Валерий Горшков

Любой ценой

Часть I Три дня без войны

Глава 1 Золотая звезда

Октябрь 1945 года. Чехословакия

Утро прощания с чистеньким, но по вполне понятным причинам опостылевшим Ярославу за последние пять месяцев буквально до зубного скрежета госпиталем города Брно, да что там – фактически это было утро прощания с их спецотрядом, с его бессменным отцом-командиром Батей и со службой вообще – выдалось погожим, солнечным, абсолютно тихим и совсем не по-осеннему теплым. Впрочем, в отличие от родного Ленинграда, куда должен был ближе к обеду отбыть на воинском эшелоне закончивший свою боевую одиссею и накануне получивший не только оформленную по всем правилам инвалидность, но и новые погоны капитан Корнеев, для юга Чехословакии этакая щебечущая птичьим многоголосьем бархатная идиллия в начале октября была скорее нормой, чем исключением. Климат здесь, в юго-восточной Европе, значительно мягче российского. Уютней, что ли.

Сколько ни присматривался сидящий на лавочке Ярослав (за время службы в диверсионно-разведывательном спецотряде «Стерх» гораздо больше привыкший отзываться на кличку Охотник, чем на родное имя), он так и не заметил в окружающем его больничном парке ни одной пожухлой травинки на аккуратно постриженном газоне, ни единого, тронутого желтизной листка на могучих липах. Со щемящей тоской он вдруг подумал, что над Питером, только-только начинающим просыпаться после четырехлетней блокадной комы, в эту вот самую минуту скорее всего висят хмурые свинцовые тучи и над изуродованными бомбежками улицами хлещут обычные для середины осени затяжные ливни. Даже не верилось, что еще два-три дня – и он вновь увидит Спас-на-Крови, Невский проспект и сияющий золотой шпиль Адмиралтейства. А еще – своими глазами увидит, во что превратили его родной город гитлеровские недоноски за годы блокады. Впрочем, многие из страшных памятников этой трагедии оставшиеся в живых ленинградцы уже наверняка успели убрать. Ведь война на территории Союза фактически закончилась больше года назад.

Погрузившись в тягостно-щемящие, клещами давящие сердце мысли и воспоминания, Ярослав не сразу заметил, как к скамейке, на которой он сидел, подставив солнцу болезненно бледное, худое лицо, бесшумно подошел и опустился рядышком полковник Шелестов. Ярослав ждал командира. Верил – на минуту заглянувший в госпиталь пару дней назад и узнавший от врача и коменданта о его сегодняшнем отъезде домой, Батя обязательно придет попрощаться.

Заметив Максима Никитича, капитан поднял лежащий рядом костыль и хотел встать, но Батя не дал – положил свою тяжелую, почти медвежью ладонь капитану на плечо.

– Не надо, Слава.

Шелестов положил рядом с собой на скамейку какой-то продолговатый сверток, перетянутый бечевкой. Достал из кармана гимнастерки серебряный портсигар с тисненым изображением столичной высотки, открыл, протянул Ярославу. Беря папиросу, Охотник бросил цепкий взгляд на принесенный командиром сверток и чуть заметно дернул уголком рта в подобии улыбки. Догадался, что за подарок приготовил ему Батя.

– Я ждал вас, – прикурив от вспыхнувшей в руке полковника, едко пахнушей бензином самодельной зажигалки-гильзы, тихо сказал Ярослав.

– Когда ты уезжаешь? – кивнув, спросил Батя.

– Эшелон до Москвы будет на станции ориентировочно в час дня. Значит, как минимум в полдвенадцатого мне нужно уходить. Пока доковыляю до вокзала, на своих корявых подпорках. С черепашьей скоростью.

– Не беспокойся. Я тебя подвезу, – сказал Максим Никитич. Добавил, по-отцовски положив руку на плечо Ярославу. – А насчет ноги… Не так страшен черт, как его малюют. Разработаешь потихоньку. Люди с перебитым позвоночником встают. Ты еще «яблочко» вприсядку танцевать будешь, попомни мое слово.

– Не надо, командир, – губы Ярослава дрогнули, однако подаренный Шелестову взгляд оставался пустым и холодным. Каким-то потухшим. – Я, конечно, не эскулап, институтов медицинских на заканчивал и в чужих кишках скальпелем не ковырялся. Но анатомию с физиологией знаю достаточно, чтобы понять очевидное – без коленного сустава нога сгибаться не сможет. Никогда. Я – калека.

О характере и тяжести ранений, полученных капитаном Корнеевым седьмого мая – менее чем за сутки до капитуляции Германии – во время выполнения его группой последнего спецзадания по захвату готового улететь в Испанию «Юнкерса» с секретными документами из архива СС и пятью головорезами из личной охраны Гиммлера на борту, Батя узнал первым. В результате взрыва гранаты Охотник получил сильную контузию и семь осколочных ранений, два из них – тяжелых. В правый висок и колено. Еще двум бойцам из группы Ярослава повезло меньше. Но задание, так или иначе, было выполнено – враг уничтожен, летчик взят в плен, самолет с архивом получил повреждения и не взлетел. Только через три с лишним часа после скоротечного боя подоспевшие к маленькому лесному аэродрому солдаты вынесли из завалившегося набок тлеющего фюзеляжа семнадцать тяжелых металлических ящиков с черным орлом на крышке. Истекающего кровью Охотника под присмотром Бати немедленно доставили в ближайший полевой госпиталь, где прошедший всю войну дока-нейрохирург прежде всего извлек осколок из черепа, а уже затем другой его коллега, подчиняясь командиру диверсантов и его «тэтэшнику», вместо практикуемой в полевых условиях нехитрой ампутации ноги выше колена, в течение долгих трех часов скрупулезно собирал по кусочкам в единое целое то, что осталось от коленного сустава десантника. Удивительно, но уже через сутки Ярослав пришел в себя. Еще через два дня главврач полевого госпиталя дал добро на транспортировку раненого в стационар для дальнейшего лечения. К тому времени полковник Шелестов поставил на уши всех, кого возможно, дернул за все доступные ниточки и выяснил место службы самого лучшего специалиста по такого рода ранениям. Им оказался чех, Иржи Ковач. Вопрос решился одном телефонным звонком. Охотника – тогда еще старшего лейтенанта – самолетом, заказанным всесильным Батей, перевезли в Чехословакию, в госпиталь под Брно, где он, выкарабкавшись с того света, провел последние пять месяцев, перенеся еще две сложнейшие операции. Гангрены и заражения крови, которых так опасался полевой хирург, слава богу, не случилось и ногу ниже колена удалось сохранить. Однако чуда не произошло. Восстановить подвижность покалеченного сустава больше чем на треть даже такому специалисту, как Ковач, увы, оказалось уже не под силу.

– Ты не калека, Слава, – твердо сказал полковник и крепко стиснул плечо Охотника. – Ты герой. Не только по заслугам боевым и по совести, но теперь уже и фактически… Как твой командир, я рад сообщить тебе, что за операцию по захвату части архива СС генерал Багров представил всю группу к наградам. А командующий армией с ним согласился. Этим гансовским документам, Слава, цены нет. Это – приговор… Серому и Пуле дали Красную Звезду. А погибшим ребятам – Сверчку… Толику Калинину, Мухе… Муху Ибрагимову и тебе, как командиру, присвоили звание Героя Советского Союза. Звездочки павших героев отошлют их родным, в Калугу и Дагестан. А твоя… твоя у меня, с собой… Вообще-то такие серьезные награды положено вручать перед строем, в официальной обстановке, но сегодня особый случай. Так что принимай…

Батя глубоко затянулся дымком, выбросил окурок в стоящую возле скамейки урну, деловито достал из висящего на ремне планшета обтянутую багровой тканью коробочку, открыл и бережно протянул Ярославу. Приняв награду, Охотник долго, не отрываясь, смотрел, как солнечные лучи играют на золотых гранях лежащей на бархатной подушечке «Золотой Звезды». Затем, словно очнувшись, капитан торопливо закрыл крышку, зажал коробочку в кулаке, не глядя нащупал костыль, оперся, поднялся во весь рост одновременно с вставшим и одернувшим гимнастерку Шелестовым и хриплым, глухим от волнения голосом произнес:

– Служу Советскому Союзу.

Потом офицеры крепко, по-мужски обнялись. Когда Ярослав, повинуясь движению руки командира, вновь опустился на скамейку, Максиму Никитичу на миг показалось, что он заметил в наконец-то оживших глазах капитана капли так и не скатившихся по щекам скупых слез. Впрочем, возможно и померещилось.

– Только вот с записью на право ношения награды вышла небольшая проволочка. Эти жирные тыловые крысы, отсидевшиеся всю войну в теплых кабинетах на спецпайке, снова что-то перепутали. Чтоб их!.. Но я уже звонил Зинчуку, оставил распоряжение. Документ со дня на день дооформят и отправят пакетом в центральный ленинградский военкомат. Через пару недель получишь.

– Спасибо, командир.

– Не меня – себя благодари. Ты эту звезду кровью заслужил. И ребят наших погибших благодари. Пусть земля будет им пухом. Надо бы, по старому русскому обычаю, помянуть героев боевыми ста граммами, но мне с моей проклятой язвой Шприц категорически запретил, а ты, я знаю, не любитель. Так что давай просто помолчим…

– Ну вот – вздохнул, первым нарушив тягостную тишину, Батя. – С официальной частью награждения, кажется, закончили. Теперь, товарищ Герой Советского Союза, примите и мой скромный подарок. Я искренне желаю, чтобы ты как можно быстрее перестал им пользоваться по прямому… и, упаси Бог, так никогда и не прибегал к скрытому назначению, и через какой-то годик, а то и раньше, убрал бы за ненадобностью в самый дальний угол самого темного чулана. Принимай…

Ярослав приподнял брови. Батя его заинтриговал. Неужели ошибся, с ходу предположив, что внутри свертка не что иное, как инвалидная «третья нога»? Пусть не самая рядовая – безликий «огрызок» полковник дарить бы не стал – однако назначение предмета от этого нисколько не меняется. По Сеньке и шапка.

Шелестов, не без удовлетворения глядя на заострившееся сильнее обычного лицо капитана, хитро ухмыльнулся, поднял продолговатый предмет, злодейски обернутый «Красной Звездой» со снимком Георгия Константиновича Жукова на первой полосе (за такую вольность году этак в тридцать седьмом могли запросто посадить, повесив самую препоганую статейку УК), легко сдернул веревку и, сторожко зыркнув по сторонам, – в непосредственной близости от скамейки не было ни души – развернул, аккуратно сложил газету, разгладив рукой снимок маршала, убрал в планшет…

В руках полковника находилась красивая, вне всякого сомнения – очень дорогая, отлично сохранившаяся, хоть и явно повидавшая на своем долгом веку пыль сотен дорог изящная мужская трость из полированного, покрытого лаком темного дерева, с металлическим наконечником внизу и резной, соединенной с тростью широким кольцом с фигурной гравировкой, Т-образной рукояткой из самой что ни на есть настоящей слоновой кости.

– Тоже не слабо, – присвистнул Охотник. – Красивая палочка. У меня нет слов, Никитич. Одни междометия.

– Я был уверен, что тебе понравится, – прищурился полковник, передавая трость невольно залюбовавшемуся этим произведением искусства Ярославу. – Обрати внимание на год изготовления и личный вензель мастера. Вон там, на кольце. Йан ван Гольм, Амстердам, тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Этой трости пятьдясят семь лет, а глянь-ка, выглядит почти как новая. Я обнаружил только одну царапину, в самом низу, возле наконечника.

– Видать, берег ее бывший хозяин, – пристально посмотрев в пепельно-серые глаза командира, заметил Охотник.

– А теперь ты пользуйся, – Шелестов, вроде как соглашаясь, кивнул, старательно делая вид, что не понял главный смысл произнесенной Ярославом реплики. – Согласись, сия изящная игрушка куда удобнее в руке, функциональнее… да и просто приятней глазу, чем тяжелый и уродливый казенный костыль, которым тебя облагодетельствовали чешские эскулапы.

– Функциональнее, говоришь? Знаешь, Никитич, в юности я, как и многие пацаны, любил на досуге почитывать книжонки. Все больше исторические, с приключениями. И, если мне не изменяет память, обычный на вид посох странствующего монаха или трость хромого калеки по определению могут скрывать только одну тайну. А именно – быть идеальной маскировкой для настоящего оружия…

Присмотревшись внимательнее к костяной рукоятке, Ярослав провел пальцами по широкому кольцу, соединяющему ее с деревяшкой, затем, как и положено при ходьбе, положил ладонь правой руки на рукоятку трости, пальцами другой сжал палку, словно ножны сабли, надавил большим пальцем на кнопку в виде выпуклого вензеля мастера – и через полсекунды, обнажив, уже держал перед собой грозное оружие, поблескивающее на солнце тонким и острым как бритва стальным лезвием.

– Впечатляет. Особенно вес. Перышко. Так и подмывает взмахнуть. – Слава огляделся в поисках подходящего объекта для отсечения. – Природу портить не будем. Дай-ка мне твою газетку, что ли, Никитич, – простецки попросил капитан.

– Не стоит. Не надо трогать Георгия Константиновича, – буркнул Шелестов. – На, возьми лучше вот это, – полковник достал чистый носовой платок. Взял его за самый кончик, встряхнул, разворачивая. Вытянул руку перед собой и выжидательно посмотрел на капитана, приподняв седеющую бровь. Обронил, едва шевеля губами:

– Давай шустрее, экспериментатор. Нечего здесь цирк шапито устраивать на глазах у изумленной публики.

Ярослав поднял оружие, примерился, дабы по недоразумению не оттяпать командиру палец, и сделал короткое, резкое движение кончиком клинка.

Лезвие, не встретив ни малейшего сопротивления, едва слышно – фьють! – рассекло воздух. Нижняя часть платка, отделившись от верхней, плавно спикировала на асфальт, к надраенным до блеска офицерским ботинкам Бати. Ярослав зачехлил клинок, вновь превратив грозное оружие в обычную, пусть даже несколько аристократичную и пижонскую для фронтового советского капитана, трость. Комментарии, что называется, были излишни. С таким великолепным холодным оружием Ярослав, до рекрутирования в «Стерх» не один год посвятивший изучению японского ниндзюцу, воочию столкнулся впервые в жизни. Мало того – благодаря Бате он только что стал хозяином клинка, качеству и легкости которого мог бы позавидовать любой самурай из Страны восходящего солнца.

– Никитич, – Охотник серьезно посмотрел на командира. – Признайся, где ты его нашел? Это же Меч-Кладенец из русской народной сказки. Страшно даже предположить, сколько он может реально стоить. Здесь, в Европе.

– Если скажу, что за три медных гроша в лавке барахольщика купил, в Праге, ты же не поверишь?

– Слишком примитивно. Штучная работа.

– Ладно, уговорил, – прикуривая папиросу (Ярослав от второго подряд предложения закурить отказался) и пыхнув дымом, сообщил Шелестов. – Трофей. Взят хоть и не в бою, но непосредственно в логове заклятого вражины. Месяц назад спецотделу армии стало известно, что в загородной усадьбе под Эссеном, в американской зоне ответственности, совершенно открыто живет гестаповский генерал Клаус Мантуффель. Ты должен знать этого подонка.

– Это тот, который приказал взорвать Краков при отступлении?

– Именно. За ним много всяких «подвигов», за каждый из которых по закону военного времени полагается расстрел на месте. Так или иначе, но объявленный нами через союзников в розыск Мантуффель, как доложила разведка, вступил в тайный сговор с янки и сумел в обмен на некие услуги со своей стороны… уж не знаю, что он этим жадным и двуличным ковбоям предложил… выторговать себе жизнь. Причем весьма комфортную… Генерал Багров посчитал, что это безобразие нужно во что бы то ни стало исправить. И приказал нам тихо нагрянуть в гости на чужую территорию, скрутить и доставить долбаного Санта Клауса живым, в СМЕРШ, где после душевной беседы он будет передан в распоряжение советского трибунала. Так мы и сделали. Я, Старик, Леший и Зоркий… А трость… Она висела у генерала на стене, на персидском ковре, в гостиной, рядом с другим старинным оружием. Как только я ее увидел и смекнул, что к чему – простой костыль гестаповец на стенку вешать бы не стал, – то сразу подумал, что тебе эта штуковина может очень даже пригодиться… Вот и прихватил. Вместе с турецким ятаганом, французским кремневым мушкетом и пистолетом времен капитана Дрейка. Когда, на обратной дороге, я спросил у Мантуффеля, откуда у него эта трость, вместо ответа получил совсем уж плебейский плевок. В лицо, сволочь, метил. Попал в плечо. За что получил в зубы. Вроде бы как поскользнулся на трапе, упал. С каждым бывает…

– Ясно, – ухмыльнулся Ярослав. – Что ж, спасибо. – Охотник встал со скамейки, опираясь на трость, сделал несколько шагов по дорожке туда и обратно. – Эта клюка действительно гораздо удобнее костыля. Где бы еще сустав по дешевке достать?

– М-да, – пробормотал Батя, выдыхая через нос две тугие струйки дыма. Помолчал пару секунд, потом сказал: – Ладно, проехали. Давай о другом поговорим. Куда ты перво-наперво направишься, прибыв в Ленинград, даже не спрашиваю. Это очевидно. Пять месяцев, как закончилась война. Большая часть рекрутов вернулась домой, в Союз. И если… твой сенсей Сомов жив, то он тоже наверняка вернулся.

– Иваныч жив, – с каменной уверенностью в голосе выдавил Ярослав, стиснув зубы.

– Будем надеяться, – кивнул полковник. Знал – после того как в ГУЛАГе, зимой 38-го, умерла от пневмонии арестованная НКВД приемная мать Корнеева, для капитана его бывший университетский преподаватель «дойча», профессор Сомов, стал не только сенсеем, но и единственным близким человеком на всей земле. К нему Ярослав всегда относился как к отцу, которого у него фактически никогда не было. Единственное, что сохранилось, – это оставшийся от настоящей матери и заботливо сохраненный матерью приемной кулон-«любимчик» на серебряной цепочке, со спрятанной внутри крохотной фотографией усатого мужчины. Ни его настоящего имени, ни фамилии Охотник никогда не знал. Так же как имени родной матери, погибшей в центре Петербурга дождливой осенней ночью пятнадцатого года, под колесами шальной извозчичей пролетки. Его, чудом оставшегося в живых после столкновения, достала из тела погибшей юной женщины жившая в доме напротив и прибежавшая вместе с дворником на место ночной трагедии акушерка, одинокая сорокатрехлетняя княгиня Анастасия Михайловна Корсак. Она впоследствии и усыновила мальчика, когда спустя четыре месяца полиция Петербурга так и не смогла установить ни личность погибшей, ни разыскать родственников спасенного княгиней малыша. Единственное, что осталось, – это кулон с портретом мужчины, предположительно отца, найденный на теле. С тех пор как Ярослав, на долю которого после ареста матери выпало множество леденящих кровь испытаний и приключений, уже будучи бойцом «Стерха», не без участия полковника Шелестова наконец-то узнал правду о своем появлении на свет; он хранил кулон как единственное, что связывало его с прошлой жизнью. Снимая с себя и оставляя на базе лишь при выполнении боевых заданий{Роман «Под чужим именем».}. – Только ты не забывай, Слава, что Ленинград почти полторы тысячи дней находился в блокаде и гансы все это время стояли буквально на самых подступах к городу. На южном направлении, где как раз и находится деревня Метелица, линия фронта проходила по Пулковским высотам… Так что есть большая вероятность, что от Метелицы и прочих хибар в округе остались одни головешки.

– Даже если так. Иваныч после фронта обязательно вернулся назад в университет. И сейчас, как и до войны, преподает немецкий. Если Сомова не окажется в Метелице или там не окажется самого дома, я просто поеду на Васильевский остров, зайду в университет и найду его там, в аудитории, – сказал Охотник. Судя по тону – Ярослав искренне верил в то, что говорил. В его умозаключениях – надо признать – была четкая логика.

– Ну, твои бы слова да богу в уши, – вздохнул, утвердительно качая головой, полковник. – Тогда едем дальше. Чем думаешь заняться?

– Пока еще не решил, если честно. – Лицо капитана чуть напряглось. Взгляд словно невзначай скользнул по трости и искалеченной ноге. – Сориентируюсь на месте. Найду работу, определюсь с жильем. Голова и руки в порядке. Хочется верить – не самые плохие даже в таком большом городе, как Питер.

– Я не просто так, из любопытства, спрашиваю, – сказал Шелестов. – Есть у меня один знакомый. Человек влиятельный. Со связями во всех направлениях, включая Смольный. Бывший морской офицер из Кронштадта, капитан второго ранга. Умница, каких мало. После семнадцатого года активно помогал молодому советскому государству создавать флот. С конца тридцатых годов на пенсии. Во время войны отвечал за гражданскую оборону, входил в городской штаб. Его зовут Геннадий Александрович Голосов. Некоторое время назад, уже после Победы, я случайно узнал, что он жив-здоров и по-прежнему в Ленинграде. О нем мельком упоминалось в газетной статье. Председательствует в каком-то близком к армии добровольном спортивном обществе с трудно произносимым названием. Короче, воспитывает и обучает допризывную молодежь. Я считаю, тебе прежде всего стоит обратиться к нему. Голосов – мой друг. И обязательно устроит тебя на гражданке в хорошее место.

– Я могу сам о себе позаботиться, – процедил, нахмурившись, Ярослав.

– Я не сомневаюсь в этом, – согласился полковник. – Но послушай меня, Слава. Тебе тридцать лет, из которых почти семь ты носишь погоны. Ты- десантник, боевой офицер. Хищник. Один из лучших среди всех, с кем мне приходилось служить бок о бок на протяжении четверти века. Но так уж вышло, что после контузии и тяжелого ранения карьера в армии для тебя ограничена тылом. Но бумажки и пыльные кабинеты- не для хищников. Ты сам об этом знаешь. Волк не сможет жить в одной клетке с собаками. Значит, тебе нужно сменить форму на костюм и устраиваться на гражданке. А там свои законы. Свои правила. Жить по которым тебе, по большому счету, еще только предстоит научиться… Пройдет некоторое время – оботрешься, обязательно встретишь девушку, с которой захочешь создать семью… Это только в армии все просто: получил приказ, и обязан выполнить его, любой ценой. А там, в гражданском обществе, – как ни дико это звучит- все гораздо жестче. Особенно сейчас, после войны. И первая задача любого нормального мужика, у которого есть крепкий хребет, занять в этой жизни подобающее место. Там, – Шелестов кивнул в сторону виднеющихся в конце длинной аллеи главных ворот госпиталя, – сила нужна не меньше, чем здесь.

Батя достал из нагрудного кармана гимнастерки сложенный пополам конверт.

– Это письмо. Передашь Голосову. Я здесь на обороте записал адрес. Садовая, в двух шагах от Никольского морского собора. Если дом в бомбежках уцелел, старик наверняка до сих пор живет там. Обещай мне, что зайдешь к Голосову сразу же после приезда. Прежде чем пытаться самостоятельно устроиться на работу и получить жилье. Обещай мне это, Слава. Я жду.

Ярослав испытывал странное чувство. То ли взыграла гипертрофированная, как у любого диверсанта, мужская гордость, то ли он просто смутился, получив одновременно и звезду Героя, и голландскую трость с клинком, и рекомендацию к влиятельному старику «со связями», то ли банально стеснялся проявленной вдруг Шелестовым почти трогательной заботы о своем более чем туманном будущем, как таковой, а быть может, испытал все эти острые чувства одновременно. Но, так или иначе, ни отказать Бате, ни солгать ему Ярослав не мог. Поэтому скрепя сердце взял протянутый командиром конверт с письмом:

– Обещаю.

– Ну, добро…

В течение немногих минут, прошедших с начала их – быть может, последней в жизни – встречи, этот огромный, только-только начинающий седеть человек с квадратной челюстью и пудовыми кулаками, пахнущий ядреным табаком, сапожной ваксой и трофейным одеколоном, сделал для Ярослава так много, что Охотник вдруг поймал себя на мысли что совершенно не знает, о чем им говорить дальше. Казалось, все возможные темы исчерпаны.

Шелестов, словно читая его мысли, взглянул на часы и подвел черту под разговором:

– Ладно, капитан. У тебя есть десять минут. Бросай костыль, не пропадет, и дуй за вещмешком. Попрощайся с кем надо. Пора ехать. Мне через сорок минут нужно быть на аэродроме, – Максим Никитич встал со скамейки, открыл портсигар. – Тут ехать от силы километров пятнадцать, так что запас есть. Как и обещал, подброшу прямо до станции. Придется тебе, правда, поскучать там пару часов до поезда. Но уж лучше так, чем пешком. Согласен?

– Так точно.

– Я буду в машине.

Проводив прихрамывающего, опирающегося на подаренную им трость Охотника задумчивым взглядом, Батя щелкнул гильзой-зажигалкой, прикурил и медленно направился вдоль протянувшейся от ворот до главного корпуса живописной, удивляющею глаз своей заботливой ухоженностью липовой аллее. Словно это и не госпиталь вовсе, а разбитый по высочайшему указу царский парк отдыха. Где-нибудь в Петродворце или Гатчине. Все здесь, в Чехословакии, не по-нашему, не так, как в России. И прежде всего – люди. Не успел еще стихнуть вдали грохот пушечной канонады, еще не ликвидированы шляющиеся по лесам вооруженные банды, состоящие из дезертиров, не успевших удрать на запад бывших полицаев и прочих фашистских недоносков, как в руках вышедших из бомбоубежищ на улицу местных тут же появились не стаканы с победной «соткой» спирта и даже не насквозь практичные крестьянские сеялки-веялки, а всякая буржуйская глупость – извлеченные из подвалов и сараев грабли и садовые ножницы, газонокосилки, белила для деревьев и чулки с готовыми к посадке цветочными луковицами. Вместо того чтобы сеять хлеб, они первым делом сажают гладиолусы и стригут лужайки…

Позавчера, поздно вечером, в кабинет Шелестова на базе неожиданно заглянул пьяный в хламину замполит. Знал, стервец, – командир не заложит. С собой майор Борисенко принес шмат сала, луковицу и початую бутылку невесть где раздобытого шотландского виски «Белая лошадь». Максим Никитич прогонять замполита не стал, но пить вонючую вражескую самогонку отказался, сославшись на больной желудок. Борисенко, впрочем, нисколько не обиделся и быстренько выхлебал все сам. А затем, пребывая в зело изумленном и способствующем словесному поносу состоянии, заплетающимся языком вдруг толкнул длинную, прочувствованную речь, смысл которой вкратце сводился к следующему: несмотря на то, что этнически добрая треть Европы – вроде бы как свои в доску, тоже славяне, только западные, но все эти так называемые «братья по крови» – сербы, чехи, словаки – в гробу видали и коммунизм, и лично дорогого товарища Сталина, потому как в глубине души все они – заклятые буржуи, собственники и индивидуалисты. Какое-то время – год, пять или десять лет – это стадо еще можно будет держать в узде, диктуя железную волю партии при помощи военной силы. Потому как Красная Армия отсюда домой не уйдет и американцам с англичанами ни пяди политой нашей кровью земли не отдаст. Однако он, майор Борисенко, прямо-таки задницей чувствует, что слишком долго эта послепобедная идиллия продолжаться не сможет. Взбунтуются, сволочи. Свободы захотят. Захотят, чтобы русские убирались домой. А мы не уберемся. Мы покажем этим неблагодарным тварям фигуру из трех букв и пошлем на три веселых буквы. Затем выведем на улицы танки, будем давить их в фарш гусеницами и стрелять на поражение. И всей хваленой «дружбе народов» мигом наступит полный и окончательный абзац.

От каких бы то ни было комментариев к «прорицаниям» ужравшегося замполита Максим Никитич благоразумно воздержался. Просто уложил обсессилевшего и сникшего Борисенко спать и накрыл солдатским одеялом. А про себя, помнится, мимоходом подумал – даже если этот возомнивший себя Нострадамусом хохол из Чернигова окажется провидцем и предсказанная им с пьяных глаз страшилка рано или поздно случится, «Стерх» участвовать в подавлении мятежа по-любому не будет. Не того полета птица. Солдат солдату рознь. Есть бойцы, рожденные для того, чтобы подметать на плацу мусор, есть те, кто на плацу марширует. Но существуют и третьи – те, у которых есть крылья, хищный клюв и острые когти.

И Охотник тоже не будет. Он теперь вне игры. Жаль…

Шелестов пыхнул дымом, оглянулся через плечо и успел заметить, как припадающий на правую ногу капитан Корнеев скрылся за дверью главного корпуса. Командир разведывательно-диверсионного отряда был на сто процентов уверен, что их сегодняшняя встреча со Славой- последняя. Что больше они никогда не увидятся.

Но Батя ошибался.

Глава 2 Мне знакомо ваше лицо

Военный эшелон медленно полз на восток, как сонная черепаха, тормозя практически на каждом полустанке. Первые сутки, пока поезд двигался по выжженной немцами Белоруссии, еще находились темы для разговора с ближайшими попутчиками – пожилым морщинистым старшиной с желтыми от самокруток усами, капитан-лейтенантом с подлодки и краснолицым майором-летчиком неопределенного возраста. Потом все окончательно напились и уснули. Ярослав тоже спал, сидя в уголке, – все места в вагоне были заняты, – а когда проснулся – просто молча сидел у окна, до самой Москвы глядя на проплывающие за грязным вагонным стеклом пестрые осенние пейзажи. То там, то здесь взгляд выхватывал страшные следы гремевших здесь всего год назад жестоких боев…

В столицу, – шумную, суетную, залитую огнями, – где уже почти ничего не напоминало о войне, поезд прибыл поздно вечером, на второй день. Ближайший ленинградский отправлялся завтра днем, так что ночь пришлось провести на вокзале. Выданный в дорогу сухой паек кончился, но Ярославу удалось разжиться в буфете пустым чаем и купить у бабульки десяток еще теплых пирожков с капустой. Впервые за много лет он смог поесть настоящей домашней выпечки.

Когда пришло время посадки, на перроне было не протолкнуться от желающих уехать в Питер и их багажа. А это означало только одно – вытянуться на жесткой вагонной скамейке в полный рост и поспать хоть часок-другой в горизонтальном положении опять не получится. Нога снова будет болеть. Впрочем, это мелочи. Главное – менее чем через сутки он наконец-то будет дома. В Питере. Правда, дома как такового, в виде собственной крыши над головой, у Ярослава не было с тех пор, как арестовали мать, а он подался в бега. Как не было ровным счетом ничего из вещей, кроме трости и тощего брезентового мешка за плечами. Но Охотник был совершенно спокоен. Потому что искренне, всей е верил – Леонид Иванович Сомов жив. И он обязательно найдет сенсея там же, где и прежде, – в деревне Метелица…

Ярославу, можно сказать, повезло – ему вновь досталось место возле окна, дающее более-менее сносную возможность прикорнуть. Изрядно подустав за время вынужденного пребывания в Москве – ночью он так и не смог сомкнуть глаз, – Охотник протиснулся в угол, сунул трость за столик, подложил под голову вещмешок и, устроившись поудобнее, собрался уже закрыть глаза и вздремнуть, не обращая внимания на шум и гул голосов, как вдруг н е ч т о заставило его сердце дрогнуть, пропустив очередной удар. От свинцовой сонливости не осталось и следа.

Прямо напротив, за столиком, на скамейку опустился невысокий полноватый мужчина лет сорока, в слегка мятой форме с погонами, которые ненавидело подавляющее большинство настоящих фронтовиков. Только сейчас Ярослав поймал себя на мысли, что он, капитан разведотряда, мастер – теперь уже бывший – рукопашного боя, десятки раз участвовавший в секретных операциях в глубоком тылу врага, оказывается, еще не окончательно потерял способность з а м и р а т ь от чувства внезапно накатившего страха. А ведь еще вчера Охотнику казалось, что он давно забыл, какое оно, чувство страха.

А сейчас взглянул на этого человека и вспомнил.

Севший напротив него черноволосый скуластый мужчина носил форму войск НКВД и был отлично знаком Ярославу, хотя встречались они всего однажды, восемь лет назад, в кабинете ректора Ленинградского университета. Впрочем, этот служака был знаком не только Охотнику. Профессор Сомов тоже имел возможность пообщаться с капитаном Бересневым, когда спустя сутки после ареста матери Ярослава и его исключения из университета в деревню в поисках «беглеца и убийцы» примчалась на грузовике целая группа захвата Чека. Каким-то чудом Леониду Ивановичу и прячущемуся тогда неподалеку от дома, в речных камышах, Ярославу удалось обвести грозного и решительно настроенного Береснева вокруг пальца.

И вот они встретились вновь, лицом к лицу.

Какое-то время – секунды две, не больше, – Ярослав смотрел на капитана в упор, не в силах отвести глаза. Но этого оказалось достаточно. Угрюмо-безразличный в вагоне к посадочной суете, явно уставший и желающий только одного – спокойного отдыха под равномерный стук колес, Береснев боковым зрением ощутил на себе колючий взгляд попутчика. Скосил глаза в сторону от окна… и – Охотник это понял по его стремительно напрягшимся надбровным дугам – почти сразу же узнал своего бывшего «клиента». Беглого убийцу, которого с тридцать седьмого года органам НКВД так и не удалось разыскать. За прошедшие годы Ярослав, тогда еще носивший фамилию матери – Корсак, сильно изменился. Из стройного спортивного юноши с непослушной челкой и презрительно поджатыми губами он превратился во взрослого мужчину, с болезненно-бледным, покрытым пепельной щетиной скуластым лицом и темными кругами, залегшими вокруг глаз. Постарел, заметно осунулся и сам Береснев. Мужчинам оказалось достаточно всего одного, самого первого взгляда друг на друга, чтобы понять, как серьезно била жизнь каждого из них эти годы…

Береснев сжал челюсти, быстро скользнул взглядом по бревном вытянутой под столом негнущейся ноге Ярослава, перевел взгляд на трость с костяной ручкой. Ухмыльнулся надменно, поняв, что поспешного бегства визави в данной ситуации ожидать не стоит. Это значит, что инициатива целиком и полностью находится на его стороне. Процедил, прищурившись гаденько, по-змеиному:

– Ба! Какие люди! Сколько лет, сколько зим. И вдруг такая приятная встреча. Долго же ты от нас бегал… студент.

– Извините, – на лице Охотника не дрогнул ни один мускул. – Вы ошиблись. Мы незнакомы.

– Рожа слегка усохла, но вот голос абсолютно не изменился, – в присущей ему хамской манере заметил Береснев. Правая рука чекиста уверенно скользнула к кобуре. Открыла застежку, откинула клапан, нащупала кончиками пальцев рифленую рукоятку пистолета. – Предупреждаю. Не надо делать резких движений, Корсак. Во-первых, со своей палкой ты все равно далеко не ускачешь, а во-вторых – уже слишком поздно. Руки подними!

– Послушайте, товарищ капитан, – лениво, с демонстративной неприязнью процедил сквозь зубы Ярослав. – Это уже слишком. Вы либо обознались, либо просто пьяны. Повторяю еще раз – я вижу вас впервые в жизни и уверяю, что раньше мы никогда не встречались. Уберите оружие…

– Я сказал – руки! – не унимался поймавший кураж Береснев. – Все, сучонок, считай, отбегался!!!

«Вот же сволочь, – мысленно выругался Охотник. – Для начала попробуем внаглую выкрутиться. А дальше – поглядим. Еще не вечер».

Легенда, придуманная – и даже подкрепленная легко проверяемыми «фактами» – Ярославом с профессором Сомовым еще в 37-м, казалась безупречной. Столь же безупречной, как лежащие сейчас в кармане гимнастерки Охотника воинские документы. Личное дело, заведенное на него в НКВД после ареста матери, стараниями Бати в конце концов все-таки было изъято у взятого за жабры генерала Медведя и немедленно уничтожено лично Шелестовым. Охотник узнал это от командира еще в начале сорок первого года. Посему никаких документальных зацепок для продолжения розыска, пусть чисто формального, у Чека остаться не должно. Однако прояви Береснев инициативу, и «зацепки» можно организовать в два счета. Самое простое – задержать Ярослава на несколько суток, якобы для выяснения личности, поместить в камеру и провести очную ставку с любым человеком, хорошо знающим в лицо бывшего студента Корсака. И – все. Финиш. А ведь именно этого сейчас и добивается Береснев…

Охотник со всей очевидностью понял, что так некстати повстречавшийся ему в поезде и загоревшийся желанием довести дело до конца старый знакомый сейчас имеет уникальный шанс создать ему действительно серьезные проблемы. Парой седых волос и легким испугом уже не отделаешься. От столь неудачливого служаки, как Береснев – за семь лет так и остался в прежнем звании капитана! – легко не отделаться. Вон как рванул, бык твердолобый, словно пылающий танк «Т-34» на вражеские окопы…

Сидящие рядом пассажиры – молоденький, по юности лет явно не успевший нюхнуть пороха и покормить окопных вшей лейтенантик, две сельского вида бабки с плетеными корзинками и огромный, под два метра, плотно сбитый лохмато-бородатый мужик лет пятидесяти, с брюшком, в потертом костюме, длинном пальто и облепленных комьями грязи кирзовых сапогах в гармошку – все без исключения, кто со страхом, а кто просто с любопытством, наблюдали за развитием ситуации. Задержание сотрудником НКВД переодетого преступника – такое не часто увидишь. Потом будет о чем рассказать знакомым и родным. Впечатлений хватит на месяцы вперед.

– Я не тот, за кого вы меня принимаете, – твердо сказал Ярослав. – И, раз уж на то пошло, готов немедленно доказать это. Но вначале уберите оружие, капитан. Или по крайней мере снимите палец со спускового крючка. Мы не в тире. И уже, к счастью, не на войне. Хотя там вы, судя по всему, даже близко не находились… Давайте разберемся спокойно. Я, как вы верно заметили, убежать все равно не смогу, даже при огромном моем желании. Стрелять же здесь, в вагоне, вы не станете. Перегородки фанерные. Пуля из «ТТ» может запросто пройти навылет и убить случайного человека. Вам ли, опытному офицеру, не знать таких элементарных вещей?

– Не вешай мне лапшу! И не заговаривай зубы! Я… не мог ошибиться! – скривив губы, выдавил Береснев. Слова эти предназначались не столько сохраняющему видимое хладнокровие и отказывающемуся поднять руки Охотнику, сколько самому себе, для придания бодрости духа, и окружающим. – Однако мы будем соблюдать порядок. Для начала, как положено, проверим документы и вещи, а там видно будет… Эй, лейтенант! – продолжая держать «ТТ» под столом, Береснев свободной рукой грубо толкнул сидящего рядом громилу, – и вы тоже, товарищ! Только что я, офицер НКВД, на ваших глазах задержал опасного преступника! Сейчас вы, лейтенант, немедленно доложите об этом коменданту вокзала. Пусть возьмет двух милиционеров для конвоя и бегом сюда. Ты, – Береснев сурово посмотрел на здоровяка, – поможешь мне обыскать этого типа. А вы, кумушки, – капитан перевел пылающий азартом взгляд на оторопело примерзших к сиденью старух, – будете свидетелями. Если попытается оказать сопротивление – значит виноват. Я имею полное право стрелять.

Лейтенантик, оставив в вагоне свой чемодан, без лишних слов бросился выполнять приказ старшего по званию. Здоровяк грузно поднялся, готовый приступить к выполнению возложенных на него Бересневым обязанностей.

– Что ж, – вздохнул Ярослав. – Дело принимает такой серьезный оборот… Я вынужден подчиниться. Но предупреждаю – сейчас вы делаете серьезную ошибку, капитан.

– Встать! Выйти из-за стола! Вещмешок к осмотру! – оскалился Береснев. – Все из карманов – тоже! Ты… как вас там?

– Ловчиновский, Семен Карлович, – представился попутчик. Голос у громилы оказался под стать внешности – тяжелый, внушительный бас. – Не волнуйтесь, гражданин начальник. Я до революции в Летучем отряде служил. Слыхали о таком, надеюсь. Так что обыскивать супостатов научен.

– Отлично. Приступайте!..

Ярослав выдернул из-под головы и бросил на стол тощий вещмешок, извлек из карманов гимнастерки военный билет, деньги, предписание о постановке на учет в военкомат, письмо Шелестова другу и положил рядом с мешком. Затем поднял трость, оперся и, прихрамывая, вышел из-за стола на свободный пятачок между скамейками. Ловчиновский, проявляя намертво заученные когда-то навыки сыскаря, в два счета охлопал его со всех сторон, ничего, разумеется, не нашел. Обернулся к Бересневу и отрицательно покачал головой.

– Чист.

– Следи за ним. Если что – разрешаю применить силу, – распорядился капитан.

