после того даже не выходит из квартиры. А потом снова убегает и пристает ко всем прохожим. Вчера он пришел поздно ночью, так что теперь недели две мы спокойны.

«Знала бы ты только, где он был!» — подумал Славка.

— А похитителей Джанмурчи почему-то презирает и бьет. Видно, чувствует своим котиным нутром, что они все-таки нехорошие люди. В прошлом году летом он пропал однажды, а когда вернулся, стал ужасно бить нашего соседа Антона. Тот тогда учился в третьем классе. Так его гонял, что тому ничего не осталось, кроме как признаться и попросить защиты. Оказывается, он решил купить себе зажигалку и понес продавать на рынок нашего красавца. Там кота у него купил за рубль какой-то рыжий моряк с бакенбардами и тут же отпустил. А рубль у Антона отняли, в тот же вечер незнакомые мальчишки. Нечестные деньги не приносят выгоды.

Славка закивал поспешно, сделав благочестивое лицо.

Магазин закрылся, и они побежали на пляж.

— Ты любишь стихи? — спросил Славка, когда они плыли к бонам.

— Не знаю. Не думала. Наверно, люблю. А ты?

— Я тоже не знаю.

— А зачем спросил? — засмеялась она.

Мариамка жила вдвоем с отцом. Мать у нее умерла, когда она была еще маленькой, и отец не женился больше. Это она сказала Славке, бродя с ним по парку. И он рассказал ей о своей жизни, о своих родителях, о друге Ваське Тарабукине, о городе, из которого они приехали сюда. Только о встрече в Москве с милицией, о картежных делах в поезде — молчок.

Черной теплой ночью они подошли к ее дому и встали возле кустов акации. У Славки болела голова от Мариамкиной близости. Он наклонил голову, и Мариамка отвернула от него свое лицо.

— Можно, я тебя поцелую?.. — задыхаясь, спросил он.

22

Следующим днем было воскресенье — выходной.

Утром дядя Шалико снова оделся с иголочки, умылся, бархоткой начистил штиблеты, вынул зачем-то электробритву из портфеля, повертел ее и сказал:

— Я пошел на вокзал, друзья мои. Надо побриться. Главное — аккуратность и чистота!

Вышел из сарая, поцокал языком, восхищаясь чудесной погодой, и двинулся в город. Лишь длинная его и тонкая фигура прошла легко и осторожно примерно половину расстояния от прокатного пункта до первой линии домов, Славка дернул Ваську за рубашку и сказал:

— Идем! Надо за ним проследить. Крепко подозрительный мужик!

Случись такое дело вчера утром — Васька никуда бы не пошел, только обсмеял бы друга и послал куда-нибудь подальше, чтобы он не приставал с глупостями к нему, серьезному человеку. Однако теперь обстоятельства изменились: настораживала и машина, черная «Волга», и слова о двух пустых бутылках, которые грузин якобы нашел и сдал, чтобы поесть. Одевается с иголочки, где-то весь день пропадает, ходит на вокзал бриться, спит в сарае, вдали от людей, ужинает батонами с водой, а не как все нормальные люди… Вот, опять пошел на вокзал.

Эти все свои соображения Васька выдал Славке по дороге, пока они крались за грузином. Славка был рад, что друг присоединился к его мнению.

На вокзале дядя Шалико сразу двинулся в туалет, воткнул в розетку шнур и стал бриться. Следить за ним в это время было очень неудобно: он мог заметить преследователей, но друзья все-таки ухитрялись. Заглянут быстро в дверь и скроются моментально. Они знали, что грузин никуда не денется, если вдруг на связь к нему придет какой-нибудь связник, передавать контрабанду, предметы спекуляции.

Личность грузина настолько заинтересовала Ваську и Славку, что они решили не упускать ни единого момента из его сегодняшней жизни. Однако к нему так никто и не подошел, и, дождавшись, когда он побреется, ребята тихонько выскользнули следом на привокзальную площадь. Было бы здорово, конечно, принять участие в раскрытии и поимке крупного преступника: установить связи, собрать улики, сообщить о месте ночевок указанного гражданина… Может быть, милиция оценит их работу — выдаст денежную премию или хотя бы облегчит вопрос с обратной дорогой.

Рядом с вокзалом, между разными буфетами и киосками, два грузина прямо на открытом воздухе жарили шашлыки. Пахло оттуда исключительно вкусно. Кружа по площади, дядя Шалико подгребал все ближе и ближе к этой лавочке, в конце концов подошел к ней вплотную и остановился — словно прилип ногами к асфальту. Нос его снова набряк, верхняя губа обиженно вздернулась. Долгое его стояние не прошло незамеченным. Один грузин оторвался от плиты и поманил его. Дядя Шалико гордо вскинул голову, сделал отрицательный жест и пошел прочь. Кадык его вздрагивал от резких глотательных движений.

Придя в аллейку, он высмотрел лавочку, где лежала оставленная кем-то газета, сел и через некоторое время взял эту газету, причем сделал это с таким видом, будто это была его собственная вещь, которую он, устав читать, просто так положил рядом с собой.

Славка дрожал от возбуждения:

— Видал?! Видал?! Видал?! Взял газету с информацией! Сообщник оставил, а он пришел и взял!

— Может быть, может быть… — бормотал Тарабукин. Однако он все-таки усомнился: — Но ведь на скамейке перед этим никто не сидел. А если бы пришли мы и взяли эту газетку?

— Много ты знаешь! — озлился Славка. — Лезешь тут со своими умствованиями. Лучше смотри как следует.

Смотреть особенно было не за чем. Дядя Шалико, насадив на горбатый нос золотые очки, читал газету очень дотошно. И долго — целый час, наверно. Потом глянул на электронные свои часы, сунул газету в карман и поднялся.

Ровно в двенадцать он подошел к дверям самого роскошного в городе ресторана «Лазурный берег». Ровно в двенадцать швейцар снял дверь с запоров и поклонился первому посетителю. Это был Шалва Кикнадзе.

Сквозь завешанное тюлевой занавеской стекло, отделяющее помещение ресторана от улицы, Васька со Славкой наблюдали за грузином.

«Значит, бутылочки сдаете? — задыхался яростью Славка. — Батончиками с водичкой питаетесь! Так-так-так…»

Дядя Шалико небрежно взял со столика меню и раскрыл его. Движения его были изысканны. После пристального изучения щелкнул пальцами, подзывая официантку. Она подошла. Махнув рукой в сторону меню, дядя Шалико что-то спросил у нее. Она сделала растерянный отрицательный жест. Тогда он спросил у нее еще что-то, и снова она пожала плечами. Лицо его выразило возмущение. Он встал и, подняв голову, журавлиным шагом направился к выходу. Васька со Славкой едва успели заскочить за угол, чтобы не попасться ему на глаза.

И тут их ждал новый сюрприз.

— Эй, ребятки!

Нарядный шофер Стасик стоял перед ними.

— С утра — и уже пришли в «Лазурный берег»? Зачем, ну? Пойдите лучше вечером. И я с вами за компанию — а?

— Мы не в ресторан пришли! — зашептал Славка, хватая его за локоть. — Мы, Стасик, следим вон за тем типом.

Они выглянули из-за угла и посмотрели на шагающего вниз по улице грузина.

— Зачем следите? — удивился шофер.

Они увлекли его за собой, продолжая слежку, и по дороге наперебой рассказывали о своих подозрениях насчет Шалвы Кикнадзе. Стасик очумело слушал их и не проявлял, похоже, к этому делу никакого интереса. Он даже попытался распрощаться с ними и улизнуть, как вдруг Тарабукину пришла в голову приличная, как ему мнилось, идея:

— Слушай, Стасик! Мы тебя просим как друга… и как гражданина. Иди и постарайся с ним познакомиться.

— Я??!

— Ну да, ну да! Понимаешь — он ищет, где пообедать.

— Позавтракать! — поправил Славка.

— Да… он не завтракал еще. В «Лазурном» ему, видите ли, не понравился выбор блюд… представляешь, какая сволочь?! Наверно, он сейчас пойдет в другой ресторан. Так вот: ты заходишь следом, садишься за его столик и как бы между прочим спрашиваешь: кто он, зачем здесь, ну и так далее. Если к нему кто-то придет или он сам с кем-то заговорит — запомни этого человека, постарайся выяснить его данные. Только не больно напирай. Работай спокойно. Но не расслабляйся. Потом мы сопоставим его поведение, разговоры, реакцию. И сделаем соответствующие выводы. Понятно задание?

— Смотрите, куда он зашел! — воскликнул Канаев.

— Это ресторан «Моряк», — объяснил Стасик. — Ну, так я тогда пойду. — Задание, видимо, пришлось ему по вкусу. — А вы, браточки, ступайте по своим делам. Чего тут толкаться? Завтра увидимся и поговорим. Идите купайтесь — глядите, что за день!

И он нырнул в дверь «Моряка». Ребята видели, как он сел за столик к сосредоточенно рассматривающему меню грузину.

— Идем на пляж, правда? — сказал Славка. — Стасик и один с ним справится.

— Я думаю, на него можно положиться, — подтвердил Васька.

23

Этот день друзья решили посвятить изучению будней большого черноморского пляжа. «Посмотрим, как живут здесь люди!» — предложил Васька. Ради такого дела он даже согласился потратиться на билеты. Славка не возражал, ему тоже было любопытно, как ведут себя настоящие отдыхающие, которые купаются и загорают не в перерывах между работой на овощебазе, а делают это методично и сосредоточенно, как серьезные люди. Тем более Мариамка сказала вчера, что по воскресеньям ходит к одинокой больной тетке, ухаживает за ней. Славка поунывал, но смирился.

Они зашли на пляж, разделись, искупались, легли на гальку и стали изучать действительность. Рябило в глазах: столько купальников, трусиков самых разных расцветок, с импортными всякими рисунками, изображениями, иногда даже не очень приличными. Но именно на них-то смотрели восхищенно: сразу видно, откуда вещь! У Канаева плавки были отечественные, но тоже вполне модной расцветки; у Тарабукина — синие, самые обыкновенные. Славка поэтому выглядел современнее. Васька слегка обиделся; конечно, Славке всегда было проще с красивыми вещами: отец, мать — оба работают на стройке, хорошо зарабатывают, а у него одна мать, чертежница в проектном институте.

Пляж наполнялся, на нем стало тесно. Лежаков у друзей не было, и поэтому приходилось делать так: один купается, а другой стережет место, чтобы не заняли. Чаще же они лежали рядом и глядели на публику. Пляжный, морской, соленый и шумный, как йодистая безбрежная вода, карнавал! Пробежали девчонки, бросили в ребят камушек.

— Во жизнь! — оживился Васька. — Пошли за ними?

— Ну их! — пробубнил Славка. Он лежал на спине, раскинув руки и закрыв лицо подобранной на пляже газетой. — Дешевиться-то. Потом — думаешь, я не знаю, кому ты тогда на почте письмо писал? Зна-аю!

— Томке Роговой! — Васька не очень удивился. — Ну и что? То там, а то здесь!

Вверху, за пляжной оградкой, остановились два «жигуленка», и из них стали выходить парни и девушки: видно, это была одна компания. Все красивые, стройные, девчонки длинноногие, с отличными фигурами. Васька замер от восхищения, открыл рот, толкнул друга:

— Славка, смотри!

Тот уронил газетку, поднялся на локте.

— Ну, вижу. Ну и что?

— Во жизнь у них, а, Славка?

Компания не стала спускаться на пляж — отошла немного от дороги и кинула вверх мяч. Они и играли красиво: брали такие пасы, что любо-дорого.

— Наверно, из Москвы, — сказал Васька. — Или из Ленинграда. И машины у них, смотри-ка.

— Пойдем, пощелкаем с ними?

Друг схватил Славку за руку:

— Да ты что?! Разве ж они нас примут? Сиди уж лучше давай. Позориться-то. Все на машинах, Славка! Вот нам бы так когда-нибудь…

— Да уж, мы по сравнению с ними… Ну, сами виноваты. Не надо было в карты играть.

— Не в том дело! Ну, не проиграли бы — что тогда, богаче бы здесь были? Все равно наши деньги здесь — мизер, пшик, понял? Эх, что бы я не сделал, чтобы жить вот так! Ну, не сейчас конечно… лет через пять хотя бы… А ты?

— Не отказался бы, пожалуй. Неплохо, Васька, — машина, деньги, свобода, шикарные девчонки!

— Да и не только это. Я не знаю, что еще. Но — жизнь, жизнь другую, понимаешь, мне хочется?! Надоело дома с мамкой копейки считать. У вас в семье небось не считают.

— Думаешь, мне лишку дают? Сам ведь видел. Сколько тебе — столько и мне. Подожди! Ты вот сказал — пять лет. Но ведь два года армии. За три года ты на машину не заработаешь. У тебя даже специальности еще нет.

— Заработаю! — Васька побелел, выпучил глаза, желваки вздулись на скулах. — Заработаю. Я работать люблю, никакой работы не боюсь, сам знаешь…

Славка посмотрел на него с уважением.

Скоро солнце начало палить с такой силой, что пляж стал пустеть помаленьку. Осоловелые, побрели к своей хижине и Васька со Славкой. Вяло поели там купленные по дороге булки с плавлеными сырками и завалились, спать.

Проснулись уже под вечер. Тело хоть и жгло, и знобило немножко, но в общем-то было терпимо. Зато они чувствовали на себе вяжущий, крепкий южный загар.

Вечером ждали дядю Шалико.

Он явился, что называется, «на бровях». Его сопровождали и поддерживали Стасик и — самое странное! — похожий на мопсика торговый моряк, некогда купивший и пустивший на свободу кота Джанмурчи. Грузин качался и пел с гортанными переливами:

— Оли-ла, оли-ла, оооо!..

Стасик тянул старую песню «Негритянская любовь». Моряк ничего не пел, он лишь хохотал и плясал.

Что было делать Ваське со Славкой? Они только крякнули:

— Н-да!..

Возле порога дядя Шалико свалился на гальку и забормотал:

— Проклятый человек! Ты все-таки уговорил меня пить твое вино и есть твою пищу. О, Шалва Кикнадзе! Где была твоя гордость?.. Оли-ла, оли-ла, оооо!..

Шофер с моряком плясали лезгинку, радостно вскрикивая. Грузину тоже очень хотелось принять участие в их танце, но он не мог подняться. Тряс красивой благородной головой, хлопал в ладоши и вопил:

— Приезжайте ко мне в гости! Стасик! Я твой должник! Ты приедешь! Ты не обидишь старого Шалву! На своей машине я повезу тебя в горы. Там мы выпьем вина, и я расскажу тебе свою жизнь. — Дядя Шалико всхлипнул и стал возиться с портфелем. — Где ручка? Запиши мой адрес, Стасик! Цц! Приезжай! Дай телеграмму! Я буду встречать!

Ослабев в борьбе с портфелем, он склонился на него кудрявой седой головой и уснул. Стасик и моряк продолжали танец. Наконец и они остановились, утомясь. Моряк подошел к Ваське со Славкой, оглядел их и, кажется, узнал. Но говорить связно он был уже бессилен и реагировал на их появление перед своими глазами так: пучился и кланялся, отступая и прижимая к груди руки, чудом ухитряясь не упасть. При этом ужасно смеялся. Он и Стасика втянул в это дело: тот тоже начал вдруг кланяться Ваське и Славке, как болванчик. Но мысль переборола в нем механические движения: вытянув вперед руки, словно в гипнозе, он двинулся зигзагом по направлению к прокатному пункту и неожиданно, приобретая ускорение, подобно снаряду тяжелого калибра, ринулся в двери. Там, внутри, только что-то состукало. Ребята заглянули — шофер храпел рядом со Славкиным лежаком, так и не достигнув его.

Моряк с криком, плясом и хохотом рулил уже в сторону города. Наверно, он предвидел там еще какие-то развлечения.

Теперь надо было занести в сарайку дядю Шалико. Васька — за длинные ноги в модных штиблетах, Славка — за подмышки, и потащили. Грузин дернулся, выпал из их рук на гальку и сел. Сказал хрипло:

— Где мой друг Стасик? Он мой гость. Сегодня у нас замечательный гость, друзья мои. Сейчас же принесите вино.

Сказал и опять уснул, свалился. Они понесли его в сарай, там уложили на лежак и вышли, стараясь не смотреть друг на друга.

24

Первым проснулся Стасик. Ни свет ни заря он стал, кряхтя, ползать по сараюшке, где и днем-то было темновато, изучая обстановку и припадая к лицам спящих, чтобы разглядеть их и догадаться наконец, в чем же вчера было дело. Добравшись до дяди Шалико, он сразу все припомнил, воскликнул: «А! Вот!» — и повеселел. Разбуженные его ранней возней, Канаев с Тарабукиным заворчали. Шофер цыкнул на них, разделся и пошел купаться. Вернувшись, сказал грустно:

— Ну, вот и прошел выходной. Хороший мужик, ребята, зря вы на него, по-моему… Ладно, я побежал. Встретимся на базе!..

Потом проснулся грузин. Долго мял лицо, словно хотел удостовериться, на месте или нет нос, щеки и подбородок. Но только встал — и снова обрел былую величественность. Ребята смотрели ему вслед, когда он шел к морю с полотенцем на плече. Царственная его долговязая фигура словно тихо плыла, теряясь на фоне солнечного диска, поднимающегося навстречу человеку.

Дядя Шалико умылся, оделся, с величайшей тщательностью почистив одежду и обувь, опять вынул бритву, показал ее ребятам и сказал:

— Надо идти побриться. И хочется спать. Будешь спать — опоздаешь на работу. Или не успеешь побриться. И то и другое недопустимо. Вечная проблема.

Тогда Васька осмелел и спросил:

— А где вы работаете, дядя Шалико? Вы еще говорили, что объекты какие-то осматриваете… Ну, какие же, интересно?

— Если будешь много знать, Васька, — ответил грузин, — скоро будешь старый. Совсем как я.

— А вы много знаете?

— Э! Сколько себя помню — всегда учусь! И уже видите, до чего доучился? — он ткнул длинным пальцем в тонкую дощатую стенку заброшенного прокатного пункта. — Я кандидат наук!

Славка с Васькой изумленно переглянулись.

В столовой, куда ребята зашли позавтракать, пришлось выстоять большую очередь, и на работу они немножко опоздали. Но никакой беды не случилось: Стасик ждал их, покуривая в кабине; увидав, высунулся и крикнул:

— Поехали со мной, браточки! Я договорился, что вас больше — никуда. Если, конечно, согласны.

Они, конечно, были согласны.

В очереди к складу уже стояло несколько машин, и им пришлось ждать. Славка побежал к кладовщику, чтобы взять из чемодана томик Баратынского. Он соскучился почему-то по этой книжке. За прошедшие два дня он несколько раз ловил себя на мысли, что хочется ее почитать. Когда он пришел к машине, Стасик рассказывал Ваське:

— Интересный мужик этот Шалико. Но — гордый, зараза! Мне аж оскорбиться пришлось, прежде чем он согласился угоститься за мой счет.

— Как это?

— Так. Приглашаю угоститься. Гляжу — подбородок отвесил, цедит, ровно герцог или барон: «Запомните, юноша: Шалва… как его… забыл… никогда в жизни не принимал подачек». И встает. Тут-то я его и подсек. Говорю: «Вы нарушаете закон гостеприимства! Если вы оказались в этом городе, значит, вы — мой гость. Вот приеду к вам и откажусь от угощения — приятно будет, что скажете?» После таких слов он у меня шелковый сделался. Глаза выкатил, весь виноватый такой: поверил, чудак! Ах, шут его возьми! Да для такого человека мне и денег не жалко. Он с меня и слово взял, что я к нему обязательно приеду. Вот махну в отпуск, пожалуй…

— А куда это? — с интересом спросил Славка.

— В Тбилиси!

Потом вопрос задал Васька:

— А что у него… денег нету, что ли?

— Похоже, что ни копья.

— А почему?

— Почему? А у вас почему нету? Были да сплыли, верно? Или вы сюда не загорать да купаться ехали, а специально на овощебазе немножко поработать? Я ему предлагал взаймы, так он так мне сказал: я, дескать, никогда не беру взаймы. Это вредная привычка, и мне удалось ее преодолеть. Во принципы, это я понимаю!

— Моряк-то, моряк кто был, Стасик?

— Сашка Курень, бывший мой одноклассник. Вечный матрос — так я его называю. — Стасик усмехнулся чуточку презрительно. — Гуляет между рейсами.

— Мне кажется, тебе что-то в нем не нравится, — сказал Васька. — Ну, матрос, ну и подумаешь! Ты вот тоже не доцент, например, а шофер.

— Не в том дело, ребятки. Я шофер только по виду. По роду службы, что называется. А он — настоящий матрос. Потому и вечный.

Друзья промолчали, хоть и удивились про себя: что Стасик видит плохого в том, что человек настоящий матрос?

Тут шофер увидел в руках у Славки книгу и попросил посмотреть. Оглядел обложку, перелистал внимательно и спросил с уважением:

— Что, интересуешься?

— Да нет, так просто, — застеснялся Славка. — И интересуюсь маленько…

Просигналили подъезжать к складу, и Стасик, вернув книжку, включил мотор.