– Это мы запросто, гражданин начальник, – хмыкнул мужчина. – Вздумает дурить, так по тыкве приложу, мало не покажется!

Береснев, то и дело бросая на Охотника быстрые, осторожные взгляды, не вставая со скамейки, принялся изучать документы и содержимое вещмешка. Полистав военный билет и предписание, злобно скрипнул зубами, фыркнул:

– Значит, десантник? Ярослав Корнеев? Ну-ну. Хоть бы имя другое придумал, что ли.

– Уж какое есть, – бесцветно бросил Охотник. Держался он на удивление спокойно, как человек, изначально уверенный в своей правоте, не проявляя и малейшей тени настоящего беспокойства, и это поведение задержанного откровенно бесило капитана. Но Береснев не собирался так просто сдаваться. Развязав вещмешок, он вытряхнул его содержимое на стол, разгреб для лучшей наглядности – свидетельницы все должны видеть. В мешке оказалась пара чистого белья – трусы с носками, нательная офицерская рубашка, помазок с бритвой, кусок солдатского мыла, жестяная коробочка с мятным немецким зубным порошком «Зефир», сложенный вчетверо конверт с лежащими в нем двумя красными и одной желтой нашивками, означающими боевые ранения, и объемистый кожаный кисет для махорки. Внутри кисета находилось что-то тяжелое и угловатое, на ощупь мало напоминающее табачную крупу. Береснев развязал тесемки и вытряхнул на стол три поблескивающих серебристо-рубиновыми гранями боевых награды – две медали «За отвагу» и орден Красной Звезды, а также еще одну обтянутую алой материей коробочку. Открыв и увидев ее содержимое, капитан НКВД на секунду потерял дар речи. Медленно положил коробочку обратно на стол, бросил на Ярослава чуть растерянный, заметно подрастерявший первоначальный кураж, блуждающий взгляд. Спросил глухо, пытаясь удержать былую развязную жесткость в голосе:

– Твоя?

– Моя.

– Откуда?

– Оттуда же, что и остальные.

Бывший полицейский сыщик, увидев новенькую звезду Героя, сначала нахмурился, затем тихо откашлялся в кулак и, наконец, произнес, глядя куда-то в сторону грязного окна, мимо глаз Ярослава:

– Прости, капитан. Я думал, ты и впрямь бандит переодетый. Сейчас, после войны, столько всякого сброда в форме по России шастает. Сначала за фронтовиков себя выдает, потом людей грабит… Кто ж знал, что ты – всамделишный?

– Все нормально, Семен Карлович, – примирительно опустил веки Ярослав. – Я вас не виню. Просто товарищ капитан сильно устал за день, вот и померещилось. С кем не бывает.

– Рано извиняетесь, Ловчиновский! Еще ничего не закончилось! – Береснев, разумеется, тут же попытался осадить так поспешно давшего задний ход помощника, но бородач, для которого все стало ясно, вместо ответа только досадливо махнул на капитана рукой, достал из кармана пальто мятую пачку папирос, сунул в зубы бумажную гильзу и направился в сторону тамбура, буркнув напоследок под нос нечто вовсе непечатное. Кому предназначались ругательства – всем присутствующим при инциденте было понятно и без тыкания в грудь указательным пальцем.

– И нас тоже, старых, прости, сынок, – уловив, куда дует ветер, поспешила напомнить о себе одна из старух, тронув Охотника за локоть. Другая, соглашаясь, часто-часто закивала. – И за какие же подвиги тебе столько медалей дали?

Вместо ответа Ярослав только чуть улыбнулся. Дескать, военная тайна.

– Понимаем, ну, нельзя так нельзя! – поспешила закрыть тему старуха. – Как скажешь, милый… Как скажешь… А я вот… Я на всех троих сыновей, кровинушек моих родненьких, похоронки получила. Первую в сорок втором, последнюю – в сорок четвертом, – старушка всхлипнула раз, другой, а потом, закрыв лицо ладонями, неожиданно громко разрыдалась. Вторая, как могла, принялась ее успокаивать, гладя покрытой платком седой голове:

– Ну, Клавдия, будя, милая… Будя… Не время сейчас-то… Домой вертаемся, там и поплачешь-то вдосталь…

– Я могу забрать свои вещи, капитан? – сурово взглянув на помрачневшего Береснева, с нажимом произнес Охотник.

– К наградам, тем более таким, должна прилагаться наградная книжка, – почти не разжимая челюстей, прошипел капитан. Пистолет жег ему ладонь. Береснев уже понял, что утратил инициативу, но убирать оружие не спешил. Оставалась последняя надежда – на убежавшего за подмогой лейтенанта. Береснев, как мог, тянул время.

– Вы обвиняете меня в присвоении чужой награды? Или в ее краже?! – поднял брови Ярослав. – Это уже слишком. Книжка, разумеется, есть. И оформлена на мое имя, по всем правилам. Только вручить ее вместе с наградой, в госпитале, мне не успели. Но со дня на день она обязательно прибудет спецпакетом в центральный военкомат Ленинграда, где я должен ее получить, – чеканя слова, сообщил Охотник. Он уже слышал гулкий топот ног, быстро приближающихся со стороны входа в вагон, и терпеливо ждал второй, решающей части схватки.

– Я – комендант вокзала. Майор Степанец. Что здесь происходит? – у прохода с решительным видом остановились двое запыхавшихся милиционеров и худой, рябоватый мужчина лет сорока пяти, в распахнутой шинели. Из-за спин разгоряченных от бега вокзальных блюстителей порядка осторожно выглядывал тот самый, посланный за подмогой, плюгавенький лейтенантик-артиллерист.

Береснев чуть замешкался с ответом, и Ярослав начал первым, кивая на разложенные на столе документы, личные вещи и награды, включая мигом притянувшую взгляд всех трех «конвоиров» звезду Героя:

– Ничего особенного. Просто товарищ капитан обознался, принял меня за переодетого преступника и, не разобравшись толком, послал мальчишку за подкреплением. Если желаете, товарищ майор, можете ознакомиться с моими документами. Они в полном порядке. Я домой возвращаюсь, из Чехословакии. Почти полгода в госпитале…

И тут вокруг Ярослава поднялся настоящий гвалт. Одновременно говорили обе старухи, вернувшийся с перекура вслед за подоспевшей милицией здоровяк Ловчиновский, еще пара-тройка пассажиров, ставших невольными свидетелями инцидента. Береснев, пытаясь перекричать всех, размахивал перед лицом коменданта своим «ТТ» и истерично требовал «задержать до окончательного выяснения личности» и «сообщить куда следует». Комендант, проявляя завидное хладнокровие и не обращая внимания на окружающее его многоголосье, молча и скрупулезно пролистал военный билет Ярослава, прочитал предписание о постановке на учет в ленинградском военкомате, бегло осмотрел конверт с письмом, окинул взглядом содержимое вещмешка, подержал каждую из наград, дольше других задержав в ладони столь спасительную для Охотника «звездочку», и, наконец, аккуратно вернул ее Ярославу, из рук в руки.

Это был хороший знак.

– Можете ехать, Ярослав Михайлович, – козырнув, сказал Степанец. – Счастливого пути.

Затем майор смерил цепким, уничижительным взглядом клокочущего от негодования и бессилия Береснева, развернулся на каблуках и, уже направляясь на выход, сухо бросил через плечо:

– Не вижу ни малейших оснований для задержания товарища Корнеева, – после чего вместе с зачехлившими оружие милиционерами покинул вагон так же быстро, как и появился.

– Значит, я обознался?! – хрипло выдавил Береснев, лихорадочно зыркая по сторонам. Но его уже никто не слушал. Все просто отводили взгляд. Тогда капитан обратил весь клокочущий в нем гнев на так и не оправдавшего надежд, поддавшегося общему настроению вокзального майора. – Ну, ладно, ладно, гнида комендантская! За саботаж ты еще у меня ответишь! И вы все, с-суки, тоже ответите!..

С головы состава послышался пронзительный свист паровоза, лязгнула сцепка, заскрипели колеса, и поезд, толчками набирая ход, покатил прочь от перрона Ленинградского вокзала.

На Береснева было противно смотреть. Пунцовый, мокрый от возбуждения, оказавшись в меньшинстве, он вынужден был в конце концов убрать пистолет назад в кобуру, но еще долго, сидя в углу, напротив Ярослава, тихо скрипел зубами, видимо рисуя в своем не на шутку разыгравшемся воображении картины жестокой и скорой мести. Главное, наверняка рассуждал чекист, это прибыть в Ленинград. А там, на своей территории, он покажет всем этим навозным червям, кто в доме хозяин.

Охотник же, мысленно давно взвесивший все возможные последствия этой судьбоносной встречи, о теоретической возможности которой его еще восемь лет назад предупреждал профессор Сомов, уже принял трудное, но единственно возможное в его положении решение по окончательной нейтрализации возникшей проблемы. Он не спеша собрал со стола вещи, спрятал документы в карман гимнастерки, как ни в чем не бывало сел у окна, подложил под голову мешок, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Всем своим видом давая понять и Бересневу, и украдкой поглядывающим на него соседям по вагону, что возникший конфликт полностью исчерпан, а продолжать выяснение отношений с ретивым чекистом путем словесной перебранки он, боевой офицер, не намерен. По известному принципу «не трожь говно – вонять не будет».

Время шло, колеса поезда наматывали километры. Усыпив бдительность окружающих, Охотник, сразу после отправления из Москвы действительно прикорнувший от дикой усталости час-полтора, а затем – лишь старательно изображающий спящего, терпеливо ждал подходящего момента. Ждал долгих семь часов и, наконец, дождался: вскоре после отправления состава со станции Бологое, когда вагон громко сопел на все лады, мучающийся от бессонницы, помятый и опухший капитан в очередной раз встал и пошел курить. Дав Бересневу время в аккурат дойти до тамбура и запалить папиросу, Ярослав тихо «проснулся» и, прихватив трость, отправился следом. Сейчас – или никогда…

На звук открывшейся сзади двери стоящий у чуть тлеющей вагонной печки, окутанный клубами едкого табачного дыма Береснев никак не отреагировал. Однако тотчас обернулся, заметив в дверном стекле, превращенном наружным ночным мраком и тусклой тамбурной лампочкой в подобие мутного зеркала, отражение вошедшего человека с тростью.

– А-а, пожаловал, инвалид, бля… Что, до Ленинграда еще полдороги, а уже поджилки от страха трясутся? – цедя слова и щурясь от дыма, Береснев смотрел на Охотника покрасневшими, слезящимся глазами. Неприязненно смотрел, почти брезгливо: – Договориться со мной решил, герой, без свидетелей? Шкуру свою спасти? А, студент Корсак?! Ну, давай, валяй, я слушаю!!!

Ярослав, сильнее обычного припадая на раненую ногу, что в условиях постоянно раскачивающегося на рельсах вагона выглядело не столь уж и наигранно, подошел к капитану на расстояние шага, оперся обеими руками на трость и, смерив Береснева долгим, задумчивым взглядом, с головы до тупорылых носков пыльных ботинок, сказал:

– Слушай, капитан, закрывай свой ху…вый цирк. Клоун из тебя уже получился. Всем на зависть. Мы здесь действительно только вдвоем и выеживаться ни перед кем не надо… Я в последний раз повторяю, специально для больных на уши – ты ошибся. Понятно? Всю войну за линией фронта просидел, а дуркуешь, словно пыльным мешком контуженный. Скажи лучше спасибо тому губастому фрицу, который за день до Победы гранату в меня бросить успел, прежде чем сдохнуть. Иначе я бы прямо сейчас вбил твои поганые зубы, вместе с языком, тебе в глотку. Не глядя на погоны. Просто как один русский мужик – другому. За все хорошее.

– Захлопни пасть, щенок! И не пытайся меня одурачить! Да кто ты вообще такой и что ты обо мне знаешь, ты, десантник гребаный?! – взорвался Береснев. Упоминание о принадлежности чекиста к столь презираемым настоящими фронтовиками после войны «тыловым крысам» подействовало на капитана как красная тряпка на бешеного быка. – Может, мне прямо сейчас в ножки тебе упасть?! Или вытянуться по стойке «смирно» и честь отдать, за то что кровь за Родину проливал?! Ты только скажи, я мигом! Думаешь, я тебя не узнал?! Идиота из меня решил сделать?! Железками прикрыться, да? Не выйдет! Будь твоя звезда хоть трижды настоящая! Ленинград – не Москва! Это – мой город! Как только приедем, я тебя, инвалид ёб…, быстро сдам куда следует! И посмотрим, как ты в камере запоешь! Соловьем или Корсаком!

То ли машинально, по привычке, то ли умышленно пальцы правой руки Береснева снова легли на кобуру.

– Мудак ты, капитан, – тихо сказал Ярослав. – Тебе не в Чека служить – в дурдоме лечиться надо. В палате для буйно помешанных. И таблетки успокоительные горстями пить, чтобы галлюцинации не мучали. А Ленинградом меня не пугай. Не надо. Ты меня своим горячечным похмельным бредом о каком-то Корсаке уже до белого каления довел. Так что не маши своим «тэтэшником». Я, так уж и быть, избавлю тебя, себя – тем более, от участия во второй части спектакля. Прямо с Московского вокзала сам, добровольно, пойду в НКВД, расскажу обо всем, что ты устроил в столице, и попрошу при первой же возможности показать тебя врачу-психиатру. Кстати, дай мне адресок, чтобы время зря не тратить. Давай, диктуй. У меня память хорошая. Ну, чего молчишь? Забыл, где служишь? Совсем, видать, голова больная. Сначала видения преследуют, затем – потеря памяти. Плохи твои дела.

– Да нет, – словно оттаяв, после короткого молчания зловеще прошептал Береснев. Пальцы капитана, начавшие мелко подрагивать от нервного возбуждения, по-прежнему лежали на клапане кобуры. – Это твои дела плохи… С л а в и к. Устал я тебя слушать. Надоел ты мне. Смертельно надоел. Из-за тебя, недоноска, из-за твоего тогдашнего побега, у меня вся служба боком вышла! Не стал вязать прямо в университете, вслед за матерью-воровкой! Хотя должен был! Нет, пожалел сопляка-отличника! От лагеря верного спас! На допрос на завтра вызвал, хотел постращать немного и отпустить на все четыре стороны… А в ответ ты мне, тварь, в самую душу плюнул! Сбежал. Людей убивать стал, направо и налево… Фамилию – вон! – даже сменить умудрился!.. Ну и что, что потом ты на фронте был, а я вынужден был здесь, в тылу, за продпаек мразь всякую ловить и к стенке ставить?! Да я срать хотел на все твои ордена, ясно?! Мне они до одного места! Сам он в НКВД пойдет, надо же, какой резвый… Ты не так прост, как пытаешься казаться, Корсак… Наверняка уже придумал, как и самому выкрутиться, и меня, до кучи, дураком выставить. Один раз, в Москве, тебе уже подфартило – звезда помогла. Как же! Все железку увидели – и рты раззявили! У кого рука поднимется героя-фронтовика арестовать?! К тому ж хромого калеку?!. Нет, хватит с меня сюрпризов. Никакого НКВД не будет. Я тебя, Славик, прямо здесь порешу! В поезде… А потом скажу, что ты – это ты. И когда, чудом избежав ареста в Москве, ночью ты пришел сюда, в тамбур, и предложил мне, с глазу на глаз, уладить дело… а я, как и подобает честному офицеру Чека, отказался… ты сразу попытался оглушить меня тростью и завладеть оружием. Но, вот беда, не успел. Получил пулю. А лучше – две. Так оно, согласись, гораздо достовернее выглядит. И – убедительнее… Так что не видать тебе Ленинграда, сучонок! Считай – отковылял свое…

Лежащие на кобуре пальцы правой руки Береснева пришли в движение, отбрасывая клапан и привычно стискивая рифленую рукоятку «ТТ». Было видно, что капитану не впервой экстренно доставать оружие, нащупывать указательным пальцем спусковой крючок и решительно, не дрогнув, наводить ствол на врага. Он умел делать это быстро, четко и хладнокровно. И если бы в эту секунду перед Бересневым, опираясь на палку, стоял кто угодно, кроме Ярослава, жить бы ему оставалось от силы секунда-другая…

Но в тамбуре находился Охотник.

Глядя капитану прямо в глаза, не шевелясь и не моргая, Охотник, при первых признаках неминуемого сосредоточивший основное внимание именно на руке, боковым зрением сразу уловил мельчайшее шевеление пальцев Береснева. И не дал застать себя врасплох, привычно сработав на опережение.

Справедливости ради стоит заметить, что Ярослав мог легко убить капитана сразу же, как только вошел в тамбур, пока чекист еще стоял к нему спиной и угрюмо дымил папиросой. Он мог убить его и позже, в любую секунду. Но в том-то и соль, что Охотник не хотел просто закрыть проблему – тихо, быстро, без лишних взглядов, слов и телодвижений – как и подобает настоящему профессиональному разведчику-диверсанту. Он специально затеял весь этот разговор на повышенных тонах и, как и ожидал, без малейших трудностей довел противника до точки кипения. Вынудил капитана первым схватиться за оружие с целью его применения и тем самым якобы получил полное моральное право на ответные действия…

В глубине души Охотник и сам отлично понимал: разыгранная им как по нотам сценка – не более чем мишура. Бутафория. Условность. Насквозь фальшивый, притянутый за уши предлог, чтобы лишить человека жизни. Понимал, но – ничего не смог с собой поделать. Так ему было легче…

Ярослав выхватил из трости клинок и всадил его точно под сердце Береснева, когда тот уже успел достать пистолет и его правая рука начала сгибаться в локте, наводя оружие на цель. Отпрянув в сторону и позволив конвульсивно дергающемуся, хрипящему капитану медленно завалиться на пол, Охотник на время оставил клинок в теле, поднял пистолет, быстро повернул замок на двери вагона, распахнул ее настежь и, держась за поручень, высунулся наружу, под тугой свистящий поток холодного ночного воздуха. У насыпи сплошной стеной мелькали смутные тени деревьев. Впереди, прямо по ходу поезда, светились огни моста, а чуть ниже тускло мерцала грязно-серебряной лентой быстро приближающаяся река. Очень кстати. Ярослав отпрянул обратно в тамбур, извлек из кармана на гимнастерке Береснева удостоверение сотрудника НКВД, двумя сильными рывками содрал погоны, сдернул офицерскую сумку, затем сноровисто – не в первый раз – вытащил клинок из мертвого тела, наспех обтер его о гимнастерку и убрал назад в трость. Не без усилий подтолкнул труп Береснева, на груди которого, вокруг смертельной раны, быстро расползалось, увеличиваясь в размерах, багровое пятно, к краю вагона, дождался, когда поезд, взревев гудком, с лязгом влетит на мост, и одним сильным толчком ноги сбросил тело вниз, проследив, насколько это было возможно, за траекторией падения.

Ударившись о край моста, труп подпрыгнул, перевернулся и понесся дальше вниз, навстречу воде. Закончив с капитаном, Ярослав выбросил в реку его пистолет, погоны, служебное удостоверение. Последней, после осмотра, улетела сумка. Ничего, кроме отпечатанных на машинке документов с подписями и печатями, а также мыльно-рыльно-пыльных дорожных принадлежностей, в ней не было. Недель через несколько, когда раздувшийся до неузнаваемости труп, возможно, всплывет и будет прибит к берегу где-то гораздо ниже по течению реки, опознать его будет значительно труднее, чем если бы вышеупомянутые предметы находились на теле…

Захлопнув дверь и повернув рукоятку замка, Охотник придирчиво осмотрел тамбур. Ни единой капли крови. Отлично. Могло быть хуже. Впрочем, выбирать не приходилось. Так карта легла – или он, или этот кровопийца в законе. Третьего не дано. В душе только что хладнокровно забравшего чужую жизнь Охотника не было ровным счетом никаких терзаний. Вообще никаких эмоций. Привык, за четыре года войны…

Покинув тамбур, Ярослав зашел в туалет и тщательно вымыл от крови клинок и трость. Затем обтер их носовым платком и вернулся на свое место. Посидел некоторое время, присматриваясь и прислушиваясь к соседям. Ловчиновский и лейтенантик-артиллерист, забравшись на верхние полки, спали, находясь в тех же позах, что и несколько минут назад. Бабульки вышли еще раньше – на одной из маленьких станций перед Бологим. На противоположной стороне купе, где на верхней полке ютились молодая женщина и ребенок, мальчик лет трех, а внизу вповалку спали «вальтом» двое изрядно принявших на грудь пожилых мужчин, разговаривавших между собой с ярко выраженным вологодским акцентом, тоже никакого шевеления не отмечалось. Тогда Ярослав встал, снял с крючка шинель Береснева, накинул себе на плечи и вновь вышел в тамбур. Вернулся обратно через пару минут, тем же, что и раньше, способом избавившись от последней улики. Других вещей у капитана с собой не было. Видимо, на день всего приезжал в Москву.

– А куда делся этот… краснорожий? – пробудившись раньше остальных, еще до рассвета, и спрыгнув с верхней полки вниз, зевая, поинтересовался у Охотника бывший полицейский сыщик из Летучего отряда.

– Не знаю, – с полным безразличием в голосе и во взгляде пожал плечами Ярослав. – Когда я проснулся, примерно час назад, шинели уже не было. Сошел, наверное, где-нибудь. Или в другой вагон перебрался. Некомфортно ему было здесь, после вчерашнего. Полночи все бормотал что-то себе под нос, курить ходил через каждые пятнадцать минут.

– Не, не вышел. Капитан до конца собирался ехать, – фыркнул бородач, как-то странно, с легким прищуром, косясь на Охотника. – Видать, точно в другой вагон убег. Чтобы, значит, с вами больше не видеться. Стыдно ему, поди, стало за вчерашнее. Устал взгляд-то отводить. Сердитесь на него, а?..

Ярослав чуть заметно хмыкнул. Он вообще больше не произнес ни слова, до самого Ленинграда. Просто сидел, откинувшись на перегородку, подложив под голову вещмешок, сложив руки на груди, и смотрел в окно.

Вот она и началась – тихая и мирная гражданка, подумал Охотник, глядя на проплывающие за стеклом осенние пейзажи и не видя их. Началась со встречи с тем самым единственным человеком в погонах, лицезреть которого снова Ярославу хотелось меньше кого бы то ни было в огромном Питере. Впрочем, возможно, оно даже и к лучшему, что их с Бересневым извилистые дорожки пересеклись не спустя годы, в абсолютно безвыходной ситуации, а, что называется, у самой входной двери в новую жизнь. Теперь, когда ретивый чекист кормит рыб на дне реки, Ярослав, сколько ни старался, не мог вспомнить имя хотя бы одного человека, который мог бы при желании доказать, что бывший капитан-десантник Корнеев и исключенный из ЛГУ в 37-м году, накануне выпускных экзаменов, студент Ярослав Корсак – одно и то же лицо. Бывшие сокурсники по университету, хорошо знающие Славу, не в счет. Даже если случайно он столкнется с кем-то из них на улице и услышит сакраментальное «привет, как дела», после стольких лет всегда можно сделать удивленный вид, мол, извините, вы обознались. Он знал, что сильно изменился внешне. Настаивать, хватать за руки и тем более преследовать никто из сокурсников, разумеется, не станет. В конце концов можно на месяц позабыть о бритве с помазком и элементарно отрастить бороду…

И все-таки Охотника, находящегося в предвкушении долгожданной встречи с родным городом, не покидало странное чувство беспокойства, словно там за каждым углом мерещится хитрая милицейская или чекистская рожа. Будто он – беглый преступник, тайком возвращающийся на место кровавого преступления.

Интересно, я вообще смогу когда-нибудь жить совершенно спокойно, как до ареста мамы? – грустно подумал Ярослав, проводя ладонью по щеке, ставшей за время путешествия из Брно колючей, как одежная щетка. И сам себе тут же ответил – вряд ли.

Глава 3 У воров своя правда – у нас своя

Ярославу повезло – прямо на Московском вокзале, стоя перед висящим на стене у билетных касс огромным расписанием движения пригородных поездов, он вдруг совершенно случайно подслушал чужой разговор и узнал, что в направлении Метелицы, оказывается, теперь дважды в день ходит рейсовый автобус. Отправляясь от площади Восстания и двигаясь в южном направлении от города, останавливаясь у каждого столба, автобус делает кольцо в ближайшей к Метелице большой деревне Морозово – хозяйстве колхоза «Бауманский», – от которой до дома профессора всего-то полтора километра! Вот так новость!

Извинившись за невольно подслушанный разговор и подробно расспросив стоящих рядом смуглых, как абреки, хотя и вполне русских на вид незнакомых мужчину и женщину, Ярослав выяснил все, что нужно. Супружеская пара оказалась агрономами, недавно приехавшими по комсомольской путевке из Ташкента и сейчас живущими в Морозово и работающими в колхозе. Они с охотой рассказали, что автобус в Ленинград отправляется первый раз в шесть утра от вокзала, в семь, добравшись до конечной – конторы «Бауманца», – везет людей в город, затем вечером, в половине восьмого, развозит пассажиров обратно в пригород и, наконец, возвращается в автопарк. При этом его маршрут проходит как раз мимо деревни Метелица. Таким образом и приехать в Ленинград, и уехать восвояси из тех краев можно дважды в день, утром и вечером. И не надо больше каждый раз по часу месить ногами глину до железнодорожной станции и обратно.

– Правда, от Метелицы одни головешки остались и название, – вдруг неожиданно сообщил мужчина, нахмурив брови. – Два десятка пепелищ да закопченные печные трубы. Местные говорили, мол, немцы там в сорок четвертом на высотке целые сутки оборону держали, а наши по ним из пушек били. Воронка на воронке. Вся земля снарядами перепахана. Живого места не осталось.

Ярослав почувствовал, как у него по спине пробежала ледяная волна.

– Только один дом и уцелел, – вздохнула женщина, пригладив коротко стриженные светлые волосы и обняв мужа за руку. – Он в стороне от других стоит, особняком. Те ведь наверху, на господствующей высоте, и только этот – у подножия склона, у самой реки. Правее. Там рядом даже воронок от взрывов почти нет.

Теперь Ярослава прошиб пот.

– У реки? – переспросил Охотник. Голос его стал каким-то придушенным, словно его держали за горло. – Такой синий, с белыми ставнями?! Забор островерхий, во дворе еще сарай, длинный, с металлической крышей?! Он уцелел?!

– Д-да, синий, со ставнями, – кивнула, чуть изменившись в лице, женщина. – Мне учетчица наша, тетя Дуся, говорила, что раньше там самый настоящий профессор жил, из Ленинграда. Одинокий. Потом его, как и всех мужчин, на войну забрали.

– Это мой друг, – сказал, не удержавшись, Охотник. – Простите… а вы часто мимо Метелицы проезжаете?

– Конечно, – вступил в диалог мужчина. – За три месяца, пока мы с Варварой в Морозово живем, посчитай, раз в неделю, туда и обратно – обязательно. А что?

– Шурик, какой же ты, право, не проницательный! – ласково, с укором, пожурила супруга женщина. – Товарищ капитан хочет узнать, живет ли кто-нибудь в доме, или он стоит пустой! Ведь это вполне логично. Я угадала?

– Так… это… Мы же вместе с тобой в прошлую среду, когда вечером из города возвращались, видели дым из трубы! – переглянулся с женой встрепенувшийся Шурик. – Ну, точно! Тогда еще резко похолодало, всего на один день, до нуля градусов! Я еще, помнишь, сказал, что быть такого не может, чтобы справный дом пустовал. Да еще с сараем и баней. Пусть он единственный на всю Метелицу остался, пусть ни одной живой души вокруг, на три километра. Хозяин – если жив на фронте остался – обязательно объявится. Вот он и вернулся.

– Выходит, ваш друг жив-здоров, – глядя на Ярослава добрыми глазами, мило улыбнулась Варвара, чуть кокетливо склонив набок головку. – Сегодня вечером встретитесь. Давно, наверное, не виделись?

– Давно, – кивнул Ярослав. – Семь лет…

– Будет повод отметить! – рассмеялся Шурик, шелкнув себя указательным пальцем по горлу. Жена вздохнула, но промолчала. – Если что – заходите в гости. Вместе с профессором. Скоротаем вечерок, под сахарную! Ха-ха! В Морозове вам любой скажет, где узбеки живут. Они нас так, в шутку, за смуглую кожу называют. А мы не обижаемся.

– Спасибо за приглашение, – поблагодарил Охотник. – Обещать ничего не стану. Как получится. Удачи вам. Хорошие вы люди.

– Не за что, капитан, – пожал плечами польщенный агроном. И в долгу не остался: – Это тебе, таким, как ты, – спасибо. Пока мы с Варей на юге по брони, как специалисты, продовольствием фронт обеспечивали, ты за нас немцев бил. Хорошо ведь бил, а, с усердием?

– Нормально, – чуть улыбнулся Ярослав.

– До автобуса еще почти три часа, – напомнила о себе Варвара. – Мы с мужем как раз собирались в кино пойти. Это тут совсем рядом, на Невском. Комедия «Огни большого города», с Чарли Чаплином в главной роли. Пошли вместе?

– Я давно в Ленинграде не был, – признался Охотник. – Только что с поезда. Хочу просто прогуляться. Воздухом морским подышать.

– Значит, встретимся на остановке, – Шурик протянул руку. Ярослав ответил, крепко, без снисхождения стиснув. Этот загоревший до черноты долговязый парень в смешных очках с толстыми линзами, делающих его похожим на киношного жюль-верновского ловца бабочек Паганеля, ему нравился…

Ленинград, в отличие от столицы, где о войне уже и не вспоминали, выглядел не так свежо, парадно и беззаботно, и по медицинской аналогии скорее напоминал тяжелобольного, который лишь накануне почувствовал себя легче и его перевели из реанимации, где он долгое время пребывал в коме, балансируя на грани жизни и смерти, в отделение интенсивной терапии. После прорыва блокады в великий город как могли вдыхали жизнь. Сняли мешки с песком с памятников, убрали скопившиеся на улицах огромные горы мусора, кое-как подлатали дороги центральной части, чтобы по ним без особого риска могли передвигаться четырехколесные железные кони. Повсюду вывесили уйму всевозможных агитационно-патриотических плакатов и начали по вечерам вновь включать фонари в парках и скверах. Люди выглядели уже совершенно нормально и не напоминали те, показываемые в документальных киножурналах, обтянутые прозрачной кожей ходячие скелеты. Кое-где, особенно на Невском, то и дело мелькали модные шляпки и туфельки на высоких каблучках. Звучала легкая музыка и задорный женский смех. Но даже с поправкой на минувшую войну чего-то весьма существенного, по сравнению с нынешней Москвой, в Ленинграде все же не хватало. Отсутствовало нечто, так характерное для того, прошлого времени. Чего именно не хватало – Ярослав понял не сразу. А когда понял – в груди стало вдруг холодно и неуютно…

В городе почти не встречалось детей и стариков. Хотя в столице их можно было увидеть буквально на каждом шагу. Основную массу снующих по тротуарам прохожих составляли вполне зрелые и крепкие люди, от двадцати до пятидесяти. Значительно реже попадались на глаза девушки школьного и студенческого вида и дымящие папироской, по-мужски серьезные и рано повзрослевшие угловатые подростки с редким пушком, пробивающимся над верхней губой. Охотник гулял по центральной части Питера добрых два часа, но так и не встретил ни одного малыша до десяти лет и увидел всего двух очень пожилых людей – сидящую на скамейке в парке и держащуюся за руки семейную пару. И все!

Большинство стариков не смогло пережить блокаду, детей вывезли в эвакуацию на Урал. Да многих так там и оставили, в детдоме, узнав, что возвращаться им не к кому: все родные погибли или умерли с голоду. А новорожденных, появившихся на свет за три года блокады и сумевших благополучно дожить до первой мирной осени сорок пятого, вряд ли набралось бы с дюжину на весь некогда трехмиллионный город…

К площади Восстания Ярослав вернулся если не угрюмым и подавленным, то уж опустошенным – это точно. Но стоило ему вновь увидеть стоящих на остановке автобуса Шурика с Варей, как хандра сразу улетучилась. Охотник понял – что-то случилось. Агроном выглядел таким жалким, а его молодая жена такой растерянной и виноватой, что их, как сломавших любимую игрушку детей, хотелось прижать к груди, поцеловать в щечку и погладить по головке, шепнуть на ушко что-то ласковое и успокаивающее.

Причина столь разительной перемены настроения новых знакомых выяснилась быстро.

– Мы решили тоже в кино не идти, – вытирая глаза платочком, поведала Варвара. – Сели в трамвай, чтобы проехать две остановки, до магазина писчебумажных товаров. Я хотела большой альбом купить, для рисования. И краски.

– Она у меня не только свекловод с дипломом, но и художница к тому же, – печально хмыкнул Шурик. – Между прочим – очень хорошая…

– Что сумка порезана, а из нее кошелек с деньгами и карточками пропал, я только в магазине обнаружила! – всхлипнула Варя и закрыла лицо руками. – Как теперь жить?!

– Понятно, – нахмурился Ярослав. – Карманники. Вы в милиции были?

– Конечно, – кивнул Шурик. – А что толку? Написали заявление. Старшина сказал, что у них в участке только за последнюю неделю мы уже семнадцатые, кто в трамвае кошелька лишился. В районе целая банда работает. Э, да что тут теперь? – махнул рукой агроном. – Хорошо еще, что в селе, не в городе живем. Еда какая-никакая всегда найдется. До конца месяца не так уж много осталось, перебедуем как-нибудь. Потом в колхозе зарплату и новые карточки дадут. Просто обидно, понимаешь, капитан? Одни люди работают честно, спину гнут, а другие… к стенке бы их, сволочей, поставили, дали автомат и сказали, что ничего мне за это не будет – всех бы очередью покосил!

– Это ты сейчас так говоришь, – покачал головой Ярослав. – Через сутки ты остынешь и будешь смотреть на вещи значительно трезвее. К тому же… Думаешь, это так просто – очередью по людям, из автомата? Тем более безоружным, у стенки. Даже если это – ворье, на котором пробы ставить негде.

– Наверное, ты прав, – помолчав пару секунд, вынужден был согласиться агроном. – Только… где тогда социалистическая справедливость?! Почему одни должны трудиться, а другие – их обчищать, и, довольные, пропивать за один вечер в бандитской малине то, за что образованные люди месяц грязь сапогами месили?!

– А кто тебе сказал, что мир справедлив? – Охотник пристально взглянул в глаза парня. – Кто сказал, что добро должно всегда побеждать зло, как в детской сказке? Нет, Шурик. Мир со дня его сотворения был, есть и останется жестоким и беспощадным. И чем раньше ты это поймешь, братишка, тем легче тебе будет.

– В смысле? – не понял агроном. Его жена, внимательно слушающая вдруг принявший совсем неожиданный ход разговор двух мужчин, перестала плакать и внимательно смотрела на Ярослава.

– Будешь спокойнее относиться к происходящему, – пояснил Охотник. – Переделать этот мир мы не в силах. Мы – лишь его малая часть. Песчинка. И обречены жить по раз и навсегда установленным законам. Значит, нужно принимать мир таким, каков он есть. А понятия «справедливость» не существует в принципе. Это иллюзия. Читай басни дедушки Крылова из школьной программы по литературе. Помнишь: «У сильного всегда бессильный виноват… А виноват ты в том, что хочется мне кушать… Сказал – и в темный лес ягненка уволок». За абсолютную точность цитаты не ручаюсь, но главное – смысл.

– Сам придумал? Насчет справедливости? – грустно улыбнулся Шурик.

– Нет, – спокойно ответил Ярослав. – Это древняя китайская философия. Лао-Цзы.

– Легко сказать – принимай таким, каков есть, – хмыкнул Шурик. – А если мне не нравится, что у моей жены вор украл кошелек?! А милиция ничего не может сделать. Тогда как быть? Простить этого урода? Как боженька завещал: прости убогих, ибо они не ведают, что творят?

– У вора своя правда. Он считает, что имеет полное право украсть твой кошелек. Значит, ты имеешь полное право на свою правду. Он выследил твой кошелек и взял его. Найди его и накажи, если сможешь. Жаловаться в милицию на выбитые зубы он не пойдет. Но отомстить обязательно попытается.

– Если бы это было так легко, милиция их бы давно всех переловила, – пряча влажный платочек в карман легкого пальтишка, заметила Варвара.

– А кто сказал, что должно быть легко? – пожал плечами Ярослав. – Даже Ленин писал: весь мир – борьба. Или это Маркс? Не помню.

– Действительно. Покой нам только снится, так что ли?

– Примерно.

– Знаешь, ты интересный собеседник, капитан, – улыбнулся Шурик. – У нас в Морозово таких днем с огнем не найти. Народ в большистве своем темный, забитый и невежественный. И лентяи – каждый второй. Не считая каждого первого пьяницы… Так что предложение насчет гостей остается в силе. Между прочим, товарищ капитан. Мы уже целых три часа знакомы, а я и Варя до сих пор не знаем, как тебя зовут. Это секрет?

– Меня зовут Ярослав. Можно просто Слава, – Охотник во второй раз пожал руку агронома, улыбнулся девушке. – Как зовут вас, я знаю. И даже знаю, где вы живете.

Дружно рассмеялись. Об украденном в трамвае кошельке с деньгами и карточками вслух уже никто не вспоминал. По крайней мере в ближайший час.

– А вот и автобус, – оживилась Варя.

К остановке, на которой уже столпилось десятка два с лишним пассажиров откровенно сельского вида – с котомками, мешками и рюкзаками – моргая сигналом поворота, подъехал скрипящий всеми сочленениями старенький синий автобус. Они вошли почти самыми последними, пропустив вперед особо нетерпеливых, активно работающих языком и локтями, боящихся не успеть крикливых теток и помятых мужиков. Таковых на остановке оказалось большинство. На трость в руке Ярослава никто из колхозников даже внимания не обратил – эка невидаль! Когда один из мужиков, пытаясь раньше соседей протиснуться к единственной узкой двери, от души засветил обитым железом краем фибрового чемодана Охотнику прямо в собранное по кусочкам колено, Ярослав едва не задохнулся от застрявшего в груди стона. Боль была адская. На глаза мгновенно навернулись слезы. Стоявший рядом Шурик все видел, все понял и, пытаясь хоть как-то поддержать побледневшего сильнее обычного Ярослава, крепко стиснул пальцами его плечо. Хороший все-таки парень, этот агроном.

Места внутри автобуса, хоть и впритык, но хватило и людям и вещам. Водитель собрал плату, выдал билеты. Выпустив облако едкого дыма и дважды чихнув, автобус медленно, словно нехотя отошел от поребрика и влился в жиденький поток бегущих вокруг площади Восстания автомобилей, взяв курс на юг…

Время в пути, как это часто случается во время приятного разговора, пролетело незаметно. Ноющая боль в колене потихоньку притупилась и почти исчезла. Когда частично опустевший автобус выполз из жиденькой березовой рощицы и начал, надрывно урча изношенным мотором, с черепашьей скоростью взбираться на высокий, так хорошо знакомый Ярославу крутой холм, весь покрытый пепелищами и изрытый воронками от снарядов, Охотник, как мог, попытался унять вдруг начавшую сотрясать все его тело противную дрожь. Но не сумел. Все внутренние органы – сердце, легкие, печень – мелко вибрировали, словно от холода. Охватившее его перед долгожданной встречей с сенсеем нешуточное волнение оказалось столь сильным, что перед ним меркли даже эмоции, испытываемые Ярославом когда-либо во время выполнения боевых заданий в глубоком тылу врага. Впрочем, «на прогулке» он, за редким исключением, всегда оставался абсолютно спокоен и сосредоточен на выполнении задачи, как лишенная нервов бездушная боевая машина.

Здесь и сейчас все было совершенно иначе.

Глава 4 Итак, она звалась Светланой

Тепло попрощавшись с новыми знакомыми и в третий раз услышав от Шурика и Варвары настойчивое приглашение заходить в гости, вместе с другом-профессором, Ярослав закинул на спину вещмешок, подошел к двери и попросил водителя остановить автобус у подножия холма. А сам, спустившись на ступеньку, уже ни на мгновение не сводил глаз с показавшегося впереди дома. Полыхавшая вокруг война каким-то чудом обошла стороной этот благословенный, словно заговоренный молитвами-оберегами клочок земли у реки. Дом Сомова выглядел точно так же, как семь лет назад, в день, когда Охотник покинул его. Разве что отсутствовала крыша над прикрытым сейчас тремя досками колодцем, а возле сарая, где находился их домашний спортзал и гараж для мотоцикла профессора, зияла огромная воронка от разорвавшегося снаряда. Сам сарай с этой стороны слегка обгорел, покосился, но – устоял…

Покинув покативший дальше, в Морозово, автобус, испытывающий внутренний трепет Ярослав терпеливо переждал, пока осядет густое облако серой пыли, перешел грунтовку и, на секунду остановившись напротив калитки, решительно распахнул ее и направился по выложенной булыжниками дорожке к крыльцу.

То, что дом обитаем, было заметно с первого взгляда. Странным – хотя, как посмотреть, – было другое: Ярослав сразу обратил внимание, что на вбитых во дворе, соединенных веревкой толстых жердях кроме простыни, наволочки и пододеяльника сушилось несколько определенно женских вещей. Например – ночная рубашка в синий горошек.

При виде столь необычного для холостяцкого профессорского дома предмета Охотник не смог сдержать улыбки: «Любопытно. Выходит, Иваныч времени даром не терял! Вот жук!»

Поднявшись на крыльцо, пьяный от накатившего сразу вслед за волнением ощущения всепоглощающего счастья, Ярослав набрал полную грудь воздуха и громко постучал в дверь. Подождал немного и, не услышав ответа, постучал еще раз. Громче, напористей. Тишина. Дернул за ручку. Дверь оказалась заперта. По-хозяйски пошарил рукой в углублении над косяком, сразу нашел знакомый даже на ощупь длинный фигурный ключ – а где же ему еще быть? – и, недолго думая, собрался уже вставить его в замочную скважину, как сзади его неожиданно окликнули.

– Эй, солдатик! Ты, случайно, дверью не ошибся? Здесь я живу.

Ярослав обернулся, и брови его удивленно поползли на лоб. Возле сарая, с ведром в одной и удочкой в другой руке, стояла и без малейшего страха разглядывала его темноволосая, миниатюрная, как Дюймовочка, стройная и – что там! – просто чертовски красивая девушка лет восемнадцати-двадцати. Даже сугубо сельская мода – а девчушка была одета в платье, теплую вязаную кофту, длинный, почти до колен, ватник и тяжелые резиновые сапоги – не смогла скрыть юного очарования ее лица и привлекательности фигурки с прорисованными под кофточкой маленькими упругими грудками. Девушка была столь милой, что Охотник невольно залюбовался, упустив секунды для ответа. Так что не дождавшейся объяснений, решительно шагнувшей к дому девушке пришлось обращаться к незваному гостю во второй раз:

– Эй, как вас там… капитан, вы в порядке? Неважно выглядите, если честно. Бледный, усталый. Вы к кому, я вас спрашиваю?

– Я в порядке, – ответил Ярослав, пристально вглядываясь в лицо подошедшей девушки и с удивлением и странным ощущением, что они уже давно знакомы, подмечая в ее лице так хорошо знакомые черты. Голубые глаза. Изгиб губ. И даже уши – все это он уже видел!

– Вообще-то я приехал к профессору Леониду Ивановичу Сомову. Он скоро будет?

– А… – слова Охотника – это было очевидно – застали девушку врасплох. – А вы ему… кто? – наконец взяв себя в руки, осторожно спросила она, подойдя к самым ступенькам, положив удочку на скамейку у крыльца и поставив на землю наполовину заполненное водой ведро с плавающими в нем тремя упитанными рыбками. Кажется – окуньками.

– Я друг Леонида Ивановича, – сообщил Ярослав, силясь сделать из увиденного хоть какой-то логический вывод, но пока, увы, неудачно. – Меня зовут Ярослав. Если вы здесь живете, то, возможно, профессор вам рассказывал об мне.

– Ярослав?! – судя по реакции, его имя было девушке действительно знакомо. Услышав его, она как-то резко подобралась, сначала вильнула взглядом в сторону, а потом с неприкрытым любопытством стала разглядывать Охотника с головы до ног. – А… ваша фамилия, случайно, не Корсак? Вы – бывший папин студент, тот самый, которого выгнали из университета?! А потом… ну…

«Папин? Она сказала «папин»?! – Ярослав вздохнул, тыльной стороной ладони вытер со лба пот, с видом человека, только что решившего для себя трудную задачу. – Так вот, оказывается, в чем дело! А ларчик просто открывался. Это же Светлана! Дочь Иваныча, из Москвы!»

– Угадали. Это я и есть, – кивнул, улыбаясь, Охотник. С дочерью сенсея, которой обычно скрытный Сомов почему-то решил доверить их общую тайну, можно было держаться свободно. Однако Ярослав все же попросил: – Только, пожалуйста, Света, не называй меня больше Корсаком. Никогда. Это… слишком опасно. Теперь у меня другая фамилия. И совсем другая жизнь. Я – Корнеев.

– Да, простите! Конечно… Я… просто немного растерялась, когда вы себя назвали. Это так неожиданно!.. Значит, папа вам тоже обо мне рассказывал?!

– И не раз. Со всеми подробностями. Трагичная история.

– Это вы насчет первого маминого мужа, который погиб во время ограбления Торгсина? Да, наверное, – без особой печали согласилась Света. – Но я не виню папу. Совсем не виню. – И, желая, видимо, сменить трудную тему, спросила, сверкнув глубокими, как океан, голубыми глазищами, в которых при желании можно было запросто утонуть. – Значит, мы с отцом действительно очень похожи? Мама однажды сказала – одно лицо, – кокетливо улыбнулась девушка, вновь беря ведро и поднимаясь по ступенькам к двери в дом.

– Ну, не так чтобы одно, – пожал плечами Охотник. – Вы ведь все-таки девушка, молодая, красивая, а он – мужчина, в возрасте. Но определенное сходство в чертах лица я уловил сразу же. У вас с Иванычем глаза и… простите… уши одинаковые.

– Это я знаю, – кивнула, соглашаясь, Света. – И, между прочим, не извиняйтесь. Мои замечательные ушки мне очень даже нравятся!

– Мне тоже, – согласился Охотник. – Вы вообще девушка симпатичная. Если не сказать больше.

– И это для меня тоже не секрет, уже класса с пятого, – поджав губки, вздохнула Света. – А когда чуть постарше стала – так вообще, хоть на улицу не выходи. Все парни сразу знакомиться лезут. В кино, на танцы и на каток зовут… Ну, что же вы стоите столбом? Открывайте. Вам же не впервой. Вон, даже где ключ лежит – и то не забыли.

– Точно, – Ярослав повернул торчащий в замочной скважине ключ, распахнул скрипнувшую дверь и пропустил Свету за порог.

– Электричества пока, к сожалению, нет, – сказала дочь сенсея, зажигая стоящую на полочке в сенях керосиновую лампу. – Провода оборваны. В колхозе говорят, пока в Метелице домов пять не отстроится, тянуть линию из Морозово нет смысла. Вот и приходится – по старинке. С коптилкой. Сейчас еще ничего, а зимой, когда в три часа темнеть будет, здесь совсем тоскливо станет. Не то что в Москве. Впрочем, я к деревне уже привыкла. За три месяца…

– Света?

– Что?

– А отец, он сейчас где? В Ленинграде? В университете? Ну, в смысле, я спрашиваю, когда обещал вернуться? Это я к тому, что автобуса на Морозово сегодня уже не будет. – Ярослав вслед за девушкой прошел в кухню, снял вещмешок, положил в угол и сел на табурет. Огляделся, провел пальцами по темной бревенчатой стене дома. Прошептал чуть слышно:

– Так долго мечтал, как вернусь, а приехал… и кажется, что будто не было этих семи лет. И войны – тоже не было. Словно я и не уезжал никуда. Как сон кошмарный… Так, я не расслышал, когда Иваныч вернется?

Света поставила ведро с рыбой на скамеечку у печи, сноровисто бросила в топку несколько лежащих тут же полешек, зажгла огонь, наполнила чайник, поставила греться, села за стол и, подперев подбородок руками, посмотрела Охотнику прямо в глаза.

– Папа еще не вернулся. Совсем не вернулся. С фронта, – прошептала девушка. Голос ее дрогнул. – Я с июля его тут жду. Все думаю – вот, завтра он обязательно приедет. А папы все нет и нет. Сейчас вас заметила, со спины, в военной форме, аж сердце от счастья подпрыгнуло. А потом пригляделась, поняла, что это не папа, и так грустно стало, что сразу плакать захотелось. Если бы на вашем месте оказался любой другой человек – точно бы разревелась…

– То есть… – сглотнул ком в горле вмиг похолодевший, застывший Ярослав. Ему показалось, что дощатый пол у него под ногами дрогнул, закачался из стороны в сторону, словно при землетрясении. Свет стоящей на столе керосиновой лампы моргнул, расплылся, рассыпался на тысячи бликов. – Ты хочешь сказать, что живешь тут совсем одна?! Уже три месяца?!

– Да, – тихо отозвалась Светлана. – Я приехала в Ленинград пятнадцатого июля. Как только получила аттестат об окончании школы. Вы, видимо, не знаете… Мы с папой встретились еще в сорок первом году. В мае. Откуда он узнал, что мой отчим Навицкий погиб при испытании нового самолета, я не спрашивала… Просто папа вдруг неожиданно приехал в Москву, подождал меня возле школы, подошел, сказал, что он – мой настоящий отец, отвел в парк и все-все рассказал. С начала и до конца. Как за несколько лет до моего рождения из-за него погиб первый мамин муж. Как они с мамой встретились на Арбате, полюбили друг друга, затем поженились, как мама рассказала отцу об обстоятельствах гибели ее первого мужа и о случившемся вслед за этим известием выкидыше, а он сразу все понял… Как со слезами на глазах она сообщила, что беременна. Что им наконец-то удалось, и у них будет ребенок. Как мучимый угрызениями совести отец не выдержал и рассказал свою часть правды о том роковом дне, на Покровке. Как мама в истерике несколько минут подряд била его по лицу, а он сидел перед ней на коленях и даже не сопротивлялся. Терпел… Как потом она успокоилась и сказала, что прощает его, но жить вместе с папой больше не сможет и ребенка воспитает самостоятельно. А если он еще хотя бы раз появится ей на глаза или, не дай бог, начнет приставать к ребенку, мама немедленно пойдет в Чека и все расскажет… Папа рассказал мне о том, как на протяжении двенадцати лет, по несколько раз в год, приезжал из Ленинграда в Москву, чтобы иметь возможность хотя бы на несколько минут, издалека, понаблюдать за мной. Как я расту, как меняюсь… Раза два или три за это время его слежку замечали мама и бабушка и смотрели такими глазами, что он понимал – вздумай он заговорить со мной, и мать тотчас исполнит обещанное… Он знал, что не сможет прятаться всю жизнь. Рано или поздно он не выдержит, признается и отдаст свою участь в мои руки. Папа хотел только одного, – чтобы я к тому времени перестала быть ребенком, чтобы стала достаточно взрослой… Видимо, он посчитал, что четырнадцать лет – подходящий возраст. Приехал и все мне рассказал.

– А мама и отчим были в курсе вашего разговора? – спросил Ярослав, когда Света замолчала, подошла к печке, чтобы поворошить дрова.

– Навицкий незадолго до этого погиб, на Украине. Во время испытания нового самолета. Я всегда знала, что он – не мой отец. Хотя в семье об этом никто не говорил. Я просто интуитивно чувствовала, что «папа Витя» – чужой… Потом, по мере взросления, я не раз слышала разговоры, которые украдкой вели между собой мама, отец и бабушка, и окончательно поняла, что Навицкий – отчим. И что где-то есть живой и здоровый настоящий отец. Лет в семь я наконец решилась и напрямую спросила мать – где мой настоящий папа? Она не стала врать, просто сказала, что, мол, настоящие отец и мать для ребенка это не те, кто его родили на свет, а те, кто воспитали и подняли на ноги. И что я еще слишком мала, чтобы знать всю правду. Когда-нибудь, когда я вырасту, она сама мне обо всем расскажет. Помню, я еще тогда уточнила – сколько мне будет лет, когда я «вырасту»? Мама сказал что взрослым может считаться тот, кто окончил школу и получил аттестат зрелости… Но у папы, видимо, на этот счет было другое мнение. Когда он приехал, мне было четырнадцать. Тогда он и рассказал мне, что живет в Ленинграде, преподает немецкий язык в университете, и даже объяснил, как найти его дом в Метелице.

– Прости, но ты не ответила, – мягко напомнил Охотник. – Как мама и бабушка отреагировали на вашу встречу с Иванычем? Ты им рассказала?

– Конечно. Но папа и не просил молчать. Рано или поздно это должно было случиться. Они, разумеется, были в бешенстве. Сначала мать готова была его убить. Или пойти и сообщить в Чека. Но потом умные люди, в лице подруги-соседки, ей объяснили, что в этом случае она сядет в тюрьму вместе с папой. За то, что знала о совершенном преступлении и не донесла об этом куда следует. Тогда мать успокоилась. А спустя месяц началась война. Стало уже не до выяснения отношений.

– Вы оставались в Москве?

– Да, – кивнула Света. – Мама работала в какой-то организации, связанной с поставками продовольствия на фронт. Мы не уезжали даже тогда, когда немцы стояли под самой Москвой. Все были уверены, что город отстоят. Так и вышло. Хотя «зажигалки» на крышах тушить приходилось… А папа… Он писал мне письма с фронта. Я ему отвечала. Я схитрила. Когда мы с папой расставались, то договорились, что будем переписываться. Я ему буду писать на главпочтамт, до востребования. А он мне – на адрес моей подружки, Вики. Обменялись одним письмом, потом началась война. Следующее я получила уже с фронта, осенью.

– И… до какого времени вы переписывались? – с холодком под сердцем спросил Охотник. – Когда ты получила последнее письмо?

– До сорок третьего письма приходили более-менее регулярно, – ответила Света. – То нет целый месяц, потом сразу три. Осенью сорок третьего совсем прекратились, почти на полтора года. Я места себе не находила. Плакала ночами в подушку. Молилась, втайне от мамы, за его спасение. Меня подружка научила, у них в семье все были верующие. А в самом конце войны я вдруг получила очень странное письмо. Очень короткое. Всего несколько строчек. Без обратного адреса. Отец писал, что с ним все в порядке, чтобы я не волновалась. Он извинился за долгое молчание, сказал, что обстоятельства вынуждают его задержаться, но скоро он обязательно вернется. И назначил мне встречу. Здесь, в Метелице. Пятнадцатого июля. На мой день рождения, восемнадцать лет.

– И ты приехала, – опустив хмурый, задумчивый взгляд на чисто выметенный пол избы, прошептал Ярослав. – А Иваныч так и не вернулся…

– Да. Когда я увидела, что дом заколочен, то сразу пошла в колхозную управу. Сказала, что я дочь профессора Сомова, приехала к отцу из столицы. Председатель у меня даже паспорт не спросил. Помню, сказал только, что «мы с Иванычем очень похожи». Потом без лишних предисловий встал, достал из шкафа папку и показал мне извещение с фронта, где говорилось, что отец пропал без вести аж осенью сорок третьего. Представляете?! Как раз тогда первый раз прекратились письма! В общем, председатель с кислым лицом выразил мне соболезнования и посоветовал возвращаться назад, в Москву. Но ведь я абсолютно точно знала, что папа жив! А он не знал!

– Ты ему, я так понял, ничего не сказала?

– Нет, конечно. Слишком странным было то, последнее, письмо. Такое чувство, будто отец писал его… как бы это сказать… то ли второпях, то ли тайком. Даже подходящего слова не подобрать… Я тогда просто сказала, что в любом случае хочу на лето остаться здесь, в Метелице. Как совершеннолетняя, я имела право пожить одна в пустующем доме отца. Товарищ Васюк, конечно, сначала очень удивился. Затем стал меня отговаривать, пугать ужасными бытовыми условиями, отсутствием регулярного сообщения с городом и электричества. Дескать, я, коренная москвичка, дочь профессора, привыкла к столичным удобствам и даже неделю здесь не выдержу. В окружении пепелищ. До ближайшего магазина и телефона – три километра пешком. В любую погоду. И, случись что, ни одной живой души рядом. Хоть караул кричи. Но я настояла на своем – хочу, и точка. В конце концов Илья Кузьмич махнул рукой и даже согласился временно, пока не прислали «специалиста с дипломом», взять меня на работу в колхозную библиотеку. Это, значит, чтобы я, как работающая, имела право на продуктовые карточки. Дал ключ от дома, папа сдал его при уходе на фронт. С тех пор я здесь. Работаю в крохотной библиотеке, где всего-то тридцать семь читательских карточек и четыре сотни книг. С хвостиком. В следующем году, если получится, собираюсь поступать в ленинградский университет.

– А как же мать?

– Она знает мой характер. Я всегда была упрямая. Если я что-то решила – то отговаривать бесполезно. Так что Наталья Станиславовна давно смирилась. Очень надеется, что, как только наступит зима, я отсюда непременно сбегу назад, в Москву. Сама говорила… Иногда, когда я бываю в Ленинграде, захожу на телеграф, на переговорный пункт, созваниваемся… Ей сейчас не до меня, если уж на то пошло. У моей мамы медовый месяц и новый муж. Шестидесяти трех лет. Толстый, лысый, вечно потный, да к тому же еще и картавый. Зато – целый генерал! Интендант. Так что они с мамой – почти коллеги… Всю войну в Генштабе бумажки подписывал, куда и сколько солдатских сапог, ремней, шинелей и портянок отправить. Ну, нравятся ей люди в форме, что тут поделаешь, – развела руками Света и улыбнулась. Грустно так улыбнулась.

Некоторое время они молчали. Первым нарушил тишину Охотник. Спросил задумчиво:

– У тебя последнее письмо отца с собой?

– Нет. К сожалению, забыла в Москве. Случайно, – виновато поджала губки девушка. – Вы что, мне не верите?

– Верю, Света, не волнуйся. Каждому слову верю, – успокоил Ярослав. – Ладно, к письму Иваныча мы еще вернемся. Очень оно меня заинтересовало… Однако в твоем рассказе, малыш, есть другая загвоздка, – лоб Ярослава резко прорезали три глубокие морщины. Охотник пристально, почти жестко, испытующе взглянул на девушку.

– Я не понимаю… – растерялась Света.

– Ты, к моему огромному удивлению, хорошо знаешь мою институтскую историю. И, как я догадываюсь, даже некоторую часть ее бурного продолжения. Если вы с Иванычем с сорокового года не виделись, то как же ты узнала обо всем, в таких подробностях, включая мою старую фамилию? В письмах с фронта отец тебе об этом не писал. Да и… мне что-то с трудом верится, чтобы такой серьезный человек, как профессор Сомов, вдруг настолько двинулся рассудком, что вот так, запросто, взял да и посвятил свою родную дочь в наши… скажем так… сложные дела прошлых лет, за одно только знание о которых тебя при определенных обстоятельствах могут запросто отправить сначала в Чека, а затем – в лагерь. Вот в чем заключается нестыковочка. Так что, будь так добра, проясни ситуацию. А то, знаешь ли, поневоле всякие жуткие вещи в голову лезут. Уж извини за прямоту, малыш. Говорю как есть…

– Я ни чуточки не сомневалась, что вы обязательно зададите этот вопрос. Иначе и быть не могло. Все на самом деле очень просто. Хотя и достаточно необычно, – интригующе ответила Света, судя по выражению лица – ничуть не стушевавшаяся, когда поедающий ее в упор взгляд Ярослава на мгновение ощутимо потяжелел. Девушка лишь мило улыбнулась гостю, чем сразу обезоружила Охотника, и во всех подробностях поведала еще одну любопытную историю, произошедшую с ней во время трехмесячного пребывания в доме отца.

Глава 5 Дневник сенсея

– Как и всякая женщина, вне зависимости от возраста, я ужасно любопытна, люблю везде сунуть свой носик, – призналась Светлана, чуть смутившись то ли от самого факта, то ли от того, что назвала себя женщиной. – Что есть – то есть. Как только я оказалась одна в папином доме, разумеется, сразу же принялась изучать его содержимое. Хотя, если не считать огромного количества книг и вашего самодельного спортивного уголка в сарае, смотреть здесь, в общем-то, не на что. Отец жил довольно аскетично.

– Это точно, – согласился Ярослав. Тут же махнул рукой. – Извини. Продолжай.

– Однажды, перебирая книги на самой верхней полке, в дальнем углу, – Света указала рукой в нужном направлении, но быстрый взгляд Охотника уже опередил ее, – я случайно обратила внимание на стеллаж. Точнее, на его не совсем обычный вид. Правая боковая стойка показалась мне странной. Я внимательно пригляделась к ней и обнаружила, что она не цельная. В торцевой части находится что-то вроде заглушки. Тщательно пригнанной. С первого взгляда можно и не заметить. Я попыталась поддеть ее пальцами, но безрезультатно. Тогда спустилась вниз со стремянки и на всякий случай осмотрела другой верхний край стеллажа. Ничего подобного там не было. Просто цельная сосновая доска. Это меня окончательно заинтриговало. Я вновь поднялась и вскоре обнаружила – точнее, нащупала – с дальней стороны стойки крохотный гвоздик, плотно вставленный в просверленное отверстие. Он, как выяснилось, выполнял роль ключика. Вынув его, я с легкостью приподняла заглушку и обнаружила внутри стеллажа пустоту. Тайник. Там лежали две общие тетрадки. С первых строчек стало ясно, что это дневники отца. Он вел записи с конца тридцать пятого года. Одна тетрадь оказалась исписанной полностью, другая – на две трети. Вот откуда я узнала о студенте по имени Слава Корсак. И – не только…

– Невероятно. Вот уж никогда бы не подумал, что сенсей ведет дневник, как барышня-гимназистка, – чуть растерянно потер виски Охотник. Добавил, шумно вздохнув: – Хотя, если вспомнить получше, несмотря на всю свою видимую жесткость… Я почти сразу после нашего знакомства понял, что Леонид Иваныч – человек немного сентиментальный. Только такие, как правило, ведут личные записи.

– Ярослав, вы….

– Давай на ты, ладно? – протянув руку над столом и тронув Свету за ладонь, предложил Охотник. – Так гораздо легче. Иваныч для меня был как отец. Да и по возрасту у нас с тобой не такая уж большая разница. Мне ведь всего тридцать. Хотя, знаю, внешне я выгляжу гораздо старше.

– Да, конечно. Нет, не в том смысле, что старше… Действительно, будем на ты. Слава… Я уверена, что ты хочешь почитать дневники отца. Не столько из любопытства, ведь обо всем, что тогда происходило, ты сам знаешь не хуже отца, сколько из желания узнать, что именно мне известно о ваших сокровенных делишках. Сразу предупреждаю – очень многое. Папа оказался педантичным летописцем, – девушка улыбнулась.

– Что ж, спасибо, обрадовала, – качнул головой Ярослав, словно поклонился. – Теперь еще за тебя, дуреху, переживай. Не было печали. Вот уж сунула свой носик, так сунула.

– Я же обещала, что буду молчать, – обиженно надула губки Света.

– Кто бы сомневался, – примирительно заметил Охотник. – Только бывают, малыш, в жизни такие скотские обстоятельства, когда все тайное вдруг становится явным. Ладно, закроем эту тему. Теперь все равно уж ничего не изменить. Отныне нас, посвященных, трое и будем исходить из этого обстоятельства… А насчет тетрадок… Конечно, раз уж тайник обнаружен и личная тайна записей Иваныча все равно снята, я обязательно их почитаю. Но только не сейчас, ладно? Позже. Честно говоря, устал я с дороги, как мерин после плуга. Кстати, хозяюшка. Может, ты не заметила, но на дворе темно уже. А в доме и подавно. Зажги, пожалуйста, лампу. Керосин, надеюсь, есть?

– Литра полтора осталось, – ответила девушка. – Ничего, раздобуду еще. Не такая уж большая проблема. Васюк обо мне заботится. Да и сын его, Мишка, первый тракторист в местной деревне, проходу не дает. Уже замуж два раза предлагал.

– А ты чего? – хитро, с иронией, прищурился Ярослав. – Неужели отказала?

– Конечно. Я выйду замуж только за того, кого сама полюблю, – твердо, почти с гордостью сказала Света, задрав свой курносый носик. Она чиркнула спичкой о коробок и зажгла фитиль керосинки. – А Мишка… он парень, в общем, неплохой. В душе. Почти всю войну на Кировском заводе, прямо у токарного станка, прожил. Потом домой вернулся, стал землю пахать. Для местных девчонок – кавалер-то что надо… Но мне не нравится нисколечки. Такой же неотесанный грубый чурбан, как и его дружки. Двух русских слов связать не может. Му-му, гы-гы.

Когда под стеклянным плафоном заплясал желтый огонек, в избе сразу стало заметно светлее и оттого уютней.

– Так ведь некогда ему было академии заканчивать, – серьезно заметил Охотник. – Парень оружие для фронта давал.

– Ну и что? Не нравится – и все тут. И вообще… не хочу я об этом больше говорить! Ясно?!

– Не будем, – согласился Ярослав. – Не обижайся. Я просто для поддержания разговора…

– Ладно, чего уж тут. Ты, конечно, голодный? – спохватилась девушка.

– Да, в общем… Есть немного, – признался гость.

– Я сейчас! – Света принялась торопливо собирать на стол. – А потом баньку затоплю! С дальней дороги в баньке попариться – лучше не бывает!!!

– Я смотрю, ты действительно здесь совсем освоилась, – сказал Ярослав. – Рыбу ловишь, баню топишь, за водой ходишь. И не сказать, что из Москвы.

– Это плохо?

– Да нет, скорее – наоборот. Умница ты. И – красавица, – не удержался от комплимента Охотник.

– Прямо-таки, – смутилась польщенная девушка. – Вот, кушай. Картошка вареная, лук, хлеб, печенье. Сейчас чайник закипит.

– Света… – окликнул девушку Охотник.

– Что?

– Ты не волнуйся, я не задержусь у тебя слишком долго. И деньги у меня пока есть. Завтра с утра мне нужно заехать в военкомат, отметиться, а потом встретиться с одним человеком. Это друг моего фронтового командира. Он может помочь с работой и жильем в Ленинграде. В общем, я обузой тебе не буду.

– Господи! – всплеснула руками девушка. – Какая глупость! Никуда я вас… то есть тебя не отпущу! Придумал, надо же! Лучший студент и самый близкий друг моего отца – обуза!!! Никуда тебе уезжать из Метелицы не надо, слышишь? Автобус вон, в город теперь ходит регулярно, если не сломается, два раза в день. Останавливается прямо напротив дома… А если совсем честно, то устала я уже быть одна. В четырех стенах. Поживи пока со мной, Слава, хорошо? Будем вместе ждать папу. Вдвоем веселее. А дальше… дальше видно будет. Я на днях загадала – если отец до Нового года вернется или хотя бы пришлет весточку, где он и что с ним, то все у меня в жизни будет хо-ро-шо…

– Обязательно будет. В любом случае, – заверил Охотник.

– Обещай, что не уедешь. Что не оставишь меня снова одну, – дрогнувшим голосом попросила Светлана. В эту секунду она как никогда раньше была просто взрослым ребенком, добровольно взвалившим на свои хрупкие девичьи плечики тяжелую для юной «столичной штучки» ношу.

– Я останусь. Пока останусь, – серьезно ответил Ярослав. – Тем более, если честно, я сам не до конца уверен, что мне удастся быстро найти жилье в Ленинграде. С работой, думаю, будет полегче… Хоть я и инвалид, но кое-чего в этой жизни умею. И могу поделиться с молодой подрастающей сменой. На другое я теперь вряд ли сгожусь…

Охотник повертел в руках подаренную Батей трость. Нахмурился.

– Извини меня, что спрашиваю, – смущенно пробормотала девушка, – но с твой ногой все действительно так серьезно?

– У меня осколком сильно поврежден сустав, – сообщил Ярослав. – И он никогда не сможет работать больше чем на треть. Я буду всю оставшуюся жизнь ходить с тростью. Увы, но это – правда.

– Я читала в газете об одном советском летчике. Маресьеве. Когда его самолет сбили фашисты, он с ранеными ногами полз к своим через лес, много километров, в тридцатиградусный мороз. И, конечно, получил гангрену. Врач ампутировал ему обе ноги, по колено. Но Маресьев смог не только научиться ходить на протезах, но даже выучился танцевать. Да так, что никому и в голову не пришло бы, глядя, как он танцует, что вместо ног у него – деревянные подпорки. Это я к тому, что если чего-то очень сильно захотеть, то можно сделать даже невозможное. У тебя, Слава, ноги, слава богу, целы. А сустав… его ведь и разработать можно. Наверняка существуют какие-то специальные упражнения. В конце концов их можно придумать и самому. С твоим-то опытом занятий японской борьбой. Ты, главное, не отчаивайся. А я… я с удовольствием помогу тебе, чем смогу!

– Черт побери, – ухмыльнулся Охотник. – Ты говоришь с таким оптимизмом, что я уже начал сомневаться – а вдруг врач ошибся? И все не так безнадежно…

– Вот и замечательно! – обрадованно воскликнула Света и крепко взяла Ярослава за руку, обеими ладошками. – Не надо отчаиваться! Как ни жестоко это звучит, но после этой проклятой войны люди не просто калеками – уродами безнадежными домой возвращаются, без конечностей, слепые, контуженные, а тут… подумашь, колено! Тебе должно быть стыдно за такие мысли!!! Да мы этот сустав так разработаем, что будет лучше нового! Ты у нас еще чемпионом СССР станешь! Лучший ниндзя Союза! Между прочим, был бы рядом папа – он сказал бы тебе то же, что и я! Но – уже в более мужских выражениях…

Реплика насчет «лучшего ниндзя Союза» вызвала у Охотника приступ смеха. Он смеялся долго, громко, искренне, от всей души, так, как не смеялся уже очень давно, а возможно – даже никогда. Кое-как успокоившись, Ярослав вытер колючие щеки от слез и с нежной благодарностью посмотрел на смущенно улыбающуюся Свету.

Вот уж завернула, так завернула! Ярослав вдруг поймал себя на мысли, что эта милая, замечательная и – чего уж там! – просто невероятно красивая московская девушка своим непосредственным детским оптимизмом неожиданно зарядила его такой огромной энергией, что теперь ему не остается ничего другого, кроме как со всей серьезностью подойти к разработке комплекса упражнений, способствующих улучшению подвижности раненой ноги. Для начала полистать книги, журналы, кое-что добавить от себя. По интуиции. В конце концов попытка не пытка. Он ничего не теряет, кроме времени. Ведь, как верно заметила Света, даже самые опытные хирурги, как лечивший его в Брно чешский светило Сташкевич, тоже хоть раз ошибаются…

А еще – Ярослав лишь сейчас, впервые со дня той, последней для капитана Корнеева операции «Стерха» по захвату эсэсовского архива, искренне признался сам себе, почему столь пустяковое по сравнению со многими другими, гораздо более тяжелыми случаями, тем более ничуть не опасное для жизни ранение так сильно надломило его, Охотника, железную психику.

Изувеченный сустав лишал его возможности продолжать тренировки. А без них Слава уже давно не представлял себе жизни. Тренировки стали для него всем – физической нагрузкой, отдыхом и, если уж на то пошло, философией всей жизни. Холодный, неспешный, рассудительный «косоглазый» Восток оказался Ярославу куда ближе, чем взрывной, импульсивный, непредсказуемый, крайне эмоциональный «родной» русский темперамент. Так уж получилось, и с этим ничего не поделать. Он такой, каков есть…

После ужина Света, как и обещала, затопила баню. Окончательно разомлев под паром, отмокнув, наконец-то побрившись и облачившись в чистое белье, Ярослав с огромным удовольствием жадно выпил поднесенный ему девушкой целый ковшик ледяной колодезной воды, прилег – вроде бы как всего на минутку – на отведенное ему юной хозяюшкой место за натянутой поперек горницы шторкой, на до боли знакомую еще по довоенным временам скрипучую раскладушку, намереваясь после минутного блаженного отдыха от бани продолжить интересное общение с дочерью сенсея, а потом обязательно почитать те самые дневники и… сразу же провалился в сон.

Света подошла, улыбнулась, накрыла гостя одеялом. Ушла за шторку и вскоре погасила керосиновую лампу.

Охотнику снилось, что он – волк. Молодой мускулистый вожак с белыми клыками, стремительно и бесшумно бегущий по дикому зимнему лесу во главе большой, агрессивной, клацающей зубами стаи. Странно, но в шкуре серого хищника Ярослав не испытывал ни малейшего неудобства. Напротив – все происходящее было очень даже органично. Как говорил французский летчик Пьер Гием из полка «Нормандия-Неман», с которым их свела судьба еще в Польше – «дежа вю». Эффект уже однажды виденного. Этот безумный бег среди деревьев пьянил его, заставляя сердце стучать сильнее и быстрее гнать кровь по венам. Может быть, оттого, что в образе волка, наводящего ужас на обывателей, для бывшего капитана диверсионно-разведывательного отряда Корнеева уже давно не было ничего устрашающего? Скорее, наоборот. Он сам давно уже являлся по сути тем самым волком. Вожаком своей маленькой группы, полгода назад во время очередной кровавой охоты вдруг попавшим в капкан, поломавшим лапу, да так навсегда и отставшим от стремительно умчавшейся вдаль в поисках новой добычи хищной стаи.

Глава 6 Вор должен сидеть

Ярослав проснулся, когда за окном еще было темно, и сразу же взглянул на наручные часы. Пять утра. До автобуса на Ленинград оставалось два часа, и можно было не торопиться вскакивать, натягивать гимнастерку и ботинки. Но со стороны кухни, из-за прикрытой двери, уже пробивался желтый свет керосинки, слышалось шкварчанье сковороды и доносился запах свежезажаренной рыбы. Светлана готовила на завтрак пойманных вчера в речке окуней.

Как же давно он не ел жареной речной рыбки! С хрустящей корочкой! С ума сойти!

Рот Ярослава в миг наполнился слюной, а в желудке гулко заурчало.

Удивительно, но Охотник, все последние годы, включая и месяцы, проведенные в госпитале, спавший всегда исключительно «вполглаза» и слышавший даже «как во сне волосы растут», на сей раз не услышал абсолютно никаких звуков, не уловил и передвижений проснувшейся Светы. С чего бы это? Неужели так сильно устал накануне? Ерунда. Скорее – расслабился. Полностью, без остатка. Близкая душе и сердцу до щемящей сладкой боли привычная обстановка деревенского дома профессора Сомова и его нынешняя очаровательная хозяйка заставили-таки недремлющий мозг поверить в отсутствие в окружающем пространстве какой-либо потенциальной угрозы и отключиться, впервые с июня сорок первого года дав себе абсолютный отдых…

Наскоро, насколько позволяло негнущееся колено, одевшись и обувшись, Ярослав вошел в кухню. Света встретила его приветливой улыбкой:

– Добро утро!

– Доброе. Давно хлопочешь?

– Почти час, – мельком взглянула на настенные ходики девушка. – С рыбой всегда много возни. Особенно с окунями. У них чешуя – как броня. Но уже все готово. Я как раз собиралась тебя будить.

На столе, на круглой деревянной плашке, стояла большая чугунная сковорода с золотистой рыбой, рядом, на тарелочке, лежал нарезанный ломтиками хлеб. Тут же исходили дымком две большие кружки с чаем и приятно притягивали взгляд выложенные на блюдце два кусочка недробленого кускового сахара.

– Рыбка – это замечательно. Я тут, кстати, обычно карасей дергал, – Ярослав кивнул в ту сторону, где находилась река.

– Проснись. Специалист-ихтиолог! На календаре октябрь. Карась уже не ловится. Только окуньки и плотвички.

– А верно. Я смотрю, рыбацкую науку ты освоила не хуже домоводства, – рассмеялся Охотник.

– Так Навицкий, отчим, был заядлым рыболовом. Все свободное от самолетов время с удочкой на речках проводил. И нас с мамой частенько с собой, на Ламу и Пахру, брал. Когда хорошая погода. Вот и нахваталась премудростей.

– Умница, – похвалил Ярослав.

– Я такая! Ну, чего застыл столбом? Что-то не так?

– Где у тебя умывальник?

– Там же, где и раньше. Летний – на дворе, зимний – в сенях. Но в уличном воды нет. Заморозки были, вот я и слила.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Охотник. – Совсем из головы вылетело. Отвык.

– Привыкай, – вздохнула Светлана и вновь одарила Ярослава такой милой и умопомрачительной улыбкой, что у него заныло в груди.

– Я быстро, – бросил он и, опираясь на трость, проковылял в сени.

С рыбкой расправились быстро, с аппетитом. Потом не спеша пили чай вприкуску с сахаром.

– Ты к которому часу пойдешь в библиотеку? – спросил Охотник.

– К десяти. И – до семи вечера.

– Я вернусь, как только управлюсь с делами, – пообещал Ярослав. – Заеду сначала в военкомат, потом – к Голосову. Насчет работы.

– Хорошо. Ты… – Света смущенно отвела взгляд в сторону окна, – ты, главное, только возвращайся. А когда – это неважно. Я буду тебя ждать…

Автобус на Ленинград был заполнен шумными, непрерывно галдящими селянами, как бочка – солеными селедками. Запах тоже вполне соответствовал. До самого Московского вокзала истекающему потом Охотнику пришлось стоять на нижней ступеньке. Когда дверь наконец-то открылась, ринувшиеся на свежий воздух пассажиры чуть не вынесли Ярослава наружу – он едва успел соскочить на тротуар и увернуться, как мимо прошмыгнула красная, как помидор, дородная грудастая тетка с картофельным мешком за спиной.

Нет, правы были узбекские агрономы, Варя и Шурик, – в Морозово культура из людей так и прет. Впрочем, это в порядке вещей. Здесь не истоптанная вдоль и поперек Европа, с ее подстриженными лужайками. Цивилизация в Союзе резко кончается на последней городской улице, дальше начинается сплошное варварство. Не очень патриотично так думать о своем родном народе, но что поделаешь, если это – чистая правда.

До центрального военкомата, жизнь в котором буквально кипела, Ярослав дошел пешком. Представился дежурному офицеру, предъявил документы. Сообщил цель визита. Услышав о звезде Героя, старлей тут же встал из-за стола, вытянулся во фрунт и отдал Охотнику честь. Затем быстро по телефону доложил комиссару о визитере, выслушал короткий ответ и предложил подняться на второй этаж, в комнату номер девять.

Полковник Жгун – рослый, атлетически сложенный мужчина лет сорока пяти – встретил Ярослава почти радушно, предложил сесть, заказал чай. Сдвинув на кончик носа очки, внимательно изучил документы. Попросил показать высокую награду. Записал в блокнот ее номер и адрес временного проживания Ярослава в Метелице. Задал Охотнику несколько общих вопросов, пообещал, что как только наградная книжка придет, Ярославу немедленно сообщат об этом. А напоследок, когда все вопросы были улажены, полковник Жгун предложил Ярославу в срок до их следующей встречи зайти в фотоателье и сделать снимок, обязательно с наградами на гимнастерке. Для будущего памятного альбома, где будут собраны снимки всех ленинградцев-фронтовиков, награжденных звездой Героя СССР. Охотник пообещал, попрощался с комиссаром за руку и покинул военкомат, отправившись на Садовую, к Никольскому собору, где жил старый друг командира Бати.

Начал накрапывать мелкий противный дождь, плавно перешедший в мокрый снег, поднялся пронизывающий ветер. Чтобы добраться до места, предстояло пройти изрядный кусок, и заметно уставший от ходьбы Ярослав решил проехать несколько остановок на трамвае. Транспорт в городе на Неве ходил уже более-менее регулярно, но исправного подвижного состава после блокадной разрухи явно не хватало, поэтому трамваи курсировали по маршрутам с большими интервалами. Прождав минут сорок, Ярослав, подталкиваемый в спину другими мокнущими под усиливающимся мокрым снегом пассажирами, наконец-то забрался в переполненный вагон. И тут произошло неожиданное – заметив в его руках инвалидную трость, сидящая на ближайшем ко входу одиночном месте девушка с торчащими из-под берета косичками, примерно одного возраста со Светой, встала и сказала:

– Садитесь, пожалуйста. Вам, наверное, тяжело стоять…

– Ну что ты, солнышко! – Ярослав, пойманный врасплох столь неожиданным предложением, так искренне смутился, что ему показалось, что его бледное лицо со впалыми щеками обязательно должно вспыхнуть багровым цветом автомобильного стоп-сигнала. – Я в полном порядке, можешь мне верить!

– Ну… как хотите, – пожала плечами девушка, опустилась на место и отвернулась к окну. Охотник стоял рядом, одной рукой держась за перекладину под потолком вагона, а второй опираясь на трость, и готов был провалиться на месте от стыда. Дожил, ничего не скажешь. Ему, тридцатилетнему мужику, хорошенькие девушки место в транспорте уступают! На душе Ярослава стало так скверно, что даже сердце сдавило, словно клещами. Большего унижения – а именно так он расценивал оказанную ему любезность – Охотник еще ни разу не испытывал. И, как назло, как специально, в качестве издевательства, вдруг ни с того ни с сего разболелось, заныло острой пульсирующей болью раненое колено! Да что б тебя!