Целый день ребята чувствовали на себе его взгляд, неослабевающий внезапный интерес. Он еще раз, но уже подробнее расспросил их про все приключения, случившиеся с ними в пути.

— Значит, совсем без копейки остались?

— Да, почти что так!

Стасик цокал и качал головой.

— Надо с вами что-то придумать, помочь! — сказал он в конце смены.

— Что придумывать? — Васька пожал плечами. — Мы ведь работаем. Заработаем денег, купим билеты и поедем домой.

— Куда, говорите, ехать-то надо? Ну, долгонько же вам придется здесь ящики перетаскивать. Потаскаете сколько сможете и поедете обратно, да? Трудотерапия? А юг, а море, а прекрасные женщины? Вы молоды, неглупы, тянетесь к свету, — он указал на книжку в Славкиных руках, — поэтому я помогу вам. Не только материально, хотя это тоже существенно. Просто станете лучше разбираться кое в каких вещах. Не повредит. На первый случай приглашаю вас к себе домой!

— Я сегодня не могу… — покраснев, сказал Славка.

— Зачем сегодня? Несерьезно — в начале рабочей недели… В следующую субботу и воскресенье я не работаю. Значит, жду в пятницу вечером. Но предупредите Махнюка, что в эти выходные тоже будете отдыхать. Думаю, что не пожалеете. Лады?

— Ладно, согласны, — сказали ребята. — Только где ты живешь, Стасик?

— Поехали, покажу.

Шофер жил в девятиэтажном доме на окраине. Впрочем, городок был небольшой, и окраина не так уж далеко отстояла от центра, вдобавок троллейбусная остановка была рядом с домом.

— Квартира двадцать шесть! — возгласил Стасик, — Ну, да ведь мы еще увидимся.

Он высадил друзей возле столовой и укатил в гараж.

25

После столовой расстались: Славка пошел на свидание с Мариамкой, а Васька — к прокатному пункту. У него созрел кой-какой план, и во исполнение его он выпросил у друга стихи Баратынского, заявив, что ходить на свидания с книжками — это пижонство, таких девчонки не любят. Хочешь насладиться поэзией — приди домой, почитай в тишине, а таскать книжку всем напоказ, чтобы видели, какой ты интересный, нечего.

По дороге он купил батон и бутылку фруктовки для дяди Шалико. Грузин сидел на валу у моря, притянув к подбородку колени, и напоминал печального демона с виденной когда-то Васькой картины. Васька подошел, протянул батон, бутылку и сказал:

— Возьмите, дядя Шалико, поешьте. И не думайте, не смейте, что это какая-то подачка. Ведь если мы вместе живем, значит, я вам друг, верно? Ну, товарищ по несчастью. А если у одного товарища есть деньги, а у другого нет — неужели они не поделятся? Ведь так будет неправильно.

Грузин слез с валуна, взял Ваську за подбородок и пристально поглядел в глаза. Затем порывисто обнял его, прижал к себе и заплакал, хлюпая совсем по-детски.

— Цц… цц!.. — невнятно выцыкивал он. — Молодец… настоящий витязь… Э!

Поев, он предложил Тарабукину снова идти искать крабов. Однако тот отказался: решил провести этот вечер степенно, за разговорами и изучением Баратынского. Первым делом спросил:

— Почему вы, дядя Шалико, пожилой и достойный уважения человек, оказались в этом балагане? — он показал на сарайчик.

— Э! Превратности жизни! — ответил грузин, но глаза его затуманились. Он помял подбородок и нервно перетряхнул сухими плечами. Его, видно, тоже потянуло к общению.

— Когда я приехал сюда, я встретил одну женщину, — заговорил он. — Она вошла в мою жизнь, и я полюбил ее.

Начало было интригующее, и Васька продолжил разговор:

— А теперь она где?

Грузин встал, выпрямился, простер вперед руку и стал похож на памятник. Слова гортанно вылетали из горла, словно большие мохнатые птицы:

— Она уехала! Она уехала куда-то в Тулу и увезла с собой мои деньги и мое сердце. Всегда, Васька, я думал, что инженер Шалва Кикнадзе — гордый человек, и уж тем более он никогда не унизится памятью о скверной женщине. Но вот прошло уже время — а я очень часто думаю о ней. Почему, а? Ведь это неправильно получается.

Но собеседника его волновали другие проблемы:

— А семья-то у вас есть?

— Жена! — дядя Шалико вскинул вверх один палец. — И трое детей! — вскинул еще три. — Внучка! — теперь он уже потрясал всей пятерней.

— Если есть жена, — сварливо сказал Тарабукин, — то и нечего бегать за другими женщинами. Правильно она вас обчистила.

— Ты тысячу раз прав, — тихо сказал грузин. — Но столько же прав и я.

— Как это?

— Может быть, меньше. Но я не думаю, что намного. Тебе не объяснить этого, потому что ты молодой. Жене и детям тоже не объяснить, потому что они заинтересованные люди. Но сердце не спрашивает объяснений. Оно хочет любви.

Васька примолк. Когда с тобой говорят серьезно о своем несчастье, да еще в сердечных делах, — лучше помолчать, даже если и не согласен. Осудить всегда просто.

— А как же вы отсюда уедете, дядя Шалико? Ведь вы в командировке. Наверно, все равно придется занимать?

Грузин скорбно крутнул красивой головой:

— Не могу занимать. Это унижение. Не могу, Васька. Долго думал: что же делать? Сегодня взял на работе казенный конверт и отправил письмо. Конечно, не жене и детям: врать я им не могу, а что они поймут, узнав правду? Я отправил письмо отцу: может быть, девяносто два года жизни дали ему мудрость и он пришлет деньги беспутному сыну. Но и это унижение: ведь он ждет от меня поступков мужчины, а не безумного щенка. Правда, с ним мне легче разговаривать. «Разве прошли мои годы? — спрошу я у него. — Разве ты в этом возрасте не был безумным? О, твоя бурка знает много подвигов, старый Шота!..» Он поймет и простит меня, хитрый и добрый старик.

Дядя Шалико вздохнул и пошел в сарайку укладываться спать. Васька же попросил у него ручку, бумагу и, шевеля губами, стал читать книжку. Те стихи, которые ему больше всего нравились, он выписывал, намереваясь потом выучить их наизусть. Дело в том, что Васька тоже решил завести здесь с кем-нибудь знакомство. И считал, что в этом городе, где море плещется в берега, где прекрасная тропическая зелень виснет над отдыхающими, стихи должны быть самым верным способом достижения такой цели. А он твердо решил ее достигнуть, и разговор с дядей Шалико лишь укрепил это намерение. Даже у него, оказывается, был здесь роман, хоть и неудачный! Что он, Васька, хуже всех, что ли? Иногда среди этих мыслей Тарабукин вспоминал Томку Рогову, и ему было стыдно, но не очень. То — там, а это — здесь. Совсем другое дело.

26

Прошла еще неделя работы на овощебазе. Каждый день хоть и походил на другой, но все-таки давал что-то новое, и к пятнице ребята уже узнали многое: и порядки, и начальство, и кладовщиков, и завмагов, и шоферов, и грузчиков. Постоянных грузчиков было совсем немного, основную работу выполняли люди со стороны, шабашники вроде Славки с Васькой. Видно, овощеторговцы шли на это тоже не от хорошей жизни: народ в курортном городе обычно избалован, и трудно в жаркую пору первых завозов найти тех, кто согласился бы в окутывающем воздух зное исполнять тяжкий грузчицкий труд.

На базе существовало свое ядро — бригада так называемых бичей, решивших осесть на лето в этой местности. Были среди них и откровенно блатные, и наглые, и добродушные, и те, которые ни то ни се, и пожилые, и совсем молодые. Народ этот постоянно тоже не держался: уходили одни, приходили другие, но сама бригада не распадалась. Начало отношений с бичами для Васьки со Славкой чуть не кончилось ссорой: во вторник, перед работой, когда грузчики собрались возле конторы, к ребятам подошел тощий, лохматый, низенький бич и, толкнув Ваську бедром, засипел:

— А ну капайте отсюда, птахи! А то мне на вас шофера жалуются, — он показал на стоящего возле своей машины Ивана Даниловича. — Здесь мокрогубых не держат. Мы все здесь полсвета прошли. И пароходами по синим морям ходили…

— Эй, Синеморе! — окликнул его Вова Калики, суровый бригадир бичей. — Не тронь цуцынят, а то взгрею. Идите сюда, пацаны, чего в сторону жметесь?..

Потихоньку ребята перезнакомились со всеми бичами, и даже крикливый, никого не любящий Синеморе стал вроде относиться к ним снисходительнее. В свою бригаду Вова Калики приглашать Ваську со Славкой не торопился, да они и сами не пошли бы, пожалуй: им было хорошо работать со Стасиком, а бичи были люди для них все-таки странные. В бригаде числились порой и личности абсолютно случайные, вроде Димы Харюзка. Харюзок приехал сюда отдыхать в отпуск с большой стройки, откуда-то чуть ли не с Крайнего Севера, и прокутился так, что не только купить билет обратно — поесть было не на что. Оказавшись перед таким фактом, он тут же пристал к бичам, отбив на последние деньги телеграмму друзьям на стройку с мольбой о помощи. И теперь в ожидании перевода работал в бригаде сурового Вовы, нисколько не огорчаясь этим, будто всю жизнь только и делал, что работал на овоще-базе, погружал-разгружал.

В пятницу друзья целый день крутились на машине по магазинам, а к вечеру спохватились: капиталу на оба выходных осталось всего-навсего двадцать три копейки. Приехав на базу, они сразу кинулись к заведующей и получили отказ: она сказала, что кассирша уже ушла домой, а если бы даже была на месте, то все равно получка в понедельник, пусть придут и получат, как все люди, чем бегать и клянчить десятки и пятерки, и если бы она давала их всем желающим, то давно бы уже сидела за решеткой. Славка с Васькой, видя, что завбазой не в настроении, ретировались потихоньку из ее кабинета.

Выручил их все тот же Стасик. Он не уезжал, ждал их. Спросил из кабины:

— Что закручинились, браточки? Галя денег не дает, а?

— Не дает! — вздохнули друзья.

— А очень надо?

— Да вот… остаточки… — Васька выгреб мелочь из кармана и показал Стасику.

— Сколько вам? Ну да быстрей говорите, я тороплюсь. Пятерки хватит пока? — он протянул бумажку. — Ладно, ладно, рассчитаетесь, еще будут возможности. Так я жду! Приходите в восемь. Квартиру не забыли?

Машина тронулась с места и выехала за ворота.

— Замечательный парень! — сказал Васька. — Просто очень замечательный!

— Ага! — откликнулся друг. — И помогает, не то что другие шофера.

— С получки сразу рассчитаемся и с ним, и с Галей.

— И что останется?

— Что бы ни осталось — все наше!

Они пошли на берег, искупались. Потом Славка забежал в «Спорттовары» сказать Мариамке, что на сегодня прогулки отменяются: у хозяина квартиры, где он живет, день рождения, и он просил его, Славку, обязательно присутствовать.

— Я тоже хочу на день рождения! — надулась Мариамка.

— Это никак невозможно! — не сморгнув глазом, врал Славка. — Он очень просил, чтобы я был именно один. Какой-то очень серьезный душевный разговор.

Все-таки, что ни говори, Васька со Славкой волновались: впервые, сколько они здесь, их пригласили в гости, на настоящую городскую квартиру. Они чистили брюки, мыли сандалии, причесывались. Славка предложил даже немножко простирнуть рубашки, но Васька воспротивился, сказав, что высохнуть они не успеют, а идти по городу в мокрой одежде, и тем более заявляться в ней в гости, неприлично. И еще один вопрос мучил друзей: с кем живет Стасик? Они кляли себя за то, что не спросили его об этом, не догадались. В одном они сходились безусловно: конечно же, у Стасика есть мать. И купили ей крохотный букетик степных цветов за шестьдесят копеек.

27

Дверь им открыл Стасик.

— Проходите, ребята. Вот тапочки, надевайте. А цветы кому?

— Это мы на всякий случай. Вдруг у тебя здесь мать, или жена, или еще кто-нибудь…

— Нету, ребята, никого. Мать у меня живет в другом месте, женой пока не обзавелся, так что вот… Ну, давайте, в стакан поставлю. Идите в комнату, я сейчас!

Комната была большая, просторная. Через открытую балконную дверь в нее входил упругий влажный ветер с моря, бил ребятам в щеки, завивал кончик шторы. Внизу лежал город, и, если вглядеться, можно было на косе увидеть желтую точечку прокатного пункта. Стасик поставил на стол стакан с цветами, и полынно запахло степью, стало еще просторнее, свежее. Друзья огляделись. Вещей здесь было много, но они как-то не загромождали комнату, потому что были расположены очень компактно и красиво. Высокие стеллажи с книгами, полочки со всякими интересными вещами вроде бронзовых будд, шкатулок, грациозных статуэток. Четырехдорожечный магнитофон «Грюндиг», стереофоническая аппаратура с колонками скромно стояли на своих местах и отнюдь не создавали впечатления роскоши. Ячейки одной из стенок были застеклены сдвигающимися стеклами, внутри помещались бутылки и бутылочки разных форм и размеров, а в одной ячейке стояла точно такая же коробка, какую видел Васька у молодой мамаши, когда собирался зарабатывать на жизнь укрощением младенцев: мини-бар.

На одной из полок Славка увидал знакомый коричневый переплет. Именно такую книжку он видел в поезде у «микробиолога Сережи». Он потянулся к книге, достал ее, раскрыл наугад.

«Назад от половины шестого к без двадцати пять пошло времечко, а часы в столовой хоть и не соглашались с этим, хоть настойчиво и посылали стрелки все вперед и вперед, но уже шли без старческой хрипоты и брюзжания, а по-прежнему чистым, солидным баритоном били — тонк! И башенным боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов Людовика XIV, били на башне — бом!.. Полночь… слушай… полночь…»

Стасик прикрыл балконную дверь, сказал:

— Ну что притихли, загрустили, братва? Давайте развлекаться, время не ждет!..

И тотчас появилась бутылка венгерского сухого вина, шпроты, копченая колбаса на тарелочке, мясистый, текущий соком ананас. Хозяин сказал тост:

— Мои юные друзья! Вот вы оказались на юге, в наших прекрасных черноморских краях! Все ваши невзгоды, в которых виноваты вы сами, забудутся со временем, но пребывание здесь — никогда. Вы нашли достойный выход из создавшихся обстоятельств. Молодцы, сильные люди. Но! Вам еще повезло. На свете существуют добрые, хорошие люди. Они уже помогли вам и помогут еще. Вас не оставят в беде, учтите это! И вот вам моя рука, это рука друга!

Он протянул через стол руку, и друзья с удовольствием пожали ее.

Все выпили по бокальчику прекрасного ледяного вина.

— Много хороших людей! — сказал разомлевший в такой обстановке Тарабукин. — Это ты просто очень здорово сказал, Стасик! Помнишь, Славка, московскую тетку? Сначала шумела, а потом нас же и стала выгораживать. А милиционер? Отпустил, даже не оштрафовал, хотя мог бы и не отпускать. Галина Христофоровна, завбазой, с работой помогла, через Махнюка аванс получили. А взять дядю Шалико, нашего грузина?

— О, да! Прекрасный человек! — подтвердил Стасик. — Очень симпатичный. А чем он вам помог-то?..

— Как чем? — растерялся Васька. — Он меня научил крабов ловить!

— А-а-а!.. И между прочим, такие люди — не исключение. Их еще много. Помните вечного матроса, Сашку Куреня? У него здесь есть комната в коммунальной квартире, осталась ему, когда умер отец. Так вот, он под предлогом своего вечного отсутствия сдавал ее студентам и даже денег с них не брал. Но теперь ситуация такая: один из студентов женился и живет в его комнате с беременной женой, тоже студенткой. А Сашка, вернувшись из рейса, не только не гонит их или не проясняет обстановку каким-то иным способом, он — вы представить себе не можете! — устраивается жить в портовую гостиницу для моряков. Я с ним разговаривал — только смеется. Вот вернешься, говорю, в другой раз домой — и узнаешь, что комнатку-то у тебя уже оттяпали. Куда пойдешь? Не пропаду, говорит, свет не без добрых людей…

— Давай послушаем, Стасик, музыку! — попросил Славка.

— Господи, какой разговор!

Он включил магнитофон, и ребятам стало совсем хорошо.

— Балдеж! — сказал Васька.

— Ба-алдеж! — подтвердил Славка.

Они послушали музыку и завели разговор о книгах. Начался он с того, что Славка похвалил Стасикову библиотеку.

— А я ведь начал собирать ее сравнительно недавно, — объяснил хозяин. — Хотя хлопот с ней и до сих пор — ой-ей-ей сколько! Хорошие книжки трудно достать, дефицит. Тут и везение — немалая вещь. Я в прошлом году в Симферополе на рынке купил у одной старушки совершенно уникальную книгу: журнал «Полярная звезда» за 1823 год. Всего за пятерку. А показывал знатокам — дают сто пятьдесят. Между прочим, там первые публикации стихов Пушкина, Крылова. И Баратынского… О, да ведь вашего любимого, кстати!..

— Мне тоже нравится! — продолжил он, полистав томик в зеленом переплете с золотым обрезом. — И вы давайте, ребята, подключайтесь к нашей культурной жизни, чем просто так проводить время. Можете познакомиться с интересными людьми, завести связи, потом пригодится. Никогда не знаешь заранее, что будет полезно, а что нет. Вот недавно я ездил по делам в один город, познакомился там в ресторане с двумя ребятами. Поговорили, обменялись на всякий случай адресами, я и забыл. А сейчас они — мои главные благодетели. Такие книжки достают — во! — Он показал большой палец. — Ну что, согласны?

— Конечно! — откликнулись Васька со Славкой. — А что надо делать?

— Знаете скверик за нашим центральным универмагом? Не знаете еще? Ну, вам всякий покажет. Приходите туда часам так к одиннадцати. Позавтракайте, искупайтесь и приходите. Я буду там. Ничего особенного, просто собираются книголюбы, смотрят книги, меняются, советуются… Не пожалеете, ей-богу!..

— А что нам там делать? У нас ведь ни денег, ни книжек нету.

— Ну просто так походите, посмотрите. Если понравится что-нибудь недорогое, я могу и одолжить.

— Ладно, договорились!

Хотелось еще посидеть немножко, но ребята заметили, что Стасик несколько раз глянул на часы, и решили уходить.

И по дороге к остановке, и ожидая на ней троллейбуса, друзья рассуждали о том, какой прекрасной жизнью живет их новый знакомый. Главное — все в ней гармонично: и физический труд, и духовная жизнь, и комфорт. Они завидовали ему, а Васька говорил, что настанет время, и он будет жить точно так же.

— Чтобы все было так же красиво, уютно, — рассуждал он. — Только я люблю, чтобы рядом со мной народ был. Нет, у меня все будет семейно: жена, дети, и мать с нами чтобы жила. Без этого тоже неполная гармония, верно, Славка?

Друг не ответил ему. Он смотрел на дорожку, где в вечерних сумерках пробирались к Стасикову дому две фигуры. И фигуры эти показались Славке знакомыми, хоть и нельзя было разглядеть лиц.

28

На следующее утро дядя Шалико, одетый, как всегда, с иголочки, сверкая перстнем и золотыми очками, отправился на вокзал. Васька со Славкой сопровождали его до центра, а потом пошли на поиски скверика, о котором говорил Стасик.

Они нашли его очень скоро, и новый друг с большим портфелем в руке уже ждал их там. Скверик был уютный, тенистый и по сравнению с обтекавшей его пустынной улицей, по которой торопились к морю редкие, проспавшие лучшие часы загара курортники, казался необыкновенно многолюдным. Там кипела жизнь. Вокруг деревьев, на траве, на скамейках было разложено множество книг. От переплетов рябило в глазах. Многие владельцы заботливо прикрыли свои сокровища полиэтиленовой пленочкой. Стасик тоже выбрал место и разложил свои книги. «Идите пока, погуляйте, приглядитесь!» — сказал он друзьям, и они пошли по скверику.

Никогда раньше ни Васька, ни Славка не видели, чтобы в одном месте было собрано столько интересных книг. Рядом с толстыми томами Дюма с затейливыми золотыми узорами на обложке лежали зелененькие сборники «Граница», рядом с таинственными (пистолет, женская фигура на фоне готического окна, мрачный бесконечный коридор, упавший на стол подсвечник) обложками зарубежных детективов — учебники по фотографии, шахматной игре, рыбной ловле… От всего этого разбегались глаза, текли слюнки, вспоминались блаженнейшие часы, проведенные над такими вот книжечками, выпрошенными на одну только ночь…

Тут же, рядом с книгами, можно было увидеть деньги, старинные или вышедшие из употребления, значки на поролоновых листах, маленькие, размером в игральную карту, календарики. Целые коллекции календариков: различались они только «рубашками» — рисунками на обратной стороне. Там рекламировалось страхование жизни, глупый волк гнался за умным зайцем, белый парус маячил в голубой дали…

Всякий, всякий ходил здесь народ! Юные, быстрые, с блеском в глазах; вдумчивые пожилые граждане; тетеньки хозяйственного вида с кошелками, полными книг; пропитые типы, предлагающие за рублевку комплекты старых журналов и «Роман-газеты»; хитрые старички, у которых одна-две книги под мышкой были аккуратно завернуты в старые газетки. Пестрая публика! Таинственный шепот висел над толпой: «Что вы мне суете, хосподи ж боже ж ты мой! Только что за эту „рамку“ мне давали пять номиналов!», «О Зощенко, о Зощенко я говорю, зачем мне ваш Пруст!..», «Что вы предлагаете? Шукшина на Бабеля? Нет, что вы, это обмен неравноценный!..», «Вульф на „Французскую новеллу“…» Шуршали переплеты, вздрагивали пальцы, книги переходили из рук в руки, и счастливцы убегали прочь по улицам, по горячему асфальту, радостно оглядываясь и не веря еще в свою удачу.