Светлана сто раз права: нужно перестать хандрить по поводу невозможности реабилитации и просто, стиснув зубы, начинать тренироваться. Потихоньку, вначале – по пять минут в день, медленно и постепенно увеличивая нагрузку. И если спустя год удастся увеличить подвижность раздробленного сустава хотя бы на пару сантиметров – это уже можно будет считать огромной победой. Победой над собой. Над своими страхами. Над приговором хирурга. Прав, тысячу раз прав был Зоркий, Олег Емельянов: «Лучше быстро сдохнуть а бою, чем остаться калекой!» А крамольные мысли о том, что кому-то из миллионов вернувшихся домой бывших фронтовиков сейчас гораздо хуже, что кто-то где-то – может быть, даже вот в этом сером доме, мимо которого сейчас проезжает трамвай, – находится в значительно худшем положении, чем он, Охотник, – это все туфта. Пустое и бесполезное сотрясение воздуха. Нельзя влезть в чужую шкуру и прожить чужую жизнь. Жизнь у каждого своя. Единственная и неповторимая. И сейчас ему плохо, очень плохо. Каково это горькое чувство на вкус, может понять только человек-кремень, вдруг в одночасье превратившийся в фактически беспомощного перед лицом любой физической угрозы инвалида.

Если бы не трость с клинком – подарок Бати, – разве смог бы он справиться в поезде с капитаном Бересневым? Давно бы уже отдыхал на нарах в Чека и ждал расстрела. Черт побери, да он в своем нынешнем положении даже с обычным дворовым хулиганом навряд ли справится, окажись тот достаточно шустрым! Разве это не унижение для настоящего бойца?! Это хуже. Это – жизнь одноклеточной амебы.

Решено. Сегодня же, после возвращения в Метелицу, он пойдет в сарай, приведет там все в порядок и начнет тренироваться. Под лежачий камень вода, как известно, не течет. Если в результате занятий будет хоть крохотное улучшение – отлично. А если от нагрузок станет только хуже и колено воспалится, окончательно потеряв подвижность, значит, судьба у него такая…

Погрузившись в мысли, Ярослав тупо смотрел прямо перед собой в запотевшее трамвайное стекло. Где-то справа, в глубине до отказа заполненного пассажирами вагона, тихо захныкал маленький ребенок, и этот звук почему-то заставил Охотника встрепенуться, скосить взгляд. Он вспомнил свои вчерашние невеселые наблюдения – в нынешнем послеблокадном Ленинграде почти не было маленьких детей, – скользнул взглядом поверх голов, но так и не разглядел в толпе плачущего малыша. Нового жителя мирного города. В том, что плакал именно младенец, появившийся на свет в год Великой Победы, не было никаких сомнений…

Зато Ярослав вдруг заметил нечто, заставившее его непроизвольно напрячься и даже на секунду перестать дышать. Охотник воочию, с расстояния в два шага, увидел то, что почти никогда не удается лицезреть ни пассажирам, ни тем более милиции, – он стал свидетелем кражи. В памяти тотчас всплыло растерянное лицо агронома Шурика и заплаканное личико его жены Вари, у которых вот такой же щипач вчера вечером увел кошелек с деньгами и продуктовыми карточками. Ах ты, сволочь!

Позади грузного, краснощекого, пузатого мужика лет пятидесяти «с хвостом», в глубоко натянутой на голову мокрой шляпе, стоял, плотно прижавшись к нему грудью и гибко покачиваясь в такт колебаниям толпы, маленький рыжеватый парень, лет двадцати пяти, в клетчатой серой кепке и неброской курточке. Его изящная, как у пианиста, чувствительная кисть левой руки уже на две трети залезла в расстегнутый кожаный портфель толстяка. Быстро оценив ситуацию, Ярослав понял, что возможность наблюдать происходящее была только у него одного. Трамвай был забит битком. Стоявшие вплотную к вору и его ни о чем не подозревающей жертве люди не могли даже шевельнуться, тем более смотреть ниже плеча соседа. Те двое пассажиров, что находились дальше в вагоне, вообще стояли к вору спиной. Женщина, сидящая перед толстяком, откровенно дремала, закрыв глаза и подперев щеку рукой. Никто ничего не видел. Что, в общем, неудивительно. По точности движений было понятно – работает настоящий профессионал. Мастер своего дела. Виртуоз карманной тяги.

Ярослав стоял, не шелохнувшись, внимательно наблюдая за действиями щипача. Рыжий тем временем нащупал в глубине портфеля какой-то небольшой, обернутый материей, продолговатый предмет, похожий на крохотный кирпичик, ювелирно извлек его наружу и – тут же, без паузы, вложил в протянутую руку! Вот в чем дело! Их было двое! Ловко, ничего не скажешь. Теперь рыжий чист. Попробуй докажи, что кража – его рук дело. Столько крика и вони будет. Я – не я, и лошадь не моя. Второй – столь же невысокий и щуплый, как и рыжий вор, но значительно старше его по возрасту, лет под сорок – подельник, получив добычу, мгновенно спрятал ее в боковой карман своего драного латаного пальтишки на рыбьем меху и, расталкивая пассажиров, юрким ужом двинулся к входной двери. Трамвай, надрывно звеня, уже сбавил ход и тормозил у очередной остановки. Как раз той, где собирался выходить Охотник, – неподалеку от Никольского морского собора. Все, медлить больше нельзя, пора вязать этих уродов. Кто знает – может, это те самые, которые вчера взяли кошелек у «узбеков». А если нет – какая, к черту, разница? Пусть милиция с подонками разбирается.

– А ну стоять! – громко, на весь трамвай, крикнул Ярослав и, потянувшись, успел-таки ухватить за шиворот почти добравшегося до двери подельника. – Граждане! Это воры! Держите второго, рыжего!!!

Трамвай загудел, зашевелился, как растревоженный улей. Ленинградцы, видимо уже настрадавшиеся от трамвайных воров и зело наслышанные о бедолагах, лишившихся благодаря таким вот щипачам кровного заработка, отреагировали стремительно: несколько пар рук схватили рыжего, еще два мужика мертвой хваткой вцепились в уносящего добычу подельника, придя на помощь Охотнику. А, казалось, дремлющий стоя толстяк, услышав про воров, заметно вздрогнул. Челюсть его отвалилась. Глаза застыли.

– Че за дела?! Отпустите меня! Я не при делах! Этот хромой туфту гонит! – заорал, пытаясь вырваться, рыжий. Не тут-то было. Его подельник при первых признаках шухера попытался сунуть руку в карман пальто, чтобы сбросить на пол главную улику – сверток, но ему не позволили – повисли на обеих руках, как гири, полностью обездвижив и пригнув лицом к полу. Вор скрипел зубами, отчаянно матерился, но уже не дергался. Понял – бесполезно. Взяли на кармане. С поличным. Теперь его ждет быстрый суд, срок и лагерь. Где-нибудь на курортах не столь уж и отдаленной Республики Коми.

– Мужчина! Вы-вы, да, – обратился к толстяку Ярослав. – Проверьте, пожалуйста, портфель. Кажется, кое-что из того, что лежало там полминуты назад, сейчас отсутствует…

Толстяк подпрыгнул, как ужаленный, когда обнаружил пропажу. Со страхом, перемежающимся с растерянностью, пролепетал, глядя на Ярослава:

– Деньги пропали. Тридцать тысяч. Я… только что три картины продал. Из личной коллекции. Я – искусствовед, из Русского музея.

– Не пропали ваши денежки, к счастью, – шумно вздохнул Охотник, поняв, что дело сделано. – Сверток в кармане вот у этого типа, в синем пальто. Только не доставайте пока! – упреждающе предупредил он держащих вора мужчин. – И ему не позволяйте! Это должна сделать милиция. При свидетелях.

– Спасибо, товарищ капитан, вы меня спасли!!! – громко икнул, подобострастно глядя на Ярослава, толстяк. Протиснулся навстречу, с чувством пожал руку. И вдруг, резко изменившись в лице, развернулся на сто восемьдесят градусов и с такой силой врезал рыжему ворюге в нос, что у того мгновенно помутнел взор и подкосились ноги. Нокаут. Если бы не вцепившиеся в куртку и руки рыжего сразу с трех сторон бдительные пассажиры, щипач наверняка рухнул бы бесчувственной чуркой на пол вагона. Но ему, мягкому, как тряпичная кукла, не позволили, удержав в вертикальном положении. Из разбитого носа щипача вытекли две быстрые рубиновые струйки. Кровь обогнула губы и начала капать с подбородка на грудь, расплываясь темным пятном на шарфе…

– Я в молодости боксом занимался, – поймав на себе заинтересованный взгляд Охотника, с гордостью сообщил толстяк, потирая отбитые костяшки руки.

– Красивый удар, – согласился Охотник. – Эй, там! Скажите трамвайщику, пусть не открывает двери и бежит за милицией, – распорядился Ярослав. – Кажется, участок здесь рядом, за углом.

– А что вы тут распоряжаетесь?! По какому праву?! – возмутился кто-то, стоящий на ступеньках. – Мне выходить надо! Я опаздываю на встречу!

– Подождешь, старый хрен, ничего с тобой не случится, – грубо осадил его другой мужской голос. – Не каждый день карманников с поличным ловят…

Глава 7 За добро надо платить

Милиция, числом четверо – трое в форме и один в штатском, прибыла на место кражи уже через пять минут. Зрительная память Ярослава, много лет назад случайно, мельком, запечатлевшая где-то в этом квартале дверь с табличкой и припаркованный рядом черный автомобиль, действительно его не обманула – околоток находился поблизости от Никольского собора. Буквально в двух шагах. Милицонеры оказались служаками ушлыми, опытными, и времени зря не теряли, действуя быстро и четко. Зашли в трамвай, блокировали задержанных гражданами воров, накоротке выслушали очевидцев – главным образом Ярослава, тут же, призвав понятых, произвели изъятие свертка, в котором оказались деньги. Тридцать тысяч рублей. Сумма просто огромная. Большинство пассажиров трамвая впервые видели такие бешеные деньги собственными глазами. По вагону прошел гул. Ярослав еще слабо ориентировался в ценах, но, как не без зависти заметила какая-то любопытная дамочка артистического вида, протиснувшаяся из толпы ближе к месту действия: «За такие деньжищи можно запросто купить приличный, ухоженный финский домик где-нибудь в живописной зоне, на северном побережье Финского залива».

Если так, то толстяку действительно было от чего в первые секунды после кражи впасть в отчаяние. Он буквально места себе не находил, пока милиционеры не произвели изъятие вещдока и окончательно не выяснилось, что деньги целы.

Когда необходимые по закону формальности на месте происшествия были закончены, старший группы, представившийся майором Щербатовым, предложил Ярославу, потерпевшему и двум пассажирам-понятым «ненадолго пройти в участок для завершения процедуры и составления документов».

В участке задержанных воришек сразу же посадили в камеру, свидетелям предложили пока подождать в коридоре, а Охотника и толстяка завели в комнату для снятия показаний. Щербатов достал лист бумаги, первым делом внес в него данные Ярослава и потерпевшего, а затем, закурив папиросу и пристально взглянув на толстяка, спросил:

– Стало быть вы, гражданин… э-э… Кацнельгогель… я правильно называю вашу фамилию? Хорошо. Вы получили эти тридцать тысяч рублей всего час назад или около этого, продав три картины художника Маклевича из своей домашней коллекции другому коллекционеру, вашему коллеге по службе в Русском музее, тоже искусствоведу, Нежинскому Льву Николаевичу? Проживающему по Большой Монетной, дом двенадцать, квартира пять?

– Совершенно верно, товарищ майор, – улыбаясь и кивая головой, как китайский фарфоровый болванчик, подтвердил толстяк. Сунув руку во внутренний карман пальто, потерпевший положил на стол сложенный вчетверо лист бумаги. – Вот, даже расписочка имеется. Извольте ознакомиться.

Майор изучил расписку, кивнул, вернул назад. Спросил сухо:

– Откуда у вас эти картины? Судя по цене – весьма недешевые, я бы сказал…

– Дело в том, что известный… в определенных узких кругах специалистов… художник Казимир Маклевич был, знаете ли, не только сумасшедшим со справкой, но и в некотором роде моим родственником. Двоюродным братом моей первой жены. После его трагической гибели в тридцать девятом году – он, в стельку пьяный, утонул в Волхове – все его картины достались жене, а от нее – мне. После развода.

– Ясно, – хмуро буркнул Щербатов. Под глазами майора залегли темные круги. Было видно, что милиционер долго не спал и чертовски вымотался. – Ладно. Вашего коллегу мы допросим отдельно, на предмет выяснения, откуда у него такая сумма. А к вам у нас претензий нет. Пока. Вот, распишитесь. Здесь и здесь.

– Простите, – напрягся Кацнельгогель. – А… мои деньги? Когда я смогу получить их назад?!

– Сейчас и получите, – ухмыльнулся, дернув щекой, Щербатов. – Подпишите протокол и расписку, что украденная у вас из портфеля сумма в тридцать тысяч рублей возвращена вам в милиции в целости и сохранности.

– Конечно, конечно! – обрадованно залепетал толстяк, мигом схватил перо, обмакнул его в чернильницу и подмахнул обе бумаги. Щербатов выдвинул ящик стола, достал пачку денег и отдал нетерпеливо ерзающему на стуле Кацнельгогелю, буркнув:

– Пересчитайте. Чтобы потом без претензий.

– Это лишнее, – поклонился толстяк, задом, как камчатский краб, ретируясь к двери прокуренного кабинета. – Всего доброго. Прощайте.

Щербатов только небрежно махнул кистью руки – проваливай.

Когда Ярослав и майор остались вдвоем, милиционер протянул Охотнику пачку с папиросами.

– Спасибо, я не курю, – отказался Ярослав.

– Это тебе спасибо, капитан, – вымученно улыбнулся Щербатов. Ребром ладони протер слезящиеся, покрытые красной сеткой лопнувших капилляров глаза. – У нас за последний месяц двадцать семь заявлений от обворованных граждан. Все – в нашем районе. Но у меня людей – раз два и обчелся. Некому работать. Покосила война наших мужиков… Кроме этих проклятых краж еще ведь и квартирные, и гоп-стоп, и бытовуха всякая, и убийства… Мы, конечно, как могли, пасли этих ухарей, да все без толку. Они, сволочи, ушлые! Агентура у них не дремлет. Каждого из моих сотрудников уже давно в лицо знают. А ты взял и повязал их, тепленькими. С поличным. И денег сбросить не дал… В общем, по старому русскому обычаю… с меня причитается, Ярослав Михайлович. Я серьезно.

– Возможно, я бы и не заметил, но… Просто после вчерашнего. Товарищ майор. Я хочу кое-что добавить по поводу кражи. Вчера вечером у моих знакомых в трамвае, предположительно этого же маршрута, украли кошелек с деньгами и продуктовыми карточками. Сдается, это дело рук этих двух, рыжего и усатого.

– Скорее всего, – согласился Щербатов. – Только это дохлый номер. Не пойман – не вор. Мы, конечно, будем с ними работать, но по личному опыту могу тебе сказать, капитан, что такие профессионалы колоться и брать на себя лишний срок не станут. Получат за один сегодняшний эпизод по три года – и привет. Отсидят, погуляют с недельку и обязательно примутся за старое. Знаю я эту воровскую породу. Почитай двенадцать лет в милиции… Но, на всякий случай… Как фамилия знакомых?

– Я, честно говоря, не знаю, – улыбнулся Ярослав. – Я ведь только вчера на гражданку вернулся. Почти полгода в госпитале, в Чехословакии, провалялся. С контузией и ранением. Ну, и на Московском вокзале, у стенда с расписанием пригородных поездов, случайно познакомился с агрономами из Морозово. Я как раз туда собирался, к другу. Они мне и сообщили, что теперь до колхоза автобус ходит. Слово за слово, разговорились. До автобуса еще было время, я решил прогуляться, а они в писчебумажный магазин поехали, на трамвае. Когда мы снова встретились, я узнал, что у них щипач украл кошелек. А там – все деньги и карточки, до конца месяца. Так что где живут – примерно знаю, а фамилию не спрашивал. Варвара и Шурик.

– Я-с-сно, – кивнул, что-то быстро черкнув на листе бумаги, майор. – Значит, фронтовик? – Щербатов положил перо и поднял на Ярослава заинтересованный взгляд. – В каких войсках воевал?

– В парашютных. Десантник.

– Это серьезно, – сухо обронил милиционер и задумался. Вокруг рта майора пролегли глубокие морщины. – Значит, еще не устроился? В смысле работы.

– Нет. Я как раз на встречу ехал, – сообщил Ярослав. – Насчет работы.

– Тогда, может, к нам, в милицию, а, Ярослав?! – встрепенулся Щербатов. – Мужик ты, судя по всему, серьезный. Опытный. Под пулями вражескими ходил. Смерти в глаза смотрел. Нам такие сотрудники сейчас позарез нужны. Как кровь. Как воздух. Что скажешь?

Вместо ответа Охотник недвусмысленно поднял и повертел в руках свою приметную темно-коричневую трость с костяной рукояткой. Но на Щербатова эти манипуляции не произвели ни малейшего впечатления.

– По поводу ранения не беспокойся, – отмахнулся майор. – Хромота – не помеха. Вон в соседнем кабинете сидит старлей Амельченко, вообще без одной руки! Отличный сотрудник, между прочим. Кучу безнадежных дел раскрутил… У нас в милиции, Слава, ведь не только руками, ногами, оружием и кулаками надо уметь работать, но и головой. Причем гораздо больше, чем всеми остальными частями тела. Хотя кое-кому это может показаться странным, – Щербатов зло фыркнул. – Главное – у тебя есть хватка. Есть хребет! Подучишься месяц на курсах, постажируешься еще с месячишко – и в бой. Если будут вопросы – мужики всегда помогут. Мы ведь здесь как одна стая, друг за друга горло перегрызем. Так что блатные в чем-то правы, клича нас, милицию, волками. Я тут на днях поймал себя на мысли, что, когда урки говорят мне «легавый», я прихожу в бешенство. А когда называют волком, мне, черт побери, даже приятно. Значит, ненавидят, но – уважают. Так что? Соглашайся.

– Я подумаю над вашим предложением, – ответил Ярослав, тактично уклонившись от ответа. Просто не хотелось прямо в глаза говорить майору «нет». – Такие серьезные поступки на бегу не делаются. Вы же понимаете…

– В общем, имей в виду, Корнеев, – резко вставая и протягивая Охотнику руку, бросил Щербатов. – Если надумаешь, я тебя сразу приму. И комнату отдельную в общежитии дам. Эх, мне бы таких, как ты, десантников, десятка два, я бы уже давно всю местную бандоту и гопоту к ногтю прижал, – мечтательно вздохнул майор. – Ладно. Удачи тебе. Если что понадобится – обращайся напрямую. Всегда помогу. А по поводу твоих вчерашних знакомых не беспокойся. Я твой должник. Сделаю, что смогу. Душу из этого рыжего вытрясу, но узнаю – он или не он их лопатник сработал. Ну, бывай!..

– Всего добро, – Ярослав стиснул сухую, крепкую ладонь милиционера и вышел.

Оказавшись на улице, Охотник сразу же свернул налево, к Сенной, но тут его неожиданно окликнули. К удивлению обернувшегося Ярослава, это был толстяк Кацнельгогель, собственной персоной. Он мок под нудным снегом с дождем, втиснув свою огромную тушу под узкий козырек эркера, нависающего со второго этажа дома. По тому решительному виду, с которым искусствовед бросился вдогонку своему недавнему «спасителю», можно было сообразить, что он прохлаждался здесь последние несколько минут не просто так, дыша свежим влажным воздухом и любуясь дивной архитектурой Никольского Морского собора, а ждал именно его.

– Ярослав Михайлович! Голубчик, подождите! – запыхавшийся от бега на десять метров толстяк остановился рядом с Охотником, сипло дыша и морщась от бьющего прямо в лицо липкого снега. За время их не столь долгого пребывания в участке погода испортилась окончательно. – Уделите мне одну минуту вашего драгоценного времени! Вы ведь не слишком торопитесь? Иначе не затевали бы всей этой истории с поимкой воров, так ведь?

– Логично мыслите, Эраст Григорьевич, – улыбнулся Ярослав. – Слушаю вас, – он внимательно разглядывал искусствоведа, силясь догадаться по выражению его одутловатой физиономии, что толстяку еще нужно. Карманники в камере, деньги свои он получил. Одним словом, гражданская справедливость восторжествовала. Кажется, на этой мажорной ноте можно было бы и откланяться. Ан нет.

– Ярослав Михайлович, давайте хоть в подворотню зайдем, – быстро бросив взгляд на дверь отделения милиции, кивнул на ближайшую арку Кацнельгогель. По-свойски взяв Охотника под руку, потерпевший почти поволок его в проходняк, бубня под нос: – Тут же просто настоящая буря! Как вам это нравится?

Оказавшись в арке, искусствовед достал из кармана пальто носовой платок, вытер мокрое, раскрасневшееся лицо. Затем аккуратно сложил платок и убрал назад. Ярослав терпеливо ждал.

– Голубчик, – вновь обратился к нему толстяк, понизив голос до громкого шепота, – я искренне поражен вашей смелостью! В…э-э… вашем не совсем здоровом положении рискнуть ввязаться в этакую переделку – это, я вам скажу, не каждому по зубам. Вы мужественный человек!!!

– Ерунда, – хмыкнул Охотник. – Это не переделка – пустяк. Но все равно спасибо.

– Не торопитесь! Дайте мне еще несколько секунд! – видя, что Ярослав собирается уйти, попросил Эраст Григорьевич. – Увидев меня, вы, конечно, задали себе вопрос – что ему от меня надо? Я вам отвечу. Я остался, чтобы предупредить вас. Оказав мне… и милиции содействие, вы тем самым, вполне вероятно, поимели себе большую проблему. Сейчас я все объясню!.. Дело в том, что примерно с месяц назад, в одном из коммерческих ресторанов нашего города, где я ужинал с… э-э… одной дамой, я имел неприятность практически нос к носу встретиться с неким человеком по прозвищу Святой. Настоящего его имени и фамилии я не знаю. Но все урки называют его именно так – Святой. Уверяю вас, это страшный человек! Его власть в преступном мире нашего многострадального города поистине безгранична! Будучи по сути своей бандитом, он выглядит как артист эстрады. Безупречные манеры, дорогая одежда, но внутри – сплошная гниль!

– Очень интересно, – вздохнул Ярослав. – Только не могу взять в толк, при чем здесь я?

– Не торопитесь! Выслушайте меня ради вашего же блага! Так случилось, что много лет назад, еще в двадцатых годах, мне однажды приходилось сталкиваться с этим человеком. А точнее – этим нелюдем в человеческом обличье. Я тогда хорошо его запомнил и сейчас сразу же узнал… Понимаете, как правило, люди, тесно связанные с произведениями искусства, то есть – с большими ценностями, хорошо информированы. В том числе и о тех людях и событиях, о которых не принято говорить вслух и тем более – писать в газетах. Иначе не выжить. Вы меня понимаете?

– В общих чертах, – нахмурился Ярослав.

– Так вот! Я осторожно навел некоторые справки и теперь точно знаю, к а к о е место в уголовном мире Ленинграда занимает Святой. И я весьма наслышан о его жестоких, варварских, средневековых повадках. В частности, о том, что Святой никогда и никому не прощает нанесенных ему обид. Даже по мелочам. А арест любого из членов его банды – это прежде всего потеря денег. А значит – обида…

– Клоните к тому, что эти оборванцы входят в банду Святого?

– Я не клоню! Я кричу об этом во весь голос! И никакие они не оборванцы! Это профессиональные воры, специалисты высочайшей квалификации! А значит, уважаемые среди блатных люди… Голубчик, Ярослав Михайлович. Я весь в волнении, признаюсь честно! Как на приеме у доктора Канторовича, дай бог ему легкую смерть! Потому что я – осел. Почему осел, спросите вы? Я вам отвечу. Потому что слишком поздно вспомнил, где видел этого рыжего парня. А видел я его в ресторане, за столиком у Святого. Святой абы кого к себе за стол не посадит и водку с ним пить не будет. А я ему – в морду! Со всего плеча… Кажется, даже нос сломал. Обидно мне стало, вот и не удержался… Теперь нам обоим могут грозить серьезные неприятности. Святой злопамятен. Я не удивлюсь, если уже сегодня вечером перед ним на стол ляжет записка, где разборчивым милицейским почерком будут указаны имена, фамилии и адреса тех двух людей, благодаря которым два уважаемых среди уголовников щипача ближайшие годы проведут на лесоповале. То есть адреса нас с вами! В общем, вы как хотите, а я завтра же увольняюсь из Русского музея, собираю вещи и уезжаю в Одессу. К брату. У него там дом, на берегу моря.

– Неужели все так серьезно? – тихо спросил Охотник, тяжелым, не моргающим взглядом проникая в самую глубину расширенных от ужаса зрачков Кацнельгогеля. В том, что толстяк боится, и боится до смерти, не было ни малейших сомнений.

– Очень – слишком мягко сказано, – как-то резко обмякнув, грустно шмыгнул носом искусствовед. – Неужели вы думаете, что я, известный в среде коллекционеров собиратель и один из членов экспертной комиссии Русского музея, настолько истеричная натура, что готов по пустякам сорваться с насиженного места, оборвать выгодные связи и пустить прахом столько усилий? Нет, Ярослав Михайлович, милый мой… Я – Эраст Кацнельгогель, битый лис. И кое-чего повидал. Кое-чего кое о ком в этом городе знаю… В том числе о Святом. И о его методах мстить за обиду. Я, скажу вам по секрету, даже совершенно точно знаю, где этот ядовитый скорпион отсиживался всю войну! На мельнице, в окрестностях Свеаборга, на новых северных территориях! Глухонемого из себя изображал! Да так ловко, что красноармейцы его сразу оставили в покое… Ах, Ярослав Михайлович, голубчик. Мы с вами только что, сами того не ведая, подложили этому нелюдю огромную лохматую свинью. И Святой, как пить дать, будет мстить. Сто к одному. Так что и не уговаривайте, – замахал руками толстяк, как будто Ярослав только что на коленях умолял его остаться, – завтра же уезжаю в Одессу! Жизнь дороже. Зачем мертвому еврею деньги?

– Предлагаете мне сделать то же самое? – Охотник катнул желваки.

– Увы, – вздохнул Эраст Григорьеич, – это самый лучший выход из создавшегося положения. Никто не заставляет вас покидать Ленинград навсегда. Но отсидеться годик-другой где-то подальше от владений Святого просто жизненно необходимо.

– Что ж, благодарю за информацию, – кивнул Ярослав. Поймав руку искусствоведа, он стиснул мягкую, холодную и влажную от пота ладонь. – Как говорили древние, кто предупрежден, тот вооружен.

– Я рад, что смог хоть чем-то быть вам полезен, – старомодно приподняв шляпу, сказал толстяк. – Хотя… видит бог, зря вы сели именно в этот трамвай. Положа руку на сердце, сейчас я предпочел бы лишиться тридцати тысяч рублей, чем спасаться бегством и, как следствие, терять гораздо больше. Прощайте. Желаю вам уцелеть, капитан. Надеюсь, больше никогда не увидимся.

И Кацнельгогель, ссутулясь, направился прочь из арки проходного двора, почти шаркая дном висящего в руке драного кожаного портфеля о щербатый асфальт.

Ярослав проводил искусствоведа долгим, задумчивым взглядом. О себе он в эти секунды совершенно не думал. В черепной коробке набатом звучало только одно имя – Светлана. Из-за его сегодняшней инициативы ей теперь угрожала опасность. Самое противное было в том, что Охотник понял со всей очевидностью – в одиночку с коварным бандитом ему, увы, не справиться. Однако трусливо бежать с адреса в Метелице было по меньшей мере унизительно. Если толстяк не преувеличивает степень грозящей им опасности, то единственным человеком, кто мог реально помочь предотвратить месть Святого, был майор Щербатов…

Когда Кацнельгогель, дойдя до угла дома, повернул и скрылся из виду, Ярослав решительно направился обратно в околоток. Как гласит народная мудрость, клин вышибают клином. Или, как изредка выражался профессор Сомов, на каждую хитрую задницу всегда найдется член с винтом. Через полминуты Охотник снова сидел в прокуренном до невозможности кабинете майора. По мере того как Ярослав излагал вновь открывшиеся благодаря толстяку малорадостные факты, изможденное от недосыпания и дьявольской усталости лицо Щербатова становилось все жестче. Черты лица с провалившимися глазницами заострились настолько, что, казалось, о них, прикоснувшись случайно, можно запросто порезать палец.

Когда Охотник закончил, майор закурил очередную папиросу и сказал, глядя Ярославу в глаза:

– Знаешь, а ведь тебя мне сам бог послал, капитан. Дело в том, что такие теневые дельцы от живописи, как этот… искусствовед… с кем попало откровенничать не станут. Особенно с нами, с милицией. Ушлые типы, осторожные. Такие в блокаду хлеб с маслом каждый день втихаря под одеялом ели. К тебе же он отчего-то сразу проникся и, кроме всего прочего, даже в горячке рассказал, где именно собирается осесть, сбежав в Одессу. Невероятно. Внешность у тебя, что ли, располагающая, а, Ярослав?

– Об этом вам лучше спросить у Кацнельгогеля, – заметил Охотник. – Что вы собираетесь делать, майор? Я, разумеется, дилетант, но, мне кажется, в опасениях толстяка есть зерно истины. Вы на все сто процентов уверены, что ни один из ваших подчиненных не связан с бандитами?

– Мне бы очень хотелось ответить «нет», – на секунду опустив взгляд, глухо сказал Щербатов. – Но… не все так просто. К сожалению. Но я могу твердо обещать, что кроме меня вот этот протокол, – майор со стуком накрыл ладонью лежащий перед ним на столе документ, – лично сможет прочесть только один человек – мой непосредственный начальник, подполковник Огнев. За него я ручаюсь. Более непримиримого борца с преступностью даже представить сложно. А что касается стукача… есть у меня на этот счет одна задумка.

– Это тайна?

– Тебе, Слава, я верю. Как и толстяк, – криво улыбнулся майор. – Слушай, что я придумал. Сейчас я перепишу протокол, слово в слово. С той лишь разницей, что в твоих анкетных данных укажу адрес нашей, милицейской, служебной квартиры. Предназначенной для тайных встреч с агентами из числа уголовников. О ее существовании знают только двое – я и Огнев… А потом сделаю все возможное, чтобы при желании беспрепятственный доступ к протоколу получило как можно большее число наших сотрудников. Я просто оставлю его на столе, а сам уйду, забыв закрыть кабинет. Но прежде распоряжусь выставить на конспиративной квартире засаду… В общем, если информация утечет к Святому и он клюнет, решив отомстить тебе за все хорошее, в течение ближайших двух-трех дней обязательно пожалуют гости. Наверняка – не с пустыми руками. Вот мы их и встретим. Как положено. С музыкой и танцами.

– Толково, – вынужден был признать Ярослав. – Одно плохо – придется засветить квартиру.

– Ерунда, – отмахнулся окутанный клубами едкого табачного дыма Щербатов. – Ради такого дела не жалко. Я поговорю с начальством, что-нибудь придумаем. Эту квартиру заберут, дадут другую. С голым задом и без места встреч с агентурой не оставят…

– Вы сказали, что в дубликате протокола измените только мой адрес, – напомнил Охотник. – А как же толстяк? Разве ему нечего бояться?

– Здесь лучше оставить все как есть. Адреса проживания всех серьезных барыг, включая Кацнельгогеля, Святой… или кто-то из его окружения и так знают. И в данном случае, заметив несоответствие, мгновенно насторожатся. Это нам ни к чему. А толстяк… Он ведь все равно собирался уезжать в Одессу. Так зачем ему мешать? По мне, так чем меньше будет в городе таких вот… искусствоведов… тем меньше шансов у соседей однажды поутру найти его труп в ограбленной квартире. Так что пусть летит белым лебедем. Скатертью дорожка.

– Значит, я могу быть полностью уверен, что адрес в Метелице бандиты не узнают? – Ярослав испытующе посмотрел на Щербатова.

– У меня есть одна старая привычка, Слава. Я редко чего-то обещаю, – после затянувшейся паузы наконец ответил майор. – Но уж если пообещал – так значит, так тому и быть. Еще вопросы есть?

– Пожалуй, нет, – Охотник поднялся со стула. Заметил, во второй раз крепко пожимая ладонь милиционера: – Продуктивное у нас с вами вышло знакомство, а, товарищ майор?

– Да уж, – хмыкнул Щербатов. – Все, давай. Надо работать. На всякий случай загляни ко мне через недельку. Вдруг Святой клюнет и будет результат по засаде.

– Загляну, – кивнул Ярослав, выходя из кабинета. – Мне, честно говоря, уже самому интересно. До свидания.

– Будь… – обронил Щербатов и, закусив зубами гильзу папиросы, выдвинул один из ящиков стола, где лежали чистые бланки протоколов.

Глава 8 Кронштадтский морской волк

Адрес старого друга своего командира Ярослав нашел без труда. Дом, где на втором этаже находилась квартира бывшего царского морского офицера, находился всего в пяти минутах ходьбы от отделения милиции. На звонок дверь открыла пожилая женщина интеллигентного вида в очках, выслушала гостя и сообщила, что Геннадий Александрович на службе и вернется не раньше девяти вечера. Бегло назвала длинную, трудно запоминаемую аббревиатуру не менее чем из десяти букв. Узнав адрес организации, Охотник, не тратя времени напрасно, попрощался и хотел было уже уйти, но женщина – судя по всему жена Голосова – окликнула его:

– Геннадий Александрович очень занятой человек. Так просто, без предварительной договоренности, вас к нему в кабинет не пустят. Лучше будет, если я сама позвоню ему, с домашнего телефона, и вы сможете предварительно договориться о встрече. Зайдите, молодой человек… Может, вы голодны? Хотите чаю? Я испекла пирожки с капустой, – предложила хозяйка, когда Ярослав перешагнул порог, оказавшись в длинном коридоре огромной, обставленной добротной дубовой мебелью квартиры.

– Спасибо. Я сыт.

– Ну, тогда одну минутку, – женщина сняла трубку с висящего на стене аппарата, набрала номер и, дождавшись ответа, не представляясь, попросила позвать Геннадия Александровича. Видимо, секретарь Голосова хорошо знала ее голос. – Алло? Гена, это я, милый… Нет, по делу… Тут к тебе пришел один молодой человек. Поговори с ним.

Хозяйка передала трубку Ярославу.

– Здравствуйте, Геннадий Александрович. Мое имя Ярослав. Полковник Шелестов просил меня передать вам письмо.

– Максим? – голос у Голосова оказался жестким, сухим, что называется – командирским, как и положено бывшему офицеру. – Очень рад, что он вспомнил обо мне, старике. Как он там?

– Все в порядке. Жив и здоров. Служит.

– Вы… служили вместе?

– Да.

– Как ваше имя? Звание?

– Капитан Корнеев. Ярослав Михайлович.

– Добро. Приезжайте. Я предупрежу, вас пропустят. Адрес знаете?

– Да. Мне ваша супруга уже сказала, – скосив взгляд на хозяйку, ответил Охотник. И с удивлением заметил, как женщина тотчас после его слов улыбнулась. И, кажется, даже чуточку смутилась. Прямо как студентка на первом свидании. А ведь ей, наверное, около шестидесяти.

– Гм… – откашлялся Голосов. Уточнил сухо: – Это не жена. Это Елизавета Владимировна. Впрочем… – старик запнулся, – может, вы и правы, капитан. Ну, ладно. Не будем зря терять время. Я вас жду. До встречи.

Раздались короткие гудки. Ярослав повесил трубку на аппарат. Посмотрел на хозяйку.

– Извините.

– Ничего, – вздохнула женщина, машинально поправляя заботливо уложенные в прическу крашеные каштановые волосы. – Я догадываюсь, что он вам сказал. В этом весь Геша. Почти семнадцать лет живем вместе, а до сих пор чувствую себя рядом с ним как в гостях. Знаете, как Геннадий Александрович говорит мне? «Я не могу на тебе жениться, Лиза. Потому, что я не люблю тебя. Я – болен тобой!» Красиво, правда? Хоть и немного грустно. Впрочем, я уже привыкла.

– Как Наполеон, – улыбнулся Охотник.

– Что? – не поняла женщина.

– Это известная фраза французского императора Наполеона Бонапарта. Он так говорил своей возлюбленной, Жозефине: «Я не люблю тебя, я болен тобой». Вы разве не знали?

– Нет, к сожалению, – развела руками Елизавета Владимировна. Как показалось Охотнику, заметно расстроившаяся из-за того, что столь красивая фраза, оказывается, позаимствована Голосовым у неудачливого завоевателя России.

– Извините, еще раз. Я пойду. Геннадий Александрович ждет. – Ярослав, испытав от своих, оказавшихся столь неуместными, исторических комментариев явную неловкость, словно он только что своими руками порвал книжку с замечательной сказкой, поспешно попрощался с хозяйкой квартиры и, ругая себя, вышел на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.

Кто его дергал за язык? Ведь он искренне считал, что эту маленькую подробность из личной жизни французского императора знает каждый образованный человек. Как неудобно получилось…

Уже оказавшись на улице, под мокрым снегом, и перейдя на другую сторону Садовой, Ярослав не удержался, поднял взгляд и посмотрел на окна второго этажа. За одним из них, отодвинув штору, стояла и смотрела ему вслед гражданская жена старика. Его, так и не дождавшаяся предложения руки и сердца верная Жозефина…

Место службы Голосова находилось недалеко от центра, на Обводном канале. Табличка рядом с входной дверью гласила, что здесь находится организация под заковыристым названием ОСОАВИАХИМ. Исходя из аббревиатуры понять ее назначение было весьма трудно. Разве что сама собой напрашивалась мысль, что здесь, наверное, занимаются чем-то, связанным с авиацией и химией. Отчасти, это так и было…

Узнав у сидящего на проходной дежурного, где находится кабинет Геннадия Александровича, Охотник по широкой лестнице с медными перилами поднялся на третий этаж, вошел в просторную приемную, где уже ожидали аудиенции, разместившись на стульях вдоль стен, с десяток мужчин разного возраста и, судя по одежде, разного положения. Ярослав назвал секретарю свое имя и был немедленно допущен к товарищу Голосову.

Кабинет директора ОСОАВИАХИМ был просторным, светлым и, что немаловажно при сыром ленинградском климате, очень теплым. Да и сам Геннадий Александрович оказался на вид примерно таким, как его смутно представлял себе Ярослав: высокий, подтянутый, не по годам моложавый седовласый мужчина лет шестидесяти пяти-семидесяти, в отутюженном костюме, накрахмаленной рубашке, с безупречно выбритым скуластым лицом и заботливо постриженными, ухоженными, почти гусарскими усами. Едва Ярослав перешагнул порог, Голосов пружинисто поднялся, вышел из-за стола и протянул ему руку. Пожатие бывшего «морского волка» тоже оказалось на высоте – короткое, сильное, уверенное. На зависть многим молодым. Жестом предложив гостю присесть, Геннадий Александрович вновь занял свое место, еще раз окинул Охотника взглядом и неожиданно спросил:

– Что с ногой?

– Осколок гранаты, – коротко ответил Ярослав. – С контузией. Мне еще повезло. Могло быть и хуже. Двух наших ребят тогда потеряли, – сунув руку в нагрудный карман гимнастерки, Охотник достал письмо Шелестова к другу. – Вот, возьмите. Максим Никитич просил передать лично в руки.

– Только что из госпиталя? – быстро распечатывая конверт, уточнил Голосов.

– Да. Вчера приехал.

– Есть где жить? – поинтересовался Геннадий Александрович деловито.

– Да.

– Хорошо, – кивнул Геннадий Александрович и, развернув письмо, углубился в чтение. Охотник не без удивления обратил внимание, что не страдающий старческой дальнозоркостью Голосов бегло читает без очков. Что не так часто встречается в его почтенном возрасте. Похоже, этот бывший царский офицер был уникален во всем. И прежде всего – в своем великолепно сохранившемся здоровье.

– Сколько лет вы служили в «Стерхе», капитан? – отложив письмо, Голосов внимательно посмотрел на гостя.

– Максим Никитич взял меня к себе еще до войны. В тридцать девятом. Шесть лет.

– Значит, всеми навыками десантника-диверсанта владеете в совершенстве, – утвердительно кивнул старик. – Что ж. Отлично. Отлично, Ярослав. Я думаю, что Шелестов правильно сделал, направив тебя ко мне. И если он пишет, что ты – один из лучших его бойцов за все время существования отряда, то я ему верю. И ты идеально мне подходишь. Так что можешь считать, что работа, хорошая мужская работа, достойная профессионала, у тебя уже есть. А насчет жилья… что-нибудь придумаем.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Охотник.