Ваське со Славкой было непривычно, непонятно, но весело. Они бродили по скверику, время от времени отдыхая около Стасика. Шофер чувствовал здесь себя как рыба в воде: не мельтешил — держался с достоинством, шутил с соседями — такими же, как он, завсегдатаями этого интересного места.

— Меняю свой богатый внутренний мир на внешний со всеми удобствами! — говорил он.

Соседи смеялись, угощали его сигаретами.

— Жарко, Стасик! — подойдя к шоферу в очередной раз, сказал Славка. — Мы здесь уже все обошли, посмотрели. Интересно! Жалко только, что ни денег, ни книг для обмена нет. А сейчас, наверно, надо на пляж бежать…

— Подожди! — шофер положил ему руку на плечо. — У меня к вам, ребята, будет небольшая просьба. Отойдем в сторонку.

Поручив кому-то приглядеть за книгами, он повел друзей из начавшей уже редеть толпы. Остановились, и Стасик указал на высокого, худого человека в очках, клетчатой безрукавке и серых полотняных брюках:

— Видите того чудака? Он ищет одну книгу. И, на его счастье, эта книга у меня есть. Но предложить ее сам лично я не могу, и вот почему: я здесь слишком известная фигура, и если заподозрят с моей стороны что-то незаконное, ход сюда будет мне закрыт. Хоть я такими сделками и не занимаюсь, но достаточно подозрения, понимаете? Сделайте доброе дело, ребята!

— А что от нас требуется?

— Надо просто подойти и спросить: не он ли ищет эту книгу? И показать ему ее. Он ответит вам, что да, ищет, и она ему очень нужна. Вы скажете, что могли бы уступить. За сто десять рублей.

— За сто десять рублей! — ахнули друзья. — Так дорого?!

— Успокойтесь. Мне она тоже встала очень дорого. Имейте в виду, здесь свои цены, с магазинными они не имеют ничего общего. Так что все честно, никто никого не обманывает. Просто мне пока не нужна эта книга. Ну, так как?..

— Сто десять рублей! — чесал затылок Васька. — За книжку! Ну ты, ч-черт!..

А Славка сказал:

— Ну что ж, надо так надо!

И они направились к Стасиковым книжкам. По дороге шофер еще раз остановил друзей:

— Вполне может случиться, что у него нет с собой столько денег. Тогда скажете, чтобы он принес их завтра, сюда же, в это же время. Ясненько?

Он вынул из портфеля знакомый Славке коричневый толстый том, протянул:

— Действуйте!

И они ринулись искать указанного Стасиком покупателя. Нашли быстро. Тот склонился над одним из развалов и смотрел книги, осторожно их листая. Когда он выпрямился, Васька, пристроившись сбоку, сказал быстрым полушепотом:

— Есть дело к вам, гражданин!

Тот обернулся, глянул удивленно. Он был уже пожилой, с добрым, безвольным лицом и блеклыми, словно выгоревшими, синими глазами.

— Что вы хотели, молодые люди?

Васька взял из Славкиных рук книгу, показал:

— Кажется, это вы искали такую?

Дядечка взял книгу, погладил переплет. Полистал ее. Славка встал на цыпочки, глянул из-за дядечкиного плеча. На несколько секунд пальцы покупателя задержали бег страниц, и Славке удалось прочитать:

«…край черного отороченного мехом ботика мелькнул на легкой кирпичной лесенке, и торопливому стуку и шороху ответил плещущий колокольчиками гавот оттуда, где Людовик XIV нежился в небесно-голубом саду на берегу озера, опьяненный своей славой и присутствием обаятельных цветных женщин…»

Славке захотелось вдруг спросить незнакомца о том, как ему нравятся слова об обольстительной женщине, чей ботик мелькнул на легкой ножке, о башенных часах с боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов, о серебристом звоне алебард, о часовых на башнях, охраняющих покой и очаг. Он тронул дядечкин локоть, и тот вздрогнул, словно опомнившись, обернулся, спросил как-то виновато:

— Сколько вы просите?

— Сто десять рублей! — снова быстрым полушепотом ответил Васька. Он вполне уже вошел в роль, и она ему, похоже, нравилась.

Дядечка покивал головой, вздохнул:

— К сожалению, у меня нет столько с собой. — Он развел руками. — Вот если бы немного попозже… Я попытался бы достать.

— Ну что ж, мы можем и подождать, — солидно сказал Васька. — До завтра, например.

— Правда? — обрадовался дядечка. — Вы меня очень обяжете. Только не отдавайте ее никому, ладно?

— Зачтем мы будем обманывать? — Тарабукин даже обиделся. — Сказано — значит, сделано. Но и вы нас не обманывайте. Приходите сюда завтра, в это же время или чуть пораньше. И с деньгами.

И мужчина в безрукавке, лавируя между людьми, быстро пошел к выходу из скверика.

— Вот припустил! — улыбнулся добродушно Васька. — Наверно, деньги побежал занимать.

— Да ладно тебе! — сказал Славка. — Пойдем, отдадим книгу и — айда купаться!

Стасик подробно расспросил их, похвалил и отпустил с миром:

— Значит, завтра, как договорились!

Изнывая от жары, ребята припустили в сторону пляжа.

29

Как солнечно было море! Как чиста была его вода! Каждая девятая волна накрывала берег круче и длиннее, чем восемь предыдущих. Надо было подождать, отдаться на ее волю, и она высоко возносила тебя на своем гребне. Тогда явственнее проступали идущие вдали в надводной дымке торговые и военные корабли.

А после — лечь на горячие камни и смотреть в небо, приставив к глазам ладонь.

Стрекоча несущими винтами, четким строем из-за недальнего мыска выплывали стайки вертолетов с каплевидными локаторными выпуклостями в носовой части и уходили над водой вдаль, за горизонт. Куда они летели? Может быть, залегла, застыла в морской глубине, или даже на грунте, подводная лодка и надо ее отыскать? Молчат винты, тихо в отсеках. Наверху ходят корабли, носятся сторожевые катера, кружат в небе вертолеты. Щупают пучину эхолоты и локаторы. Тише… тише… Вдруг всплеснется на экране крошечный импульс или пискнет наушник акустика, — тогда на воду ляжет буй, и, повинуясь строгой команде, помчатся к этому месту и катера, и корабли, и вертолеты. Капитан прикажет начать всплытие, наверху лодка откроет люки, и моряки вдохнут свежий, чуть пахнущий йодом воздух.

А если лодка — не своя, а чужая, и тревога — не учебная, а настоящая, боевая? Тогда понесутся вниз глубинные бомбы, содрогнется лодочный корпус, схватятся за уши оглушенные люди…

Васька со Славкой как-то не интересовались раньше внешней жизнью морского приграничного города. А сегодня им все было интересно. Почему, не смолкая, звенят над головой турбины и новые и новые следы чертятся высоко в небе — так высоко, что уже не разглядишь и самолета? Зачем вышел в море вон тот большой крейсер с радарами на мачтах? Может быть, он идет в дальний поход? И моряки увидят итальянские оливы, морской порт Неаполь, или пальмы на африканском берегу, или красивых кубинских девушек… И друзья позавидовали морякам и сами захотели стать моряками. Но зачем низко, на высоте всего пятнадцати — двадцати метров, скользит над морем огромный военный транспортный самолет, завывая четырьмя моторами? Никто не знает этого — только те, кто сидит внутри и выполняет свое задание. Ребятам тоже захотелось стремительно стлаться над водой, напряженно вглядываться вдаль, чутко работая рулями, — и они позавидовали летчикам.

— Хоть и суббота, — проворчал Васька, — а, куда ни посмотришь, везде люди работают, только мы тунеядствуем.

— Ну уж — только мы! — с сомнением сказал Славка, окинув взглядом кишащий пляж и бурлящее от купальщиков море.

Но Васька раздражался все больше:

— Потеряли время до обеда! Ходили, какие-то книжки смотрели, с мужиком договаривались. Зачем все это? Лучше бы на базу пошли, поработали это время. За выходной день — двойная оплата! Я думал, Стасик хоть домой на вечер пригласит!

— Что, по шпротам с ананасом соскучился? — усмехнулся Славка.

— Не отказался бы…

«Вот гадство! — подумал Канаев. — Расстонался!..»

Ему вдруг стало скучно. Он поднялся с камней и стал надевать рубашку.

— Ты куда? — всполошился друг.

— Пойду к Мариамке. С ней, пожалуй, интереснее, чем с тобой. Прифэт!

Он ушел, и Васька тоже стал одеваться, обиженный. Ему скучно, видите ли! Ну и ехал бы один. Небось чуть что — первый бежит. А сейчас скучно стало! На развлечения потянуло! Ну и иди, развлекайся, влюбляйся. Без тебя тоже больно не заскучаем!

30

Но первым делом Васька пошел в родную сарайку и поспал на своем лежаке, потому что от солнца и купания голова была тяжелой.

Днем в прокатный пункт никто не пытался проникнуть, ибо, уходя, они вешали на дверь доску с корявыми большими буквами: «Пункт закрыт» — собственноручное произведение дяди Шалико — и приспосабливали старый замок. Этого было достаточно. А ночью скребущиеся в дверь парочки отпугивал тот же грузин свирепым рыком.

Так что Васька, придя «домой», закрыл изнутри дверь, не потревожив ни доски, ни замка, и очень роскошно поспал. Через часик он вышел из сарайки, потягиваясь, и увидал дядю Шалико. Тот сидел на земле, подстелив газетку, и что-то писал в тетрадке. Васька глянул одним глазом — какие-то цифры, формулы…

— Я пришел, тронул дверь — закрыто изнутри. Не стал беспокоить, знал — это или кто-то из вас, или вы оба. Твой друг здесь?

— Не! Ушел гулять. Развлекается, одним словом.

— Любовь?! — глаза дяди Шалико сверкнули. — О!..

«И этот туда же», — подумал Васька.

Он умылся, вернулся в сарайку и вытащил из-под изголовья Славкиного лежака книжку Баратынского.

Помаявшись, он заучил наконец наизусть два стихотворения: «Не растравляй моей души» и «О верь: ты, нежная, дороже славы мне». Повторил несколько раз их про себя и убедился: да, выучил четко. И с этим багажом он отправился гулять в городской парк.

Там было светло, по узким аллеям гуляли люди, на закрытой эстраде играл духовой оркестр. Девушки поглядывали на Ваську, но он стеснялся подойти и заговорить с ними. Плавные, широкие, торжественные мелодии вальсов нравились Ваське, только вот навевали тоску по дому, по мамке, по проклятому Славке, которому, видите ли, скучно с другом…

Скоро оркестр замолк, музыканты ушли, сверкая трубами. Начала работать танцплощадка, и народ потянулся туда. Пошел и Васька. Думал, думал: идти на танцы или нет? — и решил идти. В школе он все-таки танцевал неплохо — авось не опозорится! Да и кому там до него будет дело, в толчее, кто увидит?

Однако купив билет и проникнув на танцплощадку, он почувствовал себя очень одиноко. Там все, похоже, были уже знакомы между собой: разными пляжными, курортными знакомствами, теми, что легко возникают обычно между приезжими людьми в южных городах. Парни и девушки сбивались в стайки, в группки, болтали и смеялись.

Васька высмотрел поначалу более или менее симпатичную девчонку, которая вроде бы была одна, но она ему отказала, и вскоре к ней подошел парень. «Черт!» — злился Васька. Ему хотелось танцевать и дурачиться, как все, а ничего не получалось. В конце концов удалось-таки углядеть длинноносую очкастую девчонку в брюках: она стояла одиноко, никто ее не приглашал, и Васька решился.

И чуть не покаялся: танцевала она весьма неважно, гораздо хуже его. Однако знакомство с кем-то все равно надо было заводить — куда ж деваться, если решился на курортный роман? — и Васька, проводив свою даму после танца, не отошел, а остался рядом и спросил, чопорно поклонившись:

— Как вас зовут, простите? Лично меня Василий.

Она несколько удивилась и помолчала. Затем протянула руку и сказала:

— Муза.

— Интересное имя! — Васька обрадовался, что так быстро нашлась тема для разговора. — Ведь, если я не ошибаюсь, это покровительница стихов и поэтов? А известно ли вам, кстати, такое стихотворение…

— Вы как раз ошибаетесь, — холодно произнесла Муза. — Если уж вы такой знаток, то скажите: кто такая Талия?

Васька глуповато хихикнул. Она поморщилась:

— Это совсем не то, что вы думаете. Талия — тоже муза. Муза комедии. А у поэзии свои музы. Например, Каллиопа — это муза героической песни, а Эвтерпа — покровительница лирики. Значит, музы — это вообще богини искусств, а не только поэзии. Вот мы сейчас находимся среди танцующих, — тоном экскурсовода продолжала девушка. — Следовательно, и нам, и всем здесь присутствующим покровительствует муза Терпсихора, богиня танца.

— Ну уж, ну уж! — усомнился Васька. — Терпсихора — это я слышал. Это когда балет, или классический танец, или ансамбль пляски. А здесь что? — скачут, вопят, балдеют…

— Все равно! И потом, откуда нам знать — может быть, когда мы будем старенькими, эти танцы тоже будут считаться классическими?

Ваське представилась его партнерша старенькой, сгорбленной, с длинноносым подслеповатым личиком, и он из сочувствия к ней круто переменил тему разговора.

— Вы здесь диким образом отдыхаете, Муза? Или по путевке?

— Да, я в санатории. Лечу нервы. Купания и морской воздух удивительно помогают, я поправляюсь на глазах.

— Что это у вас… нервы вдруг заболели? Такая вроде молодая.

— У меня были неприятности личного порядка! — веско сказала Муза, и Васька прекратил свои расспросы.

— Пойдем еще потанцуем, — безрадостно предложил он.

Они танцевали, а из толпы находящихся на площадке людей за ними наблюдал Славка. Ему не повезло сегодня: Мариамкин магазин, куда он побежал с пляжа, был уже закрыт, и Славка пошел искать ее дом. Но, как ни старался, так и не нашел его, хоть и казалось вначале, что это не представляет особого труда. Вроде бы двигался той же дорогой, которой провожал вечерами Мариамку, но когда подумалось, что достиг места, то ахнул: столько стояло вокруг совершенно одинаковых домов, абсолютно повторяющих друг друга. Славке-то казалось, что у Мариамки дом единственный и он сразу узнает его, — и вот, надо же, такая чепуха. Пытался примериться, ходил так и так по тесно сгроможденному в одном месте поселку, а Мариамкиного дома не нашел. Вспомнил, кстати, что и квартиры ее тоже не знает, махнул рукой и, разуверившись в жизни, побрел обратно в сторону города, на доносящиеся оттуда звуки духового оркестра.

Ваську он заметил случайно в аллейке; хотел сначала выскочить и испугать его, но передумал и решил понаблюдать за другом.

Славку удивили длинные задумчивые взгляды, которыми Васька провожал попадающихся навстречу девушек: он выворачивал шею вслед за ними, прижимал руки к бокам и менял походку.

«Стойку делает! — понял Славка. — Закадрить кого-то хочет. И про Томку Рогову позабыл!»

Потолкавшись немного в аллейках и поглазев, Тарабукин купил билет в кассе танцплощадки. Славка тоже купил билет и, проникнув следом за другом, втесался в толпу, не теряя его из вида.

31

Ваське стало скучно с Музой: такая она была зануда! Но покинуть ее просто так тоже было неудобно. А столько кругом вертелось красивых девчонок! И чем дальше, тем больше появлялось свободных, скучающих без парней.

В конце концов ему стало невыносимо, и он предложил почти грубо:

— Пойдем погуляем! Надоело топтаться-то.

Она пожала плечами, но последовала за ним.

Славка проводил их до выхода из парка и припустил к прокатному пункту. Ему уже было более или менее ясно, что будет дальше.

Однако события развивались совсем не так, как он предполагал.

Васька шел с Музой и думал: «Черт с ним, что она не очень симпатичная! Хоть нацелуюсь вдоволь сегодня».

Муза же, только они вышли на улицу, ведущую к санаторию, остановилась и сказала:

— Не ходите дальше, Вася. Мы еще слишком мало знакомы, чтобы я могла позволить вам провожать себя до дому.

У Васьки отвисла челюсть. «А зачем же ты на танцы-то ходишь?» — хотел он спросить ее, но сдержался.

Муза же не уходила, стояла, будто ждала еще чего-то. И он сказал отрывисто, переминаясь с ноги на ногу:

— Может, еще как-нибудь увидимся?..

Неожиданно, против собственной воли, вырвались у него эти слова, и он тотчас проклял себя.

— Ну, я не знаю, — жеманно, тягуче произнесла Муза, хотя, как Ваське показалось, ожидала именно тех слов, которые он сказал. — Я не знаю… Завтра танцы, но это пошло, согласитесь. Хочется чего-нибудь интеллектуального, а послезавтра в парке, видите ли, конкурс духовых оркестров области и соревнования городошников. Ничего себе, а?..

«Конечно! — раздражался Васька все больше. — Тебе дай волю, так ты и городки прикрыла бы. Ведь это что — грубость, культ силы, ничего духовного. А если поиграть хочется?..»

— Но вот во вторник, — всплеснув руками, продолжила Муза, — в парке состоится праздник поэзии. Я подойду туда… возможно. Но не очень надейтесь. А сами-то вы, надеюсь, придете? — уже требовательно, с истерической ноткой, спросила она.

— Ладно, приду…

— Что значит ладно?!

— Приду, приду обязательно, — поспешил заверить ее Васька.

— До свиданья.

Тарабукин проводил взглядом ее удаляющуюся высокую фигуру. Нет, сзади она была все-таки ничего. И пожалел, что не почитал ей стихов, — ведь так старался, заучивал! Хоть бы память свою проверил.

По дороге на берег моря он прочитал их про себя — нет, вполне нормально выучил, ничего не забыл.

Славка Канаев был удивлен, увидав, что друг явился в сарайку сразу же вслед за ним.

— Как вам гулялось, синьор? — спросил он.

— Нар-рмально гулялось! — пробасил Васька, вытирая тыльной стороной руки губы. — Ат-тличная попалась кадра! Ух, нацеловался!

— Очкастая-то? Когда это ты с ней нацеловаться успел, интересно? Ведь мы почти вместе из парка вышли.

— Так ты все видел? — растерялся Васька. — А вот я тебя за это!..

Он бросился на Славку, и они стали возиться, пыхтя и фыркая. Устав, снова сели друг против друга.

— А ты как погулял, донжуан? — спросил Васька.

— Нар-рмально! Еще похуже, чем ты!

Они помолчали немного, и вдруг захохотали оба разом, припадая к гальке и показывая друг на друга.

Дверь сарайки отворилась, и на шум вошел дядя Шалико.

— О! Еще один красавец! Соблазнитель! — закатился Васька.

Грузин смотрел на них некоторое время в недоумении — и неожиданно тоже захохотал, с взвизгами, приседая.

32

В воскресенье народу в скверике, где собирались книголюбы, было все-таки поменьше: не очень-то, видно, хотелось жариться тут каждый день. Лучше уж на пляж.

Однако Стасик был здесь, как договорились. Он сделал знак ребятам, чтобы остановились поодаль, и сам подошел к ним с портфелем.

— Идем-ка отсюда! — сказал он, поздоровавшись.

Вышли из скверика, встали у оградки.

— Видите? — шофер указал на портфель. — Значит, система такая: книга лежит здесь. И здесь же находится еще одна книга, не такая ценная, конечно. Очерки Глеба Успенского. Объясните покупателю вот что. Сначала он берет из портфеля книжку Успенского, делает вид, что рассматривает ее, и в это время кладет туда деньги. Скажите, чтобы не вздумал жульничать. Затем протягивает вам Успенского, а вы отдаете ему взамен эту книгу. Учтите: книги должны перейти из рук в руки одновременно. Все понятно?

— Понятно-то понятно, — Славка почесал затылок. — Только к чему такие сложности?

— К тому! Если я сказал: делай так! — значит, надо делать так, а не иначе. Только так!

Ребята переглянулись: подобным тоном Стасик разговаривал с ними впервые. Но что ж, уговор есть уговор, и Васька со Славкой, захватив портфель, отправились бродить среди книжников.

— Нет, но почему все-таки так сложно? — допытывался Славка. — Если все честно, как он говорит, без обмана, книга идет за свою, то есть здешнюю, цену…

— Ладно, не придуривайся! — Васька толкнул его плечом. — А то, гляди, додумаешься еще и до того, что это такой особый ритуал: деньги в книжку прятать…

Высокий дядечка сам нашел их, наскочил сзади, схватил за плечи, так что ребята вздрогнули, словно застигнутые на месте преступники.