– Почему не спрашиваешь, в чем заключается работа? – прищурился Геннадий Александрович.

– Догадываюсь, – спокойно ответил Ярослав. – Выбор, в общем-то, невелик. Кроме знания немецкого и чуть-чуть китайского, я мало что умею. И если рукопашник из меня сейчас никакой, то все остальное, чему я научился в отряде, осталось. И я могу поделиться этими знаниями с теми, кого Родина сочтет достойным поставить на охрану нашей страны и нашей победы.

– Молодец, – улыбнулся старик, – в яблочко. Будешь работать у меня, инструктором по стрелковой подготовке и новой, только с сентября введенной дисциплине – ОВЭУ, основам выживаемости в экстремальных условиях. Парни, готовящиеся в армию по призыву и в особенности решившие поступать в военные училища, должны иметь начальные военные навыки… Первые, самые тяжелые годы войны показали, что с патриотизмом у нас все в порядке, а вот военно-техническое воспитание молодежи следует многократно усилить. Каждый… ну, если быть до конца объективным – почти каждый здоровый парень в восемнадцать лет должен знать, как держать в руках оружие, как ориентироваться на местности без карты и компаса, как складывать парашют, как управлять автомобилем и как правильно пользоваться противогазом. Именно этим мы, ОСОАВИАХИМ – Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству, – и занимаемся, работая в тесном контакте с военными и используя в случае необходимости кроме своей личной также и их технику, полигоны и прочую материальную базу. Так что единственное, чего нам сейчас остро не хватает, – это кадры. Такие, как ты, капитан. Фронтовиков много, ворошиловских стрелков тоже хватает, но по-настоящему знающих ОВЭУ офицеров, из специальных отрядов, подобных вашему, по пальцам пересчитать можно. Ну, я так понял, что мы договорились?

– Я согласен, Геннадий Александрович, – сказал Охотник. – Могу завтра же приступить.

– Хорошо, – Голосов убрал в стол письмо Бати и черкнул что-то на отрывном календаре, – только завтра не нужно. Отдохни денек. А вот послезавтра, к восьми часам утра, жду тебя здесь. Будет человек, который введет тебя в курс дела. Поедете с ним на машине на нашу новую учебно-тренировочную базу, на побережье. В связи с отдаленностью объекта от города график работы инструкторов – трое суток на базе, трое дома. На тот же срок туда будут привозить курсантов. В общем, по сравнению со службой в действующих спецподразделениях – сплошной курорт. Да и зарплата хорошая. Свой, ведомственный, продуктовый магазин опять-таки… Так что подготовься – послезавтра выезжаешь в Ижору..

– В Ижору? – проподнял брови Ярослав. В груди при этом слове что-то ворохнулось.

– Да, в Ижору. Какие-то сложности? – нахмурился Геннадий Александрович.

– Нет, никаких. Просто хочу уточнить. Ваша база… случайно не та, что в трех километрах от дороги, а главный корпус в форме буквы «п»?

– Она самая. Бывал? – удивился старик.

– Да, приходилось, – улыбнулся Охотник. – Мы, «стерхи», гнездились там на постоянной основе, до войны. Разве вам Максим Никитич не говорил?

– Я знал, что его часть находится где-то в том направлении, за Рамбовом, – после короткого молчания сказал Голосов. – Но где конкретно – не спрашивал. А он, понятно, не говорил. Сами понимаете. ОСОАВИАХИМ эту базу всего месяц назад получил. От военных. В совершенно ужасном состоянии. Так что кроме того самого главного здания, о котором ты сейчас упомянул, мало что уцелело. Приходится заново восстанавливать. Одна группа курсантов проводит занятия, вторая – на строительстве… Ну, раз место знакомо, тем более хорошо. Легче будет работать. В понедельник жду тебя в восемь. Ориентируйся на трое суток. И, вот еще что… На будущее… Иногда кто-то из инструкторов или я лично могу попросить подменить другого инструктора. Например, по причине его болезни… В таких случаях у нас отказывать не принято. Учебный процесс не должен давать сбоев.

– Я понимаю, Геннадий Александрович, – кивнул Охотник.

– Продуктовые карточки, аванс, обмундирование и обувь для занятий получишь на месте. Пожелания есть?

– Да. Я сейчас живу за городом, в доме друга, в деревне Метелица. Это всего тринадцать километров от Ленинграда, но добраться до Московского вокзала можно только пригородным поездом – час пешком до станции или автобусом. Он, правда, останавливается прямо напротив дома, но курсирует лишь дважды в день. Поезд прибывает в Ленинград в начале девятого, автобус – примерно в то же самое время. Так что я в любом случае не смогу быть у вас раньше восьми тридцати – восьми сорока.

– Это плохо, – нахмурился Голосов. – Ладно, скажу Егорову, пусть подождет полчасика. Но на будущее нужно что-то решать, Ярослав. Организация у нас почти военная, так что с дисциплиной и распорядком строго. Вопрос о предоставлении тебе жилья я постараюсь решить в самое ближайшее время. Но предупреждаю сразу – на барские хоромы не рассчитывай. Комната в коммуналке – другое дело. Думаю, с этим проблем не возникнет… Еще вопросы?

– Никак нет.

– Тогда можешь быть свободен.

– Слушаюсь, – Охотник развернулся на каблуках и направился к двери.

– Корнеев, – окликнул его старик.

Ярослав оглянулся.

– Подожди, – Голосов вышел из-за стола, подошел к стоящему у стены небольшому стеллажу с книгами, быстро пробежав пальцем по корешкам, нашел нужную, вытащил и протянул Охотнику.

– Вот, возьми. Потом вернешь. Не к спеху. Это жизнеописание и система атлетических тренировок Евгения Сандова, записанная его учеником, неким Бруно Фишем. Знаешь, кто такой Сандов?

– Разумеется, – кивнул Ярослав, принимая заметно потертый томик в дорогом кожаном переплете. Кинул взгляд на тисненое серебром название – «Сандов» и реквизиты издателя – «Издательский Дом «Пальмира». Санкт-Петербург, 1915 год». Сказал:

– Евгений Сандов – известный атлет. Наравне с такими, как Георг Гаккеншмидт, Збышко-Цыганевич и Поддубный. Ну, может, еще Лурих…

– Вот-вот! – кивнул Голосов, по-отечески положив руку на плечо Охотника. – Почитай на досуге. Тут много полезного для человека, твердо решившего обрасти крепкой мускулатурой.

– Я не хочу жонглировать гирями и становиться похожим на античную статую, – сухо обронил Ярослав. – Это просто не мое. Извините.

– И не надо становиться! Ты просто почитай… Мало кто знает, что однажды в молодости, упав с лошади, Сандов сильно повредил колено. И в течение целого года тренировал ногу по специально разработанной им самим методике. А впоследствии стал сильнейшим человеком своего времени. Приседал с грузом на плечах весом триста килограмм. Чем не пример для подражания?! Не в смысле силы физической и размера мускулов, сколько в силе воли и упорстве в достижении поставленной цели.

Глядящий прямо в глаза Охотника старик на мгновение скользнул взглядом на его приметную трость.

– Спасибо, – Ярослав сдержанно кивнул. – Я… – выдавил он тихо, – я как раз собирался попробовать… начать что-то с ногой делать. Так жить дальше невыносимо.

– Отлично, – улыбнулся Голосов. – Значит, моими мыслями и моими желаниями в эту минуту управлял сам… – старик резко запнулся, проглотив крамольное для партийного человека его должности слово «бог», но тут же нашелся и закончил: – Управляла сама судьба! Я буду счастлив, если ты найдешь на этих пожелтевших страницах хоть что-то полезное. Ну, что ж, Слава. Иди. У меня еще дюжина посетителей за дверью своей очереди ждет…

Все дела, какие планировал Охотник в Ленинграде, были сделаны. До автобуса еще оставалось время, и Ярослав, слегка вымотанный всеми событиями, которые произошли с ним за первую половину дня, не нашел ничего более приемлемого, чем сесть в зале ожидания Московского вокзала и углубиться в чтение книги, извлеченной из-под мокрой от снега шинели. История жизни великого атлета Сандова затянула его с первых строчек, словно гигантский водоворот. Он поедал глазами текст и картинки, полностью отрешившись от вечно царящего на вокзалах суетливого гомона, не видя и не слыша ничего вокруг себя. И так увлекся, что едва не опоздал на автобус. В автобусе Охотнику удалось занять место у окна, и там чтение продолжилось при тусклом свете электрической лампочки. На улице к этому времени уже окончательно стемнело.

Когда переполненный галдящими колхозниками автобус, с надрывом забравшись на горку, где некогда находилась сожженная почти дотла деревня Метелица, шустро покатил вниз, к одиноко стоящему у подножия холма дому профессора Сомова, закрывший последнюю страницу книги Ярослав был уже абсолютно уверен, – возможно, у него в руках находится тот самый, единственный ключ от дверей в будущее. И если этот ключ подойдет к замку…

Впрочем, даже в мыслях Охотник предпочитал не опережать события. Как гласит древняя китайская поговорка, часто повторяемая исчезнувшим сенсеем: «Кто загадывает наперед – тот веселит дьявола». Нужно просто жить, а будущее – оно обязательно наступит…

Глава 9 Любовь нечаянно нагрянет…

Сердце Ярослава дрогнуло, когда, подойдя к дому и заглянув в светящееся окно непривычно окутанной густыми клубами табачного дыма кухни, он увидел вытерающую слезы заплаканную Свету и сидящего напротив нее, за столом, темноволосого, чуть сутулящегося мужчину в грубой суконной рубашке.

Неужели… это Сомов? Вернулся?!

И откуда только взялось столько сил? Ярослав, вмиг забыв про собственную хромоту и трость, буквально пулей взлетел по ступенькам крыльца, распахнул жалобно скрипнувшую входную дверь дома, промчался по холодным сеням и ворвался в кухную, приятно облизавшую лицо уютным теплом потрескивающей печки. И тут же остановился как вкопанный, разглядывая по-хозяйски развалившегося за столом и лениво потягивающего папироску незнакомого широкоскулого парня лет двадцати. В кухне отчетливо пахло перегаром, да и раскрасневшаяся физиономия незнакомца говорила сама за себя. Он был пьян. И, к тому же, кажется, настроен весьма агрессивно.

Охотник перевел взгляд с парня на стол, где кроме тарелки с полудюжиной окурков стояла почти пустая зеленая бутыль с мутным самогоном и наполненный на два пальца этой вонючей сивухой граненый стакан. Оценив сей классический сельский «натюрморт» и приблизительно сообразив, кто перед ним и что здесь происходит, Ярослав положил книгу на стоящий у стены табурет, поймал заплаканный взгляд Светланы и спросил, спокойно и с достоинством, но на самом деле с трудом сдерживая клокочущий внутри гнев:

– У тебя гости, малыш?

– Как видишь, – почти шепотом отозвалась девушка.

– Гости- это хорошо. А что же ты такая невеселая? Какие-то неприятности?

Ярослав пристально посмотрел на мордатого, но тот лишь ухмыльнулся, демонстративно выпустил в его сторону струю дыма и небрежным щелчком стряхнул пепел в тарелку. Вот так, значит. Мы изображаем из себя молодого наглого бычка. Ну-ну…

– Никаких, – покачала головой Светлана. – Если не считать того, что я два часа пытаюсь выгнать его отсюда, а он сидит, дымит, пьет самогонку и упорно делает вид, что тугой на оба уха. И постоянно твердит, что останется со мной до утра… Кстати, познакомься. Это Миша Васюк. Тракторист. И по недоразумению сын здешнего председателя. Я тебе о нем вчера рассказывала.

– Как же, как же, – вздохнул Охотник. – Наслышан. Это, значит, и есть тот самый юноша, который не дает тебе прохода и никак не может взять в толк, что ему стоит поискать себе другую девушку. Из местных…

– Я-то Миша, – наконец-то подал голос Васюк, вовсе уж безобразно сплюнув прямо на пол и растерев плевок перепачканным в глине сапогом. – А вот ты что за х… с горы? Откуда взялся?! Я тебя не звал!

– Друзья зовут меня Славой, – представился Охотник, шагнув навстречу наглецу и остановившись в нескольких шагах от стола. – Для людей военных и курсантов я – гвардии капитан Корнеев. А для тебя, сопляк, – исключительно Ярослав Михайлович. А чтобы тебе, хамло невоспитанное, стало совсем понятно, кто я и откуда, добавлю, что я – близкий друг профессора Сомова, отца Светы. И частенько посещал этот гостеприимный дом еще в те времена, когда ты, засранец голопузый, только учился писать чернилами «мама»… Сейчас ты немедленно возьмешь в сенях тряпку, намочишь ее, вытрешь свой плебейский плевок, а затем извинишься перед Светланой, пообещаешь отныне навсегда оставить ее в покое. А потом пойдешь вон отсюда. Отсыпаться. Я жду.

– Устанешь ждать, косолапый, – фыркнул Васюк. – Я люблю Светку и никуда отсюда не уйду, пока она не согласится стать моей женой! Понял? А ты… засохни и спрячься в углу. Покуда я не рассердился. А будешь изображать шибко делового, учти, у меня кулак тяжелый. Зашибу с одного удара. Война закончилась. И у меня справка из военкомата – негоден, по нервам! Так что не зли меня. Ты мне не командир. И не начальник. Ты для меня как эта сопля – тьфу и растереть… Будь ты здоровый, без палки, уже давно лежал бы под лавкой, в луже соплей с кровянкой. Друг профессора, мля… Сдох давно твой профессор! Сгинул! Теперь я тут буду хозяин! А Светка будет мой женой! Сегодня ночью!

Ярослав стиснул зубы. Из глубин памяти вдруг всплыл анекдот, рассказанный лет десять назад кем-то из сокурсников по немецкому факультету ЛГУ. Деревенские парень и девушка сидят на берегу реки и наблюдают, как на противоположном берегу целуется парочка из города. Девушка с надеждой смотрит на своего угрюмого и молчаливого ухажера и говорит: «Вась, глянь, цалуются!» А он: «Ну и че?» Девушка: «Вась, а Вась. Сделай мне тоже что-нибудь… такое… приятное. Ты же такой красивый, такой сильный». Парень долго морщит лоб, а потом спрашивает: «Хочешь, руку заломаю?» Все громко смеялись. В среде тогдашних студентов университета, не без оснований считавших себя будущей элитой советской интеллигенции, частенько рассказывали анекдоты про грубость и неотесанность сельских жителей, величая их не иначе как «аборигенами». Да и сейчас наверняка мало что изменилось. Люди все те же… Эх, Миша, Миша.

– Зря ты так, – покачал головой Ярослав, холодно глядя на ухмыляющуюся рожу крепкого, заметно превосходящего его ростом и комплекцией пьяного тракториста. – Придется поучить тебя вежливости…

Он быстро переложил трость в левую руку, решительно шагнул к вальяжно развалившемуся на стуле Васюку, а когда тот, повинуясь ответному и вполне просчитанному Охотником порыву, вскочил на ноги и попытался с ходу заехать «косолапому» в лицо своим закаленным драками и тяжелой мужской работой пудовым кулачищем, Ярослав резко уклонился в сторону и тут же нанес парню всего один, короткий и быстрый удар – правой рукой в переносицу. Со страхом наблюдающая за стремительной стычкой двух мужчин Светлана испуганно вскрикнула. Она готова была поклясться, что никогда прежде не видела, чтобы человек мог настолько быстро манипулировать своей рукой. Удар не занял и десятой доли секунды! Михаил, только что такой решительный и грозный, дернулся, застыл, словно налетев с разбегу на невидимую стену, а потом, схватившись обеими руками за сломанный нос, тяжело повалился сначала на колени, а затем – на бок и гнусаво заскулил, суча ногами по деревянному полу. Из-под его прижатых к лицу широких ладоней потоком хлынула кровь…

– Это тебе урок на будущее, – спокойно сказал Охотник, сжав губы и глядя сверху вниз на извивающегося наглеца. – Со старшими нужно разговаривать вежливо. А с девушками вести себя прилично…

Ярослав нагнулся, подхватил безуспешно пытающегося подняться на карачки тракториста за воротник грубой суконной рубахи и, стараясь не показывать напряжения – Васюк весил как минимум центнер, – поволок засидевшегося гостя к выходу. Когда переваливали через порог сеней, Михаил сумел ухватиться за стенку, уперся, но хмурый, покрывшийся от усилий и нервного возбуждения бисеринками пота Ярослав тут же ударил его по пальцам металлическим наконечником трости – и Васюк, снова охнув от боли, вынужден был отпустить косяк.

Вытащив тракториста на крыльцо, Ярослав бросил его, вернулся в кухню, взял бутылку самогона, накинутую на стул драную телогрейку, вновь вернулся на крыльцо, подождал минуту, пока перепачканный кровью, шатающийся, хлюпающий и свистящий сломанным носом парень примет более-менее вертикальное положение, сунул бутылку в карман ватника и отдал телогрейку в руки Михаила. Процедил сквозь зубы:

– И запомни на будущее, щенок. Не стоит, не разобравшись, с кем имеешь дело, сразу открывать пасть и тявкать на всех подряд. И – еще… Оставь Свету в покое. Не любит она тебя. И никто не полюбит. Если будешь продолжать в том же духе. Все, свободен. П-шел вон отсюда!..

Ярослав легонько подтолкнул пьяного тракториста к калитке, но тот, вдруг проявив чудеса ловкости и неожиданно извернувшись, попытался снова ударить Охотника в лицо. Это было уже слишком. Таких твердолобых нужно учить хорошим манерам не словами – исключительно дубиной.

Быстрое движение – и Васюк, хрюкнув, схватился за живот. Еще один толчок, открытой ладонью в лоб, – и он с грохотом скатился с крыльца, пересчитав затылком все четыре ступеньки. Из засунутой в карман ватника бутылки стал вытекать на землю, громко булькая в окружающей абсолютной тишине, вонючий мутный первач.

За спиной Ярослава скрипнула дверь, вышла Света в накинутом на плечи платке. Прижалась к нему, обняла крепко-крепко, уткнулась щекой в грудь. Спросила тихо, не глядя на незадачливого и дерзкого ухажера:

– Что с ним?

– Ерунда. Кажется, пришлось сломать ему нос. Ничего, до свадьбы заживет, – сказал Охотник, сглотнув подступивший к горлу ком. В груди вмиг стало горячо. Сердце бешено колотилось. Но – отнюдь не от скоротечной стычки с валяющимся внизу, размазывающим сопли и сучащим ногами наглецом. Про Васюка-младшего Ярослав уже забыл. Потому что рядом с ним была Света. Самая восхитительная девушка на земле. Он чувствовал каждый ее вдох, каждый удар гулко стучащего сердца…

– Господи, я так испугалась, когда он пришел! – всхлипнула дочь сенсея и крепче стиснула в кулачках отвороты колючей, распахнутой шинели Охотника, словно боясь, что сейчас он возьмет ее за запястья и отстранится, снова превратившись в того чужого, незнакомого и кажущегося почти нереальным студента Славу Корсака, из отцовских дневников. – Сначала Мишка пытался уговаривать меня, а потом, когда окончательно напился и понял, что это бесполезно, врезал кулаком по столу и сказал – сейчас добью этот пузырь, а потом ты… ты…. и я…. Как же я его ненавижу!

– Ну-ну, успокойся, малыш, – Охотник ласково погладил девушку, проведя ладонью по ее шелковистым, пахнущим отваром из полевых трав, чуть вьющимся русым волосам. – Все закончилось. Больше он сюда не придет. И вообще, оставит тебя в покое. Я… я обещаю. – Не выдержав, Ярослав зарылся в волосы девушки лицом, пьянея от этого дурманящего, сладкой болью отзывающегося в сердце и низу живота горьковатого запаха. Господи, что он делает? Света ведь еще почти девчонка, всего восемнадцать лет! Но сил сопротивляться судьбе у Охотника уже не было. Да и надо ли?

Света не шевелилась. Стояла молча, стиснув края шинели, и время от времени всхлипывала.

Поверженный, перепачканный в грязи и кровавых соплях тракторист тем временем отдышался, поднялся на карачки, потом, придерживаясь за перила крыльца, встал во весь рост и, бурча под расквашенный нос нечто трудно различимое, пошатываясь из стороны в сторону и выписывая ногами замысловатые кренделя, побрел через двор к распахнутой, вросшей в землю калитке и вскоре скрылся в непроглядном мраке сырой октябрьской ночи.

Весь день падающий со свинцового, низкого неба мокрый снег как-то незаметно сменился дождем, который гулко барабанил по жестяной крыше крыльца.

– Слава, – тихо позвала Светлана и, отстранившись, снизу вверх взглянула в блестящие даже в темноте глаза Охотника. – Славочка!.. Я… Как хорошо, что ты вернулся именно сейчас! Я… не знаю, что со мной происходит… Но как только ты приехал, вчера… вечером… Я… я сегодня в библиотеке целый день места себе не находила, все на часы смотрела – скорей бы вернуться домой… И чтобы ты уже был… здесь… со мной…

Встав на цыпочки, девушка осторожно прикоснулась своими пылающими, невероятно горячими губами к ставшей колючей за день щеке Ярослава.

– Что ты со мной делаешь, малыш, – шумно вздохнул уже не способный сдерживать свои чувства Охотник и, резко прижав к себе дочь сенсея, крепко накрыл ее призывно приоткрытые влажные губы своими, нетерпеливыми и сухими. Кончики их языков встретились и стали ласкать друг друга, оглаживая и мягко касаясь со всех сторон. Ярослав почувствовал даже сквозь шинель, как сильно впились ему в спину хрупкие девичьи пальчики. Как Светлана буквально затрепетала в его объятиях, как сначала напряглась, вцепилась в него изо всех сил, не желая отпускать ни на секунду, а затем, видимо поняв, что он и сам никуда уже не денется, расслабилась, обмякла и – открылась ему, подавшись навстречу вовсе уж прямо и недвусмысленно…

Единственное, о чем искренне жалел в это прекрасное, счастливое мгновение сходящий с ума от любви Охотник – это то, что он не может взять Свету на руки и так, на руках, непрерывно целуя, отнести с промозглого холода крыльца в теплый дом своего учителя и положить на мягкую постель…

Впрочем, и без этого красивого и – что уж там! – несколько театрального жеста все у них сладилось и получилось очень даже неплохо. Для Светы это было впервые в жизни, но, даже учитывая некоторые известные в таких ситуациях сложности, охватившая ее страсть оказалась настолько сильной, всепоглощающей и искренней, что первая же ночь любви превратила ее в настоящую, разбуженную и отзывчивую на мужские ласки женщину. Что касается Ярослава, то он, без остатка отдавшись во власть любви, вообще мало что помнил в деталях и окончательно пришел в себя, вынырнул из безумного водоворота страсти только спустя довольно продолжительное время. Он обнаружил себя лежащим в смятой постели, на спине, и нежно гладящим по волосам прижавшуюся к его груди девичью головку.

Когда же Света, сладко потянувшись, довольно замурлыкав, приподнялась на локте и, подперев щеку ладонью, пристально посмотрела ему в глаза, а потом прошептала, чмокнув в кончик носа: «Я хочу за тебя замуж», Охотник с удивившей даже его самого готовностью и абсолютным душевным спокойствием тут же ответил:

– Так и будет, малыш. Я тебя теперь никому не отдам. До самой смерти.

– Господи, какая я счастливая! Еще… еще вернулся бы с войны папа, живым – и больше ничего не надо! – на глаза девушки вновь навернулись слезы, и она опять заплакала.

Эта ночь была так сильно похожа на сказку, что Ярославу в какой-то момент даже стало грустно от того, что рано или поздно все закончится и наступит утро. А вслед за новым днем начнется другая, новая жизнь. Их жизнь. Вполне возможно – удачная и добрая, но такого порыва страсти и такой неистовой любви, как этой безумной ночью, уже, наверное, не будет. Потому что больше и сильнее желать друг друга просто невозможно…

– Слава?

– Что, малыш?

– Ты когда-нибудь думал о детях?

– Как тебе сказать… В отвлеченном плане, мол, у меня, как у всех людей, тоже могут быть свои дети, конечно, думал, но всерьез – ни разу. До войны слишком молодой был. Потом, в тридцать седьмом, когда маму арестовали, и все шесть лет в отряде тем более не до того было. Ведь чтобы по-настоящему, а не абстрактно, задуматься о семье, нужно прежде всего иметь рядом человека, с которым ты хотел бы связать жизнь…

– А я думала, – призналась Света, поуютней устроившись на груди Охотника и перебирая пальчиками произраставшую там буйную растительность. – Я всегда хотела иметь трех детишек. И чтобы все трое – мальчишки.

– Почему? – с улыбкой приподнял брови Ярослав.

– Не знаю, – пожала плечами Света. – Наверное потому, что я всегда больше тяготела к мальчишкам, чем к девочкам. Мне кажется, я лучше их понимаю… Хоть это, может, и странно звучит… Просто с самого детского сада мои друзья – это мальчишки. С ними мне всегда было интересно, а с девчонками… так, изредка. Лет до четырнадцати я вообще настоящей пацанкой была. По подвалам лазила, по крышам, через заборы с разбегу перепрыгивала не хуже пацанов. Вся в царапинах и синяках. Даже дралась два раза, кучей на кучу. Двор на двор. Нет, честно! А первая… и единственная подруга, Вика, та, на адрес которой папа письма писал, у меня ведь только в седьмом классе появилась…

– Понятно, – не зная, что еще сказать, Ярослав ограничился однозначной репликой. Потом, помолчав, добавил: – Мы обязательно поженимся, малыш. И дети у нас тоже будут. Но – чуть позже, хорошо? Вначале я должен получить жилье в Ленинграде, закрепиться на службе…

– Ты ведь ничего даже сказать не успел! Значит, все получилось?! Тебя взял к себе этот старичок, друг твоего командира?! – обрадовалась Света.

– Да. Я буду работать в ОСОАВИАХИМ, инструктором по военной подготовке допризывников. На учебно-тренировочной базе в Ижоре. Трое суток там, трое дома. Плюс – служебный спецмагазин… Честно говоря, я даже не рассчитывал, что все так скоро сладится.

– Я очень рада за тебя, милый, – Света мягко поцеловала Охотника в губы. – И я уверена – у нас с тобой все будет хорошо. А… а папа… он обязательно вернется, еще до Нового года. Вот увидишь!

– Конечно, малыш, – как можно оптимистичнее поддержал дочь сенсея Ярослав. – Конечно, он вернется. К гадалке не ходи…

Следующим утром улыбчивая, непривычно молчаливая и, как показалось Охотнику, самую чуточку смущенная событиями минувшей ночи Светлана сразу после завтрака убежала на работу, в Морозово, в библиотеку накануне привезли из города целую партию новых книг, и их нужно было надлежащим образом оформить, пронумеровать, занести в инвентарный журнал. Таково было распоряжение председателя колхоза. О том, что у человека на неделе должен быть хотя бы один выходной день, Васюк-старший предпочел не вспоминать. А мягкая по природе Света не нашла в себе смелости напомнить отцу ее незадачливого ухажера об этой «мелочи»…

Оставшись дома один, Ярослав первым делом провел тщательную инвентаризацию сарая, где находился их личный с профессором спортивный уголок и гараж. Мотоцикла, как и следовало ожидать, след давно простыл. Может, украли за время долгого отсутствия хозяина – замки отсутствовали напрочь, – но скорее всего всегда отличавшийся практичностью Сомов сам передоверил своего железного коня другому хозяину, еще в сорок первом, перед отправкой на фронт. Что же касается заботливо оборудованного домашнего спортзала сенсея, то он пребывал в почти первозданном виде, не считая отсутствия и без того бесполезной без электричества лампочки под потолком, нескольких пулевых отверстий в тяжелой кожаной «груше», скопившегося на дощатом полу и снарядах слоя пыли и покрытого налетом ржавчины, давно не знавшего тепла мозолистых человеческих ладоней «железа» – турника, гирь, штанги с дисками и дюжины гантелей. Уцелело даже зеркало на стене, правда, лишившееся части амальгамы. А в заполненном всяким хламом гараже очень кстати нашелся большой кусок наждачной бумаги, бутыль с растворителем и жестяная банка с загустевшей, но еще вполне пригодной для употребления синей краской. Так что, по первым прикидкам Ярослава, на уборку, зачистку снарядов наждачкой, покраску и окончательное приведение спортуголка в надлежащий вид требовалось от силы дня четыре. Первый – на уборку зала, на его минимальный ремонт и шлифовку «железа», второй – на приведение в порядок «груши» и покраску снарядов, третий – на просушку и четвертый – на проветривание. Но не успел Ярослав провести в уме эти нехитрые расчеты, как его заметно поднявшееся настроение тут же несколько упало. Охотник вспомнил о безусловном требовании своего теперешнего начальника, старика Голосова, как можно скорее переехать из деревни на постоянное местожительство в Ленинград. Однако, как он тут же прикинул, это совсем не мешало ему в свободные от пребывания в Ижоре дни приезжать сюда, в Метелицу, и тренироваться в гордом одиночестве. А раз так – значит, в приведении зала в порядок есть прямой смысл. Да и самому Сомову, когда он соизволит наконец-то вернуться домой, будет приятно увидеть, что его зальчик находится в полной боевой готовности…

О том, что сенсей погиб, Ярослав предпочитал не думать. Так было легче. Да и странное письмо без обратного адреса, полученное Светланой уже после прихода похоронки, оставляло надежду на лучшее. Охотник все больше склонялся к мысли, что, возможно, сумевший дать о себе короткую весточку Сомов был ошибочно обвинен в каком-то преступлении, осужден трибуналом, прошел через штрафной батальон и сейчас, после окончания войны, отбывает срок в лагере, без права переписки. В этом случае ждать его возвращения домой придется, возможно, еще не один год. Но все же это лучше, чем погибнуть, пропасть без вести и не вернуться уже никогда…

Однако не только спортивное оборудование интересовало Ярослава. Он отлично помнил, что в дальнем от двери левом углу сарая, под резиновым ковриком, возле скамейки со штангой, под настилом из досок находится подвал-тайник. Куда более просторный и вместительный, чем та крохотная щель с заглушкой, случайно обнаруженная Светой вместе с дневниками в стойке книжного стеллажа. Всегда готовый к любого рода неожиданностям и, видимо, в память о своей более чем бурной дальневосточной молодости профессор хранил там оружие. И вряд ли избавился от него, уходя на фронт…

Закрыв дверь сарая изнутри на крючок и для верности подперев ее грифом от штанги, Ярослав убрал с пола широкий резиновый лист, подцепив обломком ножовочного полотна, приподнял сколоченные вместе, тщательно подогнанные доски и открыл металлическую крышку люка. Из темноты в лицо ему пахнуло сыростью и затхлостью давно не имеющего доступа свежего воздуха тесного помещения. Охотник зажег фитиль керосиновой лампы, сделал пламя максимально ярким и аккуратно спустился вниз по крутым ступенькам деревянной лестницы. С почти не гнущимся коленом сделать это было не так легко и просто, как раньше, но, в общем, не слишком и трудно. Свыкся. Приспособился…

Тайник, как и предполагал Охотник, не был пуст. На полках у стены он обнаружил армейский вещмешок с комплектом новенькой полевой формы без погон, завернутые в мешок кирзовые сапоги и высокие, легкие и прочные туристические ботинки со шнуровкой их общего с сенсеем сорок третьего размера, два штык-ножа, знакомый самурайский меч сенсея, две пары нунчаков, пять сюрикенов – метательных «звездочек» ниндзя, обернутый промасленной бумагой пистолет Токарева, коробку с патронами к нему и большую жестяную банку из-под китайского зеленого чая. Внутри плотно закрытой на защелку жестянки нашлась внушительная пачка денег – скорее всего остатки изъятого им еще в 37-м у кокаинщика Ветра внушительного воровского капитала – и две сверкающие зелеными боками ручные гранаты. Это уже что-то…

Боекомплект не представлял для Ярослава интереса. А вот деньги – другое дело. Он сможет найти им достойное применение, сегодня же! Охотник облегчил толстую пачку ассигнаций примерно на треть, спрятал кредитки в нагрудный карман, закрыл коробку, взял нунчаки, два сюрикена и вылез наружу. Закрыл люк в полу, вновь сделав его невидимым для постороннего глаза, сюрикены положил на прибитую к стене полочку, накрыв пожелтевшей от старости газетой, а потом занял место перед зеркалом и впервые за последние семь месяцев стал сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее крутить нунчаки, со свистом рассекая воздух и чувствуя, как по спине, от затылка к пояснице, медленно ползет приятная горячая волна.

Как же он соскучился по тренировкам, по этому сладкому гудению в мышцах и связках! Эх, если бы еще ноги слушались так же, как раньше, когда он, словно балерина из Мариинки, мог запросто держать возле уха или лба поднятую вдоль корпуса ногу и приземляться в поперечный шпагат после кувырка через голову!

Увлекшись упоительным вращением мелькающих в облупившемся зеркале, словно лопасти пропеллера, нунчаков, ритмично качающий корпусом Ярослав на какое-то неуловимое мгновение потерял коррдинацию, оступился – и тут же охнул, стиснул челюсти от молнией полыхнувшей в раненом колене острой боли. Остановив едва не ударившие по уху нунчаки, постоял немного, шумно дыша и выжидая, когда пульсирующая боль немного утихнет, затем, прихрамывая, подошел к скамейке, сел, как обычно вытянув раненую ногу, закатал штанину и, сдвинув брови, принялся разглядывать исполосованный глубокими розовыми шрамами коленный сустав, словно видел его впервые после операции. Точнее – после трех операций…

Больно-то как, господи. Словно спицу стальную в кость загнали и крутят, туда-сюда… А что если хирург прав? И вернуть подвижность невозможно? – в который уже раз спросил Охотника его внутренний голос.

Ерунда, тут же сам себе ответил Ярослав. Легендарному силачу Сандову врачи тоже говорили, что он до конца жизни будет хромать. А он не поверил. Уперся рогом и заставил проклятое колено работать, да еще как – всем соперникам на зависть…

Опустив штанину, вновь ставший хмурым, как туча, Охотник взял трость, поднялся, убрал подпиравший дверь сарая гриф от штанги обратно на стойки и вышел во двор…

Через два часа он уже ехал в Ленинград на пригородном поезде. Назад вернулся на автобусе, когда Света уже была дома и ждала его, то и дело поглядывая на блюдце с ломтиками черного хлеба и заботливо прикрытый ватным одеялом чугунок с тушенной в сметане картошкой. Когда Ярослав, открыв дверь, появился на пороге, она с визгом бросилась ему на шею и принялась целовать, да так жадно, что Охотник едва удержался на ногах, вовремя опершись спиной о дверной косяк. Когда радость встречи немного схлынула, Ярослав не без удовольствия достал из кармана крохотную коробочку, обтянутую вишневым бархатом, открыл и протянул ее Свете:

– Это тебе, любовь моя.

Внутри лежало изящное золотое колечко с маленьким, но зато самым настоящим голубым бриллиантом.

– Выходи за меня замуж, малыш, – тихо сказал Охотник и поразился своему собственному, дрогнувшему и севшему голосу.

Светлана, ошеломленная столь неожиданным и дорогим подарком, осторожно взяла коробочку, сняла с подушечки кольцо и примерила на безымянный палец. Кольцо пришлось точно впору.

– Славочка, милый! – дочь сенсея встала на цыпочки и поцеловала Охотника в губы. – Где ты его взял?! Это же… это…. Я даже боюсь подумать, сколько оно стоит!

– Ты не ответила, – мягко напомнил Ярослав. – Так ты выйдешь за меня?

– О, господи! Ну, конечно же – да, да и еще раз да!! Я согласна! Я с удовольствием выйду за тебя замуж!

– Отлично, – улыбнулся Ярослав, нежно прижимая к груди свою любимую и с упоением зарываясь лицом в ее волосы. – Мы поженимся сразу же после того, как я получу жилье и мы переедем в Ленинград. Голосов обещал в самый короткий срок подыскать мне комнату… Знаешь, я ему верю.

– А я верю тебе, – чуть слышно сказала Света. – Верю, что ты меня никогда не предашь, не бросишь и не обманешь. Ведь так?

– Чтоб я сдох, – Охотник шутливо поднял согнутую в локте правую руку.

– Нет уж, – вздохнула Света. – Лучше живи, Ярослав Корсак. Сто лет и три года. А я всегда и везде буду рядом с тобой. Что бы ни случилось.

Глава 10 Крест-накрест

На следующее утро Ярослав уехал на свое первое трехдневное дежурство на учебно-тренировочную базу ОСОАВИАХИМ в Ижоре. В группе находящихся там инструкторов, числом пятеро – настоящих спецов ратного дела, – его, боевого офицера-десантника, встретили тепло, по-мужски, как своего брата по оружию. На Охотника же его теперешние коллеги, все без исключения, с кем он познакомился в эту смену, произвели самое благоприятное впечатление. С первого взгляда, с первых слов поняв, что перед ним – настоящие «волки», Ярослав мысленно поаплодировал старику Голосову. Геннадий Александрович, безусловно, сумел собрать у себя в организации лучших из лучших. Таким инструкторским составом можно было запросто служить на какой-нибудь особо секретной базе подготовки действующей разведбригады, а не здесь, натаскивая выдернутых из-за школьной скамьи шестнадцатилетних мальчишек самым первым навыкам будущего защитника Отечества…

Трое суток на территории хорошо знакомого объекта пролетели для Охотника как одно мгновение. Вернувшись в Метелицу, Ярослав все свои первые выходные потратил на приведение в порядок «сарай-зала», как он в шутку окрестил их с сенсеем домашний спортивный уголок. После очередного дежурства, затянувшегося по личной просьбе Голосова вдвое больше обычного и этим немало поволновавшего Светлану, Охотник наконец-то приступил к тренировкам. Безоговорочно поверив вычитанным в книге рекомендациям великого Евгения Сандова, основное внимание уделяя не столько более привычной для бойца ниндзюцу работе по манекену и «груше», метанию ножа и сюрикена, владению нунчаками, шестом и мечом, сколько силовым атлетическим упражнениям для верхней части туловища.