— Вы уже здесь! — радостно бормотал тот. — Ну так давайте же, давайте, давайте!.. — и простирал руки к портфелю.

Взгляд его, поза выражали чувства разные и сложные. Тут были и презрение к алчным, непонятно чего ждущим от него продавцам, и презрение к себе за то, что на склоне лет он вынужден вступать в полупочтенные и унизительные сделки, и испуг — вдруг обрушится, обернется крахом то, к чему он так стремился, и страдание — скорей бы все это кончилось, и он наконец развернул бы дома заветный переплетец…

Шофер догнал ребят возле той же железной ограды, где только что давал им инструкции. Тщательно пересчитал извлеченные из конверта деньги.

— Молодцы!

Радужная бумажка оказалась в его руках.

— Благодарю за службу! И, как всякий труд, она достойна вознаграждения. Держите, пользуйтесь и вспоминайте Стасика. С ним вы не пропадете.

— Ну что ты, Стасик, — растроганно бурчал Тарабукин, бережно складывая десятку и засовывая в карман. — Так много сразу… Мы ведь вообще о деньгах не думали, хотели просто помочь как друзья.

— Ничего не жалко для хороших людей! Эх, по идее надо бы обмыть это дело, но безумие пить с утра в такую жару, а пригласить вас к себе вечером я не могу: ко мне приехали двое знакомых, о которых я вам как-то говорил, и тоже требуют развлечений… Ну, пока, ребята! Встретимся завтра, на работе, там и поговорим за жизнь, и арбузов порубаем…

Он пожал им руки и ушел к своим книгам.

— Ну, парень! Ну и парень! — восхищался Васька по дороге к пляжу. — Отвалил целую десятку, и хоть бы хны. За какую-то книжку. И мы-то, главное, палец о палец почти не ударили. Нет, я на те выходные опять к нему напрошусь. Еще десяточку заработаем не глядя. А двадцать рублей — это уже полбилета домой. Ну, а ты чего молчишь, Слав? Пойдем, нет?

— Там видно будет… Мне вот интересно: я, когда мы мимо Стасиковых книг проходили, снова видел такую, какую только что продали. Выходит, у него она не одна была?

— Вот ты даешь! Ну, не одна, ну и что? Тебе-то какое дело?

— Да нет, ничего, так просто…

Они расстались возле городского пляжа: Славка снова решил заняться розысками Мариамки.

— Я знаю, где она примерно может быть! — заявил он.

Васька ушел, завидуя своему неспокойному другу, а Славка помчался на тот каменистый пляжик, где когда-то познакомился с Мариам. Будто сердце чувствовало, что она должна быть там.

Еще издалека Мариамка поднялась ему навстречу и, забыв надеть босоножки, бросилась к Славке, скользя и охая на крутых камнях и острой гальке. Он остановился, стараясь унять задрожавшие губы.

— Я искал тебя вчера! — крикнул он, еще не дождавшись, когда она подойдет. — Но не нашел. И вот сегодня… подумал… что ты здесь, может быть…

— А я как знала, что ты будешь на этом пляже! — Мариамка взяла его за руку. — И прибежала сюда утром, как сумасшедшая. Где ты был так долго?

Славка наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Что ты! — вскрикнула Мариамка, оглядываясь. — Ведь смотрят! — И вдруг засмеялась, махнула рукой. — А ну их совсем! Целуй еще!

33

В понедельник после обеда на овощебазе давали получку. Все рабочие сгрудились возле конторы, кроме бичей. Железный Вова Калики, пользуясь непонятным влиянием на Галину Христофоровну, еще в начале сезона завел правило: расчет каждый день, или через день, или через два дня — как бригада пожелает. Так что к получке у них все финансы были уже выбраны.

Сегодня бичи работали только до обеда: Дима Харюзок получил наконец долгожданный перевод и устраивал проводы.

Ваське и Славке выпало расчету сорок четыре рубля с маленькими копейками. Из них удержали десять рублей аванса, пятерку друзья отдали Стасику.

— Вместе с тем, что выручили вчера, имеем сорок тугриков наличными! — заявил Тарабукин. — Повкалываем еще недельку, глядишь — и ту-ту! Поехали! Стасик нам еще поможет, я с ним уже разговаривал. Слушай, Слав, что я придумал: мы с тобой все-таки много тратим, потому что все деньги носим при себе и не можем иногда удержаться. Предлагаю отдать их на хранение Галине Христофоровне и брать у нее каждый день по рублю.

— По рублю мало. Работаем же, питаться надо!

— Ну… по рубль сорок, предположим!

На том и порешили и пошли к завбазой. Она сначала опять не поняла, зачем они пришли, но, разобравшись, отнеслась к их просьбе вполне сочувственно и положила деньги в сейф.

— Нор-рмально! Нор-рмах! Нормалек! Нор-рмалеус!.. — И они выкатились на территорию, где грузчики и кладовщики с экспедиторами снаряжали машину за пивом: по всему было видно, что никакой работы на базе уже не будет.

— Поехали купаться! — предложили ребята Стасику.

— Надо сначала поставить машину, переодеться. А то потом будет неохота. Ну, давайте я вас отвезу на пляж, а после подойду.

С утра друзья удивлялись своему шоферу: деловито снующий среди овощебазовского люда в синей застиранной рубашке с торчащей из кармана путевкой, он утратил вчерашнюю значительность и не жалел об этом, кажется. Трудно было даже сказать, что ему больше подходит, — до того он казался на месте и здесь и там.

Стасик отвез их на пляж и оставил; сам появился часа через два, и тогда Славка оставил друга со Стасиком, а сам побежал в «Спорттовары». Может быть, удастся еще и уговорить Мариамку отпроситься раньше с работы, тогда они погуляют подольше, сходят в кино — у Васьки есть еще при себе рубль…

— Хорошо, Славик! — сказала девчонка. — Я постараюсь. Только ты не стой сейчас здесь, а то все поймут, что я отпрашиваюсь на свидание. Тогда не отпустят. А так я что-нибудь придумаю…

Он вышел на бульвар и сел так, чтобы видеть двери магазина, не упустить момент, когда выйдет Мариамка. Снова завыли над головой самолеты, и Славке стало грустно в чужом городе. Он вспомнил деревню об одну улицу, где жила бабушка Глаша, к которой ездил раньше каждое лето, речку Язьву под самыми окнами, жирных карасей на Черном озере за рекой, одноглазого петуха Оську, бабкин суп из удивительных растений — пистиков… Там были покой, тишина, ни о чем не надо думать. Хорошо бы приехать туда с Мариамкой! Наверно, она понравилась бы бабке Глаше.

Тут вроде, если подумать, все складывалось хорошо, нормально: работа, самостоятельность, приключения, знакомство с самыми разными людьми. Ведь если бы они с Васькой жили обыкновенными курортниками, то это, наверно, быстро надоело бы. Самое главное — вряд ли тогда он познакомился бы с Мариамкой. Лежал бы, грел пузо на пляже, на взятом напрокат лежаке… Так что все вроде нормально. И в то же время ужасно ненормально… Но в чем заключается эта ненормальность, Славка еще не мог точно определить. Может быть, дело в десятке, которую они вчера так успешно заработали на продаже Стасиковой книги? Славка вспомнил какую-то брезгливость в лице покупателя, когда тот глядел на них, и его передернуло от запоздалого унижения. Вспомнил, как дядечка старался поскорее все закончить и уйти от них, а Васька деловито объяснял ему, куда надо положить деньги, когда взять из портфеля книгу.

Но в чем, собственно говоря, Васькина вина? Ведь деньги им действительно нужны, и они не сделали ничего плохого, только выполнили Стасикову просьбу. И потом — осуждать других всегда легко, а что ты сам-то сделал для того, чтобы жить здесь относительно безбедно и даже копить деньги на билеты домой? Набезобразничал в Москве, потерял документы… А Васька все время крутится, хлопочет, все делает, чтобы было лучше. Так-то, брат Славка…

Вечером луна стояла над платанами, далекий Ковш висел в черном небе. Вообще звезды были очень ясные, какие на Славкиной родине бывают только весной, в хорошие темные ночи, когда еще не сошел снег. Мариамка доверчиво прижималась к нему, говорила и смеялась сегодня меньше, чем всегда, и Славка от этого очень волновался, чувствовал, как колотится сердце, едва он поворачивал голову и видел перед глазами крутой, падающий на щеку Мариамкин завиток. Иногда они останавливались, и Славка бережно, слегка касаясь, целовал ее в глаза и в губы.

— Ты любишь меня, Мариамка? — спрашивал он.

Она ничего не отвечала, только улыбалась растерянно, а один раз сказала:

— Вдруг ты уедешь и забудешь?

— Разве может так быть, чтобы я забыл тебя?

Черноморские звезды долго еще сеяли свой свет на платаны, затем стали меркнуть; исчез, растворился Ковш. Солнце поднималось из-за моря, и за каждым из сторожевых катеров, проходящих вдоль берега, вставала маленькая радуга.

34

За Мариамкой закрылась дверь, и послышались шаги: это она поднималась по лестнице. Славка остался один; кругом было тихо, и окна в домах отливали слепо и розово. Ему захотелось вдруг взбежать к дверям Мариамкиной квартиры и стучать, звонить, пока она снова не появится. Но он переборол себя и тихо пошел прочь. Целый огромный день не видеть Мариамку! Тоска и одиночество…

Расстались мы; на миг очарованьем,

На краткий миг была мне жизнь моя;

Словам любви внимать не буду я,

Не буду я дышать любви дыханьем!

Я все имел, лишился вдруг всего…

— вспомнились ему строки стихотворения Баратынского, и стало почему-то легче. Он стал вспоминать дальше, но не мог. «Как там: „Лишь сон… лишь начала сон… исчезло…“ — нет, не вспомнить». Ему казалось, что самое главное — дальше, в следующих строках. Славка ускорил шаг и уже не вздрагивал от утреннего озноба.

«Что, что же там дальше? Да, и есть еще одно стихотворение… „Как сладкое душе воспоминанье, как милый свет родной звезды твоей…“, „Как сладкое душе…“, „Плещущий колокольчиками гавот“, — это не оттуда, но тоже хорошо, тоже почитать бы… скорей, скорей!..»

В прокатный пункт Славка вошел легкими шагами, от нетерпения затаив дыхание. Ну, где там книжечка? На обычном месте, в изголовье лежака, ее не было. Он осторожно тронул Васькины волосы и тихо спросил:

— Вась, а где Баратынский?

Тарабукин проснулся, сел и сказал хрипло:

— А-а, это ты? Пришел, гуляка? Ложись давай, а то скоро на работу.

— Сейчас, подожди. Только почитаю немножко. Где книжка-то? Ну, стихи!

Васька вильнул взглядом, поскреб в затылке.

— Нету.

— Как это нету? Ты чего?

— Да тут ко мне, понимаешь, Стасик вечером приходил… Ну, и попросил — продай, говорит. А что? — думаю. Ты ее уже прочитал, я тоже. Самое главное — она всего восемьдесят пять копеек стоит, а он мне, ни слова не говоря, целый трояк отвалил! Это, Славка, очень хорошо! Без книжки-то уж мы как-нибудь проживем, а без денег — попробуй!

У Славки стянулись и высохли губы:

— Так ты что… продал ее?! Насовсем?! За три рубля. Три рубля, трояк за нее ухватил?..

Недоумевающий Васька поглядел на него внимательно — и испугался. Такого лица у своего друга он еще не видел никогда. Оно стало спокойным и взрослым. Только уголок рта брезгливо оттянулся вниз — точь-в-точь как у дядечки с книжного базара, когда тот отходил от них, заплатив сто десять рублей за коричневый томик.

Славка вышел из сарайки. Зачавкала галька под его ногами. Уже издалека донеслось к Ваське:

— Сволочь!..

После его ухода Васька Тарабукин больше не спал — думал о странном поведении друга. Ну чего он взбеленился? Ведь жить-то надо. А три рубля — это деньги. Целый день надо вкалывать за них на жаре. Стараешься, стараешься, а тут тебя еще сволочью называют. Эх, Славка, Славка — из-за какой-то книжонки устроил целую историю. Что это уж за книга такая? Одно дело — книга, а другое — еда, от которой зависит жизнь.

Дойдя до этого рассуждения, Васька испытал беспокойство, маленькое чувство стыда. Что-то здесь не вязалось. Но он отогнал всякие сомнения и убедил себя, что он прав. Ведь действительно надо было жить, питаться, копить деньги на билеты, и каждая копейка была на счету. Ну, ничего, явится Славка на работу — там они объяснятся.

Но тот не пришел. Васька как очумелый шатался по овощебазе, все у него валилось из рук. От разговоров со Стасиком он уклонялся, а когда тот спросил, где Славка, ответил глупо: «Да он так… отдыхает сегодня», — и тут же рассердился на себя за такой ответ. Подошел к Махнюку и попросился на такую работу, чтобы не на машине: что-то болит голова. «Что, тоже гулял с получки?» — сердито спросил экспедитор, но все-таки сжалился и послал на легкую работу: сортировать и грузить пустые ящики. Васькиным напарником оказался не кто иной, как Дима Харюзок — тот самый, что недавно получил перевод со своей стройки и еще вчера хвастался билетом на вечерний поезд. Сегодня же он снова работал на овощебазе, работал как всегда — весело, с подначками, — только когда перекуривал, глядел как-то растерянно, и дрожали руки.

— Чего ты не уехал, Дима? — спросил Васька.

Тот махнул рукой:

— А, не говори, пихты красные! Решил вчера с братвой попрощаться — проводины устроил, будь они неладны. Билет, чемодан — все потерял.

— Ну, и что сейчас?

— Что, что… Не снова же, пихты красные, деньги просить. Никуда больше не поеду, останусь здесь, с мужиками. Места теплые, силешка у меня есть еще… Да главное, говорят, зиму с жильем перебиться, а летом никаких тебе проблем: хорошо, вольно!

— А семья-то твоя как?

— Нет у меня, Васька, семьи. Проколесил всю жизнь, так и не завел. Насчет отца с матерью — я детдомовский. Была на стройке одна… да ничего, перетерпит, пихты красные!.. Здесь ребята веселые, шебутные, хоть и пьяницы. Ну, да и я-то не лучше. Ладно, хорош трекать, берись давай!..

Весь день Васька надеялся, что, может быть, Славка одумается и вернется на бережок, в обжитую хижину, и эта мысль гнала его после работы домой. Но мечты его были напрасны: Канаева там не оказалось. Дяде Шалико он зачем-то соврал, что Славка ночевал у шофера Стасика и, возможно, сегодня переночует там же. Мучимый этой ложью, целый вечер Васька грустно слонялся по берегу, одолеваемый тревожными предчувствиями. О длинноносой девушке Музе, которая назначала ему свидание на этот вечер, он и думать забыл, а когда вспомнил ненароком — только усмехнулся коротко. До полуночи Васька сидел на валуне и слушал прибой. Вернувшись в сарайку, лег на лежак, но так и не смог уснуть до утра. Что со Славкой? Где он? Может быть, его сбил автобус или какая-нибудь другая машина? Может быть, он утонул, не рассчитав свои слабые силы? Если так — нет уже на свете Славки Канаева, лучшего друга! Как тогда ехать домой, что сказать его родителям?

Он страдал, вертелся, а где-то перед рассветом разбудил дядю Шалико. Тот выслушал его очень внимательно, удивленно вздрагивая мохнатыми бровями. Не дослушав, начал одеваться.

— Идем искать, — крикнул он. — Товарищ пропал, а ты здесь лежишь? Как тебя уважать!

В другой раз Васька бы обиделся, но теперь ему было все равно: лишь бы найти Славку. Первым делом понеслись на вокзал. Обшарили там все скамейки, все закоулки, но Канаева не нашли.

Охваченные страхом, они метались по городу, бегали по паркам, аллейкам и набережным. Обессилев к девяти часам, остановили свой бег, и дядя Шалико сказал, что теперь осталось одно: заявить в милицию. И они поплелись в направлении большого серого здания, стоящего на главной улице. По дороге Васька предложил еще заглянуть в скверик, где по выходным дням собирались книжники и где они со Славкой продавали Стасикову книгу.

Там они и нашли Славку. Он сидел на скамейке, качался взад-вперед и что-то бормотал. У него был жар. Большая радость, большое несчастье: найти друга, но — больным.

— В больницу! — скомандовал грузин.

И они потащили Славку в поликлинику. Их приняли без очереди, смерили Славке температуру, прослушали легкие, сделали какой-то укол, выписали целую кучу рецептов и сказали, что, поскольку в легких чисто, госпитализировать Канаева нет необходимости. Постельный режим, хороший уход и качественное питание с непременным, конечно, принятием всех нужных лекарств — вот что ему надо.

После укола Славке стало легче. Они довели его до своей хибарки, уложили на топчан и укрыли всеми теплыми вещами, какие только нашлись. Дорогой Славка молчал, не сказал ни слова, но едва только Васька склонился над его лежаком — отвернулся к стене, давая понять, что вид Тарабукина ему неприятен. Дядя Шалико одобрительно крякнул, а Васька, багровый, опустил голову, не смея поднять глаза.

— Я пойду за лекарствами, — еле слышно просипел он.

Однако тут на сцену снова выступил Шалва Кикнадзе и окончательно завершил тарабукинское уничтожение. Он отодвинул Ваську, ударил себя кулаком в грудь и сказал:

— Ты не пойдешь за лекарствами. Ты не имеешь права купить их.

— Кто же их купит?

— Я! — И, по-журавлиному ступая, грузин вышел из прокатного пункта.

«Где же он возьмет деньги?» — тоскливо думал Васька.

Славка уснул, а он все ходил и ходил, в тревоге и раздражении, по белой раскалившейся гальке. Скажите пожалуйста, сколько разговоров и волнений из-за какой-то книги! Сейчас ведь самое главное — деньги, и надо их добывать любыми способами. Кроме преступных, разумеется. А то недолго и застрять здесь, примкнуть к бичам, опуститься до их уровня. Славке что! — стоит только черкнуть письмо или отбить телеграмму домой, как ему тут же придет перевод. Только он его не получит — паспорта-то нет! А перевод придет, родители вышлют сколько Славка ни попросит, это им ничего не стоит. Конечно, Васька тоже может послать письмо или телеграмму матери, и ему тоже придут деньги — ну, скажем, на имя того же Шалико, тот получит и отдаст ему. Но Васькиной матери придется унижаться, занимая эти деньги у родни или сослуживцев, плакать, рассказывать, какой у нее дурной сын. Несколько раз Васька был свидетелем, как она унижалась из-за него, и эти минуты были самыми ужасными и позорными в его жизни. Теперь он — взрослый, самостоятельный человек и не имеет права допускать такое. Вот Славка книжку пожалел, а о матери своей он подумал ли? Ведь на почте без документов даже не выдают писем, которые они просили слать до востребования! Он, Васька, старается, достает деньги, как может, и на базе трудится, как пчелка, чтобы побольше заработать, и его же представляют виноватым… Хорошее дело! Наверно, это любовь свернула Славке набекрень мозги.

Пока он так раздумывал, появился дядя Шалико. Он был радостный, вывалил рядом со Славкиным лежаком ворох таблеток и даже снизошел до тирады в Васькин адрес:

— Второй раз в жизни я опоздал на работу. Э! Уже обед! Поможешь другу — опоздаешь на работу, не поможешь другу — не опоздаешь на работу. Опять проблема!

На запястье его — там, где еще утром красовались замечательные электронные часы на дорогом браслете, — был теперь белый кружок незагоревшей кожи — так, небольшая память о замечательных часиках. Васька дотронулся до запястья грузина и вопросительно посмотрел на него.

— Э! — отмахнулся тот. — Не в этом счастье. Горько то, что пришлось унизиться до продажи собственных вещей каким-то жадным людям. Они налетели толпой, когда услыхали, что я прошу всего десятку. О, Шалва Кикнадзе! Где твоя гордость?!

Дядя Шалико содрогнулся от воспоминания о перенесенном унижении и навис своим носом над проснувшимся Славкой.

— Как твое здоровье, юный витязь? Мне жалко покидать тебя, но сегодня я уезжаю в степь. На, возьми, все мои деньги. — Он выгреб из кармана несколько смятых рублей, какие-то копейки и положил их рядом со Славкой. А Тарабукину сказал:

— В старину недостойный человек имел только один выход. Но для тебя он не подойдет: на твоих руках остается этот мужчина, и ты обязан сохранить ему жизнь и здоровье. Возьми эти деньги и ухаживай за ним. Но не смей купить и куска на деньги, что ты выручил от продажи книги своего друга. Узнаю — голову сверну! Цц!.. — он резко крутнул шеей, и Васька вздрогнул.

Славка благодарно посмотрел на грузина и слабо спросил:

— А как же вы, дядя Шалико? Вам же тоже надо? Возьмите и себе… — он показал на рублевки.

— Нет! — категорически отказался Шалва Кикнадзе. — Я же сказал — уезжаю в степь. Неужели я не найду на полигоне пищи? Буду ловить черепах и варить из них суп, как аристократ. В крайнем случае пойду на солдатскую кухню. Они не позволят погибнуть такому специалисту. Выздоравливай, Славка! До свиданья!

Грузин раскрыл свой портфель, вынул электробритву, оглядел ее, сказал: «Надо идти побриться!» — и двинулся своим привычным маршрутом — правда, много позднее, чем обычно.

Ребята молчали. У Васьки горело лицо. Когда молчание стало для него невыносимым, он с трудом выдавил из себя:

— Пойду куплю чего-нибудь из еды. Тебя же сейчас надо хорошо кормить, так докторша сказала.

— Можешь… не беспокоиться… — прерывисто, с хаканьем, ответил друг. — Обойдусь… без… тебя…

Он попытался подняться, однако сил хватило только на то, чтобы перевалиться через бок и упасть на гальку рядом с лежаком. Опять ослабел, противная слабость, когда накатывает — будто незримый кукловод-ученик пробует на тебе свое искусство: дергает ниточками ватные руки-ноги, а они не слушаются ни его, ни тебя самого, и вместо четких, обдуманных телодвижений — какое-то задышливое барахтанье. Кряхтя, Славка пытался хотя бы вскарабкаться обратно на топчан, но и это у него не выходило, и он завыл, стукаясь лбом о гальку. Горько, когда бессилен.

Тарабукин прекратил эту бесполезную возню, ухватив друга под мышки и утвердив на прежнее место. Сел рядом со Славкой у изголовья, погладил его голову и сказал:

— Черт с ним, Канаев, заберу я у Стасика эту книжку. Отдам ему деньги, а книжку возьму. Наплевать в конце концов, если уж получилось такое дело…

Жалко было, конечно, трех рублей, но не до такой уж степени, чтобы занюнить, распустить губы по этому поводу. Васька принес воды в бутылке из заброшенного фонтанчика, помог чакающему зубами другу запить ею таблетки и ушел. Славка остался один.

35

Болезнь свалилась вчера утром, после того, как Славка, подремав немного на вокзальной скамейке, пошел к морю и искупался. Когда вылез, лег на гальку — сразу зазнобило, в горле запосипывало. К открытию он появился в «Спорттоварах», сказал Мариамке, что не сможет встретить ее сегодня вечером: хозяин просил пойти с ним на рынок, купить мешок арбузов и помочь донести, а после они отправятся в баню. Все это придумано было наскоро, больной головой, и походило немножко на бред: какой рынок работает вечером? Разве в баню нельзя сходить днем, до закрытия магазина? — поэтому Мариамка отнеслась к Славкиным словам весьма подозрительно, а когда он ушел, даже всплакнула чуток. И о встрече не заикнулся. А что вчера говорил…

На полусогнутых Славка снова потащился на вокзал. Больше он не знал, куда идти, а с Васькой твердо решил не иметь никакого дела. В зале для пассажиров прилег на одну из лавок. Но уже через минуту ему стало казаться, что в помещении вокзала стоит невыносимая духота и он несомненно задохнется, если не выйдет сейчас же на чистый воздух. И только он опустился на скамейку в небольшом садике, так сразу или забылся, или потерял сознание. Очнувшись среди дня, долго не мог сообразить, где он и что с ним. Трудно пришла мысль: надо пойти на работу. Гнало сознание больного человека: там люди! Не оставят, помогут! Галина Христофоровна, Махнюк, Вова Калики…

Было очень тяжело идти, и Славка решил проехать несколько остановок на троллейбусе. И конечно, был изловлен на выходе тремя дюжими парнюгами в рабочей одежде, сующими всем в нос книжечки-удостоверения. Они моментом извлекли Славку из толпы покидающих троллейбус пассажиров, поставили перед собой и сказали, чтобы он немедленно платил штраф. Канаев безразлично смотрел в лица парней и ничего не мог даже сказать. А они кричали, требовали, дергали его, даже замахнулись — но на людях не посмели ударить. Обшарили карманы, не нашли ни копейки. Тогда один из них, перемигнувшись с остальными, взял Славку за шкирку и потащил за дом. Там повернул его спиной к себе и отвесил такого пенделя, что Славка пролетел сколько-то по воздуху, прежде чем шлепнулся в грязную, с кошачьим пометом, песочницу. Подняться уже не было сил, и он снова забылся.

Память зафиксировала еще, что стояли над ним два милиционера, сказали кому-то: «Да что вы, он ведь трезвый! Просто перегрелся, наверно». Отнесли в тень, прислонили к грибку. После них набежала старушка, принесла попить и таблетку. Славка съел таблетку, и через некоторое время ему стало легче. Он встал, ушел со двора.

Идти на базу уже не было смысла: время катилось к вечеру. Славка почему-то решил идти в тот самый скверик, где в выходные дни они продавали Стасикову книгу. Ему показалось, что там должен обязательно появиться дядечка, купивший ее за сто десять рублей, и они должны очень серьезно поговорить. До скверика он добирался с трудом, с долгими остановками, добравшись же, сразу упал на скамейку и очнулся только утром, в кабинете врача. Увидал хлопочущих дядю Шалико и Ваську Тарабукина и ощутил счастье. Вот как: даже Ваське он был рад в этот момент! Да, и так-то тяжело в незнакомом городе, среди чужих людей, а каково больному человеку?

36

На овощебазе Васька дождался, когда Стасик вернется за новым грузом, подошел к нему и сказал:

— Есть разговор.

— Тю! — хлопнул его по плечу шофер. — Куда ж вы запропали, друзья? Вчера тот не вышел, сегодня смотрю — и тебя нет. Может быть, что-то стряслось? Я могу помочь?

— Да. Славка просит обратно свою книгу.

— Какую книгу?

— Ну, которую я тебе позавчера продал за трояк. Очень переживает, непонятно отчего.

— Во-он что… Тяжелый случай. Не могу я вам, ребятки, ее возвратить, вот ведь какое дело…

— Но почему?! — растерялся Васька.

— И вообще разговор, который ты только что затеял, — не разговор деловых людей. Я что, вымогал у тебя эту книгу?

— Нет, не вымогал…

— Вот видишь. Просто спросил, не можешь ли ты ее уступить. Ты тогда, похоже, даже обрадовался. Я отдал тебе деньги — гораздо большие, чем она стоит, — и стал ее владельцем. Все было честно, верно?

— Да, так. Но…

— А честная сделка, — перебил Ваську шофер, — не подлежит пересмотру. Это принцип деловых людей. И, в частности, мой принцип. Усек?

Васька молчал, глядя в сторону.

— Да что это с тобой, Василий? — весело воскликнул Стасик. — Зачем тебе надо заниматься такой ерундой? Ну, друг твой — мямля, мамкин сын, это понятно, но ведь ты-то — деловой же парень! Я тебя сразу так и понял. Ну, думаю, этот парнишка не пропадет. Даже хотел через тебя кое-какие связи наладить. А ты… удивил, ей-богу! Стихи, видите ли, обратно понадобились. Да брось забивать голову такой чушью. Давай лучше поговорим откровенно, как мужики: что, почему и почем. Я чувствую, что мы найдем общий язык. А на билет до дому я тебе дам. Оставь ты этого Славика, пускай сам выкручивается, если такой нежный!

— Отдай книгу, Стасик, — не своим, звенящим голосом сказал Васька. — Отдай книгу.

Шофер грустно покачал головой. Костяшкой указательного пальца вдруг больно ударил Ваську в спину.

— Иди, отдыхай. Охолонись немножко, подумай. И когда поймешь, что потерял, приходи снова. Поговорим… возможно. Я в тебя еще верю. Привет!

Он сел в кабину, включил мотор и поехал к складу. Васька стоял, думал. Что за наваждение! Ведь если бы Стасик не сказал последней фразы про Славку — пускай, мол, он сам выкручивается! — Васька наверняка вступил бы с ним в какие-то разговоры, переговоры и, возможно, даже занял бы у него денег на билет. А может быть, так и надо было сделать? Но нет, Славку он не мог простить шоферу. Видно, сам Стасик никогда ни с кем не дружил, если допускает, что можно оставить в беде друга!

С книжкой Васька уже распрощался и теперь соображал, как бы Славке объяснить ситуацию, да так, чтобы он снова не разозлился, не убежал куда глаза глядят. Временами накатывала жуткая неприязнь к Стасику. А может, надо было все-таки дать ему по морде?..

37

К Васькиному приходу Славка спал, ровно и глубоко дыша. Васька сел рядом с ним и стал жевать саечку. За едой он шумно вздыхал и тем разбудил Славку. Тот, увидав рядом друга, обрадовался, и теперь в нем уже не было ни презрения, ни гнева: видно, тоже настрадался в одиночку. Сказал:

— Привет, Тарабукин!

Ваську аж выгнуло дугой от счастья и благодарности. Тут же чувство вины за то, что друг заболел, когда его не было рядом, за то, что больной столько был один, без всякого присмотра, черт-те где, вспыхнуло очень сильно.

— Ты, Славка, извини меня, если виноват. Я хотел, как лучше. Ходил вот на базу, говорил со Стасиком — не отдает он обратно книжку твою, зараза! Все, мол, было честно, а честные сделки не переигрываются. Но ты не переживай. Приедем домой — я тебе такую книжку достану. Обязательно достану, даю слово. А твоей матери какая разница — что эта; что другая? Верно ведь?

— Да при чем здесь, Васька, мать? Ей-то, может, и все равно. Книжка мне нужна, мне самому, понимаешь? Причем сейчас, теперь именно!.. Да ладно, чего уж там…

Васька, хоть и выглядел виновато, но глаза у него были удивленные, и Славка горько подумал: неужели он до сих пор не понял, что книжка — не просто вещь, которую можно купить, или продать, или обменять? Что она может быть дорога человеку еще и чем-то другим — тем, что в ней скрыто?

На другой день Славке стало легче, а температура упала даже до нормальной. Он был поглощен процессом своего выздоровления: сидел или лежал и все ощупывал себя, дотрагиваясь то до одного, то до другого места на теле. Трогал икры и говорил:

— Одрябли.

О руках:

— Пальцы утратили гибкость.

О голове, наконец:

— Нет твердости мышления.

Ни на какую работу он, конечно, не пошел. Сказал Ваське:

— И ты тоже не ходи. Мне одному будет скучно.

Васька подумал, помялся и махнул рукой: да ну ее, в самом деле, эту овощебазу, с ее стасиками, бичами, махнюками, талинами христофоровнами… Имеет он или нет право побыть день с выздоравливающим другом, а не гнуть горб с утра до вечера, круглое катать, плоское таскать? И еще ему не хотелось встречаться со Стасиком, намекавшим на какой-то разговор, который может между ними состояться. Завтра будет день в конце концов! И Васька словно снова ощутил больной, острый удар Стасиковой костяшки в свой позвоночник.

Они чинно позавтракали в дешевой столовке и отправились гулять по городу. Глазели на витрины, цветочные клумбы, изучали объявления, заходили в магазины, справлялись о ценах на товары. Идти на пляж, на жару, друзья все-таки остерегались: Славку еще немножко познабливало. Однако напрасны были страхи и предосторожности — к обеду они все равно оказались там и ныряли, и загорали, и, растопырив глаза, выскакивали из воды, преследуя визжащих девчонок.

Славка недолго занимался такими веселыми делами. Он перестал купаться и то лежал на гальках, притихший, то начинал крутиться на одном месте, кусая ногти.

— Что с тобой? — встревожился Васька. — Опять заболел, что ли? А ну-ка пошли отсюда!

— Нет, я один пойду, а ты купайся! Мне надо идти, понимаешь? Я хотел к вечеру, но чувствую, что уже не могу. Ведь я ее больше двух суток не видел.

— Кого?

— Да Мариамку, кого же еще?!

Васька вздохнул и сказал:

— Хоть бы ты меня познакомил. А то все — Мариамка, Мариамка…

— Ладно, приходи в парк вечером, там встретимся!

Что за радость купаться и загорать в одиночку? Три раза они приходили на этот пляж, и два раза Славка покидал его ради какой-то Мариамки. Вот и говори тут о верной мужской дружбе!

38

При виде Славки Мариамка чуть кивнула, сухо поздоровалась и снова застыла за прилавком: надменная, точеная голубоглазая азиатка! Славку смутил такой прием: он остановился чуть поодаль и промямлил:

— Вот… пришел…

— Я вижу. Ну как, сходил тогда в баню? Купил арбузов?

— Ага. Сходил. Купил.

— Ты хоть бы голову-то вымыл, когда сюда шел, врун несчастный! Уходи давай!

Славка понурился, у него защипало в горле. С трудом он произнес:

— Я правда наврал тебе тогда, Мариамка… Я… я заболел…

— Ах, заболел? Ну, ну. Что еще?

— И еще я тебе про хозяина все наврал. Мы с другом, с которым приехали, живем не на квартире, а в заброшенной сарайке на берегу. Мы и еще один грузин. Кандидат наук.

— Даже так? — Мариамка вздернула брови. — Ну что же, неплохая компания.

От холодного взгляда девчонки у Славки стыла кровь. Все, все, Мариамка больше не любит его! И продолжал отчаянно и обреченно:

— Мы все деньги по дороге в карты проиграли.

— Так вы, оказывается, еще и игрок? Картежный игрок? Ска-ажите пожалуйста, как интересно!..

— Нас там обжулили два приятеля, это мы уже потом поняли. Обжулили и удрали, пока мы не опомнились. А сейчас мы днями на овощебазе работаем, деньги на билеты зарабатываем. Дома-то неудобно просить — что же, сами ведь виноваты.

— Опять врешь, наверно… — вздохнула Мариамка. — Почему я теперь должна тебе верить?

— Нет, я тебе больше врать не буду. Все сейчас по правде сказал.

— Значит, вы правда деньги проиграли? — Мариамкин взгляд потеплел, стал жалостливым. — Хочешь, я тебе дам на билет? У нас сегодня получка была.

— Взять деньги у женщины? — Славка принял позу дяди Шалико. — Нэт! Н-ни-ког-да! Да ты не беспокойся, Мариам, мы же ведь заработали. Да еще тут за одно дело десятку выручили…

Славка вспомнил Стасика, и у него испортилось настроение.

— Ты пойдешь сегодня гулять со мной, Мариамка? — спросил он угрюмо.

Она молчала, переставляя на полке товары. Затем посмотрела мимо Славки на пыльный каштан за окном и сказала:

— Пойду.

39

Вечером снова было людно в городском парке. Васька с удивлением прочитал объявление, что сегодня, такого-то, здесь состоится вечер поэзии. А ему помнилось, что во вторник. Ну, значит, кто-то ошибся или же вечер перенесли. На летней эстраде опять играл духовой оркестр военных моряков, и Васька направился туда, на плавные звуки вальса. Подошел и стал смотреть на музыкантов, на их золотые, отливающие поздним солнечным пламенем трубы. Дирижер, молоденький лейтенант, мало того, что очень старался, — он прямо жил мелодиями, что выдували его подопечные. Приседал, когда музыкант выводил трудную ноту, восхищенно качал головой, когда кому-нибудь что-нибудь особенно удавалось. Стоило сфальшивить, и он очень расстраивался, начинал махать руками энергичнее, чем надо, и получался сбой в мелодии.

Вдруг Ваську кто-то осторожно взял за руку. Он повернул голову и увидел Музу, очкастую длинноносую девчонку, с которой познакомился на танцах. Она глядела гордо и таинственно, держала в руке тюльпан и тюльпаном этим ударила Ваську легонько по щеке.

— Здравствуйте, Василий, обманщик, — ласково пропела Муза. — Почему вы не пришли позавчера, коварный? А я вас ждала, весь парк обегала… обошла… Впрочем, это я так просто… гуляла… Да, гуляла, любовалась природой, и все такое… Вы мне не верите?

Васька, ошеломленный такой встречей и таким напором, пробормотал растерянно:

— Я… э… это… приходил тогда! Только опоздал, наверно. Или ходил в других местах. Здесь, знаете, легко потеряться.

— Сейчас я вас нарисую! — заявила Муза и вынула из кармана джинсов блокнотик с фломастером. — И поставлю портретик на тумбочку.

Ваське стало не по себе.

— Ну, зачем это… — забурчал он. — Портреты еще всякие.

Но Муза не слушала его. Под грохот оркестра она вдохновенно работала фломастером. Наконец она кончила рисовать и показала портрет Ваське:

— Взгляните, Василий! Похожи, правда?

Некоторое сходство определенно было. Но узнать самого себя в этом воздушном, кудрявом, изящном мальчике с большими глазами и длинными ресницами, с мечтательно устремленной вдаль рукой Васька все-таки не мог. Хотя рисунок и был ему приятен.

— Ну что вы, я совсем не такой…

— Но ведь я нарисовала впечатление. А оно не всегда истинно. А вот как вы, например, видите меня?

— Ну… так… — Васька сделал неопределенный плавный жест.

Муза рассмеялась:

— А я совсем и не такая! Хотя не совсем, а вообще так… Я, вы знаете, такая рассеянная и ужасная легковерка… — Она цепко взяла Ваську за руку и мимо городошного поля повела его к закрытой веранде, где начинал уже собираться какой-то народ. Он хоть и сердился, что она обращается с ним, как с котенком, однако большого сопротивления не оказывал: ему уже надоело быть самостоятельным, хотелось, чтобы им тоже кто-нибудь поруководил.

— Эй, Вась! — донесся до него Славкин голос, и он увидал друга, отходящего от высокого черноволосого мужчины, с которым он, видимо, только что разговаривал. Рядом со Славкой шла девушка с красивой стройной фигуркой, на лицо тоже довольно симпатичная. Васька немножко позавидовал Славке: умеет же человек устраиваться!

Встретившись, друзья учтиво поклонились друг другу, будто давно не виделись.

— А вот это Васька, — сказал Славка своей смуглой спутнице. — Это и есть тот самый Васька.

— Мариам, — она протянула руку с небольшими гибкими пальцами. — Будем знакомы.

Васька вдруг страшно сконфузился: заухмылялся, запожимал плечами, пробубнил:

— Здрассьте… Меня зовут Василий, это верно отмечено… А вот Муза… так сказать…

Все умолкли, и всем стало неловко. Васька глядел в сторону, заливаясь жаркой краской. Славка понимал, что друг его здесь ни при чем, это как-то само собой получилось так неудобно. И поспешил на выручку:

— А я вас уже видел вдвоем! Как-то на танцах, да?

Осекся, почувствовал быстрый Мариамкин взгляд. Но Музе было достаточно того, что он сказал. Она улыбнулась, снова взяла Ваську за руку.

— Вы не ошиблись, мы действительно познакомились на танцах. Ну, просто познакомились, танцевали, все такое… понимаете? А сегодня иду случайно по парку, смотрю — вроде знакомый стоит. Не поздороваться было бы невежливо, правда? Поздоровалась, и вот… теперь гуляем… Васечка, представьте же меня своим знакомым!

Окончив эту церемонию, стали совместно решать: куда пойти?

— Какие могут быть дебаты? — удивилась Муза. — Разумеется, на поэтический вечер! Я, знаете, ужасно люблю поэзию. «Я послал тебе черную розу в бокале…» Очень люблю! А вы, Слава?

Славка задумался, хотел что-то ответить, но в это время Мариамка дернула его за руку и заставила отстать.

— Значит, ты без меня еще и на танцы ходишь? Замолчи, врун несчастный! На танцы… ух-х!..

Мариамка задохнулась, остановилась, напружинилась, как кошка, и, сложив в кулак изящную ладошку, взмахнула перед Славкиным носом:

— Ходишь танцевать с другими девчонками? Я тебя сейчас изобью!

— Ну Мариамка, Мариамка! — оправдывался струхнувший Славка. — Ни с кем я не танцевал, просто не нашел тебя тогда, зашел в парк, увидел здесь Ваську и подумал: дай-ка я послежу, что он собирается делать. Он на танцы, и я за ним. Он тогда с ней и познакомился, с этой Музой. Не танцевал я, перестань ты, не шуми!

Мариам внимательно посмотрела ему в глаза и поверила, похоже. Однако погрозилась на всякий случай:

— Смотри у меня, я ревнивая!

40

Высокий мужчина, с которым разговаривал Славка перед тем, как встретиться с другом, был Мариамкин отец.

— Вон мой папка! — сказала она и показала в сторону мужчин, грудящихся на городошной площадке. — Хочешь, я тебя с ним познакомлю? Эй, привет! — крикнула она, подходя к городошникам.

Высокий, готовящийся как раз ударить, откликнулся весело, но тут увидал Славку, бросил и промазал.

— Кричишь под руку! — сказал он недовольно.

Мариамка жалобно посмотрела на отца, сморгнула.

— Пап, это Слава. Познакомься, пожалуйста.

— Слава, Слава… — забурчал отец. — Это из-за тебя она ночами домой приходит! Полуношники! Летом ночь сладко пахнет — гляди, парень, и ты, девка, гляди! — усмехнулся, почесал затылок. — По себе все знаю… Ну, как мне тебя звать — Слава, Вячеслав? А меня — Рустам Галиевич.

От Мариамки Славка знал, что отец ее работает на станции, машинистом маневрового тепловоза. Крупным носом, черным кудрявым волосом он напоминал персонаж фильма об итальянских мафиози. Дочь очень походила на него, но в ней все было соразмерно, изящно, будто выточено, а у отца — уж нос так нос, такого поискать, глаза так глаза — словно две выкаченные маслины, руки так руки — любому кузнецу впору.