Согласно теории великого атлета, разработанной им много лет назад, в человеческом теле все связано крест-накрест невидимыми энергетическими нитями и для того, чтобы восстановить работоспособность поврежденной мышцы или целой конечности, необходимо прежде всего активно тренировать противоположные мускулы. И только затем, добившись заметных результатов в росте силы и выносливости, осторожно и очень медленно начинать нагружать поврежденное место. Лишь в этом случае результат будет максимальным. То есть – если травмирована рука, начинай до изнеможения тренировать ноги. А если повреждено бедро, голень или колено – в течение как минимум двух месяцев сосредоточь внимание на тренировке плечевого пояса. Теория, что и говорить, на первый взгляд выглядела весьма спорно. Но факт оставался фактом: занимаясь именно по такой схеме, самому Сандову удалось не только вылечить изуродованное после падения с лошади колено, но впоследствии стать самым сильным человеком в мире на тот момент. Однако привычка все и всегда подвергать сомнению не давала Ярославу покоя. Поэтому, приступив к тренировкам с использованием рекомендованных Сандовым упражнений и снарядов, он попросил Свету принести ему из библиотеки все медицинские книги, какие только были, но главное – атлас анатомии человека. В рассчитанной на, мягко говоря, не слишком взыскательного читателя скромной библиотеке Морозово такой узкопрофильной литературы не нашлось. Пришлось после очередного дежурства пройтись по букинистическим магазинам центра Ленинграда и приобрести нужное там. Скрупулезно изучив пособия с не слишком аппетитными рисунками, предназначенные для студентов-медиков и специалистов, Ярослав не нашел там ничего, что хотя бы отдаленно подтверждало правильность теории Сандова об «энергетических нитях крест-накрест». Прочитай он эти книги до начала тренировок, возможно, был бы веский повод усомниться в правильности предположений великого атлета, но сейчас… Сейчас было уже, по большому счету, все равно. За три недели занятий с отягощениями Охотник втянулся, привык вновь ощущать упругость мускулов и гибкость суставов. Пусть пока еще только в верхней части тела. Забросив умные медицинские книги на верхний ярус стеллажа, он, с упорством мифического грека Сизифа, продолжал упражняться со штангой и гантелями, не забывая раз в неделю проводить и сугубо бойцовскую подготовку…

И только на одиннадцатую неделю с начала регулярных тренировок, когда все без исключения мышцы верхней части туловища приобрели жесткость и рельефность, а силовые показатели выросли почти вдвое по сравнению с первоначальными, Охотник приступил к разработке колена, начиная с массажа. В этом ему очень помогла Света. Затем на смену разгоняющим кровь движениям пришло статическое напряжение мускульной системы бедра. Три секунды напряжения – двадцать секунд отдыха. И так в течение пяти минут для каждой ноги, увеличивая нагрузку на минуту на каждом занятии. Вначале к концу занятия боль была просто невыносимой, то и дело немела стопа и сводило судорогой голень, да так, что, закончив комплекс, Ярослав, весь мокрый от пота, еще долго лежал на спине, глядя в потолок и ощущая ласковые, успокаивающие прикосновения сидящей рядом с ним Светы. От неизбежных на этом этапе занятий судорог, о которых предупреждал в книге Сандов, следуя его рекомендациям, очень помогало ежедневное потребление двух столовых ложек измельченной яичной скорлупы. Света доставала ее в колхозе без труда… И результат не замедлил сказаться – постепенно боль становилась менее острой, терпимой, продолжительность статических сокращений возрастала. Наконец, спустя еще без малого два месяца, она сравнялась с рубежом, после которого Сандов рекомендовал переходить непосредственно к прямой работе на сустав…

Увлеченный тренировками и занятый на службе, Ярослав почти не замечал бега времени. Недели улетали незаметно. Вот уже наступил новый, тысяча девятьсот сорок шестой год, прошло Рождество и оттрещали крещенские морозы. От Сомова по-прежнему не было никаких известий, что, разумеется, не добавляло иллюзий ни самому Охотнику, ни Светлане, на днях вдруг с улыбкой сообщившей Ярославу, что она ждет ребенка. Малыш должен родиться в сентябре… Второе радостное известие пришло уже на следующий день. Посетивший учебную базу директор ленинградского городского отделения ОСОАВИАХИМ Геннадий Александрович Голосов сообщил, крепко пожимая Ярославу руку, что ко дню Красной Армии – 23 февраля – Ярослав, а с ним еще двое инструкторов наконец-то получат долгожданные ордера на жилье, причем вместо одной – сразу на две комнаты в недавно отремонтированной квартире, в самом центре города. Старик даже адрес назвал – дом на Фонтанке, в двух шагах от Невского проспекта. Узнав о столь долгожданном и радостном событии, Света буквально зацеловала Ярослава. Как будущая мать, она прежде всего думала о ребенке. В городской квартире ему будет гораздо комфортнее, чем здесь, в деревне. Ярослав, мягко погладив жену ладонью по еще совсем незаметному животу, предложил завтра же пойти в Морозово, в правление колхоза «Бауманский», и расписаться. А вечером устроить маленькое застолье, пригласив в гости единственных более-менее близких знакомых – супругов Родниковых, агрономов Варю и Шурика…

Вспомнив об интеллигентных «узбеках», Ярослав сразу же вспомнил и об их первой встрече на Московском вокзале, и об украденном у Варвары кошельке, и о том, что за всем этим последовало, включая свое неожиданное приключение по дороге к старику Голосову на следующий день – поимку карманных воров, толстяка Кацнельгогеля с его пухлой пачкой денег, визит в милицию, неожиданные откровения перепуганного искусствоведа об ужасном и мстительном бандите по прозвищу Святой, и их долгий последующий разговор с майором Щербатовым, закончившийся обещанием милиционера навести главаря воровской банды на ложный след и взять пришедших по его, Ярослава, душу визитеров, если такие пожалуют, с поличным на конспиративной квартире. Охотник вспомнил, что тогда, расставаясь, он обещал Щербатову непременно заглянуть к нему в участок через неделю и справиться, как идут дела. С того дня прошло уже без малого четыре месяца. Пора выполнять обещанное. Как гласит народная мудрость – лучше поздно, чем никогда.

На следующий день Ярослав и Света расписались в сельсовете, став официально мужем и женой. По старой русской традиции Света взяла его фамилию – Корнеева, прекрасно зная, что она – вымышленная, и даже не забыв сразу после выхода из сельсовета сострить по этому поводу, шепнув ему на ушко, что, мол, раньше был один беглец с поддельными документами, а теперь нас будет трое. На слова жены Ярослав отреагировал довольно неожиданно, презрительно дернув щекой:

– Был бы человек хороший, а статья для него в НКВД всегда найдется, вне зависимости от фамилии.

От столь черного и опасного юмора, никак не соответствующего светлому моменту бракосочетания, Света, несмотря на юность во многом согласная с отношением к «органам» хлебнувшего лиха мужа, сразу заметно погрустнела, замкнулась. Охотнику, мысленно уже ругающему себя последними словами за несдержанность, весь оставшийся день, до вечера, когда к ним в дом, вопреки ожиданиям, пришло больше дюжины гостей, включая председателя колхоза Васюка с супругой, пришлось вымаливать у жены прощение…

Гуляли весело. Охотник остался верен себе и выпил чисто символически, всего пару рюмок. Да и то, чтобы «не обижать гостей». Света по понятным причинам не пила вовсе. Гости, хоть и веселились от души – не часто в деревне случаются праздники и тем более свадьбы, но вели себя вполне культурно, и все без исключения, включая заметно перебравших Шурика и Васюка, пусть и далеко за полночь, благополучно разошлись по своим домам. Благо ночь выдалась светлая, звездная, на бездонном иссиня-черном небе висела полная луна и возвращаться в Морозово разухабистой подогретой толпой было абсолютно нескучно и тем более не боязно…

На следующий день, не объясняя Свете цель своей поездки и просто сославшись на служебную необходимость «утрясти кое-какие дела», Ярослав утром уехал в Ленинград. Повезло – майор Щербатов оказался в участке, в своем привычно прокуренном до невозможности кабинете, и встретил Охотника крепким рукопожатием, бросив с ухмылкой:

– А я уже думал, что не увидимся, капитан. – Заметил сверкнувшее на безымянном пальце Ярослава новенькое обручальное кольцо, улыбнулся понимающе: – Можно поздравить?

– Вчера только расписались, – сдержанно сообщил Охотник.

– Молодец. Быстро определился. Как зовут? – закуривая очередную папиросу, осведомился основательный Щербатов.

– Светлана.

– У меня старшая дочь – тоже Светлана, – морщины вокруг глаз майора на мгновение разгладились, но тут же появились вновь. По посерьезневшему лицу милиционера Ярослав безошибочно понял, что тому есть о чем рассказать. Как в воду глядел.

– Извини, капитан, мне через пять минут нужно уезжать, – сообщил Щербатов, – так что ближе к делу. Есть новости. И не малые… Во-первых, Кацнельгогель действительно удрал из города, как и обещал. Даже с работы, из Русского музея, не уволился. Забрал самое ценное из квартиры – и привет… Я, как только узнал, сразу послал запрос в Одессу. Через три недели пришел ответ. Гражданин Эраст Григорьевич Кацнельгогель найден мертвым недалеко от Привоза. С пятью ножевыми ранами в область сердца. Вот так. Супруга толстяка, говорят, чуть умом не тронулась… Брат, по его же словам, ничего не знает. Кроме того, что Эраст приехал к нему неожиданно, без предупреждения, с пятью чемоданами, весь на взводе, нервный, испуганный и шарахался даже от собственной тени. Дело дохлое, никаких улик. Даже ножа нет. Убийца забрал его с собой.

– Веселенькое начало, – сухо заметил Охотник. – Я так понимаю, что это еще не все?

– Правильно понимаешь, разведка, – кивнул майор, стряхивая пепел. – Невероятно, но Кацнельгогель оказался прав насчет того, что у Святого даже в милиции есть свои люди. Один наш сотрудник, из новеньких, как выяснилось на допросе, давно связан со Святым и специально устроился на службу в милицию, чтобы быть здесь его глазами и ушами. Представляешь?

– Серьезно работает. С перспективой на будущее.

– И одному богу известно, сколько еще таких оборотней внедрил в городскую милицию этот бандит… В общем, шум поднялся серьезный, сейчас кадровики незаметно и тщательно проверяют прошлое всех, кто принят на службу в органы в течение последнего года. Это секретная информация. И тебе я говорю об этом только потому, что уверен – с этой стороны утечки не будет…

– Если нашелся стукач, значит, план с липовым адресом сработал? Гости на мою, якобы, квартиру все-таки пришли? – чувствуя, как нехорошо дернулось сердце, пропустив очередной удар, уточнил Ярослав.

– Да. Трое. К сожалению, вынужден признаться, я не слишком верил в возможность утечки и поэтому не выставил в засаде действительно подготовленных сотрудников. Ведь из Одессы ответ еще не пришел… Словом, когда на квартиру, рано поутру, на шестой день после того, как ты повязал щипачей, пожаловали вооруженные бандиты, моих людей там было двое. Из них один – больной, с высокой температурой… Он-то как раз и остался жив. Даже успел застрелить одного из бандитов. Другой наш сотрудник погиб. Двум оставшимся бандитам Святого удалось сбежать. Вот такие новости, капитан. Невеселые, прямо скажем.

– Неужели этот ублюдок настолько всесилен и неуловим? – сухо спросил Охотник. Его кулаки сжались машинально, сами собой. Ярослав даже не заметил этого.

Вместо ответа Щербатов зло сжал челюсти, смерил Охотника долгим, задумчивым взглядом и со злостью раздавил папиросу в пепельнице-гильзе.

– Извини. Мне пора, – майор встал из-за стола, протянул руку. И только потом, когда Ярослав стиснул ее, сказал вполголоса:

– Ищем мы его, Слава. С ног уже сбились. Но этот хитрый лис, почуяв опасность, сразу же забился в нору. И оттуда его так просто не вытащить. Остается только ждать. Или надеяться на Его Величество Случай. К сожалению… Кстати, где ты сейчас? В смысле работы.

– Инструктор. В ОСОАВИАХИМ, – ответил Ярослав. – Выпускников школ к службе в армии готовлю.

– Что ж, тоже полезное дело, – согласился Щербатов. И вдруг неожиданно добавил: – Бодро выглядишь, капитан. Не то что в прошлый раз – скелет ходячий. Когда ты вошел, я сразу заметил, что ты раздался в плечах, да и хромаешь уже значительно меньше… Скоро бросишь свою пижонскую трость и на велосипеде будешь ездить. А?

– Скорее всего просто привык, – пожал плечами Охотник. – Я ничего не заметил…

– Ну, мое дело – сторона, – майор вовсе уж недвусмысленно взглянул на наручные часы. – Бывай, разведка. Некогда лясы точить. Меня в «Крестах» ждут…

– Всего доброго, майор…

После прокуренного, хоть топор вешай, лишенного окон тесного милицейского кабинета от свежего уличного воздуха у Ярослава на несколько секунд даже закружилась голова. А может, дело вовсе даже не в кислороде? Слова Щербатова – «хромаешь ты уже значительно меньше» – как заезженная пластинка, раз за разом звучали у Охотника в голове.

Если даже такой опытный милицейский сыщик с наметанным, словно фотографирующим глазом с двух сделанных им шагов – от порога до стула – обратил внимание на перемены во внешности и походке, значит, так оно и есть. И все не зря. Прав Сандов – они есть и они работают, эти пресловутые невидимые нити.

Глава 11 Самый маленький гном

Его звали Данила, фамилия – Найденов, но пацаны из интерната всегда обращались к нему исключительно по прозвищу – Гном. Едва появившись на базе, этот девятиклассник, круглый сирота, потерявший на войне всю родню, сразу же привлек внимание Ярослава тем, что в учебном классе буквально пожирал его глазами, как губка впитывая каждое произнесенное инструктором слово, принципиально не ведя записи, моментально запоминая сказанное, а на практических занятиях по сборке-разборке и владению оружием с прямо-таки издевательской по отношению к другим одноклассникам легкостью не только укладывался в нормативы, но, что называется, щелкал их как семечки. Но больше всего Охотника поразило поведение Гнома на физподготовке, будь то марш-бросок по лесу, полоса препятствий или занятия по основам рукопашного боя. На них маленький, худенький, тщедушный на вид конопатый паренек с совершенно детским лицом выкладывался так неистово и яростно, словно это была не тренировка по НВП, а реальные боевые действия, от исхода которых напрямую зависела его, Гнома, жизнь, а вместе с ней – жизни тех товарищей, которые в этот момент находились рядом. Он всегда старался достичь финишной зачетной черты первым, преодолевая препятствия и расстояния с почти безумным, остекленевшим взглядом, отрабатывая удары, по «груше» лупил так, что любо-дорого, а уж если дело доходило до рукопашной, бросался на превосходящего его по массе соперника как голодный волк на кусок парного мяса. После окончания первых же физзанятий Данилу, едва стоящего на ногах от усталости, долго рвало. А на следующий день, когда Гном первым из группы с заметным отрывом преодолел полосу препятствий, он успел лишь улыбнуться одержанной победе – и тут же потерял сознание. Подоспевшему Ярославу пришлось срочно прибегнуть к помощи ватки с нашатырным спиртом и парочке легких пощечин, чтобы привести мальчишку в чувства…

С тех пор как Охотник появился на базе и оценил учебную программу, предлагаемую методистами ОСОАВИАХИМ для допризывной подготовки юношей, он понял, что она нуждается в серьезной корректировке. Прежде всего потому, что для доброй половины шестнадцатилетних мальчишек, ввиду слабых физически-моральных качеств, программа была чересчур тяжелой, а для некоторых крепышей, твердо решивших связать свою жизнь с армией и стать офицерами, наоборот – слишком уж «детской». В результате долгой и подчас эмоциональной беседы со стариком Голосовым Ярославу удалось-таки добиться кардинальных изменений в плане подготовки, которые заключались в делении класса на две основные группы – «пианистов» и «пацанов» – после пяти-шести занятий, когда инструкторам становилось ясно, кто есть кто. Тех, кто был послабее и не особенно стремился овладевать военными знаниями, даже в азах, уже не муштровали и в дальнейшем использовали на строительстве, уборке помещений и прочем благоустройстве территории базы. Более шустрые пацаны продолжали осваивать курс молодого бойца по общему плану. И лишь считаные единицы – не более одного-двух человек из каждого класса – удостаивались особой чести быть принятыми в отдельную группу, где с каждым из них, как с будущим профессионалом, Ярослав и его напарник, бывший морпех из Севастополя Гриша Дубовский, вели персональные занятия по углубленной программе…

Неудивительно, что уже после третьего по счету трехдневного «заезда» детдомовцев на базу Ярослав выделил из класса настырного коротышку Гнома. После занятий по химзащите он отозвал его в сторону и, глядя сверху вниз в блестящие, полные надежды и азарта глаза конопатого шестнадцатилетнего волчонка, спросил прямо и без экивоков:

– Зачем тебе это, Данила? Только – честно.

– Я хочу стать таким же, как вы, Ярослав Михайлович, – без запинки ответил Гном.

– А точнее, – Охотник внимательно и серьезно разглядывал мальчишку, следя за каждым движением его лица.

– Я хочу стать лучшим из лучших. Я не хочу, как Пашка Лебединский, становиться рядовым офицером, одним среди сотен тысяч подобных. Меня абсолютно не интересуют ни звания, ни возможность стать генералом. Что бы там по этому поводу ни говорил одноглазый дедушка Кутузов… Я лишь хочу быть полезным своей стране, хочу знать и уметь то, что поможет мне побеждать врага и выполнять самые сложные задачи командиров.

– Значит, хочешь стать военным. Почему?

– Вся моя семья – мама, отец, старшая сестра и младший брат, которому было всего три месяца от роду, – погибла. В Минске, в самом начале войны. Я пошел в магазин за хлебом, а в это время начался налет. В дом, в котором мы жили, попала авиабомба. Ничего не осталось. Только груда кирпичей… Все дальние родственники тоже погибли, позже… Кто где. У меня нет никого… Я хочу стать настоящим специалистом, для того чтобы в будущем такое уже никогда и ни с кем у нас в стране не повторилось. А для этого мало, вооружившись до зубов, поджидать нападения врага на своей земле. Нужно давить гадину в зародыше. А значит, действовать первым, по другую сторону государственной границы! Только так!

– Жестко. Сам придумал или прочитал где-нибудь?

– А что, скажете я не прав?! – резко взвился, сверкнув разноцветными глазами, Данила. – Не прав, да?!

– Да нет, брат, – вздохнул, покачав головой Охотник. – Наоборот. Ты слишком уж прав. Не по годам и, прости, не по образованию. В школе таким серьезным предметам, как безопасность государства, не учат. Поэтому-то я и спросил насчет «прочитал». Не обижайся, Данила.

– Ничего я нигде не читал, – чуть успокоившись и вильнув взглядом в сторону, сквозь зубы процедил Гном. – Это же ежу понятно! Еще Цезарь сказал: «Самая лучшая защита – это нападение». Но только не открытое, в лоб. А тихое и незаметное. Когда ты уже там, решаешь задачу, а противник об этом ни сном ни духом.

– Хм, – на губах Ярослава появилась улыбка. Но отнюдь не снисходительная или, тем более, насмешливая. Наоборот. Слова мальчишки, как горячая волна, проникли в самое сердце Охотника, окатив его теплом.

«Пока у нас в России есть такие парни, страна может спать спокойно», – вдруг подумал Ярослав, в упор разглядывая стоящего перед ним проницательного и решительно настроенного конопатого пацана.

– Я знаю, что слишком дохлый и малорослый, – дрогнувшим голосом продолжил Гном, – и таким меня в разведчики вряд ли возьмут. Но я стараюсь. Я должен стать лучшим. И в конце концов заставить дяденек с большими звездами, от которых все зависит, относиться ко мне серьезно. Вы… мне поможете, товарищ капитан?! Ярослав Михайлович!

– Помогу, парень. Но – только с двумя условиями, – выдержав паузу, сухо предупредил Охотник. Положил ладонь на плечо Гнома, слегка стиснул: – Первое. Ты должен сделать так, чтобы в будущем я никогда не пожалел о том, что взял тебя к себе в группу. И – второе. Ты должен пообещать, что все знания, которые ты получишь в течение ближайшего года от меня и подполковника Дубовского, никогда и ни при каких обстоятельствах не будут использованы для злого дела.

– Я клянусь! – без раздумий, буквально перебив Ярослава, с жаром выпалил Гном. – Вы не пожалеете!

– Тогда добро, Данила, – Охотник убрал руку с плеча буквально пожирающего его благодарным взглядом парня. Помолчав, спросил, неожиданно даже для самого себя:

– Чем ты занимаешься в свободное от уроков время?

– По-разному, – пожал плечами Гном. – Или в библиотеке сижу, в читальном зале, или в спортзале тренируюсь. Правда, там инвентаря-то почти никакого нет… Или просто лежу на кровати, смотрю в потолок и мечтаю. Особенно по ночам. Нас ведь за территорию детдома почти не выпускают. Только раза два в месяц, всем скопом… В кино… Учимся на первом этаже, живем на третьем. Скукота. Скорее бы закончить десятый класс! Даже во сне иногда вижу, как мне аттестат вручают. Правда.

– И что, в самоволку совсем не бегаешь? – хитро прищурился Охотник, изогнув одну бровь. – Ой, не ври.

– Ну, – замялся Данила, – иногда бегаю. Особенно когда трудовик, дядя Петр, по ночам дежурит. С вечера напьется и спит до утра. Тогда – лафа. Пацаны на голове ходят. Мы с Пашкой Лебедевым обычно к жуликам из Лимонихи ходим. Лимониха – это они квартал свой так называют. Гуляем. В карты играем. Иногда выпьем чуть-чуть, за компанию. По чердакам лазаем. По крышам, когда тепло… Один раз даже с другими пацанами, с соседнего квартала, вместе дрались, толпа на толпу. Человек по пятнадцать с каждой стороны. А потом от милиции по проходнякам убегали. Весело было… Мы с Пашкой для них уже почти как свои. Только в дела их воровские не лезем и «на работу» не ходим. Они там все о тюрьмах говорят, словно другого будущего для них нет и быть не может. А у нас с Пашкой другие планы на взрослую жизнь. Он хочет подводником стать. Я – разведчиком. «Лимонские» понимают. Никто не в обиде…

– Где, ты говоришь, находится твой детский дом?

– На Петроградке. Оттуда, если на крышу залезть, весь город видно.

– Значит так, Гном, – Ярослав серьезно взглянул на парня. – Давай договоримся. Я беру тебя к себе в группу, а ты раз и навсегда прекращаешь шляться с хулиганьем. Пойми, дурья башка, я просто не хочу, чтобы ты, по глупости или случайно, просто потому, что оказался рядом с жульем, угодил в скверную историю и так нелепо сломал себе жизнь. Глупости закончились. Ты взрослый пацан, почти мужчина…

– Почему почти?! – обиженно буркнул Данила. – Была у меня уже девчонка. Маринкой звали.

– Я о жизни, а не о бабах речь веду, юноша, – вздохнул Охотник. – Выбрал свою дорогу, уверен в ней – так иди, что бы ни случилось, и не сворачивай! Все, что мешает, – долой!.. В общем, тебе решать, Гном. Я, как ты понимаешь, не смогу проверить, бросил ты это дурное дело или нет, но мне вполне достаточно твоего честного слова.

– Я согласен, – кивнул Данила. – Больше не пойду к ним. Никогда. Сейчас конец февраля. До окончания десятого класса всего четыре месяца осталось. Обойдусь как-нибудь без самоволок.

– Отлично, курсант Найденов. Тогда следующий вопрос. На блины с маслом ко мне в гости придешь? У меня, брат, послезавтра семейный праздник. Новоселье. Я ордер на две комнаты в самом центре Ленинграда получил. И позавчера даже переехал, с вещами. А вот отметить это событие забыл. Поужинаем вместе. Жена будет рада. Ну, как?

– Не знаю, – заметно растерялся Данила, не ожидавший такого резкого поворота в судьбоносном для него разговоре с инструктором. – Я… конечно… с удовольствием… Ярослав Михайлович! Но меня вряд ли…

– Насчет детдома не беспокойся, я улажу, отпустят, – махнул рукой Охотник, улыбнулся и вовсе уж по-дружески потрепал конопатого подростка по коротко стриженным волосам.

– Значит, договорились? Завтра вечером вместе с классом отчаливаешь обратно в Питер, а послезавтра, в воскресенье, ближе к обеду, я заеду за тобой. Лады? Вот и отлично. Сейчас иди. Обедай. Запасайся силой. А я документ о твоем переводе из общего стада в отдельную группу оформлю… Самохвалов вас, как новичков, часа три на морозе мариновать будет. Ничего. Первый и, возможно, последний день строевым шагом плац шлифуешь. У меня в группе на такую чепуху времени нет. Мы с подполковником Дубовским будущих бойцов, а не паркетных шаркунов готовим. Так-то, брат Гном. Ну, все, можешь проваливать. Увидимся еще. Сегодня ночью я по режиму дежурю. Если не уснешь – приглашу в каптерку, на чай…

– Я глаз не сомкну, – пообещал сияющий как новогодняя елка Данила и почти бегом рванул в столовую.

Подперев плечом стену, сложив руки на груди и провожая парня задумчивым взглядом, Охотник сам у себя спрашивал – что именно, какая неведомая сила заставила его вдруг ни с того ни с сего взять и пригласить мальчишку в гости? Тем самым приблизив его к себе и одним махом сорвав, уничтожив ту гигантскую, непреодолимую для остальных пацанов дистанцию между прошедшим всю войну инструктором и выдернутым из-за школьной парты безусым курсантом? И тут же сам себе ответил: глядя на Данилу, он словно смотрит в зеркало и видит самого себя. Конечно, их судьбы различны и непохожи, как красное и черное. И все же… В какой-то неуловимый момент, по ходу занятия по химзащите, незаметно наблюдая за самым маленьким в классе Гномом, за тем, как тот, сидя в гордом одиночестве на задней парте, с едва ли не открытым ртом внимает каждому произнесенному им слову, Ярослав вдруг со всей очевидностью понял – он нужен этому сильному духом, но совершенно одинокому, щуплому конопатому пацану, возможно, как никто другой. Нужен так же, как ему самому в тридцать третьем оказался жизненно необходим профессор Сомов. Ведь теперь трудно себе даже представить, как сложилась бы дальнейшая судьба Славы Корсака, проигнорируй Леонид Иванович неожиданный и осторожный вопрос подошедшего к нему после лекции студента-первокурсника о не совсем обычного вида костяшках на пальцах рук. И вообще – был бы он сейчас жив?..

И снова, как и тринадцать лет назад, Ярослав сам сделал первый шаг навстречу, и уже в самом начале диалога понял, что его отточенная до бритвенной остроты интуиция и на сей раз не обманула. Откровения охотно пошедшего на контакт Гнома о его твердом желании во что бы то ни стало стать разведчиком и о тесном знакомстве с бандой хулиганов с Петроградки лишь окончательно убедили Ярослава, что проруха-судьба по своей природе фатальна и, как любят повторять набожные старушки, «чему быть – того не миновать». Их с Данилой пути пересеклись именно сейчас, когда это было необходимо. В его силах не только помочь парню в освоении азов ратного дела, но и одновременно оградить его от каких бы то ни было контактов с уголовниками. К чему ведет такая «ни к чему не обязывающая дружба» с урками, Ярослав слишком хорошо знал на собственном горьком опыте…

Вечером, после отбоя, когда измотанные, промороженные на плацу и уставшие за день детдомовские мальчишки уже без задних ног сопели на своих железных двухъярусных койках, закончивший обход казармы Охотник, как и обещал, подошел к Гному и увидел, что конопатый – единственный из всего класса – лежит с открытыми глазами, то и дело хлопая потяжелевшими веками и отчаянно борясь с одолевающим его сном. Организм мальчишки настойчиво требовал отдыха, но Данила не сдавался – так велико было желание курсанта снова оказаться с глазу на глаз с капитаном Корнеевым.

Упрямый, волчонок. Это хорошо. Ярослав сдержанно улыбнулся, поймал полный вопросов взгляд Найденова и без лишних слов чуть заметно кивнул, приложив палец к губам: «Иди за мной. Только тихо». Дважды повторять не было нужды. Грубое армейское одеяло тотчас отлетело в сторону, Гном, предусмотрительно даже не снимавший брюк, мигом сунул ноги в тяжелые кирзовые ботинки, быстро зашнуровал их и направился вслед за Охотником к расположенной в конце коридора каптерке, где, среди гор курсантского обмундирования, обычно коротал время дежурный инструктор.

Ярослав толкнул чуть слышно скрипнувшую дверь, пропустил Данилу в натопленную комнатушку:

– Падай на кровать. Чувствуй себя как дома. Чаек уже заварился…

– Я забыл, что это такое – свой дом, товарищ капитан, – грустно и вместе с тем доверительно сказал Гном, присаживаясь на застеленную синим одеялом койку, возле крохотного стола, где лежала половина батона, стояли две кружки, исходила парком большая стеклянная банка с красноватым чаем. Рядом стояла другая, литровая, доверху наполненная вареньем.

– Ничего. Всему свое время, – успокоил Охотник, кладя трость и присаживаясь на табурет. – Бери хлеб, мажь вареньем. Не стесняйся.

– Я… это… не голоден, – сглотнув слюну, не слишком уверенно буркнул Данила.

– Я тебе дам не голоден! – ухмыльнулся Ярослав. – Сказки мне не рассказывай. Бери, я сказал. Лопай. И я с тобой, за компанию… – Пододвинув к себе батон, Охотник покромсал его тяжелым армейским ножом на толстые ломти. Один ломоть оставил себе, другой вложил в руку Данилы. После разлил по кружкам ароматный чай.

– Вот теперь порядок. – И с демонстративным аппетитом откусил кусок, промычав нечто восторженное и прихлебнув чай. – Варенье свое. У нас с женой дом за городом. Рядом река, лес. Ягоды она сама собирала. Она у меня вообще – золото…

– А дети у ваф ефть? – жадно уписывая столь королевское угощение, спросил заметно расслабившийся, чуть освоившийся в каптерке Гном, активно работая челюстями и уже поглядывая на другой кусок батона.

– Пока нет, – улыбнулся Ярослав и подмигнул. – Но, думаю, это не надолго. Максимум до осени. Ну, что? Вкусно?

– Офень, – кивнул, облизывая губы, Данила. – А мофно мне…

– Можно. Пока все не умнешь – обратно не отпущу. Вперед. Голодный солдат на привале – плохой солдат. А вот в бою – совсем наоборот. Чересчур много жрать нельзя, сразу кровь от мозга к желудку оттекает, реакция и бдительность почти наполовину теряются…

В тесной каптерке, с двух сторон заставленной под самый потолок стеллажами с одеждой, обувью и прочим мелким имуществом, включая банки с ваксой, мыльно-рыльно-пыльные принадлежности, свертки с агитационными плакатами и макеты гранат, автомата «ППШ» и пистолета Токарева, в отличие от сотрясаемой богатырским храпом и наполненной не самыми приятными запахами курсантской казармы было уютно. Тихо. Пахло дымком, заваркой и гуталином. В неплотно закрытое шторами одинокое окошко глядела с морозного ночного неба полная луна, а в печке тихо шелкали сгорающие поленья и протяжно гудело от хорошей тяги.

– Ты где драться учился? – спросил, разливая чай по опустевшим кружкам, Ярослав, когда Гном управился с остававшейся в гордом одиночестве горбушкой, затем по-простецки смел со стола в ладонь все хлебные крошки, бросил в рот и теперь, почти не моргая, в упор смотрел на банку с вареньем, где оставалась еще добрая половина. – Лопай, лопай… Так где?

– А что, получается? – быстро, как пулемет, орудуя ложкой, не без самодовольства поинтересовался Данила.

– Нормально, для начала, – уклончиво ответил Охотник.

– Никто меня не учил. Сам научился. В детдоме иначе нельзя – или тебя затуркают, в соплю превратят, или боятся, или просто знают, что парафинить бесполезно. Легче убить, чем заставить нужник после отбоя чистить…

– В какую еще соплю? – удивленно поднял брови Охотник, прекрасно понимая, о чем идет речь. Но он хотел дать Гному возможность выговориться до конца. Пацану это было просто необходимо.

– У нас так салабонов называют – сопля. Или парафин. Тех, которые лучше будут чужие носки стирать, чем в морду получать. Когда я в этот детдом попал, сразу после войны, из эвакуации, с Урала, меня наши бакланы… кто именно – не скажу… тоже решили соплей сделать. Даже хуже, – на секунду смутился, а затем сверкнул холодным, далеко не детским взглядом Данила. – Сопли, они ведь тоже разные бывают. Одни только шуршат, а другие… Их еще рабочими соплями называют… Бакланов в умывальнике и сортире по ночам ублажают. Как шлюхи… Думали – раз я маленький, значит, легко запарафинить будет. Подстерегли в умывальнике, подошли втроем, двое заломали руки, ударили под коленки, на пол сбили, а дружок ихний уже штаны спустил. Чтобы, значит, мне своим хером по лицу поводить. А потом при всех заявить что я – сопля, к тому ж «рабочая»…

Не слишком приятные воспоминания, однако, никак не отражались на скорости поглощения Гномом варенья. Ложка уже звонко стучала по самому донышку банки.

– А ты что же? – как можно спокойней, словно между прочим, осведомился Охотник, прихлебывая чай.

– А я подбородок в грудь упер, да вдруг как садану головой ему в колено, – ухмыльнулся Гном, – Да так удачно, что коленную чашечку сломал. Цыпа сразу заорал, как резаный, грохнулся. Со спущенными штанами… Другие двое растерялись, хватку ослабили, я сумел извернуться, вырвать одну руку. Укусил одного за палец, вскочил на ноги и с разворота – ногой по яйцам. С третьим дебилом, правда, пришлось долго возиться. На голову выше меня, опытный… Два зуба мне, падла, выбил! Нос чуть не сломал… Я потом три недели как енот ходил, с двумя фонарями и опухшей скулой, языком с трудом ворочал. Твердую пищу жрать не мог… Но его я тоже достал. Повезло. Так бы он меня уделал… Шваброй по башке ему врезал. Она в углу стояла, возле мусорника. Палка толстая была и то сразу надвое переломилась…

– Что ж, молодцом, – похвалил Ярослав. – Сволочей надо учить их же методами. Иначе они, тупоголовые, просто не понимают. Разбор полетов был, конечно?

– И еще какой! – фыркнул Данила, поставив пустую банку на стол и привычно утерев губы рукавом казенной рубахи. На щеках пацана играл сытый румянец. – Они же все трое наутро в больницу попали. Уроды… Первый – с ногой, второй – с яйцами, третий с сотрясением мозга… Милицию, конечно, вызвали, директор наш, Дим Димыч Бусыгин, вообще хотел меня в тюрьму посадить… Но, к счастью, майор нормальный попался. Щербатов, кажется, его фамилия. Точно – Щербатов! Я ему рассказал, как оно было на самом деле, так он сразу приказал оставить меня в покое. Наоборот, хотел этих дебилов посадить, вроде как за хулиганку, даже спросил, буду ли я заявление на них писать или нет. Когда я ответил, что стукачом все равно не стану, он только ухмыльнулся. Мол, вопрос времени, все равно свое получат и их дорожка по жизни – от КПЗ до стенки – уже и так жирной краской нарисована. И уехал, сказав директору, что ко мне у милиции никаких претензий нет, а эти трое сами виноваты. Мужик что надо. Понимает, какие у нас, в детдоме, законы. Как в тюряге…

– А ты знаешь, как живут в тюряге?

– А то. «Лимонские» много чего рассказывали… Они вообще только о лагерях и говорят. Про то, где какие тюрьмы и пересылки находятся, какие статьи у «людей» тамошних в почете, а с какими лучше самому в петлю лезть или мойкой вены резать. Что в лагере можно делать, а что нельзя. Как стать известным вором…

– И тебе, будущему разведчику, вся эта грязь интересна?

– Да не так чтобы, – пожал плечами Гном. – Просто другой компании у меня… у нас с Пашкой Лебедевым, все равно нет и никогда не было. Пока я по другим детдомам шлялся, так мелкий еще был. А здесь, в Питере, – только свои, детдомовские, и «лимоновские»…

– Понятно, – кивнул Охотник. – Но насчет дружков мы с тобой, кажется, уже договорились. Так? Или я ослышался?

– Мое слово крепкое, – серьезно отрезал Данила и, совсем как урка, щелкнул ногтем большого пальца по верхнему резцу. – Чтобы я сдох!

– Да верю я, верю, – Ярослав протянул руку и взъерошил волосы пацана. – Не верил бы – ты бы здесь сейчас со мной не сидел, брат Гном. Ты запомни – очень многое, хотя далеко не все, в этой жизни зависит от нас самих. От наших поступков и даже от наших мыслей. Чего улыбаешься? Мысль ведь тоже имеет свою силу. И она почти так же материальна, как этот стол или вот эти кружки. Когда-нибудь, позже, если будет желание и время, я тебе расскажу об этом и ты убедишься, что это правда.

– То есть… – осторожно спросил Данила, – если я все время буду чего-то сильно хотеть, то это обязательно сбудется, так что ли? Как в сказке?

– Примерно. Хотя – далеко не обязательно, – согласился Охотник. – Ведь не зря люди, во всех без исключения странах мира, в самых разных религиях, еще в незапамятные времена придумали молитвы. Как способ выражения своих желаний и передачи их Богу.

– Вы что, верите в бога?! – искренне удивился Гном.

– Я верю в то, что не все столь просто в этом мире, как кажется на первый взгляд, – сдержанно ответил Охотник. – И над всеми нами есть другая, высшая сила. А как ее звать-величать – Бог или иначе – это уже не столь важно.

– Наверное, – вздохнул Данила. А потом, помолчав, вдруг спросил: – Вы не будете смеяться, Ярослав Михайлович, если я вам сейчас что-то расскажу? Что-то очень важное. Я никому раньше это не рассказывал, даже Пашке. Боялся – подумает, что я с ума сошел. Или просто дуркую. Но это было, клянусь!

– Обещаю тебе, что бы ты ни рассказал, я отнесусь к твоим словам серьезно, – заверил мальчишку заинтригованный Охотник.

У Ярослава вдруг возникло странное, непривычное, но в чем-то даже приятное ощущение, что все происходящее сейчас в этой каптерке, в эту самую минуту, ему уже знакомо. Что все это уже было наяву. Когда-то давно… И что удивительная история, которую ему сейчас расскажет сидящий на кровати, крайне возбужденный конопатый парень по прозвищу Гном оставит неизгладимый след в его дальнейшей жизни…

Что-то между ними – им и Данилой – определенным образом происходило. Но вот что?

– Я ее видел, – вновь опустив глаза, тихо прошептал Найденов.

– Кого ты видел? Где?

– Я видел мою маму. Однажды ночью, еще в старом детдоме, на Урале, я долго не мог уснуть. Долго лежал и смотрел в окно, на звезды. А потом… потом всего на секунду закрыл глаза и сразу же почувствовал, как ко мне на кровать, возле ног, кто-то сел. Я сразу же открыл глаза и увидел маму. Она была в том же самом платье, в котором погибла… Только вся словно светилась изнутри, таким мягким бело-голубым светом… как облако ночью, при свете луны… Вначале я сильно испугался, но она взяла меня за руку… Тогда я другой рукой сильно ущипнул себя за лицо, но ничего не исчезло. Мама по-прежнему сидела у меня в ногах и улыбалась… А потом сказала мне, что я – молодец. Настоящий мужчина. Сказала, что война скоро закончится, в начале мая следующего года… И еще сказала, что меня сразу после окончания войны перевезут в другой город… Потом погладила по голове. Сказала, что все у меня в конце концов будет хорошо и я справлюсь со всеми трудностями. И что мне… – Гном на секунду запнулся, проглотил застрявший в горле комок. Прошептал, чуть слышно, не в силах смотреть в глаза Охотника: – Что я найду друга – человека в военной форме, с тростью… А еще предупредила, чтобы я опасался другого человека – с раздвоенным шрамом над левой бровью… Это все было так странно… Она совсем не открывала рта, но я слышал ее голос у себя в ушах, в голове… Каждое слово… Помню, как с надеждой разглядывал спяших пацанов, не проснется ли кто-нибудь из них и не увидит ли то же самое, что вижу я. Чтобы потом подтвердить – я не сошел с ума… Но мама, опять прочитав мои мысли, сказала, чтобы я не беспокоился. Они все спят и ничего не слышат… И тогда я решился. Я спросил ее, как ей т а м… Мама ничего не ответила, только опять нежно погладила меня по голове. Потом нагнулась, поцеловала в лоб и пожелала спокойной ночи. Я тут же уснул. А когда проснулся, все было так же, как всегда… Только… только возле моих ног было примято одеяло. Как будто там недавно кто-то сидел… Первое время, недели две или около того, я был словно контуженный. Ни о чем другом, кроме маминых откровений, и думать не мог. Даже на всякий случай записал на внутренней стороне обложки, в тетрадке по математике: «Май 1945 года, конец войны. Человек в военной форме с тростью – друг. Человек со шрамом – враг». Через семь месяцев война действительно кончилась. Потом наш детдом расформировали и всех отправили по разным городам. Так я оказался в Ленинграде… А еще через год я впервые приехал сюда и сразу… увидел вас… И вашу трость… Сегодня вы меня позвали, сказали, что берете к себе в группу усиленной подготовки и даже почему-то пригласили в гости, на новоселье… Вот и выходит, что мне осталось только выяснить, кто такой человек со шрамом… Но и того, что уже сбылось, достаточно, чтобы поверить – той ночью я не бредил и мне ничего не померещилось. Это действительно была моя мама. Она разговаривала со мной оттуда. А раз так, значит никакой смерти нет. По крайней мере ее не стоит бояться. Потому что с ее приходом еще ничего не заканчивается. Может, совсем даже наоборот – все самое важное и интересное только начинается… Между прочим, она до сих пор со мной.

– Кто?

– Тетрадка. Та, где я записал мамины слова. Она у меня спрятана, в щели под подоконником, в нашей детдомовской библиотеке. Эта запись сделана синими чернилами. В тот день у нас в классе других не было. Кончились. Вот учительница и достала флакон с синими и налила всем по чуть-чуть. Мы тогда еще писали диктант, по Пушкину. «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» И там есть число… Все остальные записи в этой и других тетрадях сделаны только черными чернилами. Я не обманываю.

– Кто бы сомневался, – пробормотал Ярослав, задумчиво разглядывая мальчишку. – Знаешь, это самая невероятная история, из тех, которые мне приходилось слышать. Невероятная и, я не сомневаюсь, абсолютно достоверная.

– Значит, вы верите про человека с тростью – тоже?! Я послезавтра достану тетрадь…

– Это лишнее, брат Гном. Хотя… знаешь, а ведь, черт побери, действительно интересно взглянуть на запись своими глазами! Не каждый день такое чудо в жизни происходит. И – не у каждого… С ума сойти. Ведь ты прав – кому расскажи, сочтут сумасшедшим. И отправят в желтый дом.

– Я ее достану, – пообещал Данила. – И, если вы не против, Ярослав Михайлович, на всякий случай отдам вам на хранение. Так будет надежней и спокойней. Эта тетрадка – самое дорогое и, наверное, единственное, что у меня есть свое. Все остальное – казенное. Государственное.