Рустам Галиевич мягко сжал Славкину ладонь.

— Ухаживаешь за девчонкой — приходи домой, а то плохо буду думать. Мне ведь не надо, чтобы вы все время в квартире сидели, я все понимаю… А то — одна, знаешь, дочь появляется ночью, ничего не говорит…

— Замолчи ты, папка! — оборвала его Мариамка.

Он гневно что-то сказал ей по-татарски, и она ответила, упрямо поджимая губы.

— Не ругайте ее! — обратился Славка к Рустаму Галиевичу. — Она хорошая у вас! И это… нравится мне…

Мариамкин отец осекся, замолчал. Потом хлопнул Славку по плечу, щелкнул дочь в нос:

— Ладно, идите, что я — охранник вам, что ли…

41

Вышла на веранду девушка, стала читать стихи о любви; стихи были не очень интересные, главное в них состояло в том, что она любит некоего, но его интеллектуальность не поднимается до ее уровня, и это ее очень волнует.

Одно, первое, стихотворение послушали и несмело похлопали. После второго поднялся парень, косматый, небрежно одетый, и полез на веранду, выкрикивая:

— Преступление! О, это преступление! Поэ-эзия-я!..

Тут девушка исчезла, парень почитал стихи о том, что «коль целовать — так королеву, коль воровать — так миллион!»— и его тоже прогнали. После него еще несколько человек поднималось на веранду, одни стихи были хорошие, другие плохие, третьи так себе, и ребята то хлопали не жалея рук, то тихонько подсвистывали.

Вдруг все загудели, завытягивали шеи, зашикали друг на друга. На веранде оказались два парня в плотно обтягивающих их джинсах, простых безрукавках с рисунками. У одного в руках гитара, у другого — домра.

— Ой, что будет! Что сейчас будет! — жарко шептала Муза, отпустив Ваську и сжимая на груди кулачки.

Видно, этих двоих знали, они были известны.

— Слуш-шайте новую оперу! — крикнул парень с гитарой. — Под названием «Валера-падишах!»

Без промедления они ударили по струнам и запели. Суть оперы, как уяснили ребята с помощью той же Музы, состояла в следующем: на свете живет падишах Валера. У него есть три ценные вещи — глиняный тибетский божок, древесный корешок в виде русалки и портрет неизвестной старушки. С божком он разговаривает, на русалку смотрит, а старушку слушает.

Скажи дружище, старче колченогий,

— поет падишах Валера, —

Бежит ли сок по дереву, как кровь?

И жилы-корни соком набухают,

И листья-нервы в воздухе дрожат —

Не есть ли то живое существо?

Божок отвечает речитативом под домру:

И тигр, и дикий горный человек,

Лиана в джунглях, стойкий саксаул —

Мы все живем, страдаем и уходим…

Зачем, зачем? — вопрос неразрешим.

Валера:

И значит, дева, избранная мною,

(указывает на деревянную русалку)

Живая и достойная любви?

Божок:

Любовь? О чем ты говоришь?

Я, колченогий идол, слишком мудр,

Чтобы припомнить, что это такое!..

Сама русалка в их прениях не участвовала — ее тема лишь проходила в затейливой, но довольно внятной мелодии домры.

Время от времени в разговор вмешивалась старушка с портрета:

Закройте форточки,

Задерните гардины,

На стол поставьте толстую свечу,

Зовите Коломбину,

Пьеро и Арлекина,

Бедняжку Флоридора —

Я тоже жить хочу…

Какое это имело отношение к основной дискуссии, было непонятно.

В середине оперы падишах Валера куда-то исчезает — то ли на работу, то ли на учебу, то ли вообще неизвестно куда и на сколько времени: может, на месяц, может, на год. В его отсутствие вещи поют куплеты о любви к своему властелину.

Валера возвращается. Оказывается, он нашел свистульку и теперь свистит в нее все время, забыв об остальных сокровищах. Божок, русалка и старушка очень страдают и поют грустные арии. У свистульки не было ни темы, ни образа — она не объяснялась, а только пронзительно свистела. Свистел парень, игравший на домре; когда надо было петь, он выталкивал свистульку изо рта, и она болталась на шнурке, как амулет.

Опера имела успех весьма скромный: некоторые уходили даже во время исполнения. Васька внимательно слушал Музу, растолковывающую ему философскую суть этой вещи. А Славке слушать Музу не хотелось, ему хотелось самому подумать над содержанием. Опера ему понравилась, но еще больше понравились ее авторы: они нисколько не пижонили, а очень искренне пытались рассказать о том, о чем думали сами. Они не ждали аплодисментов: просто вытерли пот, поклонились и хотели уже с достоинством удалиться, как вдруг были остановлены голосом, идущим из глубины веранды:

— Будьте любезны, задержитесь на минутку!

Ребята устало переглянулись, пожали плечами и остались. Какой-то человек раздвинул их, встал в середину и произнес, обращаясь к зрителям:

— Сейчас мы имели дело с профанацией искусства.

42

Друзья переглянулись.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Васька, толкнув Славку в бок.

— Да… это номер! — ошеломленно произнес тот.

Уж кого-кого, а этого человека меньше всего ожидали увидеть они на веранде городского парка. А человек вещал:

— Сейчас мы имели дело с профанацией искусства. Идеалов, которые завещали нам классики. И кто, кто осмелился посягнуть на них? Юнцы, у которых молоко на губах не обсохло. Они осмеливаются выносить на общий суд свои незрелые, вредные опусы. Чувствуют на это, видите ли, моральное право. Так скажем же им от имени общественности: долой! Долой! Да здравствует настоящая поэзия, да здравствует настоящее искусство!

И «микробиолог Сережа», вынув откуда-то небольшую книжицу, взмахнул ею над головой.

Зрители загудели: намечался скандальчик, и они требовали его продолжения. Но парни с гитарой и домрой, не вступая в дискуссию, покинули веранду.

— Баратынский! — возгласил картежный аферист и раскрыл книжку.

— Это же моя! — воскликнул Славка. — Клянусь, Васька, это моя!

— Да брось ты! — пытался урезонить его друг. — Мало ли одинаковых книг на свете!

— Это моя, моя! — твердил упрямо Славка. — Я знаю, что моя!

Мариамка и Муза глядели на них с удивлением.

Когда ты с ней, мечты твоей неясной

Неясною владычицей она:

Не мыслишь ты — и только лишь прекрасной

Присутствием душа твоя полна.

Бредешь ли ты дорогою возвратной,

С ней разлучась, в пустынный угол твой —

Ты полон весь мечтою необъятной,

Ты полон весь таинственной тоской…

— доносилось с веранды.

Человек, называвший себя «микробиологом Сережей», отнюдь не был, как вы уже догадались, личностью безупречно честной. Когда-то он учился в вузе, но бросил его. Знания, полученные там, давно позабылись, зато остались амбиция, сознание интеллектуального превосходства, непомерно развившиеся в последние годы. Конечно, выходя сейчас на сцену, он не мог не понимать, что есть риск быть узнанным, однако страсть производить эффект, желание выделяться были столь велики, что он ничего не мог с собой поделать. К тому же, сделав своей профессией книжное и картежное жульничество, сам себя жуликом «микробиолог» отнюдь не считал: «Дураков учат». А книжка Баратынского оказалась в его руках случайно — на ее месте могла быть и любая другая.

— Идем отсюда, Васька! — Славка передернулся. — Идем скорей!

Жулик читал прекрасные стихи, и ему одобрительно внимали. Стихи, которые еще недавно были для Славки откровением, потрясали, звучали здесь, в парке, назойливо и равнодушно. А может быть, так казалось оттого, что он знал, кто их читает.

И Славка подумал: до чего беззащитны стихи! Да и не только стихи — музыка, вообще искусство. Любой может обратить его себе в пользу, даже негодяй. Ему было противно, стыдно почему-то перед Мариамкой.

— Пойдем, Васька! — повторил он. — Ну его, этого подонка…

Но у друга были совсем иные настроения.

— Нет, ты погоди! — горячо шептал Васька. — Надо же с этим делом разобраться в конце-то концов…

— Чего вы шепчетесь? — спросила Мариамка.

— Видишь мужика, что стихи читает? Так вот, он один из тех жуликов, что у нас деньги в поезде выманили. Ну, в карты обыграли — помнишь, я тебе говорил? Ты сегодня иди домой одна, а мы тут… есть дела, понимаешь?

— Драться будете?

— Там посмотрим.

— У вас сегодня, я вижу, свои дела, ребята, и вам будет не до нас? — вдруг обернулась Муза и с тоской поглядела на Ваську. Ваське стало жалко ее.

— Ничего, Муз… Ты скажи хоть на всякий случай, где тебя искать-то…

В это время «микробиолог» стал спускаться с веранды, и Васька, не дождавшись ответа, ринулся к нему, расталкивая зрителей.

— Скажите ему, что я живу в санатории «Черноморец», сто четвертая палата, — не глядя на Славку с Мариамкой, сказала Муза, попрощалась торопливо и ушла. За ней ушла Мариамка, а Славка стал проталкиваться в том же направлении, в котором исчез друг.

Но Васька сам двигался ему навстречу. Вид у него был растерянный.

— Они там, — глухо сказал Васька, кивая в сторону большого платана, возле которого обозначалась в полутьме немногочисленная группка людей. — Все трое.

— Трое? Почему трое? — удивился Славка. Но, подумав немного, качнул головой: — Понял. Я понял.

Они пошли к платану. Там Стасик и «микробиолог Сережа» о чем-то разговаривали с подошедшими к ним зрителями, а «шахтер Шура» степенно покуривал и время от времени отпускал короткие реплики типа: «Да-да!», «Ну, это не стоит и объяснять!»

— А я ведь видел этих друзей, — сказал Славка. — Возле Стасикова дома. Тогда думал — обознался, а тут вон что… Нет, это одна шайка, Васька!

— Очень может быть… Но надо разобраться сначала. Нельзя про человека так сразу сказать, что он гад. Может, он случайно в их компанию затесался?

— Ну, ладно! Чего тут рассуждать — надо идти и требовать деньги. Пошли!

— Иди, требуй! А они отопрутся — вот тебе и все. Это же жулики! И нас еще обсмеют.

— Пускай! А мы скажем, что в милицию на них заявим!

— Ладно тебе, Славка. С чем в милицию-то пойдешь? Давай все-таки разберемся сначала. Стасик их знает, вот у него завтра и спросим. Так будет вернее. Зачем горячку пороть?

Славка подумал и согласился.

43

Утром, придя на овощебазу, друзья первым делом разыскали Стасика. Поздоровались с ним, и Славка спросил шофера:

— Стасик, Васька ведь говорил тебе насчет книжки? Ну, той, которую ты у него купил? Дело в том, что она моя, вернее… ну, в общем, она мне очень нужна. Ты не уступил бы ее обратно?

— Книжка, книжка… — Тот почесал затылок. — Что ж, мне бы не жалко, я бы пожалуйста. Только я ведь ее, ребята, подарил одному человеку.

Парни переглянулись.

— Кажется, мы знаем, кому ты ее подарил, — сказал Славка. — Мужчине, который вчера читал стихи с веранды в парке, да?

— Верно! — Стасик хлопнул себя по колену. — Значит, были там? Молодцы, хвалю! А с этим мужиком я вас познакомлю, хотите? Отличный мужик! И очень интересный.

— Примерно представляем… — вздохнул Васька. — У нас к тебе, Стасик, есть разговор. Очень серьезный. Ты говорил тогда, что он может состояться, — ну вот, если хочешь.

— Так в чем дело, господи! Давайте поговорим, конечно! Только вы тут, вижу, в какие-то мудрости ударились — чур, без них, а? По-деловому, спокойно, на взаимное понимание.

Славка хотел что-то сказать, но Васька опередил его:

— Договорились! Вечером у тебя дома!

— Всегда к вашим услугам! — поклонился Стасик. — Так поедете сегодня со мной? А то я соскучился!

— Конечно, Стасик! — поспешил заверить его Васька. — Скажемся Махнюку и поедем с тобой. Славка, лезь в кабину!

Однако Славка остался на месте.

— Нет, Стасик, я не поеду с тобой, — сказал он. — Я сегодня лучше здесь останусь. Знаешь, нездоровится все еще что-то… голова болит и вообще…

44

Вечером Васька, раньше кончивший работу, зашел в склад, где Славка таскал ящики, и скомандовал:

— Ладно, хорош тебе тут! Теперь купаться, загорать, порубаем малость, и — к Стасику.

Славка поднял на него глаза, чуть скривился.

— Знаешь, я не советовал бы тебе к нему ходить. Лично я так уж точно — пас. Что с ним разговаривать? Разве не видишь, что это мразь? Не понял вчера, какая у него компания? Они ему книжки где-то достают, возят сюда, а он ими спекулирует.

— Ну мы же не знаем это точно! И потом, ведь договорились вчера — сначала все выяснить, а потом уж решать.

— Чего решать, когда и так все понятно. Надо идти и заявить куда следует — там разберутся и с ним, и с его друзьями.

— Нет, я так не могу, — сказал Васька. — Может, человек и ни при чем, а мы…

— Ну, ты как хочешь, а я все равно не пойду. Мне противно с ним разговаривать.

— Дело хозяйское. Пока!..

Не заходя в прокатный пункт, Васька выполнил все намеченные мероприятия: искупался, позагорал, поел в столовке и в девятом часу появился у Стасика.

Тот, видно, только что принял ванну: волосы были еще мокрые. Ваську он встретил радостно, сразу провел в комнату, усадил там в глубокое кожаное кресло, включил магнитофон.

Сам убежал на кухню, зазвенел там рюмками.

— А почему один? — спросил он оттуда. — Где Вячеслав?

— Да… своими делами занимается… — размягчено ответил Васька.

Снова слушали музыку, угощались всякими деликатесами, и снова Ваське было хорошо. Чтобы не огорчать Стасика, он все оттягивал момент, когда будет рассказывать про жуликов. Но время шло, и наконец он, преодолев охватившее его благодушие, сказал:

— Слушай, Стасик! Это… как бы тебе сказать… Ну, в общем, те мужики, которые были с тобой в парке…

— Чего?

— Да жулики они, вот в чем дело. Ты их остерегайся. Это они нас по дороге в карты надули.

— Не ошибаешься? — взгляд у Стасика был внимательный, хоть и удивленный.

— Да ты что! Я их всю жизнь не забуду. Точно, точно они.

— Так. И ты, значит, решил меня… предупредить, что ли?

— Ну да, а как же?

— М-м-м… — лицо Стасика сделалось задумчивым: похоже, он не знал, как реагировать. — Так это они с вами такую шутку сыграли? Безобразие, действительно… Мальчишки в первый раз едут на юг — и вот… Тебе еще повезло, что я их знаю. Сколько-то мы с них все равно вытянем, на билет хотя бы.

— На билет! Вот еще! Нам подачек не надо! Пускай все наши деньги отдают.

— Насчет денег мы сейчас с тобой выясним. Но ты вот в чем пойми меня правильно: я ведь общаюсь с этими ребятами тоже не потому, что они так уж мне нравятся. Чисто деловые отношения.

— Отношения? С жуликами-то?

— Погоди, не горячись. Если эти люди приносят мне какую-то конкретную пользу, почему я должен от нее отказываться? Дело, дело прежде всего — ты понял?

— Понял…

— Кстати, о жуликах! — Стасик воодушевился, заходил по комнате. — Давай разберемся с этим вопросом досконально и окончательно. Они, если на то пошло, честно вас тогда обыграли? Ага, не знаешь? Значит, возможно, что и честно, полной уверенности у вас нет? Этот вопрос мы решили. Впрочем, я их не оправдываю, им вообще не надо было садиться с вами играть. Теперь так. Вот я при вас и с вашей помощью продал книгу — причем не по ее цене, а по рыночной. Так ты, может, и меня жуликом назовешь? Ну, тогда уж и себя с другом к ним причисляй. Ведь вы тоже помогали и деньги за это получили. Книжку ты мне сам продал — тоже ведь не за свою цену? Что главное надо понять — каждому человеку хорошо жить хочется? Хочется! — Стасик поднял палец. — Я неправду говорю, а? Тебе не хочется?

— Хочется! — кивнул Васька.

— Ну вот, еще один вопрос решили. Всем хочется. Только у одних голова получше работает, а у других похуже. Те, у кого получше, — делают дело, а у кого похуже — их осуждают. У тебя самого голова вроде бы работает неплохо. Не то, что у твоего друга. Значит, давай, так и действуй. Я тебе помогу. На первых порах так: в своем сарае ты больше не живешь. Денег я тебе хоть сейчас дам. Найду квартиру. Сегодня можешь ночевать у меня. Приедешь домой — отблагодаришь. Как — это мы еще вместе подумаем. Славку своего оставь в покое, пускай живет, как хочет. Пусть таскает ящики на базе, если на другое толку нету. Уедешь один — ему, я думаю, будет полезно побыть здесь в одиночестве, подумать — может, поймет наконец, что к чему. Постараюсь ему в этом помочь. Ну как, договорились?

Васька думал: «А что, в конце концов, — возьму и сделаю так, как говорит Стасик. К черту эту холодную берлогу — хоть на кровати отосплюсь, как человек! А Славка… да что с ним сделается, если и остается еще ненадолго? Приеду домой — сразу схожу к его отцу, скажу, чтобы ему денег выслал на Мариамкино имя. А поучить Славку и правда надо бы — больно уж гордый стал! Тоже, нашелся еще один дядя Шалико! Тот из-за своей гордости с голоду готов подохнуть. Что хорошего? Кандидат наук, называется!..»

Но тут же вспомнил обращенный на него презрительный взгляд дяди Шалико, его слова: «Как тебя уважать?» — а еще то, как они вместе бегали по городу и искали Славку, бессмысленное Славкино лицо, когда они нашли его на скамейке…

С другой стороны, дядя Шалико куда-то уехал, вряд ли они еще когда-нибудь встретятся. А Славка — что ж, найдет он себе друга и получше Славки!.. Ну, решайся же, решайся, отвечай Стасику, что договорились, что будет так, как он хочет, ну, быстрей же — вон видишь, он уже тянется с бокалом, чтобы закрепить дружбу!..

— Я, Стасик, конечно, жулик, — сказал Васька. — И Славка тоже жулик. Так получилось. Но я лично больше им быть не хочу. А ты, Стасик, гад и сволочь!

Тот поставил бокал, плеснув вином на скатерть.

— Книжку мне отдавай! — продолжал Васька. И, не выдерживая влипшего в него трезвого и ясного взгляда, заорал: — Книжку отдавай, говорю, спекулянтская морда! Ты думаешь, у тебя тут все шито-крыто? А мы вот еще заявим куда надо о ваших делишках! Разберу-утся!

Васька в этот момент и в виду не имел, конечно, что они действительно пойдут куда-то о чем-то заявлять, а кричал больше от неуверенности, от раздражения на себя за то, что в один момент разрушил покой и уют, который Стасик сумел создать здесь для него в этот вечер. Но остановиться он уже не мог.

— Жалко, что мы тебя сразу не раскусили! Ты и помогал-то нам потому, что это тебе выгодно было! Я, мол, и книжки-то продаю потому, что очень добрый! До-обрый! Х-ха-ха-ха-а!

Лицо Стасика, несмотря на Васькины истерики, было непроницаемо. И голос его, когда он заговорил, возник из горла, как звонкая стальная пружина:

— Ну, хватит кривляться. Пошел вон. И чтобы завтра же вас вместе с другом не было в этом городе. Книжку ты получишь. Все.

Васька на негнущихся ногах, но с гордо поднятой головой двинулся к двери и с грохотом захлопнул ее за собой.

45

Васька выскочил из Стасикова дома и, ничего толком не соображая, кинулся к троллейбусной остановке. Он чувствовал себя то героем, то дураком. Доехал до центра города, пошатался там по людным вечерним улицам, сходил к морю, посмотрел кино и все не мог успокоиться. Ему хотелось рассказать все Славке. Он знал, что Славка его похвалит, и хоть в этом можно было найти какое-то удовлетворение. Васька искал их с Мариамкой по городу, в парке, но не нашел. Уже очень поздно, ночью, отправился он к прокатному пункту, надеясь, что друг уже там.

Страшной неожиданностью встретил его берег: их сарайка оказалась сломанной, разрушенной; даже каркас был повержен на землю. Груды досок, вверх остриями гвоздей, перевернутый щит крыши. Словно памятник, возвышался среди этого хаоса поставленный на широкое изголовье и подпертый с двух сторон досками лежак. К лежаку за обложку прибиты были гвоздем книжка, томик стихов Баратынского и записка круглым красивым почерком:

«Ждали, но, к сожалению, не дождались, и, к сожалению, вынуждены были покинуть это уютное место. Оставили свидетельства своего здесь пребывания. До свиданья, милые дети. Спокойной ночи. Ваши друзья».

Когда пришел со свидания Славка, Васька сидел на обломках и безучастно глядел в темноту. Он даже не обернулся на шаги друга.

— Это еще что такое? — спросил Славка, озираясь вокруг.