– Стой, – подняв руку, чуть нахмурился Охотник. – Подожди. Давай на время оставим эту интересную тему. Слишком много информации за короткое время – это тоже плохо. Можно отравиться. Для начала вполне хватит и того, что ты мне сейчас рассказал.

– Как хотите, – пожал плечами Гном. – Только я уже и так выложил все. Больше у меня секретов нет.

– Тем лучше, – Ярослав встал, подошел к печке, присел на стоящую рядом чурку, открыл чугунную дверцу и забросил внутрь пару полешек. – Принесешь тетрадь, а там решим, где ее лучше оставить. Честно говоря, я уже заинтригован. Не терпится взглянуть.

– Вы не разочаруетесь, – улыбнулся Данила.

– Да уж, – хмыкнул Охотник. – Ладно, время позднее. Лучше о твоей будущей подготовке поговорим, брат Гном. Конкретно, о том, чем она будет в корне отличаться от основной программы…

Минут через пятнадцать Ярослав отправил то и дело зевающего, заметно клюющего носом Данилу обратно в казарму, спать, а сам, перебравшись на койку, еще долго сидел в задумчивости за столом, глядя на висящую за окном полную луну, покручивая в руке стакан с плескающимся на донышке остывшим чаем и то и дело хмуря лоб. Подумать действительно было о чем.

Иногда время тянется бесконечно. Но случаются моменты, когда оно сжимается до предела, вмещая в крохотный отрезок столько же судьбоносных событий, сколько происходит за несколько лет. Последние полчаса показались Охотнику если не вечностью, то уж эпохой наверняка. Отнюдь не по скорости передвижения стрелок по циферблату – с этим-то как раз все было нормально. А по своему удельному весу, по значению той информации, которую он вдруг получил от мальчишки.

Ярослав внимательно наблюдал за Данилой в течение всего монолога. И знал – в удивительном, выходящем за рамки привычного порядка вещей рассказе маленького Гнома не было даже намека на фальшь. Такое с ходу придумать почти невозможно. А упоминание о сохраненной тетрадке с записями вообще мгновенно отметало все остающиеся где-то глубоко в подсознании остатки сомнения. В таком случае…

В таком случае Данила абсолютно прав насчет определения смерти. И это только подтверждает правильность легкого отношения ниндзя и вообще всех японцев к факту окончания нашего земного существования. Ведь ни в одной из известных на сегодня древних человеческих культур смерти не отводится так много места, как в японской. Смерть с восторгом воспевают в поэзии, о ней сочиняют песни, ее преподносят как нечто светлое и очищающее. Как дверь в новый, более высший мир. А воины-смертники, так называемые камикадзе – настоящий ужас минувшей войны, становятся национальными героями. Конечно, в других известных религиях тоже не относятся к смерти телесной как к конечной точке существования. И все-таки – так трепетно, как японцы, ее не превозносит, пожалуй, никто на Земле…

Не в этом ли кроется легендарная сила, неуязвимость и бесстрашие воинов ниндзя? Единственных солдат, кто совсем не боится расстаться с жизнью? Потому что смерти для них просто не существует.

Как хочется верить, что эта самая великая тайна однажды откроется. Тайна того, что с последним ударом сердца для нас не наступает окончательное, пугающее Ничто. И каждому, в конечном итоге, воздастся по его земным делам. Ведь если бы разговоры о загробной жизни не были одним лишь предметом слепой веры, а вдруг, по воле случая, однажды получили бы твердое и безусловное подтверждение – как сильно изменилась бы человеческая жизнь! Как мгновенно большинство из людей пересмотрели бы свое отношение не только к своим делам, но и к своим мыслям…

Сегодня Данила рассказал ему, Ярославу, свою чудесную историю. Похожую на то самое, пресловутое и долгожданное «безусловное подтверждение» существования другой жизни, которого столько тысячелетий ждет человечество. Но даже если это так, открывшаяся тайна теперь доступна только им двоим – Гному и Охотнику. И посвящать в нее посторонних, убеждать их в правдивости откровений покойницы и подлинности тетради, бессмысленно. Тогда что получается?

А получается то, что никакого всеобщего, одновременного прозрения скорее всего не будет. Это удел каждого в отдельности. Если тебе вдруг открылось высочайшее из доступных земных знаний – вот это и значит, что человек пришел к Вере! Но не слепой, беспочвенной и фанатичной, а самой что ни на есть истинной. Основанной на твердом знании – там, за последней чертой, есть другой мир. И смерть телесная есть не что иное, как просто переход…

От таких напряженных и невероятно тяжелых для прокручивания в голове мыслей у одиноко сидящего в тишине каптерки Охотника громко застучало в висках. Видимо, сказывалась контузия – после активной мозговой работы частенько начинала болеть голова. Чтобы хоть как-то отвлечься, расслабиться, Ярослав залпом допил остывший чай, резко отодвинул стакан, встал и вышел, намереваясь сначала совершить обход главного здания базы, а затем выйти на мороз и постоять там пару минут, вдыхая колючий ледяной воздух с терпким запахом хвойного леса…

Проходя мимо выстроившихся вдоль стен двухъярусных железных кроватей, Ярослав не удержался, свернул в узкий проход и остановился возле койки, на которой спал Данила Найденов, со странным, смешанным чувством сострадания и благодарности глядя на тихо сопящего, растянувшегося прямо в одежде поверх одеяла пацана.

На усыпанном конопушками, почти детском лице Гнома застыла безмятежная, счастливая улыбка. Охотник протянул руку и осторожно, чтобы не разбудить, провел кончиками пальцев по коротко стриженным светлым волосам мальчишки. Прошептал, едва слышно:

– Тебя мне сам Бог послал. Не иначе, – а потом развернулся и, тихо постукивая тростью по деревянному полу казармы, направился к выходу из корпуса.

Глава 12 По закону волчьей стаи

На следующий день, утром, класс Гнома на крытом грузовике уехал обратно в город. Чуть позже на служебной машине вернулся домой и закончивший дежурство Ярослав. И практически с порога рассказал Светлане о своем вдруг внезапно появившемся желании пригласить, по сути, совершенно незнакомого, но невероятно целеустремленного и упрямого детдомовского пацана на их завтрашнее скромное новоселье, а также о последовавшем за этим откровении курсанта. Рассказ о беседе Гнома с призраком погибшей в Минске матери произвел на Свету сильное впечатление. Настолько сильное, что когда Ярослав дошел в своем пересказе до момента, когда проснувшийся поутру Данила обнаружил возле своих ног характерно примятое одеяло, Света шмыгнула носом и из ее глаз покатились слезы. Охотник, как мог, успокоил жену, прижал к себе, приласкал. Шепнул на ушко, со всей нежностью, на которую только был способен:

– Тебе сейчас нельзя волноваться, малыш.

На что Света, тыльной стороной ладони утерев повлажневшие глаза, заметила:

– Таких совпадений не бывает. Вот и не верь после этого в судьбу.

– Я с тобой полностью согласен, солнышко мое, – кивнул Ярослав. – Атеист из меня теперь, мягко говоря, никудышный. Данька даже не представляет себе, как сильно он вывернул наизнанку мою душу. Кстати, он обещал завтра взять с собой ту самую тетрадь с записью. Просит оставить ее у нас на хранение.

– Мне будет очень интересно познакомиться с ним, – улыбнулась Света. И тут же спросила:

– Скажи, он действительно сможет служить в разведке?

– Найденов – самый перспективный пацан из всех, кого мне приходится натаскивать, – подтвердил Охотник. – Насчет разведки – это время покажет, в армии не так все просто: куда захотел, туда и служить пошел… Но офицером он будет отличным. Одаренных физически, с крепкими нервами достаточно. Но Гном – это отдельный разговор. Помнишь, как там было у Тихонова: «Гвозди б делать из этих людей». Вот это как раз про Данилу. А то, что он ростом метр с кепкой, это ерунда… У нас в отряде такой Валя Карташов был, из-под Москвы, мне до плеча едва доставал. Стрелял по-македонски, с двух рук одновременно, в «яблочко», гибкий был, как змея, а за десять секунд страницу текста запоминал наизусть. Да и вообще много чего умел… Погиб он, под Кенигсбергом. Когда мы охрану подземного завода снимали. Нелепо погиб. Случайно. Мы основную работу тихо выполнили, по вертикальной отвесной шахте на самый нижний, нежилой уровень спускались, для осмотра, он первым шел, а там лестница оказалась вымазана каким-то солидолом, вот руки у него и соскользнули. Внизу – битый кирпич…

– Не рассказывай мне больше такие ужасы, – Света крепко обняла мужа, прижалась щекой к его груди. – Женщинам вообще незачем знать об этом. Мы слишком эмоциональные, чувствительные натуры. А война – тяжелая мужская работа. У нас, слава богу, своих женских дел хватает… Знаешь, мне доктор говорил, что мужики, случайно оказавшиеся свидетелями родов, частенько даже в обморок падают.

– Так это филологи какие-нибудь. Или скрипачи, не иначе, – улыбнулся Ярослав, решительно отстраняясь от Светы и вставая. – Ну-с, хозяюшка, что у нас сегодня на ужин? Я голодный, как лев!

И тут же осекся, ощутив некоторую необычность своего положения. А устремленный на него, полный удивления и нечаянной радости взгляд жены заставил Ярослава ощутить бег мурашек по спине, от затылка до поясницы. Он понял, что случилось.

– Ты… ты встал сам, – дрогнувшим голосом сказала Света. – Без трости. Первый раз.

– И так бодро, что даже сам этого не заметил, – тихо прошептал Охотник, бросив взгляд на лежащую на диване лакированную деревяшку.

– Нет уж, товарищ гвардии капитан, – покачала указательным пальцем Светлана. – Раз смог встать, забыв про колено, значит сможешь и ходить. Главное – поверить в то, что у тебя получится. Давай! Старайся держать равновесие…

Конечно, он и прежде множество раз передвигался по дому без помощи трости, но назвать это крабье ползанье вдоль стены полноценной ходьбой даже язык не поворачивался.

Охотник пристально взглянул на жену, шумно выдохнул, нахмурился и сделал осторожный шаг. Слегка покачнулся, но удержался. Сделал еще один шаг. Затем – третий, четвертый, уже быстрее. Потом не выдержал – схватился рукой за стенку, сел на диван и на секунду устало уронил лицо в ладони. Но тут же выпрямился. Буркнул сдавленно:

– Т-твою мать! – и моментально расплылся в счастливой улыбке, взяв в руки теплую маленькую ладошку Светланы и стиснув ее своими мозолистыми лапищами.

– А ты переживал, что так долго нет результатов, – рассмеялась жена, чмокнув Ярослава в щеку. – Вот они, пожалуйста. Организм не обманешь, он сам знает, когда ты готов начать ходить, а когда – еще не совсем. Сегодня у тебя, милый, определенно удачный день.

– Кто бы спорил, – хмыкнул Охотник и шутливо поиграл бровями: – Мы отвлеклись от темы, однако! Так что там по поводу ужина, радость моя? У меня так громко урчит в животе, что соседи по квартире скоро подумают, будто у нас здесь завелся голодный доисторический ящер. Тиранозавр. Или диплодок.

– Вчерашний борщ с потрошками будешь? – хитро прищурилась Света, чуть склонив голову набок.

– Конечно! Спрашиваешь!

– Ну, тогда приходи завтра.

– Ах так, значит?! Ну, держись, красавица. Придется закусить тобой, сладкая ты моя! – и Ярослав, по-звериному оскалив зубы и растопырив руки, как лапы, обхватил жену, легонько стиснул в объятиях и даже осторожно укусил за шею.

– Ой, мамочки! Да тише ты, ребенка задавишь! – взвизгнув от щекотки, отчаянно заколотила по спине мужа кулачками смеющаяся Света. – Ладно, все, все! Сдаюсь! Иди руки мой, птеродактиль. Еда давно на столе, под ватным одеялом, тебя дожидается…

На следующий день Света с самого утра принялась печь пирожки и дожидаться приезда гостей из Морозово – Шурика и Варвары, а Ярослав, как и обещал, в начале одиннадцатого уже был на Петроградке, намереваясь под свою ответственность забрать Данилу из детдома до завтрашнего утра. Но едва он подошел к коменданту – высокому, неряшливо одетому худощавому мужчине лет сорока, с вытянутым лисьим лицом, тонкой ниточкой усов и глубоко посаженными юркими глазами – и сообщил о цели своего визита, комендант надменно фыркнул и сказал:

– Боюсь, капитан, вы пришли напрасно. Сбежал ваш Найденов. И до сих пор не вернулся.

– Как сбежал? Когда? – похолодел Охотник.

– Вчера, после отбоя, – лениво ответил усатый. – Директор, Дим Димыч, уже распорядился, чтобы, как только Найденов вернется, – а он рано или поздно обязательно вернется, как пить дать, пошляется и вернется, потому как некуда ему больше идти, – так чтобы сразу посадили его на карантин. На месяц.

– Что это значит – карантин? – нахмурился Ярослав.

– Это значит вообще никаких выходов за пределы корпуса. В том числе – и к вам на военную подготовку, в Ижору. Бусыгин имеет на это право. У нас, товарищ капитан, не просто школа-интернат. У нас контингент особый. Сложный, мягко говоря. С травмированной психикой. И единственный способ поддерживать в школе относительный порядок – это жесткая дисциплина…

– Я в курсе, какая у вас здесь дисциплина. Особенно по ночам, в умывальнике, – не удержался Охотник, презрительно окинув взглядом плюгавенького коменданта.

– Ублюдки безнаказанно истязают слабых и безвольных, заставляют вместо себя чистить нужники, стирать нижнее белье. И не только… – Ярослав запнулся, по нервно дрогнувшему на лице собеседника веку поняв, что тот отлично понял, что он имел в виду под словосочетанием «не только». Администрация детдома, конечно же, отлично знала о царящих среди воспитанников жестоких порядках. Знала задолго до случая с Гномом. И упорно делала вид, что ничего не происходит. Почему – очевидно. Ведь опираясь на «актив», гораздо легче «поддерживать относительный порядок».

– Так что вы лучше вначале с издевательствами над учениками разберитесь – мой вам настоятельный совет. И уже потом сажайте пацанов на карантин.

– Я учту ваши пожелания, – выдавил негнущимися губами усатый.

– Хочется верить, – холодно бросил Охотник. – А сейчас я хотел бы видеть Павла Лебедева. Одноклассника Гнома. У меня к нему тоже есть разговор, касающийся наших занятий по НВП. Только не говорите мне, что Лебедев тоже сбежал.

– Нет, этот хулиган здесь, только что его видел, – нехотя выдавил комендант. – Хорошо. Я скажу ему, чтобы спустился. Но учтите: через двадцать минут у нас в актовом зале лекция. По личной гигиене. Явка всего контингента строго обязательна!

– Я не задержу парня больше чем на пять минут, – сухо пообещал Ярослав. – Можешь не волноваться…

Провожая невидящим, обращенным внутрь себя взглядом сутулую, как у знака вопроса, покатую спину этого неприятного, словно специально вывалянного в пыли типа, Охотник пытался понять, что именно заставило Данилу поспешно сбежать из детдома минувшим вечером? Ведь во время отъезда класса с базы в город Гном – и это было видно невооруженным глазом – буквально сгорал от нетерпения назавтра снова встретиться. И, ставя жирную точку в их вчерашнем более чем необычном разговоре, продемонстрировать свою памятную тетрадку…

Если кто из здешних мальчишек и мог дать более-менее вразумительный ответ о причине, побудившей Найденова рвануть в самоволку, то только Пашка. А вот, кстати, и он. Явился, не запылился. Спускается… Причем, заметив Ярослава, как-то подозрительно прячет глаза. Виляет. Знает, засранец, в чем дело, сто процентов знает!!!

– Привет, Лебедев, – сухо поздоровался Охотник. – Чего такой бледный и кислый? Не иначе лимоны на завтрак давали.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – пробормотал Пашка, сразу же заинтересовавшийся состоянием и чистотой своих донельзя стоптанных ботинок.

– Отойдем-ка в сторону, нечего торчать на проходе, – Ярослав кивнул на укромный уголок в стороне и первым направился туда. Пашка, как привязанный, понуро плелся следом. О чем сейчас спросит инструктор, он, конечно же, догадался сразу. И понял – молчать не сможет. Да и надо ли? Ведь Михалыч, как его между собой называли Пашка и Данила, был в курсе их знакомства с «лимонскими» пацанами.

– Где Гном? – убедившись, что их не подслушивают, строго спросил Охотник. – Т а м?

– Там… – кивнул, дернув головой в сторону входной двери, Лебедев.

– Зачем?

– Пошел прощаться с пацанами.

– Понятно, – вздохнул, стиснув зубы, Ярослав. Его худшие подозрения, увы, подтвердились. – Адрес? Не на улице же вы все время торчали и не на чердаках. Я жду.

– Они меня убьют, – чуть слышно прошептал Пашка. – Сразу поймут, кто вам хазу сдал.

– Значит, пусть лучше убивают Гнома, так, что ли?

– Нет, не так! – взвился Лебедев. – Да я за Даньку любому горло перегрызу!!!

– Что-то пока непохоже, – холодно бросил Охотник. Шумно вздохнул. Положил руку на плечо пацана: – Не тяни резину, Паша. Время дорого.

Лебедев, вновь уткнувшись взглядом в ботинки, тихо назвал адрес – отдельную квартиру в доме на Кировском проспекте, где обычно собиралась местная шпана. Квартира принадлежала молодому крадуну по кличке Сухарь, точнее – его старой, полоумной бабке, на которую никто из банды даже не обращал внимания. Затем Пашка поднял полные надежды и затаенного страха глаза и спросил:

– Милицию звать будете?

– Обойдусь, – после секундной паузы, словно колеблясь, решительно ответил Ярослав, быстро взглянул на наручные часы. – Не стоит раньше времени поднимать шум. Все. Свободен. Можешь проваливать на лекцию. По гигиене.

– Чего я там не слышал?! – фыркнул Лебедев. – Опять этот кощей козлобородый, из мединститута, будет со сцены актового зала рассказывать, что на ночь нужно мыть елдак и стирать труханы. А от самого за километр перегаром и потными носками шмонит, как от выгребной ямы!.. Не, я лучше в кочегарке посижу…

Охотник криво ухмыльнулся, хлопнул Пашку ладонью по плечу и вышел из детдома на улицу.

В том, что Гном попал в беду, а не банально загулял, у Ярослава практически не было сомнений. Скорее всего, местные хулиганы, узнав, что парень собирается «соскочить», променяв их разухабистую воровскую компанию на усиленные занятия на армейском спецкурсе, решили напоследок покуражиться, сбросить маски и показать свои гнилые зубы. Дескать, так просто от нас никто не уходит, фраерок. Но Гном тоже не лыком шит. В обиду себя не даст. И тем более оскорблять и издеваться над собой никому не позволит. А значит, обязательно возникнут проблемы. И, судя по тому, что Данила до сих пор не вернулся, так и случилось…

Что может придумать ворье и хулиганье для мальчишки в качестве «отвальной»? Зная уркаганские нравы – либо пьянку, либо выкуп, либо жестокое групповое избиение. Денег у Гнома нет и взять их детдомовскому пацану неоткуда. «Лимонским» это отлично известно. Воровать, чтобы вернуть повешенный на него «долг», Данила тоже вряд ли станет. Остается или самое простое, безобидное, или самое неприятное…

Направляясь пешком к указанному Пашкой адресу, – от детдома квартиру отделяло всего два квартала, – Ярослав молил Бога о том, чтобы Найденов оказался на хазе. Пусть даже в дымину пьяный – но зато живой и здоровый. Потому что знал – если Данилы там не окажется или вдруг выяснится, что местные подонки действительно устроили пришедшему попрощаться пацану кровавую «выписку», удержать его от страшной мести будет уже невозможно…

В грязном, холодном подъезде некогда аристократического дома царила убогость, грязь и едко воняло мочой. Охотник, стараясь не слишком глубоко дышать, поднялся по широкой лестнице с дубовыми перилами на второй этаж, остановился у двери с номером «4» и, не обнаружив звонка, трижды ударил по ней кулаком. Прислушался. Вскоре с той стороны послышались шаги и грубый мужской голос рявкнул:

– Кто?!

– Мне нужен Сухарь, – сказал Ярослав. – Дело у меня к нему. На три с полтиной.

– А ты кто?! – послышалось после короткого молчания.

– Дед Пихто. Открывай давай, мля…

Загремела, отодвигаясь, мощная задвижка. Дверь дрогнула, приоткрылась. Из полутемной прихожей на Охотника внимательно таращилась помятая, небритая физиономия, принадлежавшая потасканному хмырю лет двадцати-двадцати двух.

– Ну, допустим, я – Сухарь, – оглядев незваного гостя с головы до ног, процедил небритый. – Что надо, дядя?

– Мы будем о делах на лестнице базарить или, может, в хату пустишь? – фыркнул, выражая сдержанное нетерпение, Ярослав. Добавил, явно провоцируя: – Не бойся. Я не бешеный, прямо с порога не кусаюсь.

– А мне по херу. Я тоже не рыжий, – хмыкнул, попавшись на удочку, Сухарь и, резко распахнув дверь, сделал шаг назад. – Ладно, заваливай… дядя.

Крепче сжав в ладони костяную рукоять трости и положив большой палец на потайную кнопку, Охотник переступил порог, мгновенно беря в поле зрения все близлежащее внутреннее пространство квартиры. Ничего подозрительного на первый взгляд не наблюдалось. Древняя мебель, оставшаяся еще с дореволюционных времен. Затхлый, неприятный воздух. Тишина, разбавляемая едва улавливаемым слухом далеким тиканьем ходиков. С облупившегося местами потолка свисает на проводе лампочка без абажура.

– Проходи в комнату, – тут же закрыв дверь на тяжелый засов, грубо бросил Сухарь, направляясь вперед по коридору. – Как зовешься-то? – лениво процедил он, полуобернувшись на ходу.

– Зови меня Охотник, не ошибешься, – нашелся Ярослав. Последовал за Сухарем в глубь квартиры, мимо плотно закрытых, захватанных пальцами дверей, ведущих, судя по всему, в кухню и в примыкающую к ней каморку, где в прошлые дореволюционные времена жила хозяйская прислуга. А сейчас, если верить Пашке Лебедеву, почти безвылазно коротала свой век полоумная древняя бабка Сухаря с аристократическим именем Олимпиада. К ней регулярно собирающаяся на хазе воровская шайка «лимонских» давно уже относилась как к неодушевленному предмету, то есть вообще никак. Словно не было старухи вовсе…

Комната, куда привел его небритый хмырь, оказалась основательно захламленной гостиной, заставленной такой же, как и в прихожей, старой основательной мебелью. На обшарпанном паркетном полу валялись пустые бутылки, шмотье и прочий хлам. В самом центре гостиной, вокруг накрытого жирной газетой круглого стола с нависающим над ним огромным зеленым абажуром, разместились пять некогда шикарных кривоногих стульев с порванной и засаленной атласной обивкой. На столе валялись остатки еды, окурки, стояло три граненых стакана и початая бутыль не самого плохого вина «Кюрдамюр». В последний раз серьезную уборку наводили в этой комнате, наверное, еще до войны – такая заскорузлая тут царила обстановка. Впрочем, для банды, сплошь состоявшей из пятнадцати-двадцатилетней уличной шпаны, выросшей в проходных дворах Петроградки, в самый раз. Выпить, закусить, покурить, перекинуться в картишки, поделить добычу, обсудить новые дела вполне можно и в таком свинарнике…

– Ну, колись, кто дал тебе этот адрес и зачем пожаловал? – падая на стул и беря с тарелки тлеющую папиросу, потребовал Сухарь, вытягивая ноги, без малейшего страха и вообще без каких бы то ни было эмоций на обросшем черной щетиной лице разглядывая гостя.

– Я ищу Гнома, – сказал Охотник. – Вчера вечером он пошел к тебе, на пять минут, и с тех пор его никто не видел.

– А-а, вот в чем дело! – расплылся в довольной, демонстративно-надменной улыбке хмырь. – Стало быть, ты и есть тот самый герой-инструктор… И как это я сразу не догадался?! – притворно пожал плечами и язвительно скривил губы Сухарь. – Капитан, да еще и с инвалидной палкой. Красивая, между прочим, палочка. Где урвал? У фрицев, поди? Наши калеки все больше с родными убогими костылями шкандыбают…

– Я, кажется, задал тебе вопрос, – подобрался Охотник. Прислушался.

Слишком уж нагло держался молодой крадун, слишком раскованно. И объяснение этому могло быть только одно – в квартире, за закрытыми дверями, прячется засада. Что ж, Ярослав изначально был готов к такому повороту событий. И «внезапное» появление бандитов у него за спиной не станет для него неожиданным сюрпризом.

– Я жду ответ. Где Данила?

– Х… тебе на рыло, – хрюкнул Сухарь. – Здесь я хозяин! И я буду задавать вопросы! Эй, братва! – с видом победителя зыркнув поверх плеча Ярослава, позвал довольный собой хмырь, внимательно наблюдая за реакцией гостя. То, что он увидел, Сухарю очень понравилось. И, безусловно, усыпило его бдительность. Жертва испугана, поймана врасплох, что еще надо? Спектакль продолжается.

За спиной Охотника послышался скрип распахиваемой настежь двери и гулкий топот ног. Путь к отступлению был отрезан. Так они, по крайней мере, считали.

«Еще трое» – не оборачиваясь, исключительно на звук определил Охотник. Многовато. Особенно если учесть, что у кого-то из дружков Сухаря наверняка есть при себе оружие посерьезней выкидухи. Однако – отнюдь не безнадежно. Вряд ли эти, крайне довольные собой в данную минуту, «короли улицы» ждут серьезного сопротивления от хромого инвалида, стоящего посреди комнаты и опирающегося на трость. Что бы там ни наболтал про него по неосторожности наивный в своем доверии к людям Гном. А, судя по реплике Сухаря, кое-что про его боевой опыт Найденов все же брякнул. Эх, Гном, Гном. Пацан ты еще…

– Ну, чего молчишь, капитан? Ой, извини, забыл, ты же просил называть тебя Охотник! – между тем продолжал глумиться развалившийся на стуле Сухарь. Его дружки – те, что стояли за спиной Ярослава, дружно, но как-то натянуто и нервно загоготали. Ну-ну. Клоуны, мать вашу так и разэтак. Тертых калачей, урок матерых из себя строят. А у самих небось поджилки тарантеллу выплясывают…

– Я жду, – бесцветно бросил Ярослав.

– И чего же ты ждешь? – наигранно поднял одну бровь Сухарь.

– Жду, когда ты перестанешь ломать комедию и скажешь, где Гном, – твердо сказал Охотник.

– Здесь твой бедный сиротка, неподалеку. Куда ж ему деваться? – вовсе уж бездарно зевнул Сухарь, демонстрируя полное владение ситуацией. – На кой хрен он нам сдался, такой красноперый? Вначале думал – дуркует, по малолетке. Мозги в детдоме запудрили, вот и несет всякую чушь, про офицерские погоны и Отечество… Думал, оботрется, скоро нормальным пацаном станет, профессии сляги научим, на дело возьмем. Для азарту. Ни фига не вышло. Спрыгнуть решил, падла, надо же… Одно хорошо – тебя, стукача, сдал. Сам того не ведая.

– Интересно. Я-то вам зачем понадобился? – чуть дрогнувшим голосом осведомился Охотник, не слишком геройствуя и продолжая вести свою игру.

– Зачем? – фыркнул Сухарь. – А ты, дядя, напряги соображалку. Вспомни октябрь прошлого года. И трамвай, где ты двух честных крадунов мусорам спалил… Гном как ляпнул про хромого капитана с палкой, пацаны аж взвились – вот и попался, падла!

– Вот в чем дело… – вздохнул Охотник. – Значит, специально мальчишку задержали, чтобы Пашка мне адрес выложил, а я в гости пришел. Так?

– Так ты и пришел, сука, – осклабился Сухарь. – Теперь п…ц тебе.

Ярослав мысленно выругался. Дело, что и говорить, принимало неожиданный оборот. Гораздо более серьезный, чем он мог предположить. Местные жулики, оказывается, были в курсе той истории. А это означало лишь одно: «лимонская» шантрапа находится под покровительством самого Святого.

– А вы, значит, их друзья? – стараясь казаться слегка напуганным, как бы уточнил Ярослав.

– Друзья не друзья, но на легавых шустрить точно не подписывались, – изобразил справедливое воровское негодование и даже дернулся навстречу, встав со стула и неосмотрительно подойдя вплотную, юный самодовольный хмырь. – Но это еще полбеды, что ты людей в мусарню сдал. Ты с легавыми целую комбинацию смастырил и, когда тебя решили проучить, на засаду людей навел. Двух правильных иванов ухлопали. А такое у нас не забывают. Так что готовься, падла. Для начала будешь ссать кровью, в крысиной норе, вместе с Гномом, – дыхнув в лицо Охотнику папиросным дымом, процедил Сухарь. – А потом придет время держать ответ перед Папой. Святой его погоняло. Слыхал небось, красноперый?! То-то… Ладно, ни фига. Ясно все. Гаси фраера, пацаны…

Трое, стоявшие сзади, сделали шаг вперед. Сейчас ему ударят под коленку или по голове, собьют с ног и начнут месить ногами. Как запоздалого подвыпившего прохожего, по неосторожности свернувшего в темную подворотню. Ну уж дудки. Пора!

Охотник коротко, но мощно ударил Сухаря лбом в нос, тем самым оглушив и на время лишив его ориентации, тут же надавил на кнопку, в мгновение ока выхватил острый, как бритва, клинок и, с разворота, вслепую, ударил им по нападавшим.

Смачно чвакнуло. Снесенная с плеч голова бандита сползла набок, гулко стукнулась об пол и закатилась под стол, а обезглавленное, дергающееся, брызгающее во все стороны пульсирующими фонтанами горячей крови тело, застыв на нереально долгую секунду в вертикальном положении, лишь затем стремительно обмякло, сложилось в коленях и пояснице и завалилось вперед.

Такого развития ситуации не ожидал никто. Для двух других, вмиг перепачканных свежей кровью «лимонцев» это стало настоящим шоком. Они были в буквальном смысле парализованы случившимся и, застыв соляными столбами, потеряли всякую способность двигаться. А потому были убиты Охотником быстро и без проблем, получив каждый по глубокому смертельному разрезу в области кадыка. Не прошло и трех секунд с начала схватки, как весь пол гостиной уже был залит жирным слоем алой, пузырящейся крови.

Закончив с первой частью возмездия, Ярослав обернулся, намереваясь – теперь уже без особых проблем – узнать у нокаутированного Сухаря местонахождение взятого в заложники Данилы, и осекся, упершись взглядом в смертоносный провал дрожащего ствола. Прямо в грудь ему смотрел массивный пистолет системы «наган». Оружие революционных матросов, устаревшее, снятое с вооружения и навсегда ушедшее в историю. Однако в данную секунду марка и убойная сила пистолета практически не имели значения. С расстояния в три шага выстрел из любого огнестрельного оружия, выпущенного за последние сто лет, был гарантированно смертелен.

– Семь грамм на рыло хочешь, красноперый?! – гнусаво прокричал истекающий кровавыми соплями Сухарь. Он был жалок и страшен одновременно – конвульсивно трясущийся от ужаса, сидящий на пятой точке рядом с отрубленной головой и испепеляющий Охотника широко открытыми, буквально вылезающими из черепа, безумными глазами.

– Не балуй, – глухо рявкнул Ярослав. – Опусти ствол и…

Но Сухарь не дал ему закончить – зарычал громко, с ненавистью, вовсе уж по-звериному, и быстро нажал на спусковой крючок.

– На, получай, падла! – В замкнутом пространстве квартиры пистолетный выстрел показался грохотом полевой гаубицы. Пуля ударила в грудь Охотника с чудовищной силой, откинув его легко, словно пушинку, и бросив на тела убитых. Клинок выпал из ослабевшей руки Ярослава, воткнулся острием в пол да так и остался покачиваться, словно колос. Тронувшийся рассудком от всего увиденного, заползший с головой под стол, истошно орущий матом Сухарь как заведенный продолжал давить и давить на спусковой крючок, до тех пор пока магазин «нагана» не опустел.

Ни одна из этих пуль уже не могла причинить упавшему Охотнику увечий – все они прошли гораздо выше, лишь обдав лицо теряющего сознание Ярослава горячим и упругим потоком воздуха, влетев в соседнюю комнату, разбив, разметав на куски большое зеркало в резной раме и расплющившись о кирпичную стену за ним…

Глава 13 Человек со шрамом

Ярослав находился в беспамятстве недолго. Сознание вернулось к нему от острой боли, молнией полыхнувшей в левом боку. Его, определенно, били. Хорошо били, ногами, изо всех сил. Охотник чуть приподнял веки и увидел нависающую сверху, мокрую от пота, перепачканную кровавыми соплями и перекошенную от лютой злобы небритую рожу Сухаря.

– А-а, очухался, сука! – взревел отошедший от шока хмырь, заметив, что не убитая, а лишь раненая, беспомощная жертва подала первые признаки жизни. – Ну, ничего, это ненадолго, красноперый! Скоро ты пожалеешь, что вообще родился!

Клинок, почти безразлично подумал Ярослав. Патроны в «нагане» этой истеричной сволочи закончились, но есть его тайное оружие, выпавшее из ослабевшей руки в момент ранения. Вот оно, совсем близко, стоит только протянуть руку. Сейчас Сухарь выдернет острый клинок из паркета и с огромным удовольствием вонзит ему в сердце… Интересно, почему он сразу не умер? Ведь пуля угодила в область сердца. Но, странное дело, такое ощущение, что в грудь попал не крохотный раскаленный кусочек свинца, а брошенный с той же самой скоростью кирпич. Вся левая сторона грудной клетки Охотника ныла и стонала как одна сплошная рана, дышать было возможно лишь крохотными урывками, наверняка сломаны два или три ребра. Но он до сих пор странным образом жив. И этому факту обязательно должно быть какое-то логическое объяснение.

Ключи! Ну, конечно же, ключи. Увесистая связка – большой толстый, с широкими лопатками ключ от дома в Метелице, ключ от сарая, два ключа от квартиры и еще четыре – от нескольких служебных помещений базы, – лежащая в нагрудном кармане гимнастерки, связка эта сыграла роль доспехов, приняв на себя чудовищный удар, расплющив свинец, не пропустив его в тело и рассеяв поражающую силу пули на площади размером с ладонь. Вот откуда появился пресловутый кирпич…

Все эти мысли промелькнули в голове неподвижно лежащего на спине Охотника всего за мгновение. Потом перед глазами вновь появился Сухарь, но не с подаренным полковником Батей клинком, как ожидал Ярослав, а со служащей ему ножнами деревянной тростью. Примерившись и глумливо ухмыльнувшись, хмырь размахнулся и ударил Ярослава палкой по голове.

Последнее, что успел услышать Охотник перед тем, как снова – на сей раз уже надолго – потерять сознание, – это свой собственный протяжный стон и треск ломающегося дерева…

Бесконечное, как показалось пребывающему в полубреду Яроcлаву, нахождение в черном, пульсирующем, вязком, как машинное масло, забытье не было однородным. Темнота то и дело отступала, пропуская, как вспышки, обрывки каких-то видений, звуков и даже запахов. Сначала Охотнику казалось, что его убивают, сжав клещами голову, вбивая гвозди в виски и перетянув удавкой за горло, затем боль почти исчезла и почудилось, что его куда-то несут и даже везут. Где-то на периферии слуха вдруг отчетливо обозначился звук работающего двигателя, а тело уловило характерную тряску. Потом лицо вдруг стало влажным, перед глазами мелькнула какая-то картинка, показалось, что его облизывает языком огромная белая собака. А затем Ярослав начал тонуть в мягком, пушистом снегу, проваливаясь в него так быстро и глубоко, что к горлу подступила тошнота. Он вроде бы даже услышал характерные булькающие гортанные звуки… Позже пахнуло спиртом, на короткое время занемела рука, а затем все окончательно стихло, падение прекратилось и наступила ровная, почти благостная тишина, нарушаемая лишь едва слышными ритмичными и не слишком раздражающими звуками непонятного происхождения. Как будто из крана капала вода на гулко вздрагивающую жестяную раковину…

Второй раз сознание вернулось быстро и полностью. Охотник открыл глаза, огляделся и обнаружил себя лежащим в скромно обставленной, маленькой, уютной комнате, очень похожей на домашний рабочий кабинет не слишком преуспевающего писателя. За неплотно зашторенным окном уже сгустились сумерки. Он лежал на узком кожаном диване, утопая головой в мягкой подушке, заботливо накрытый одеялом и единственное, что беспокило Ярослава, – это вновь подкатившая одновременно с пробуждением тошнота.

Вскоре выяснилось, что Охотник был в комнате не один. Сидящего в углу, в кресле, пожилого, совершенно седого, с намечающейся лысиной мужчину лет шестидесяти с изрядным прицепом Ярослав обнаружил только тогда, когда тот, заметив, что раненый пошевелился, вытаскивая руки из-под одеяла и инстинктивно пытаясь сесть, решительно встал и подошел к дивану. Опустился на стоящий рядом стул. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. Первым нарушил тишину старик. Спросил на удивление ровным и, как показалось Охотнику, даже не слишком твердым голосом:

– Как твое самочувствие?

– Ты кто? – с трудом шевеля сухим языком в пересохшем рту, хрипло проскрипел Охотник. – Я… тебя не знаю.

– Меня зовут Тадеуш Домбровский, – спокойно представился мужчина. – Но ты вряд ли когда-нибудь слышал это имя. Обычно люди знают лишь мое прозвище – Святой.

Охотник шумно вздохнул, ухмыльнулся. Процедил, без тени страха:

– Лучше бы твоя трусливая сявка убила меня сразу…

– Почему?

– Потому что твои псы уже дважды пытались меня кончить. В первый раз меня спас толстяк Кацнельгогель, рассказав кое-что о привычках мстительного и неуловимого бандита по кличке Святой… Я передал его слова легавым, и они вас перехитрили, вычислив предателя и заманив убийц в ловушку. Во второй раз я не сдох лишь потому, что первая пуля твоего истеричного сопляка угодила прямиком в связку ключей, а все другие вообще прошли мимо… Ждать третьего подарка судьбы я не собираюсь. И если останусь жив, то ты сдохнешь. Обещаю…

– Что ж. Если это произойдет, значит, так угодно богу, – задумчиво, без тени ярости, прошептал Святой, в эту секунду буквально ничем не напоминающий грозного и всесильного главаря банды, которого безуспешно ловит вся ленинградская милиция, влючая майора Щербатова с товарищами. Сунув руку в карман пиджака, безупречно одетый старик достал золотой портсигар, щелкнул крышкой, извлек папиросу. Закурил, долго пытаясь высечь колесиком зажигалки искру – подводил предательски дрожащий большой палец, после чего жадно и глубоко затянулся и повторил, с таким трудом и усилием, словно выплевывал застрявшую в горле иголку:

– Значит, так будет угодно богу… сынок…

– Я тебе не сынок, гнида! – Ярослав рванулся, пытаясь схватить Святого, а затем одним мощным движением сдернуть его со стула, чтобы затем навалиться сверху и голыми руками совершить обещанное возмездие, но не дотянулся – старик то ли случайно, то ли умышленно сел слишком далеко. К тому же внезапная боль, острой раскаленной иглой вдруг вонзившаяся в левый висок, на который пришелся удар трости, заставила Охотника сжать челюсти и, с трудом сдерживая стон, вновь обессиленно уронить голову в подушку.

– Не надо делать резких движений. Час назад здесь был мой врач. Между прочим – профессор, хирург. Он обследовал тебя и сказал, что у тебя сильный ушиб грудной клетки и тяжелое сотрясение мозга. И самое лучшее лекарство – покой…

– Где мальчик? – справившись с болью и вновь открыв глаза, прорычал Охотник.

– Насчет пацана детдомовского не беспокойся. Сухарь хоть и трус, но голова у него соображает. Рассчитал все точно. Когда твой Гном проболтался, Сухарь понял, что ты и есть тот самый хромой капитан, из трамвая. Сообразил, что мальчишка послужит отличной приманкой… Кстати, его уже отпустили. Так что не волнуйся, сынок…

– Я не сынок тебе, падаль!