— Это Стасик со своей компанией. — Васька протянул книжку и записку. — Я был у него, сказал, что о нем думаю, а он… Чего это они нас ждали? И еще он сказал, чтобы нас завтра же здесь не было. Наверно, Славка, надо и правда как-то отсюда уезжать…

— Я ж говорил, что не надо к нему ходить! Не совался бы — и сарайку бы не сломали, и книжку не испортили. Да ты что, вправду испугался, что ли? Брось! Что они нам могут сделать? Вот еще, всякой дряни бояться!

Но последние его слова звучали как-то неуверенно.

Больше они не говорили о Стасике и его компании, как будто их и не было, а все было так, как тогда, когда они только что сюда приехали. Но напряжение все-таки осталось, и они не спали почти всю ночь. Еще не спали из-за холода. Пристанищем им стала лежащая теперь на гальке крыша прокатного пункта. За день она изрядно нагрелась, так что сначала было тепло, но только настала ночь — остыла моментально. Правда, ее хоть немножко можно было нагреть телом, не то, что гальку. Но все равно было холодно, и не было даже свитеров, чтобы согреться: ведь чемоданы остались у кладовщика на овощебазе…

Разговаривали мало, и вот почему. Васька, рассчитывавший, что Славка бросится его хвалить за то, как он разделался со Стасиком, был удивлен и расстроен холодным отношением к этому друга. А Славка дулся на него за то, что он сделал бессмысленный жест, стал выяснять какие-то и без того понятные вопросы, и вот результат: остались без крыши, без ночлега — где теперь его искать? Испортили книжку, записку какую-то дурацкую подбросили — все из-за него, из-за Васьки!

46

На овощебазе, только они утром там появились, к ним тихо подошел сзади Стасик и спросил:

— Вы разве все еще здесь? А я почему-то думал, что вы уже далеко…

— Значит, ошибся! — буркнул Васька. А Славка сказал:

— Что-то больно уж быстро ты это подумал. Нам надо хотя бы расчет получить, с долгами рассчитаться…

— Что ж, давайте, кончайте свои дела. И — в добрый путь! Чем скорее, тем лучше.

— Да ты что грозишь-то? — вскипел Васька. — Что ты нам можешь сделать, ну?!

— Что я могу сделать? Я же слабый человек. И разве мне придет в голову угрожать вам? Я просто предупреждаю. И советую. Уезжайте, ребята. Иначе будет плохо. Ну просто очень плохо. Ладно, заболтался я, надо мне ехать. А впрочем, если быстро рассчитаетесь и соберете манатки, могу подкинуть до вокзала. Но только в кузове.

— Подожди! — Васька направился в контору. Там он взял у Галины Христофоровны деньги, которые оставлял ей на хранение, подошел к Стасику и протянул ему десятку и три рубля.

— Возьми! Десятка с проданной книги и трояк за Баратынского. Хоть и надо было удержать за порчу. Зачем книжку гвоздем-то прибивать? Ведь это вещь.

— Гвоздем? — у Стасика вскинулись брови. — Черт знает что, вандализм, действительно… Я не знал. Но что я могу сделать с этими людьми? — он развел руками. — Они бывают неуправляемы иногда, особенно когда сердиты. И нужно еще иметь в виду, что моему знакомому очень жалко было расставаться с этой книгой. Он так привык к ней.

Деньги Стасик, не глядя на них и не задавая вопросов, сунул в карман. Пошел, не прощаясь, к машине, кликнул грузчика и выехал со двора. Промелькнуло его лицо в кабине, и, следуя мимо, он что-то крикнул ребятам.

— У-да-о-дить!..

— Что, что он сказал?

— «Не вздумайте никуда ходить!» — вот что, мне кажется, он крикнул. Боится, гад! — торжествующе сказал Васька. — А мы вот возьмем да и пойдем. Пугает еще!

— А стоит ли? Опять это дерьмо ворошить…

— Даешь ты! Всякие спекулянты будут над нами насмехаться, а мы… Да ты что, трусишь, что ли?..

— Ух, какой ты сам-то храбрый стал! — только и мог сказать Славка.

— Здесь, — Васька разжал кулак и показал зажатые там деньги, — шестнадцать рублей. Я схожу к завбазой и скажу, чтобы к вечеру нам подсчитали остальные. Все-таки, я думаю, надо ехать домой. Жить-то больше негде!

Он исчез, а Славка пошел к складу, где сидела и перекуривала бригада бичей. Ну, сходит Васька, ну, насчитают ему еще пятнадцать — двадцать рублей — а что толку? Один билет стоит тридцать два рубля! Что же делать?

— Ой, да что же это движется к нам по реке-е?! — дурашливо заорал Славке навстречу бич. — И смеется, и плачет, и машет приветно плато-очко-ом?..

— Опять бузишь, Синеморе! — оборвал его бригадир Вова Калики. — Видишь ведь — не в себе цуцыня, что-то думает… нет у тебя соображения! Садись, Славик, перекурь маленько. Чего загрустил-то? Домой захотел?

— Ага.

— А в чем тогда дело?

— Нет, ни в чем. Так просто.

— Денег на билет нет, что ли?

— Ну, нет, ну и что?..

— Вон как… Пожалеть я тебя могу, только это тебе не надо, наверно, мужик ведь! А помочь — ну никак! Мы уж последние крохи Харюзку на билет собрали.

— Что, уехал?

— Уехал, посадили… Слово дал, что за дорогу капли в рот не возьмет. Да ему и не на что. Уехал, уехал Димка… Ну и правильно — не надо ему с нами… Бродягой стать — дело простое. Засасывает, не бросишь после…

Из конторы вышел Васька, крикнул друга. Показал еще тоненькую пачечку денег.

— Вот! Весь расчет! Махнюк с Галей моментально спроворили. Восемнадцать рублей! Итого имеем в наличии тридцать четыре рубля пятнадцать копеек. Придется сделать так: один уедет и денег другому вышлет из дому.

— А другой в это время где здесь будет жить? — горько спросил Славка. — Я же знаю, что первым уедешь ты. У тебя, скажешь, Мариамка здесь есть!

— Не заглядывай вперед и не говори, чего не знаешь. Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу. А теперь пошли в милицию.

47

Из милиции вышли, когда наступило обеденное время. Там их внимательно расспросили и заставили написать заявления. Особенный интерес вызвали контакты жуликов со Стасиком — видно, о шофере здесь уже кое-что знали, это ребята поняли по взглядам, которыми обменивались беседовавшие с ними оперативники, когда разговор шел о Стасике. Затем Ваську и Славку отпустили, сказав, что будут разбираться, а в случае необходимости или вызовут, или к ним самим приедут для уточнения подробностей. Славка заикнулся, что неплохо было бы заставить так называемых шахтера и микробиолога немедленно отдать преступно выигранные деньги, но ему объяснили, что дело это пока спорное и нескорое. Нужны другие доказательства. В сущности, работа только-только сейчас начнется. Ребят благодарят за помощь, пусть они теперь изыскивают возможности и едут домой, нечего им тут отираться без паспортов.

— Вообще же, друзья, — сказал им высокий лысоватый майор, — в вашем возрасте не мешало бы быть посерьезнее. Потеряли паспорта! Проиграли деньги, и какие! Мне и не снились такие в восемнадцать лет! Хоть я и закончил к тому времени ремесленное и два года уже отработал на заводе. Ах, детство, ей-богу… Ну как вы в армию пойдете?

— Как пойдем, как пойдем, — надулся Васька. — Как все. Работы и службы мы не боимся.

— Знаю, что не боитесь, да в том ли дело…

— Ох и интересная, наверно, у вас работа, товарищ майор! — сказал Славка. — Спекулянтов там всяких, преступников ловить, разоблачать…

— С пистолетами по крышам бегать? — усмехнулся милиционер. — Так?

— Так! — кивнули друзья.

— А я вот в жизни по крыше ни за кем не бегал. Раз, правда, двое суток на чердаке сидел. Пылюга, помню, была… А он все равно не пришел. Видите — не всегда сходится!

— А вы работу свою любите?

— Если не любить, нечего здесь и делать. Однако и без ненависти нельзя — ведь это какие негодяи попадаются! Увидали только — парни издалека, смирные, и — живо: в игру втянули, обобрали до ниточки, потом к спекуляции приспособить хотели. И вы тоже молодцы — впредь не будете такими желторотыми!.. Ладно, мы с ними разберемся еще…

Покинув милицейское здание, друзья приуныли. Хотелось есть, а тратить деньги на еду казалось кощунством: ведь это были деньги на билет.

— Хорошо сказано: изыскивайте, мол, возможности! — ворчал Васька. — Попробуй изыщи их! Нет, зря я, черт возьми, отдал Стасику ту десятку! Все-таки мы ее заработали, а он и без десятки прекрасно бы обошелся. Нужна она ему! Ладно, что вспоминать! Только надоело мне все это. Живем, как черви. Теперь вот еще без жилья оказались. Это ты все виноват! Не надо было на эскалаторах кататься, паспорта терять! И деньги проигрывать! Ты их проиграл!

— А ты сам играл! И меня подзуживал!

— А ты… ты…

Неизвестно, какой новой размолвкой кончился бы этот спор. Только внезапно чьи-то большие руки обхватили их за плечи, и знакомый голос произнес:

— Что за спор, друзья мои, и нет никакой драки?

— Дядя Шалико, — закричали в голос Васька со Славкой. — Откуда вы взялись, дядя Шалико?

— Я вернулся. Все очень просто. Юра и Витя, — сказал он своим спутникам, двум майорам в форме авиаторов, — подождите меня минуточку. Разрешите представить, кстати: это мои юные друзья Василий и Вячеслав.

Офицеры церемонно кивнули, пожали ребятам руки и представились.

— Это мои бывшие соседи, — продолжал дядя Шалико. — Мы жили в одной… м-м… гостинице. Вот только никак не вспомню, как она называлась. Кажется, «Золотой пляж», да?

— Нет, дядя Шалико, — твердо сказал Васька. — Она называлась «Краб».

— Совершенно верно! — Глаза грузина увлажнились, он наклонился и поцеловал Ваську в макушку. — Какая память! Какая блестящая память!

— Но здесь нет гостиниц с такими названиями, — сказал тот майор, которого звали Юрой.

— Может быть, это был санаторий? Или дом отдыха? — спросил Витя.

— Санаторий? Н-нет, не думаю!

Оставив недоумевающих офицеров, дядя Шалико отвел Ваську и Славку в сторону.

— Как твое здоровье, Славка?

— Нормально. Большое вам спасибо за лекарства.

— Это пустое! — отмахнулся грузин. — А как поживает наша прекрасная хижина?

— Ее уже нет, — глядя в землю, сказал Васька. — Ее вчера сломали.

— ?!

— Да, сломали. Вы помните Стасика? Так вот, мы узнали, что он спекулянт. Книжный. И пригрозили разо блачить его. Вот за это ее и сломали.

— Вы заявили куда следует?

— Да, только что.

— Цц… молодцы! — дядя Шалико величественно воздел вверх руки. — А я уезжаю сегодня, друзья мои. Отец послал немножко денег. И письмо. Я хотел заплакать, читая его, но сказал себе: «Перестань, Шалва Кикнадзе, ты же гордый человек! Старый Шота стыдит тебя потому, что он уже не способен на любовь. Но он тоже гордый человек! Он не может никому признаться в этом, и что же ему остается? Ругать негодного сына, заботясь о судьбе внуков и правнуков. Э! Только к старости мы перестаем быть безумными. И поздняя молодость — прекрасна вдвойне и втройне. Пусть она длится сколько может». Так я сказал себе — и уже не захотел плакать от стыда перед отцом, а только оттого, что уже седая голова, близко старость — и совсем нет никакой мудрости.

— Надо выбирать: или мудрая старость, или глупая молодость, — резонно заметил Васька. — Зачем вам мудрость, если вы не хотите терять молодости? Или все-таки хочется?

— Немножко! — страстно воскликнул грузин. — Хоть бы вот столько! — и он отмерил на пальце ноготь.

— Уезжаете, значит! — вздохнул Славка завистливо. — Хорошо вам…

Дядя Шалико посмотрел на них, хлопнул себя по лбу ладонью и сказал:

— Э! Совсем старый дурак!

Он вынул из кармана бумажник с золотым тиснением, порылся в нем и протянул ребятам две десятки:

— Это все, что я могу, друзья мои.

Друзья потрясенно молчали. Славка опомнился первый:

— Что вы, дядя Шалико! Нам не надо. Ведь вы сами никогда не берете взаймы. Зачем же нам-то предлагать? Мы тоже гордые.

— Замолчи! — верхняя губа грузина свирепо взделась еще выше вверх, нос отвис — и он стал похож на красивого черта — черта из благородных. — Замолчи! Когда тебя не было, твой друг Тарабукин как-то принес мне батон и бутылку ситро. И сказал так: «Мы товарищи. И если у одного товарища есть деньги, а у другого нет — неужели они не поделятся?» Я слишком горд, чтобы давать подачки другим. Эти деньги — долг дружбы. Если вы скажете, что хотите отдать мне их, я обижусь на всю жизнь. Прощайте, друзья! Удачной вам дороги.

И он пошел к своим спутникам.

Благоговейно разгладив, Васька сложил десятки и упрятал в свой карман. Славка же промолвил восхищенно:

— Да… это человек!

— А все-таки на два билета не хватает. Билет-то стоит тридцать два рубля, а у нас только на билет и полбилета. Что будем делать?

— Тридцать два рубля — это плацкартный билет, А ведь мы можем уехать и в общем. Невеликие господа. Тогда, может быть, нам и хватит. Надо идти на вокзал и выяснить.

На вокзале было людно, шумно, у касс — огромные очереди. Протолкавшись к справочному бюро, друзья задали свой вопрос. И отошли, огорошенные и потрясенные.

— В вашем поезде вагоны только плацкартные, и билеты разобраны на десять дней вперед. Следующий!

Да! Это была ситуация. Значит, торчи здесь еще черт знает сколько, пока не раздобудешь деньги, а раздобудешь — еще торчи неделю, жди своего поезда. А жить-то опять на что? И — где?

Рвущая сердце тоска требовала выхода. Ребята пошли к перекидному справочному табло и нажали кнопку, под которой значилось название их далекого родного города. Перекинулось несколько мягких жестяных листочков — и вот уже он, родненький, и время отправления поезда обозначено, и стоимость проезда. Они стояли, глядели и даже никого не пускали к табло, чтобы подольше полюбоваться хоть буковками, которыми написано было недосягаемое. Стояли, ждали бессознательно, когда же Его Величество Случай наконец опустится к ним с небес и омоет их хмурые лбы своей счастливой рукой.

И, как это иногда (слишком редко!) бывает, он явился, выждав необходимое время и проверив их выдержку. На этот раз он оделся в легонькое летнее платьице и принял вид молоденькой, соломенноволосой полной блондиночки. Она подошла к ним, тупо глазеющим на табло, и спросила, не в этот ли город, случайно, они собрались. Они сердито ответили, что, случайно, в этот.

— У меня есть два билета на завтрашний поезд… — сказала она и почему-то смущенно замялась.

— Не выйдет, — вздохнули парни. — У нас денег только всего на полтора.

— А у меня и есть полтора, — засмеялась она. — Один взрослый, один детский. Ладно, пойду к кассе.

Когда она отошла, Славка, вдруг хлопнув себя по лбу, воскликнул на весь зал:

— Но это же идея! Это же прекрасная идея, черт меня побери совсем!

— Какая идея? — недоумевал Васька.

— Да главное — забраться в вагон, занять место. А там — ну неужели уж мы не уговорим проводника? Ведь билеты-то у нас будут! Пусть один детский, но все равно же будут!

И он, яростно работая локтями, ринулся в толпу, где уже чуть не затерялась соломенноволосая. Догнал ее, вытащил обратно в зал, проговорил:

— Мы передумали! Берем билеты!

— Ну, идемте тогда на улицу, чтоб не толкаться.

Блондинка шла и рассказывала, что она уже собиралась уезжать вместе с дочкой, но неожиданно получила письмо от друга, где он сообщал, что приезжает и просит задержаться на недельку. «У меня давняя дружба с этим человеком. И даже где-то больше…» — откровенничала она.

А на перроне, когда сделка была завершена и билеты перешли в надежные Васькины руки, она внезапно залилась румянцем и спросила кокетливо, как девочка:

— Так кто же из вас, мальчики, будет маленьким?

Васька со Славкой тоже покраснели, надулись, скоренько распрощались с благодетельницей и отошли. В привокзальном скверике они сели на скамейку. Теперь можно было расслабиться, но мысль, занозой пущенная в мозг, не давала уже покоя. И Тарабукин решил ее так:

— Наверно, маленьким придется быть все-таки тебе. У тебя более подходящая комплекция.

— Я?! — вскочил друг. — Нни-ка-гда! Вячеслав Канаев — гордый человек!

— Тогда давай разыграем.

Но когда тянули спички, Васька все-таки схитрил, и детский билет достался Славке. Он ругался, однако делать нечего — жребий есть жребий.

А время уже близилось к вечеру. Славке пора было встречать Мариамку после работы. И, как всякий влюбленный, он охотно и немного рассеянно переложил на плечи ближнего все бытовые тяготы. Таким образом, Тарабукину предстояло идти на базу за чемоданами — Славкиным и собственным.

48

Есть в жизни семнадцати-восемнадцатилетних людей замечательная пора, когда настигает их впервые взаимная любовь. Они счастливы и безумны в эту пору. И не жалко, что она проходит. Только вот через какой-нибудь десяток лет люди, которые в пору собственной любви не замечали никого, находясь рядом с любимым или любимой, уже косятся на других, льнущих друг к другу в трамвае: вот-де, пошли времена, разве ж мы такие были?.. Что ж — и это, говорят, естественно.

У Славки с Мариамкой был последний вечер. Девчонка, узнав об этом, сразу погрустнела, но Славка сказал:

— Ничего, Мариамка. Мне ведь тоже грустно с тобой расставаться. Ты дашь мне свой адрес, я тебе свой — будем писать письма. Мне скоро в армию, так ты мне и в армию пиши. А после армии я сразу к тебе сюда приеду. Или ты ко мне. Ну, чего ты, Мариам?

— Так, ничего… Давай пойдем в морской порт, посмотрим на корабли. Они тоже, как люди: уходят — и ревут, кричат, тоскливо так…

В порту провожали большой океанский теплоход. Народу было много, Славка с Мариамкой еле протолкались к перилам. Моряки тоже толпились у борта, возле поручней, что-то кричали и махали руками. К своему удивлению, Славка увидел среди них рыжего матроса с бакенбардами, с лицом веселого мопсика, которому они продали когда-то Мариамкиного кота Джанмурчи, и он отпустил его на волю. Славка поймал его взгляд, помахал рукой. Тот удивленно пощурился, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, и вдруг узнал его, крикнул:

— А, привет! У тебя нет, случайно, с собой какого-нибудь завалящего кота? Сегодня заплачу нормально. А то наш смылся куда-то. Время отплытия — а его нет. Загулял, что ли? А то он аккуратный.

Славка чуть не подпрыгнул от радости, что моряк узнал его: мешали люди, жмущие его к перилам.

— У меня нет сегодня! Я вообще этим не занимаюсь! Раз только… случайно… А это не ваш, глядите?! — и показал на огромного кота, важно взбирающегося по трапу.

— Он, он, точно! Явился, бродяга! На Ямайку пойдем! Там ему насчет крыс будет лафа! А нам насчет рому. Традиционный морской напиток!

— Сколько народу! — Славка кивнул на окружающих.

— Да, много! — ответил моряк. — Только меня никто не провожает. Как в рейс идти — все друзья куда-то пропадают.

— А я? Я ведь провожаю? Можно?

— Ты? — моряк почесал затылок. Лицо его дрогнуло. — А что ж! Конечно, можно! Это твоя девчонка рядом? Твоя? Подождите немножко!

Он исчез и через некоторое время появился на прежнем месте с большущим яблоком.

— Держите! — крикнул он. — Буду мудрым и лукавым змием! Держите хорошенько, а то не поймаете!

Моряк не промахнулся. Яблоко влетело прямо Славке в руки. Он дал его попробовать Мариамке.

— Какое сладкое! Я еще не ела таких нынче летом.

Славка тоже откусил от яблока. Оно действительно оказалось очень вкусным.

— Спасибо! — закричали они вслед отплывающему кораблю.

49

С причала они отправились к Мариамке домой. Она пригласила его, Славку, сказала, что отец будет дома, да он и сам понимал, что неудобно не проститься с Рустамом Галиевичем. И еще — Славке хотелось побывать дома у Мариамки. Казалось почему-то, что дома у нее должна быть удивительно уютно.

Так и было. Пушистый ковер под ногами в комнате, шумный чайник на кухне, розеточки с абрикосовым вареньем. Попили чай и стали ждать Рустама Галиевича.

— Что это тебе матрос насчет кота говорил? — с подозрением спрашивала Мариамка. — Продать просил, что ли…

— Да нет! Он так просто! Шутил, наверно.

Пришел с дежурства Рустам Галиевич. Поздоровался со Славкой за руку, как со старым знакомым, сел за стол.

— Он завтра уезжает, пап! — шмыгнув носом, сказала Мариамка. — Вот… пришел посидеть на прощанье.

— Что будешь делать, когда приедешь? Вообще чем думаешь заниматься?

— Я хотел сварщиком. У меня отец бригадиром монтажников работает, а мать сварщица. Она уже учила как-то, я умею немножко… дугу нормально держу и металл уже меньше жгу. Хотел к ним… если примут.

— А учиться не хочешь? Смотри, время пройдет, скажешь: что это я — рабочий да рабочий, всю жизнь рабочий!

— Ну и что? Мы вот сегодня с Мариамкой теплоход ходили провожать, так я там видел знакомого моряка. Ну, не очень знакомого, так — просто в лицо я его знаю. О нем один человек сказал, что он — вечный матрос. Вроде бы он его за это презирает. А может, ему нравится быть матросом, и он свою работу ни на какой капитанский мостик не променяет. Разве так не может быть? Потом — не так уж я хорошо в школе учился, чтобы в институт идти. Да мне нравится сварщиком! Разве так не может быть?

— Очень может! — Рустам Галиевич засмеялся. — У меня у самого дочь учиться не хочет. Зачем было десять классов кончать?

— А мне тоже нравится продавцом! — отрезала Мариамка. — Стоишь, народ всякий, девчонки бегают — весело! А десять классов ты меня заставил кончать, я не просила.

— Вот так! Думал — спасибо скажет, а она… Живите вы, как хотите! Я тоже всю жизнь рабочий и не жалуюсь. Только всегда хочешь, как вам лучше, — горько, если без толку…

— Не обижайся, папка! — Мариамка погладила его голову. — Чего ты, правда…

Разговор был прерван гнусавым боевым воем. Это кот Джанмурчи одним ему ведомым способом забрался в открытую форточку и, обозрев поле предстоящей битвы, кинулся на Славку, перемахнув в прыжке расстояние метра три, не меньше. Злобно вопя, он сидел на Славкиной спине и бил его по голове. Славка, растерянный и жалкий, метался по квартире, не издавая ни звука: он знал, за что его бьют. Мариамка бегала за ним, пытаясь отодрать разъяренное животное. Наконец ей это удалось, и она, с трудом удерживая огромного кота, потащила его обратно к форточке. Джанмурчи смотрел на нее с недоумением и даже пытался кусать: как смеет она защищать от справедливого возмездия ужасного человека, который пытался продать чуть ли не в рабство свободное существо! Кот выкинут был в форточку, и она захлопнулась за ним, а он все еще скребся снаружи и мерзко подвывал.

— Что это с ним? — удивлялась Мариамка. — Так сразу невзлюбил, надо же…

— Меня вообще кошки не любят, — сказал Славка. И добавил зачем-то: — Особенно коты.

Сиплые вопли Джанмурчи за окном раздражали. Славке казалось, что тот сейчас как-нибудь откроет форточку и снова станет его терзать. И он сказал Мариамке, почесывая царапины на шее:

— Ну, я пойду. Надо мне. Ваське обещал. А ты, Мариам, приходи завтра, пожалуйста. Поезд уходит в пятнадцать тридцать, вагон одиннадцатый. Договорились?

— Может, посидишь еще? — грустно спросила Мариамка. — Поговорим, чаю попьем…

— Если другу обещал — пускай идет! — сказал Рустам Галиевич. — И не держи его. Завтра увидитесь. Ну, пока, Вячеслав! Думаю, что свидимся еще.

Он протянул Славке руку, пожал крепко.

— Обязательно увидимся! — радостно сказал Славка. — До свиданья, Рустам Галиевич. До завтра, Маркам! Ты, как только я выйду, кота сразу обратно впусти и не выпускай, пожалуйста, минут двадцать, пока я не отойду подальше.

— Ну, иди. Ой, Славка, что-то ты скрываешь! — она хитро улыбнулась и опять погрозила ему. — Жди завтра, я приду обязательно.

По тихому городу Славка не спеша шел к морю. Только раз всплеснулась перед ним своим светом, музыкой и машинным ревом большая центральная улица, но тотчас исчезла за спиной, и снова начались проулки. Испортил последний вечер проклятый котяра. Ну ничего, после армии он приедет сюда и женится на Мариамке. К тому времени Джанмурчи все забудет, и они подружатся.

С такими мыслями он вышел на берег, к разрушенному злой рукой прокатному пункту. На месте их бывшей хижины происходил какой-то непорядок — его моментом уловил чуткий Славкин слух и зоркий глаз. «Это Ваську бьют!» Славка нагнулся, подобрал изрядную гальку и стал подбираться.

Действительно, два типа били Ваську Тарабукина. Вернее сказать, бил его один, а другой только подсвечивал фонариком, стоя в сторонке и подначивая.

— Тебе що было говорено, гадюка? — хрипел бьющий и удар за ударом снова опрокидывал Ваську на землю. Тот падал, обессиленной ладонью греб гальку и бросал ее в лицо недругу. По голосу, по лицу, мечущемуся в луче фонарика, Славка узнал «шахтера Шуру».

Быстро и бесшумно, словно индеец в ковбойском фильме, Славка подскочил к держащему фонарик и ударил его сзади галькой по голове. Тот выронил фонарик, упал на четвереньки и, сильно заваливая в сторону, будто краб, с криком: «Шухер, Шура, шухер!..» — побежал из очерченного упавшим фонариком круга. «Окружа-ай!» — не своим голосом завопил Славка. Шура оторвался от Васьки, бросился в темноту за убегавшим на четвереньках приятелем, рывком поднял его — тот охнул и заругался, — и они, осыпая гальку, тяжело побежали в сторону города. Фонарик так и остался лежать, зажженный, на песке. Славка поднял его и осветил друга. Васька сел, сказал: «Ну, молодец, Слав, вовремя ты, кажется, пришел…» Один глаз у него совсем не проглядывался, облитый огромным лиловым синяком. Раскачиваясь взад-вперед, сжимая ладонью огромную рогатую шишку во лбу и улыбаясь разбитым ртом, он вдруг стал выкликать, глуша прибой:

Не растравляй моей души

Воспоминанием былого;

Уж я привык грустить в тиши,

Не знаю чувства я другого.

Во цвете самых пылких лет

Все испытать душа успела,

И на челе печали след

Судьбы рука запечатлела.

— Чего это ты, Вась? — заполошился Славка, услыхав такие странные речи. — Чего-чего она запечатлела? С ума сошел, что ли?

Васька Тарабукин ничего не ответил ему. Он хитро усмехнулся и упал без сознания.

50

Последнее утро пребывания на юге началось с того, что окончательно опамятовавшийся Васька, сидя на развалинах прежнего убежища, рассказал другу приключившуюся с ним историю.

Только он взял у кладовщика чемоданы и вышел с базы, к нему подошли «шахтер Шура» и «микробиолог Сережа». Шура спросил угрюмо:

— Ты не понял, шо тебе сказали? Ты зачем еще здесь?

— Зачем, зачем! Затем! — огрызнулся Тарабукин и пошел от них, прибавляя шаг.

— Да ты не беги, не беги, — лениво пробасил Шура. — Никуда тебе не убежать…

От этих слов Васька похолодел. И все свои дальнейшие действия совершал нервно, даже толком не осознавая, что делает. По дороге с базы его не тронули — видимо, решили предварительно хорошенько пугануть. Беспрепятственно он вошел в город и заколесил по нему с двумя чемоданами, выбирая самые людные места. На вокзал Васька не пошел, потому что не решился сдавать чемоданы в камеру хранения на глазах у жуликов: в камерах-автоматах они обязательно подсмотрели бы шифр, да и в обыкновенных тоже наверняка подстроили бы какую-нибудь гадость. Иногда он, устав, садился на скамейку передохнуть; тогда преследователи садились рядом, с двух сторон, и рассказывали друг другу анекдоты, смеялись до упаду. А он сидел между ними и злился. Время от времени Шура, больно подтыкая пальцем под бок, принимался вести с Васькой серьезные разговоры: как провели сегодняшний день, не ходили ли, случайно, в милицию, если да — то с кем и о чем там говорили? Тарабукин молчал, презрительно оттопыривая нижнюю губу. Кривой Шурин спутник, которого тот звал сегодня никаким не Сережей и не микробиологом, а просто генералом Нельсоном, ничем особенным не блистал: изъяснялся он исключительно афоризмами из журнала «Крокодил» и цитатами из Ильфа и Петрова. При этом, видно, казался себе удивительно остроумным: каждую фразу говорил со значением, высокомерно оглядывая других. В другой раз Васька и сам бы, может быть, посмеялся над его остротами, но сейчас ему было не до смеха, и поэтому он находил «генерала Нельсона» ужасно глупым человеком.

Итак, жулики допытывались, а Васька молчал. Куда девался Славка, его друг, он тоже не сказал, только процедил многозначительно: «Он находится там, где ему положено быть. И вы его еще увидите сегодня, не волнуйтесь. Именно вы. Именно сегодня». Кажется, это произвело впечатление.

Они кружили и кружили по городу. Васька задыхался со своими чемоданами. Когда сумерки стали совсем уж густые, он обреченно поплелся к месту ночлега и встречи со Славкой. Будь что будет! А в случае чего — он не предал ни друга, ни чести!

Возле развалин прокатного пункта он поставил чемоданы, принял боксерскую стойку, предварительно ухватив с земли круглый камешек. Шура подходил, вихляясь. «Генерал» включил фонарик. Васька размахнулся, но Шура с неожиданной для его комплекции ловкостью, просто удивительной, сделал выпад вперед и перехватил руку. Камень выпал из ладони. Не выпуская руки, Шура загудел Ваське в лицо:

— Тиха, малыш. У тебя еще будет время отличиться. Давай поговорим. Два вопроса: где твой друг? Ходили ли вы в милицию? Если мы удачно поговорим, обещаю только скромные профилактические меры. А если неудачно, предупреждаю: вы ни от чего буквально не застрахованы, малыш…

Он поднес к Васькиным глазам растопыренную пятерню и вдруг разом сдернул ее в кулак. Тарабукин зажмурился и сказал плаксиво:

— Идите вы, гады, преступники, мракобесы…

— Раунд! — крикнул из темноты «генерал Нельсон».

— Ага! — откликнулся Шура, и первый страшный удар обрушился на Ваську…

51

Фонарик друзья решили присвоить: как-никак это был законный трофей. Завтракали двумя саечками. Васька при еде оттягивал вверх вздувшуюся мешочком губу и осторожно просовывал под нее сайку. Ему было хорошо. Он чувствовал себя героем. Вот только вид у него был, как у ужасного Бармалея, каким его рисуют дети…

А Славка мучился. Это он чувствовал себя еще вчера-позавчера героем, сразу раскусившим дьявольские происки, а Васька пребывал заблудшим, которого еще надо учить да учить уму-разуму, и он учил его, рассматривая с высоты собственного превосходства. И вот теперь Ваську избили до полусмерти, а он целехонек и здоровехонек, как ни в чем не бывало… Поэтому он относился сегодня к другу мягко и внимательно, как никогда. Даже не пошел к Мариамке, чтобы побыть напоследок вдвоем и вместе идти на вокзал, а согласился на Васькину просьбу разыскать санаторий «Черноморец» и передать Музе записку с Васькиным адресом. Васька боялся один идти по городу со своей избитой физиономией — вдруг его примут за бродягу и задержат? Пока станешь что-то доказывать без документов — и поезд уйдет. А передать Музе записку хотелось. Была какая-то жалость и приязнь к ней, нескладной и длинноносенькой. А Томка Рогова… что ж, Томка Рогова! И эта тоже девчонка ничего.

Они с трудом нашли этот далекий санаторий, искали его целых полтора часа. Васька стал на чемодане писать записку.

— Да брось ты эту бюрократию! — сказал ему Славка. — Лучше пойди да вызови ее.

— Да что ты! — испугался Васька. — Разве можно? С такой-то рожей! Что она обо мне подумает!

Он написал: «Муза! Это пишет Василий, твой знакомый, с которым ты познакомилась на танцах и рассталась на вечере поэзии в парке. Извини, что не мог тогда проводить. Муза, я уезжаю и не смог, к сожалению, застать и проститься. Вот тебе мой адрес, можешь написать, если будет такое желание. Я нынче ухожу в армию. Сколько буду служить, не знаю, это зависит от того, на флот попаду или в другие войска. Ты мне пиши пока на дом».

— Дай-ка твою книжку! — попросил он Славку. И переписал оттуда в записку:

«Кто заглушит воспоминания

О днях блаженства и страдания

. . . . . . . . . .

Это стихи поэта Баратынского. Что вместо точек — прочитай у него сама. До свиданья. Василий Тарабукин».

Страдающий из-за своего безобразия, Васька остался в кустах, а Славка зашел в санаторий и отдал записку какой-то женщине, чтобы обязательно передала в сто четвертую палату. Та даже испугалась — с такой требовательностью Славка подступил к ней — и клятвенно обещала.

И сразу друзья понеслись на вокзал — надо было уже спешить. Однако не опоздали — когда подошли, даже еще состава не подали на перрон. Друзья терпеливо ждали. Запасливый Тарабукин куда-то сбегал, вернулся с кульком и объяснил:

— Купил восемь пирожков, рис с мясом, по десять копеек. Это нам на всю дорогу.

Славка потянул ноздрями вкусный запах и ничего не сказал. Больше, чем пища, занимали его две мысли. Первая — где Мариамка? И вторая — сочтут ли его достойным проезда по детскому билету?

Подошел поезд, а Мариамки все не было. Васька тянул изнывающего друга:

— Пойдем, пойдем! Нам надо же еще сесть, ты понимаешь? Ты сказал ей наш вагон?

— Ну как же!

— Значит, все в порядке! Она подойдет к вагону. Давай, Славка, бери чемоданы.

Славка оглядел его и сказал:

— Ты, Васька, закрой сейчас ладошкой глаз, как будто он у тебя сильно болит. И — быстренько сигай в вагон, вроде провожающий. А разговаривать с проводницей буду я. Иначе она нас обоих не впустит.

Васька согласился, закрыл глаз, сгорбился, сразу сделавшись похожим на закоренелого, скрывающегося от закона рецидивиста. За Славкиной спиной пошел к вагону. Там он сразу прошмыгнул по лесенке мимо проводницы, а Славка закрыл ей путь к преследованию, растопорщив в руке два билета.

— А где ребенок? — воскликнула она.

— Ребенок уже там! — Славка указал на вагон.

— Этот, что ли? — тетка прикрыла горсткой глаз.

— Нет, нет! Этот… эээ… провожающий! А ребенок уже там!

— Почему я его не видела?

— А это вам что — не детский? — Славка потряс перед ней билетом. Проводница поглядела на него очумело:

— Ладно, иди давай… боговый!

По говору Славка догадался, что проводница землячка (поезд был на этот раз прямой), и обрадовался про себя: все-таки больше шансов, что не выгонит, может быть, и удастся доехать обоим…

А Васька независимо, ничуть не стесняясь своего вида, уже сидел в купе и ел пирожки. Не заметил, как умял пять штук, и после этого пригорюнился: вот, снова обидел, обделил своего друга…

Но другу было не до обиды: он ждал Мариамку. Вот подали сигнал к отправлению, проводница окликнула его, а он все стоял на перроне и глядел по сторонам. Сердце готово было разорваться от горя. «Она меня нисколько не любит! Зачем тогда она со мной целовалась? Коварная!» В последний момент из вагона выскочил Тарабукин и стал запихивать Славку в тамбур, приговаривая:

— Хватит горевать-то, вот проблема, подумаешь! Мариамка какая-то. Не горюй, Славка, залезай лучше в вагон, а то останешься, черт…

Славка прошел в другой конец вагона, прижался носом к дверному стеклу и мутным взглядом окинул в последний раз отплывающий перрон.

И тут из вокзальных дверей выбежала Мариамка! Увидав отходящий, набирающий скорость поезд, она бросилась следом за ним, что-то крича и размахивая руками. Но вдруг остановилась, заплакала горько и безнадежно. Проходящие мимо пассажиры и железнодорожники оглядывались, удивлялись: о чем ей плакать, такой молодой и симпатичной? Ничего-то они не понимали…

Разве она виновата, что завсекцией после обеда ушла в торг, старший продавец на больничном, а когда она обратилась к директрисе, чтобы позволила ненадолго закрыть секцию, та категорически и даже издевательски отказала?! Как будто они никогда не были молодыми, эти старые бабы! Двадцать минут оставалось до отхода Славкиного поезда, когда Мариамка решилась на преступление, на листочке бумаги прыгающими буквами написала: «Секция закрыта!!!» — и, положив это на прилавок, выбежала из магазина…

И вот он уехал! Не оставил даже адреса! И своего адреса она не успела ему дать. И сама в этом виновата — опоздала. Горе, горе бедной девчонке!..

А в поезде бесновался увидавший ее в последний миг Славка — стукался лбом в толстое стекло и рвал ручку, забыв, что дверь заперта проводником. Васька оттаскивал и уговаривал его. Внезапно Славка успокоился и совершенно трезво спросил:

— Где проводница?

— Зачем она тебе? — забеспокоился друг.

— Я должен сообщить ей, что еду по незаконному билету. Пусть немедленно меня высаживает. Немедленно. Мне надо к Мариамке. Поеду к ней. Я на ней женюсь. Я уже совершеннолетний. Мне не имеют права отказать, — бессвязно бормотал Славка, порываясь войти в вагон.

— Кто же тебя женит без паспорта? — урезонивал его Васька.

— Что? Паспорт? Какой еще паспорт? Иди прочь! Я могу и без паспорта!

— Без паспорта — это уже будет неправильно.

Славка вдруг опомнился, оловянно посмотрел на друга и спросил:

— Ты-то чего тут под ногами крутишься? Тебе-то чего надо, ну? Может, тебе по морде дать?..

— Выслушай сначала меня, — не обиделся Васька. — Зачем тебе сейчас ехать к ней? Хочешь снова по-старому, да? К Стасику с его друзьями в лапы? Лучше сделай так. Приедем домой, устроимся работать. И всю свою первую получку я отдаю тебе. Помнишь, что говорил дядя Шалико? Надо только так! И вот, вместе с твоей получкой этих денег хватит, чтобы слетать на выходной сюда и обратно. И паспорт ты к этому времени получишь, хотя бы временный. Вот увидишь, так будет лучше.

— Возможно, возможно… — сипло сказал Славка. И, вдруг присмирев, добавил: — Ладно, идем в купе…

В купе он долго сидел молча. Наконец произнес:

— Все-таки ты хороший, Васька, товарищ…

Тот скромно отмолчался, косясь на кулек с пирожками.

Остановилась в проходе тетка-проводница:

— Ну, так кто же тут ребенок?

Васька приоткрыл ей свое лицо, и тетка отшатнулась:

— Уй, батюшки-светы! Ну уж, наверно, не ты ребенок-то, асмодей!

— Совершенно верно, — подтвердил Славка. — Ребенок — это, знаете ли, я.

— Ну-ко выметывайся отсюдова, шпаненок!

— Вот видите — «шпаненок», а не «шпана», — ввернул Васька. — Значит, все-таки дитя.

Она снова хотела взвиться, но тут встал Славка, взял ее легонько за локоть и тихо, грустно сказал:

— Вы извините нас, пожалуйста. У нас просто не было денег на два взрослых билета. Нас обворовали. А его, вот видите, даже избили. Довезите, а то куда же нам деваться, ну посудите! Ведь пропадем.

Тетка обмякла и сказала растерянно и жалостливо:

— Как я вас повезу, сердешные? А ну как контроль?

— Так у вас же есть билет на это место. А мы на проверке куда-нибудь скроемся, чтобы не видели.

Проводница хотела еще что-то возразить, но Васька снова приоткрыл свое страшное лицо, и она воскликнула, держась за грудь:

— Ой, да езжайте вы, боговые!

…Идет поезд по белу свету.

Стучат колеса.

Славка сидит я читает книжку с пробитой обложкой. Читает ее совсем не так, как читал тогда, когда ехал на юг. Теперь каждое стихотворение для него — песня, радость, боль, колокольчик, звук чьей-то души.

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах…

И еще у Славки есть мечта: он знает, что дома обязательно найдет, достанет и прочитает книжку — ту, где волшебные строчки о часах с башенным боем, об очаге покоя, о плещущем гавоте… И, приехав к Мариамке, обязательно разыщет дядечку, которому они продали такую книгу, и между ними будет долгий и хороший разговор о вещах важных и интересных…

Васька думает: вот, съездили они со Славкой на юг. Прошло какое-то время в их жизни. Может быть, они потом и не часто будут о нем вспоминать, но все равно же что-то останется… Потом думает о временах, когда они с матерью будут вместе жить в большой и красивой Васькиной квартире, и квартира эта представляется ему примерно такой же, какая была у Стасика…

Идет поезд.

Плачет Мариамка — сбудется ли ее любовь? Сидит за сараем кот Джанмурчи, поджидая очередного похитителя. Плывет по далеким морям рыжий веселый моряк. Журавли но шагает где-то по земле гордый человек — Шалва Кикнадзе…

Идет поезд.

Домой!

1981

Content

Соколовский Владимир Григорьевич Во цвете самых пылких лет

Владимир Соколовский ВО ЦВЕТЕ САМЫХ ПЫЛКИХ ЛЕТ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51