– Ты сильно ошибаешься, мой мальчик, – покачал головой старик. – Как только Сухарь разорвал на тебе гимнастерку, чтобы посмотреть на рану и выяснить, почему угодившая в самое сердце пуля не перечеркнула твою жизнь, он увидел висящий на цепочке кулон. Сорвал его, открыл. И обнаружил мою фотографию, тридцатилетней давности… Я подарил кулон твоей матери, за день до своего злополучного отъезда в Варшаву. Сухарь тут же позвонил мне, и я прислал за тобой людей и машину. А едва увидел тебя, сразу понял – ошибка исключена, – прошептал Святой. – Потому что ты очень похож и на Люсию, и на меня самого… Я понял, что ты – мой исчезнувший сын, мой Ежи…

Это было сильнее, чем удар молнии. Это был ураган. Цунами. Смерч. Охотник вначале просто оторопел, а осознав, кто сидит рядом с ним, – не удержался. Застонал, закрыв глаза, стиснув челюсти до зубного скрежета и внутренне содрогаясь от охватившей все его существо чудовищной душевной боли. Поверить в то, что вор и убийца Святой, на совести которого множество жертв, включая толстяка Кацнельгогеля, и есть его канувший в неизвестность родной отец, было немыслимо. Невозможно! Но Ярослав отдавал себе отчет, что с такими вещами не шутят. Святой прав: ошибки быть не может. Он – его отец. Это же надо! За что, Господи?!

Наблюдая, как нелегко далась пленнику новость, Святой терпеливо молчал. Однако пауза слишком уж затягивалась, и тогда старик не выдержал. Встал, подошел к столу, затушил папиросу, откашлялся в кулак, затем вернулся к дивану.

– Почему ты молчишь, сынок? – спросил он, положив ладонь на плечо неподвижно лежащего с закрытыми глазами Ярослава. – Почему не говоришь со мной, Ежи?

– Я – не Ежи!!! – Охотник медленно поднял веки. На его висках отчетливо пульсировали вены. Губы подрагивали от чудовищного нервного напряжения. – Меня зовут Ярослав Михайлович Корнеев! Для тебя, сволочь, – гвардии капитан Корнеев! И убери свою поганую клешню с моего плеча, пока я не сломал ее! На это – будь уверен – сил у меня вполне хватит…

– Конечно, ты во всем прав, – казалось, главарь банды ничуть не задет таким дерзким ответом. Но ладонь старик все-таки не убрал. Напротив, стиснул плечо сильнее, обреченно сказал, как бы смиряясь с неизбежным горем:

– Если Люсия назвала тебя русским именем, Ярослав, значит, так было угодно богу… Скажи, как… там она? Жива? Здорова? Я пытался найти вас, все эти годы пытался, но – безуспешно. Вы словно в воду канули. Исчезли, не взяв ни вещей, ни даже рубля денег. Я даже не знаю, что произошло во время моей поездки в Варшаву!.. Расскажи мне, прошу. Ведь твоя мать должна была, рано или поздно, ответить на вопрос сына, где его отец. И если кулон у тебя на груди, значит…

– Ничего это не значит! – резко перебил Святого Охотник. – Ничего, ясно тебе?! Я впервые обнаружил его в вещах матери в день ее ареста, когда мне было двадцать два года! И до сегодняшнего дня даже не знал, кто изображен на портрете. Лишь догадывался, что это, возможно… – Ярослав замолчал, не сумев произнести слово «отец», и вновь закрыл глаза. Ему было плохо. Снова накатила тошнота.

– Продолжай! Только не молчи. Прошу тебя! – взмолился Святой, клещом вцепившись пальцами в плечо Охотника. – Как бы ты ко мне ни относился и что бы между нами ни произошло до сегодняшнего дня, я имею право знать правду! Не лишай меня хотя бы этого…

– Я тоже всегда хотел знать правду, – помолчав, наконец выдавил Ярослав. – О том, что произошло в октябре пятнадцатого года, когда поздно вечером извозчичья пролетка сбила на пустынной улице молодую беременную женщину и скрылась, я узнал совершенно случайно. В сороковом году, из секретных материалов НКВД… Моя мать жила в доме напротив и работала тогда в больнице, акушеркой. Прибежал дворник, сам не свой… Мать бросилась на улицу и обнаружила, что в животе у погибшей женщины еще шевелится живой ребенок… Срочно сделала разрез, прямо под дождем… Родственников женщины полиция не нашла. Даже имени погибшей установить не удалось… Через три месяца, когда стало ясно, что дальнейшие розыски бесполезны, мама усыновила меня, дала имя, свою фамилию и отчество своего отца – Михайлович… Все, кому было известно об усыновлении, дали у полицмейстера, получившего от матери хорошую взятку, письменное обязательство пожизненно хранить тайну… Потом произошла революция, и все старые юридические документы потеряли силу. Бывший городовой – алкаш, Бугаев, дежуривший на углу в ночь, когда я появился на свет, стал шантажировать мать, требовать у нее сначала денег, а затем – чтобы она выносила ему из больницы спирт. Когда это стало абсолютно невозможно, мама сообщила об этом подонку. И эта мразь накатала анонимку в Чека. Маму арестовали и судили. Через год она умерла в лагере, от пневмонии…

– Господи! – Святой закрыл лицо ладонями. Зашептал: – А я-то, дурак, тогда подумал – нашла другого кобеля, бросила, сбежала… Мы ведь только что приехали в Санкт-Петербург, я на чужое имя купил роскошный дом, на набережной реки Мойки. Денег – куры не клевали. А потом мне пришла телеграмма из Польши. Нужно было срочно ехать в Варшаву… Там меня легавые и замели… Пока выкрутился, пока вернулся – уже никого не нашел…

Некоторое время молчали, думая каждый о своем и – об одном и том же. Затем Ярослав попросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно, не по-родственному:

– Расскажи мне про… нее. Про мою мать.

Святой закурил новую папиросу, встал со стула, подошел к окну, встал возле подоконника, глядя на вечернюю улицу, и, заложив руки за спину, заговорил:

– Ее звали Люсия Ясиновская. Она была младшей дочерью священника из Белостока. Отец – поляк, мать – француженка. Как только я впервые, случайно, увидел ее в костеле, во время Пасхи, ей было всего пятнадцать лет. Я сразу понял – эта девушка должна стать моей женой… Я познакомился с ней, больше года ухаживал, тайком от родителей, а потом, когда те ответили категорическим отказом на мое предложение выдать дочь за меня, просто украл ее и увез. Разумеется, с согласия Люсии. Сначала в Краков, затем еще дальше на восток – в Вильно, а оттуда уже в Петербург. Мы с друзьями как раз тогда взяли банк… не скажу, где именно, это неважно. Шума было много. Одного из нас при отходе ранили, но удалось уйти… Денег, даже после дележа добычи, у каждого из нас было столько, что я мог запросто купить целую улицу в небольшом городке, вроде Гданьска!.. Но мне этого было мало. Я хотел размаха, масштаба, перспективы и поэтому выбрал хмурый, холодный и слякотный Петербург… И в результате остался ни с чем. Ни любимой женщины, ни сына, ничего… Все пришлось начинать заново… Скажи, Ежи… прости…. Ярослав. Ты знаешь, где она похоронена?

– Нет, – дернул щекой Охотник. – Я знаю дату своего рождения. Двадцать пятое октября пятнадцатого года. Если ты такой всемогущий, как о тебе болтают, что даже имеешь своих соглядатаев в некоторых отделах милиции, тебе не составит труда отыскать в старом полицейском архиве разыскное дело. Там должно быть упомянуто и точное место захоронения…

– Конечно, – кивнул Святой, по-прежнему стоя у окна. – Я так и сделаю. Как только станет известно, где находится могила Люсии, ты… захочешь навестить ее?

– Не знаю, – после короткого молчания чуть слышно сказал Охотник. – Возможно. Ведь она все-таки моя мать…

– А я – твой отец, – старик резко обернулся. Их взгляды пересеклись. Некоторое время мужчины не моргая смотрели друг другу в глаза, а потом Святой сухим и деловым тоном сказал:

– Хочешь ты этого или нет, но это правда, парень. Я, Святой, твой отец! И вопрос лишь в том, как мы с тобой, зная о нашем родстве, будем строить дальнейшую жизнь. Скажи, ты еще хочешь меня убить? Только хорошо подумай, прежде чем отвечать, не торопись. И выслушай меня… Я не знаю, что именно наболтал тебе этот жирный и проворовавшийся кусок говна – я имею в виду Кацнельгогеля, – но догадываюсь, что многое из его слов – чистая правда. Да, я действительно обладаю властью в преступном мире этого трижды проклятого богом города, построенного на болоте и в прямом смысле слова – на человеческих костях… В том, что Питер проклят, как ранее были прокляты и уничтожены Содом и Гоморра, уже никто не сомневается. В каком еще городе мира могло быть три революции и такая чудовищная блокада, выморившая две трети жителей?! Когда этот злой и чужой город отобрал у меня Люсию и ребенка, я поклялся себе, что или сдохну, или поставлю его на колени! И, в некотором смысле, мне это удалось… Имя Святого знает каждый мусор и каждый сопливый уличный крадун. Некоторые даже пугают мной своих детей, как раньше пугали Бабой Ягой или Кощеем Бессмертным, – не без тщеславия усмехнулся старик. – Я имею деньги и власть. Я могу казнить и миловать. Единственное, что отравляет мне жизнь, – это легавые и Чека. С первыми чуть легче, но против псов Железного Феликса я пока бессилен. Поэтому приходится быть осторожным. Особенно сейчас, когда поднялся такой шухер… Теперь, что касается нас с тобой… Когда ты сдал двух моих лучших щипачей в милицию, я, разумеется, еще не догадывался, что ты – мой сын. И решил тебя проучить. У меня такое железное правило – я никогда и никому не прощаю нанесенных мне обид. Даже в мелочах… В результате легавые ухлопали на подставной хате еще одного моего человека… То, что ты мой сын, не знал и Сухарь, когда использовал проболтавшегося мальчишку в качестве живца и когда, ошалев от ужаса, жал на курок, после того как ты у него на глазах порешил своим самурайским клинком трех пацанов… И что же получается?! Гном – на свободе, ты – тоже… Не смотри на меня такими глазами, это не блеф! Я тебя не держу. Ты свободен и можешь покинуть эту квартиру, когда пожелаешь… С моей же стороны четыре трупа! Из которых один застрелен, еще два – с перерезанным до позвоночника горлом, и один – вообще с отрубленной головой! Так что, согласись, у меня имелось гораздо больше поводов быть в бешенстве и желать твоей смерти… Но я обо всем забыл, Слава, как только понял, кто ты. Я навсегда потерял единственную женщину, которую любил, но наконец-то нашел сына, и я хочу, чтобы наши пути больше никогда не расходились…

Старик замолчал, подошел к столу, затушил папиросу. Достал из-за стеклянных дверей шкафчика графин с чем-то янтарным, похожим по цвету на коньяк, налил себе полстопки, выпил залпом, шумно выдохнул и закончил, не глядя на Ярослава, уже совершенно спокойным, усталым голосом.

– Вот теперь, сынок, можешь отвечать, хочешь ли ты меня убить по-прежнему? Если твой ответ «да», что ж… Значит, на то воля божья. Тогда сделай это прямо сейчас. Если мне суждено принять смерть раньше времени, то сдохнуть от рук собственного сына – не самый плохой из вариантов. Как, впрочем, от пули легавого. По крайней мере в этом есть нечто мистически-фатальное. А если твой ответ «нет», тогда… тогда нам нужно решить, как жить дальше. Итак? Я слушаю тебя, мой мальчик…

– Если твоим словам о невредимости Гнома можно верить, то я готов простить тебе и твоему Сухарю похищение ни в чем не повинного Данилы, – Ярославу не понадобилось слишком много времени, чтобы определиться со своим отношением к стоящему возле письменного стола пожилому человеку. Совершенно чужому для него и не вызывающему в душе ровным счетом никаких эмоций, кроме презрения, и никаких желаний, кроме желания навсегда забыть о его существовании. А еще лучше – не знать вовсе. Но неумолимая судьба – увы! – не терпит сослагательного наклонения.

– А еще я хочу, чтобы наша первая встреча стала последней. У меня с паном Тадеушем Домбровским нет и быть не может ничего общего, кроме текущей в моих венах польской крови. Пусть даже половина ее – волчья… Вот и все, что я хочу сказать тебе, Святой. Прикажи своим холуям принести мне одежду. И вернуть ключи. Они мне еще пригодятся. Не в качестве защиты от бандитской пули. Я ухожу. Прямо сейчас. Это мое последнее слово. Или можешь порешить меня здесь. Быть убитым по приказу… по приказу человека, который принимал участие в твоем зачатии, – в этом тоже есть прямой фатализм…

Старик, ожидавший от Охотника подобного ответа, в отличие от Ярослава думал долго. Судя по мимике его скуластого, обезображенного шрамом морщинистого лица, решение давалось Святому не в пример труднее, чем нашедшему в себе силы и севшему на диван Охотнику. Его грудь была перетянута пропитанной кровью тугой повязкой, а рваная рана на левой стороне головы, в месте удара тростью, была зашита и обработана йодом.

– Я обещал, что отпущу тебя, – наконец заговорил Святой, и голос его был тихим, как у смертельно больного, – и я выполню свое обещание. Хотя – видит бог – я всем сердцем желал услышать от тебя совершенно другие слова, Ярослав… В течение часа ты получишь одежду и обувь взамен своих испачканных в крови армейских обносков. Учитывая состояние здоровья, тебя отвезут на машине и высадят за пару кварталов от дома. Больше того, когда придет информация из полицейского архива, я найду способ и сообщу тебе место захоронения Люсии, вместе с датой ее рождения. Чтобы ты знал, куда и когда приносить цветы. Я также обещаю, что не стану преследовать ни тебя, ни твою семью, ни тем более мальчишку. Но – только в одном случае. Если ты сам не будешь давать мне повода поступить иначе. Ты меня хорошо понял, капитан Корнеев? По глазам вижу, понял… Вот и отлично. Перед уходом тебе, уж не обессудь, завяжут глаза. Я верю, что, оказавшись вне этого дома, ты не побежишь в мусарню, но береженого, как известно, бог бережет. А я рискую лишь там, где это необходимо. Свой самурайский клинок тоже сможешь забрать… Скорее всего, больше мы не увидимся. Поэтому напоследок хочу сказать тебе следующее: голос родной человеческой крови, которую ты только что так необдуманно назвал волчьей, на самом деле гораздо сильнее, чем ты думаешь. Просто у тебя до сих пор не было возможности ощутить на собственном опыте его силу. Потому что все без исключения, с кем тебе приходилось общаться до сегодняшнего дня, включая приемную мать, были для тебя чужими. Как бы тепло и искренне ты к ним ни относился… Пройдет время, и ты поймешь – что я прав. Сейчас я молю бога только об одном – чтобы, когда это случится, не было уже слишком поздно. Прощай, Слава. Надеюсь, я никогда не пожалею о том, что сегодня оставил тебя живым, впервые нарушив некогда данную самому себе клятву – никому ничего не прощать. Храни тебя бог.

В последний раз взглянув на сына, Святой перекрестил Ярослава, шагнул к двери и, повернув бронзовую ручку в форме птицы, скрылся за дверью комнатушки, заполненной неподвижно висящими между полом и потолком облаками сизого табачного дыма. Комнатушки, так сильно напоминающей рабочий кабинет не слишком преуспевающего писателя, но на самом деле принадлежавшей скромному и невзрачному чиновнику из Горблагоустройства – директору одного из ленинградских кладбищ. Немногословный и послушный хранитель царства мертвых уже больше года являлся одним из тех людей, которых Святой не без основания именовал «своими» и которые время от времени выполняли для своего «знакомого» мелкие поручения конфиденциального характера. Чем именно был полезен банде Святого хозяин кабинета, зная его профессию, понять нетрудно. По приказу старика он прятал на кладбище криминальные трупы, закапывая их на дне свежевырытых могил и прикрывая сверху вторым, официальным захоронением. При этом даже не догадываясь, какое массовое распространение примет его «передовой опыт» в последующие десятилетия, особенно на рубеже смены веков, когда под давленим одуревшей от бандитского беспредела милиции будет наконец-то принят специальный закон, обязывающий могильщиков рыть могилу не накануне похорон, а непосредственно в день погребения.

Впрочем, в середине сороковых об этом, весьма странном и непонятном по сути для большинства обывателей, будущем нововведении не родившегося еще поколения никто, по понятным причинам, даже не догадывался. Путешествия во времени существовали разве что на страницах фантастических романов английского писателя Герберта Уэллса, которого в СССР мало кто читал. Буржуй, все-таки.

Глава 14 Сердце, которое не может лгать

Примерно через полчаса после ухода Святого в комнату вошли двое угрюмых здоровенных битюгов. Один без лишних слов положил на письменный стол неказистую, видавшую виды трость. Рядом, достав из кармана пальто, бросил пострадавшую от попадания пули связку ключей. Охотник сразу заметил, что два ключа из восьми, принявшие на себя основной удар, теперь нуждались в замене. Смехотворная плата за спасенную жизнь…

Второй громила скинул с плеча на пол возле дивана объемистый вещмешок. Дернул за веревку, ослабляя умело затянутый морской узел, процедил сквозь зубы:

– Здесь рубашка, клифт, штаны и коцы. Того же размера, что и твои… Ватник и перо получишь в машине. Переодевайся.

– Дома скажешь, что на улице, по такому-то адресу напали неизвестные, – подал голос первый. – Спросили закурить. Приложили кастетом в дышло, добавили чем-то тяжелым по тыкве. Очнулся ты уже на квартире. Без денег, шинели и часов. В том же самом доме, на первом этаже живет алкаш, бывший фронтовой фельдшер. Он сегодня трезвый. Видел, как тебя раздели, через окно кухни. Отволок на хату, привел в чувства и заштопал, по живому. Дав выпить стакан водки. Если вдруг что, он подтвердит легавым. Не докопаются. Но лучше обойтись без милиции. Ты все понял? Тогда шевели копытами, фраер. У нас мало времени…

На то, чтобы одеться, у Охотника ушло не меньше десяти минут. Каждое движение давалось Ярославу с необычайным трудом, через боль. Сложнее всего оказалось завязать шнурки на ботинках. Видя, что нагнуться ему не под силу, на помощь, скрипя зубами и матерясь, пришел один из бандитов. Когда Охотник наконец был готов, его рубашка насквозь промокла от выступившего на теле холодного пота. Громилы завязали ему глаза сложенным вдвое толстым шарфом, помогли спуститься по лестнице и сесть на заднее сиденье машины, где его дожидались драная даже на ощупь, провонявшая подвальной сыростью фуфайка и лишившийся благодаря Сухарю своих лакированных деревянных ножен, отмытый от крови, обмотанный куском толстого брезента и перетянутый веревкой клинок.

Ехали долго, постоянно поворачивая. Водила явно перестраховывался, запутывая следы. Наконец, спустя примерно час, машина остановилась, и Ярославу разрешили снять шарф. Охотник сдернул колючую повязку, огляделся. Они находились на углу Невского проспекта и набережной Мойки. В точности, как говорил Святой, – в двух кварталах от дома, где его давно уже ждала и волновалась из-за долгого отсутствия Светлана.

– Выходи, – не оборачиваясь, бросил сидящий рядом с водителем битюг. – Дальше доковыляешь сам. Времени – без четверти одиннадцать, – взглянув на часы, небрежно сообщил бандит. – Пора на горшок и баиньки. Все, вали отсюда, фраер! И больше на глаза мне не попадайся – зашибу. Пшел вон отсюда!

Стало быть, старик не сказал своим гориллам, кем ему приходится их пассажир. В противном случае эти надменные тупые обезьяны вели бы себя совершенно по-другому. Впрочем, поведение конвоиров в этот момент волновало Ярослава гораздо меньше, чем снег, выпавший в прошлую пятницу. Охотник думал о более насущных вещах. С момента его ухода из дома за Гномом прошло около полусуток. Вряд ли обеспокоенная Света сразу станет звонить в милицию. Прежде всего она свяжется с ОСОАВИАХИМ, с Голосовым, да и то не раньше чем утром. Хотя уже сейчас она буквально не находит себе места. А волноваться в ее положении будущей мамы категорически противопоказано.

Распахнув дверь, Охотник покинул машину – черный трофейный «Опель» – и, опираясь на заботливо подаренную Святым трость, направился к дому. «Опель» с бандитами, взревев мотором, сорвался с места и скрылся за ближайшим поворотом…

Увидев на пороге мужа – в драном ватнике, с заштопанной раной на виске, с чужой тростью, изможденного, с покрытым несмотря на мороз крупными каплями пота заострившимся лицом, Света громко охнула, схватилась ладошками за лицо, а потом бросилась Ярославу на шею, обвила ее руками и разрыдалась.

Из приоткрывшейся двери в коридор высунулась любопытная очкастая мордочка соседки.

– Ну, успокойся, малыш, – гладя жену по волосам, шептал на ушко Светлане Охотник. – Ничего страшного. Я жив и даже почти здоров… Просто в подворотне напали хулиганы, ударили по голове, раздели. А добрые люди помогли, не дали замерзнуть. Времена сейчас сама знаешь какие… С каждым может случиться. Успокойся. Пошли в комнату…

– Страсти-то какие говорите, Ярослав Михалыч! – всплеснула руками в мгновение ока оказавшаяся рядом соседка, за несколько дней, прошедших с момента их переезда на Мойку, успевшая надоесть Охотнику хуже горькой редьки. – Может, милицию позвать?! Я сейчас, я мигом!!! – Женщина сразу же попыталась развить бурную деятельность, но Ярослав категорически пресек эти не сулящие ничего хорошего поползновения.

– Не стоит, Мидия Эммануиловна. Хулиганов уже поймали, – криво улыбнувшись, соврал Охотник, уводя плачущую жену в комнату. – Вскоре после ограбления. Отдыхайте. Спокойной ночи.

– Мы не одни, милый, – перестав плакать, сказала Света, когда за ними закрылась дверь первой из двух комнат, служащей своего рода гостиной. Вторая была отведена под спальню и детскую. – У нас гости…

Охотник оглянулся и увидел Гнома. Под левым глазом пацана сверкал большой фиолетовый синяк, одна скула опухла. В остальном Данила выглядел вполне целым и невредимым. Как и обещал ему Святой. Что ж, слово свое генерал питерского преступного мира держал.

– С пяти часов вечера тебя дожидается. Думала, что он – красавец, а теперь у меня дома, оказывается, уже два молодца, одинаковы с лица… А ну быстро рассказывайте, негодяи, во что вляпались и с кем чего не поделили? Я хочу знать правду и только правду! Ясно вам, мучители?

Ярослав почувствовал, что у него снова начинает кружиться голова, поэтому мягко отстранился от жены и сел на одно из двух кресел. Кивнул Гному. Сконфуженный, сразу догадавшийся, откуда именно вернулся инструктор, Данила угрюмо присел на краешек другого кресла.

– Как себя чувствуешь? – справившись с приступом головокружения, тихо спросил у мальчишки Охотник. – Били сильно?

– Ерунда, – поднял глаза Гном. – А… как вы, Ярослав Михайлович?

– Жить буду, – хмыкнул Охотник. – Главное, с друзьями твоими, считай, разобрались. Раз и навсегда.

– Между прочим, кроме вас двоих, здесь есть я. И я по-прежнему жду объяснений, – напомнила о себе Светлана.

Она присела на подлокотник кресла, с нежностью и состраданием посмотрела мужу в глаза. – Слава, дорогой, что случилось? Не лги мне. Я этого не заслужила…

– Конечно, – кивнул Охотник. – Ты имеешь право знать. Ну что, друг петроградских хулиганов, расскажем Светлане Леонидовне о твоих страшных тайнах? Куда ты давеча направил свои стопы, зачем и что из этого получилось? Начинай. А я, так уж и быть, закончу.

– Простите меня, – буркнул Гном. – В общем, я сбежал из детдома. Вчера вечером, после отбоя. Как всегда – через чердачное окно на крышу, а оттуда – на крышу соседнего дома и через подъезд на улицу. Ярослав Михайлович взял меня в спецгруппу с условием, что я прекращу шляться с местными. Я хотел только попрощаться! Кто же знал, что Сухарь прикажет своим шестеркам зайти сзади, скрутить, связать руки и ноги и отвести в подвал?! Падла. Гланды ему вырву, когда увижу!

– Еще раз выругаешься при Светлане Леонидовне – накажу, – предупредил Ярослав. – Это все? – он приподнял брови. – Ты ничего не забыл?

– Ну да, все, – пожал плечами Данила. – Хотя… нет, вру. Не все. Они меня не просто так связали, – пацан виновато взглянул исподлобья сначала на Охотника, затем на Светлану. – Вначале все вроде нормально было. А потом я случайно проболтался про вас, Ярослав Михайлович. Мол, наш инструктор – бывший десантник. Капитан. С палочкой ходит, из-за ранения. Тут Сухарь сразу и задергался. Видать, насолили вы ему чем-то раньше. Вот и решил свести счеты. А меня решил использовать как наживку. Они, сволочи, были уверены, что Пашка Лебедев проболтается. Только он один знал, куда и зачем я сбежал… А вечером в подвал пришел какой-то мужик, лет тридцати, незнакомый, и выпустил меня. Сказал, чтобы я прикусил язык и помалкивал. Иначе вас убьют. Я понял, что вы пришли меня выручать… Извините. Я не хотел!

– Господи! – снова прижала ладони к лицу Светлана. Посмотрела на мужа влажными от слез глазами. – Ты пошел к этим подонкам, совсем один. Никого не предупредив… За что они хотели отомстить тебе? Что ты им сделал?

– Им я ничего не сделал, – помолчав, ответил Охотник. – Помнишь, я рассказывал тебе, как на следующий день после возвращения в Метелицу заметил в трамвае карманников?

– Конечно, – шмыгнула носом Света, вытирая глаза платочком. – Ты тогда еще подумал, что это они накануне украли кошелек с карточками у Вари с Шуриком.

– Так вот, – вздохнул Охотник. – Эти щипачи, как выяснилось, оказались дружками приятелей-воришек нашего Данилы, с «лимонихи». И те и другие входят в состав одной большой банды. Главарь которой… не буду называть его кличку… по слухам, отличается весьма крутым нравом, даже среди подобной мрази. И никогда никому ничего не прощает. Таким образом Сухарь со товарищи и услышал про некого хромого капитана, из-за которого двое воров оказались там, где им и положено быть – в тюрьме. И когда ни о чем не подозревающий Гном случайно ляпнул, что его инструктор по военной подготовке носит погоны капитана и ходит с тростью, этот урод сразу встрепенулся. Решил изловить меня на живца.

– А если бы ты пришел не один, а с милицией? – предположила Светлана. – Ведь могло же такое быть!

– Могло. Тогда он с честным невинным лицом поклялся бы, что в последний раз видел детдомовского приятеля Гнома аж на прошлую Пасху, – хмыкнул Охотник, пытаясь не показывать то и дело сотрясающую его тело боль. – Попробуй докажи. Никаких концов. И никаких улик. Сухарь рассчитывал на мою проницательность. Знал, что я просчитаю такой вариант заранее. И откажусь от него. Оставался только один выход – заявиться к нему на квартиру одному. Что я и сделал…

– Что случилось дальше? – Света медленно бледнела.

– Случилось именно то, чего я ожидал, – на квартире меня уже ждали, – дернул щекой Ярослав. – Сухарь, надо отдать ему должное, не стал ломать комедию и почти с порога раскололся. То есть объяснил, для чего я ему понадобился. Для того чтобы вернуть должок за отъехавших моими стараниями в места не столь отдаленные «правильных людей». Только возвращать должок будет не он, сявка мелкая, – мордой и авторитетом для этого не вышел, – а лично тот самый грозный и неуловимый дедушка, главарь банды.

– Я, кажется, знаю, о ком вы говорите! – сверкнув зрачками, с жаром прошептал Гном. Найденов, глядя на инструктора, словно спрашивал у него разрешения, можно ли произнести вслух это имя.

– Знаешь – молчи, – нахмурился Ярослав, для которого осведомленность простого детдомовского пацана оказалась своего рода неожиданностью. – Есть вещи, о которых женщинам лучше не знать. Прости, малыш… Но так мне будет спокойнее… – Охотник взял руку жены, погладил. – Словом, как я и ожидал, в квартире Сухарь был не один. С ним – еще трое. Однако так глупо умирать, – не сумев освободить Данилу, даже не увидев своего сына, – мне по понятным причинам не слишком хотелось. Завязалась драка. В конце концов меня ударили чем-то тяжелым в грудь и по голове. Когда я очнулся, уже стемнело. Я находился в совершенно другом месте. И рядом со мной сидел тот самый человек… Имени которого мы называть не будем. Оказывается, мы с ним хорошо знали друг друга уже много лет. Просто я до сих пор понятия не имел, что он и тот самый грозный бандит – одно и то же лицо… Короче, нам хватило двух минут, чтобы замять это дело. Оказывается, пока я был в отключке, меня уже посетил врач и даже заштопал рану на виске. Одежда моя была выпачкана и порвана, трость сломалась, поэтому он приказал достать мне одежду и палку. Затем мне завязали глаза, посадили в машину и довезли практически до самого подъезда. Где мы и расстались. Пообещав в будущем не переходить друг другу дорогу. Вот, собственно, и вся история.

– Нам всем просто повезло, – прошептала Света, на которой буквально не было лица. – Если бы на месте этого бандита оказался чужой, незнакомый человек, мы бы сейчас здесь не сидели. Как ты мог! – не удержав эмоций, она вырвала ладонь из рук Охотника, размахнулась и ударила мужа кулачком в грудь, попав в то самое место, куда не так давно угодила пуля. – Ты – просто мальчишка! Ты… ты…

Светлана осеклась, заметив, как застыло, а затем исказилось болью лицо мужа от такого пустякового для любого мужчины удара.

– Ой! Я совсем забыла. Славочка, тебе больно, да? – из глаз женщины снова покатились слезы. – Прости меня, дуру, прости, любимый! – она принялась целовать Охотника, а он сидел, не шевелясь, пытаясь перетерпеть очередную, пробежавшую по всему телу волну парализующей боли.

Данила вообще готов был провалиться на месте от стыда и обиды на самого себя. Ведь если бы не его глупая выходка, не его спонтанное желание «проститься» с местной шпаной, у Михалыча не было бы необходимости в одиночку идти на воровскую хату и рисковать жизнью, спасая его шкуру.

– Ярослав Михайлович, – начал Найденов, но Охотник перебил его, крепко стиснув за локоть.

– Помолчи, Гном. Я думаю, что нам с тобой стоит действительно попросить прощения у Светланы Леонидовны, после чего навсегда выбросить из головы эту историю. Согласен?

– Да. Конечно. Извините меня…

– Прости, малыш…

– Что мне с вами делать, горе вы мое луковое, – грустно улыбнулась Света. Протянув руки, она погладила по головам Охотника и Гнома. – Ладно, так и быть. На первый раз прощаю. Но больше на такую щедрость не надейтесь, ясно вам? Брошу все – и уеду с маленьким в Москву. К маме. Я не шучу.

– Кто бы спорил, – Ярослав обнял жену, прижался щекой к ее, еще совсем незаметному животу, внутри которого уже стучало крохотное сердечко их будущего ребенка. – Мы будем вести себя как примерные пионеры. Верно, Гном?

– Ага! – у Данилы было такое выражение лица, будто с его шеи только что сняли пудовые вериги.

– Ну, раз так… Тогда, товарищ капитан, – Светлана строго взглянула на мужа, – снимайте ваш пропахший крысами ватник и эту отвратительную рубаху. Для начала посмотрим, насколько серьезны ваши ушибы…

Когда Охотник раздевался, из кармана у него выпала, звонко лязгнув о деревянный пол, принявшая на себя удар пули тяжелая связка ключей. Два из них были буквально скручены. Когда же Светлана, сняв повязку, увидела, во что превратилась все левая сторона грудной клетки мужа, куда она минуту назад так неосмотрительно угодила кулаком, то тут же снова всхлипнула. Губы ее задрожали. Глаза опять наполнились слезами.

– Я ведь даже не заметил толком, чем это они меня приложили, – фальшиво зевнув, пожал плечами Охотник. – Кастетом, что ли? Хорошо, ключи в кармане лежали. А то бы точно пришлось целый месяц ходить, сломанное ребро сращивать. А так – ерунда. Доктор сказал – обыкновенный ушиб.

– Кастет, говоришь? А это тогда что? – наклонившись, Светлана подняла с пола откатившийся в сторону, видимо выпавший из кармана вместе с ключами крохотный кусочек серого металла, похожий на неуклюже отчеканенную древнюю копейку.

Охотник мысленно выругался. Вот же, ворюга хренов! И когда только успел подложить? Сувенир, бляха, на память. Мать вашу!

– Понятия не имею, – Ярослав небрежно взял у жены то, что еще не так давно было пулей от «нагана». – Хрень какая-то. На охранную пломбу для товарного ящика похоже. На них еще оттиск специальными клещами ставят. Чтобы жулье не лазило. Точно.

Гном, мигом обо всем догадавшись, стиснул челюсти и отвел взгляд.

– Не умеешь врать – не стоит и пытаться, – тихо прошептала Светлана и снова заплакала. Любящее сердце безошибочно подсказало ей то, чего она не знала и не могла знать, никогда не имея дела с огнестрельным оружием.

Оправдываться и лгать снова Охотник не стал. Просто молча обнял жену, притняул к себе и в очередной раз подумал о том, какой же он все-таки счастливый мужик, если его полюбила такая замечательная и чистая е девушка, как Света.

Часть II Друг или враг?

Глава 15 Кто ходит в гости по утрам

Октябрь 1946 года

Утро нового дня выдалось на редкость погожим. На смену хлеставшим целую неделю холодным дождям наконец-то пришло безоблачное, солнечное небо и почти полное безветрие. Виднеющаяся из окна квартиры река Мойка напоминала гладкую поверхность зеркала со слегка отслоившейся местами амальгамой. Прямо-таки полная идиллия. Если не принимать во внимание тот факт, что поспать этой ночью Ярославу удалось от силы часа полтора. У двухмесячного Ленчика в самом разгаре были обычные для новорожденных так называемые «трехмесячные» желудочные колики, и малыш верещал почти без перерыва, затихая лишь во время кормления, на полчаса после него, а еще – странным образом – исключительно на руках у отца. Все остальное время это была самая настоящая корабельная сирена. Соседка по квартире, в прошлом – вдова одного из приближенных к самому товарищу Кирову «видных революционеров», Мидия Эммануиловна, круглые сутки ходила грознее тучи, но, надо отдать ей должное, изо всех сил сдерживалась, чтобы в сердцах не сболтнуть лишнего. О чем впоследствии придется жалеть. Обе женщины – и Светлана, и бездетная старушка – терпеливо ждали, пока колики пройдут и в доме наступит хотя бы относительная тишина…

Ярославу было легче, что и говорить. Из-за болезни одного из инструкторов он, не так давно назначенный старшим преподавательского состава, большую часть времени проводил на учебной базе ОСОАВИАХИМ в Ижоре, появляясь дома по вечерам, два раза в неделю привозя из закрытого спецмагазина сумку с продуктами и до утра полностью принимая на себя все заботы о сыне, давая уставшей от воплей малыша жене хоть несколько часов отдыха. А ранним утром он вновь садился в машину и отправлялся на службу – одновременно с повышением ему по штату теперь полагался и личный транспорт. Возле подъезда стоял крепко укатанный прежним владельцем, но пока не окончательно убитый трофейный «Мерседес»…

Так было и сегодня. В начале восьмого утра, передав проголодавшегося Ленчика благодарно чмокнувшей его Светлане, непрерывно зевающий, похожий на кролика из-за красных глаз Охотник наскоро оделся в чистое, побрился и вышел на общую кухню попить перед уходом горячего чаю с холодными блинами. Непрерывно зевая, он вскипятил на электроплитке воду, по привычке уселся не за стол, а на подоконник и стал, обжигаясь, маленькими глоточками попивать отдающий соломой мутный чаек неопределенного цвета и вкуса. Другого не нашлось даже в их, недоступном простым ленинградцам спецмагазине. Впрочем, хорошо хоть такой. И без карточек…

Подъехавший и остановившийся прямо позади его «Мерседеса» другой легковой автомобиль какой-то незнакомой марки, кажется, американский – Ярослав заметил сразу. Когда же задняя дверь машины открылась и на щербатый тротуар не спеша вылез ее пассажир, – одетый в штатское высокий мужчина в шляпе, – сердце Охотника мгновенно сорвалось с привычного размеренного ритма и застучало гулко, натужно. Не узнать своего бывшего командира Батю Ярослав, конечно же не мог. Даже с учетом того очевидного факта, что со времени их последней встречи в чешском госпитале полковник Шелестов слегка располнел и в своем нынешнем партикулярном чиновничьем наряде уже ничем не напоминал подтянутого, моложавого седовласого командира диверсионно-разведывательного отряда.

И все же, вне всякого сомнения, это был именно Батя. Матерый хищник, он пожаловал по его, Охотника, душу. Ибо поверить, что такой спец, как полковник Шелестов, оказался сегодня утром прямо напротив окон его квартиры исключительно по прихоти слепого случая, мог разве что наивный простак.

Покинув автомобиль, Максим Никитич обошел его сзади, пересек узенькую полоску чахлой травки и остановился возле чугунной ограды Мойки, закурив, опершись на ограду грудью и старательно изображая из себя сентиментального петербуржца, решившего в задумчивости понаблюдать за ровным течением закованной в гранит речки.

Отлично понимая, что эти считаные минуты полного одиночества, проведенные им на кухне с кружкой плохого чая, могут оказаться последними спокойными минутами ближайшего отрезка его жизни, Ярослав решил не торопиться выходить на улицу. Подождет гора Магомета, никуда не денется. Да и с погодой, прямо скажем, повезло…. Он пересел с подоконника за стол и стал не спеша завтракать, нарочито тщательно прожевывая каждый кусочек блина и запивая его вовсе уж крохотными глотками чая…

Из подъезда Ярослав вышел минут через пятнадцать после приезда Шелестова. Перешел дорогу, как ни в чем не бывало облокотился на ограждение рядом с командиром, широко зевнул, едва не вывихнув челюсть, и только затем произнес:

– Рад вас видеть в добром здравии, товарищ полковник. Никак, я понадобился?

– А ты как думаешь, Слава? – Максим Никитич протянул руку. Ярослав стиснул такую же сильную, как и прежде, цапку командира. – Понадобился, капитан, понадобился. Иначе меня бы здесь не было. Кстати, нехорошо заставлять старших по званию ждать четверть часа на улице. Даже если погода – лепота, да и только. Я ведь тебя в окне еще из машины срисовал. Да и ты меня узнал…

– Так зашли бы, – пожал плечами Охотник. – Мы гостям завсегда рады. С женой бы познакомил. С сынишкой.

– Спасибо. Но лучше здесь, – покачал головой Шелестов, тщательно гася окурок и убирая его обратно в портсигар. Ярослав чуть приподнял брови. На месте Никитича тысяча других курильщиков просто швырнули бы пустую бумажную гильзу в мутную воду Мойки, в лучшем случае – бросили бы на асфальт и раздавили каблуком, вот и все дела. А Шелестов – надо же – схоронил. Чтобы позже выбросить чинарик в урну.

– Ты на часы не поглядывай, – покосившись на Охотника, спокойно сказал Батя. – Торопиться некуда. На нашей бывшей вотчине, в Ижоре, в ближайшие пару месяцев вполне обойдутся и без старшего инструктора. Есть дела поважнее, капитан. Речь идет о государственных интересах.

– Слушаю вас, товарищ командир.

– Так-то лучше, Слава, – кивнул Максим Никитич. Спросил, демонстрируя свою полную осведомленность о личной жизни бойца:

– Как там твой Гном, служит?

– Служит. Я на прошлой неделе разговаривал по телефону с начальником училища, отзывы самые благоприятные. Назначили Данилу командиром отделения. Думаю, для Гнома это не предел. Толковый пацан. Рекомендую заранее присмотреться, товарищ полковник. Из Найденова выйдет толк. Уверен.

– Успеется, – устало отмахнулся Шелестов. – Мальчонке еще четыре года воинскую азбуку учить. Столько воды утечет. Между прочим, Слава, я не полковник. Уже месяц – как генерал-майор.

– Поздравляю. Рад за вас, – искренне сказал Ярослав. – Все там же?

– Там, да не там, – нахмурился Батя. – Отряд после передислокации под Псков передали майору Кабакову, с повышением звания. Теперь он подполковник.

– Никогда не слышал о таком офицере, – пожал плечами Охотник.

– Хороший специалист, из Севастополя, – сообщил Максим Никитич. Добавил, не без подтекста: – Для мирного времени – в самый раз… А я, Слава, перебрался в Москву. Первый заместитель начальника всей военной разведки. Такие дела.

– Первый заместитель?! – брови Охотника непроизвольно взметнулись. – В таком случае тем более не пойму, почему я… и тем более – вы, товарищ генерал, сейчас находитесь здесь. Лично. И я так мило разговариваю с вами возле подъезда собственного дома в Питере, а не стою навытяжку в вашем кабинете в Генштабе.

– Капитан, – после короткого молчания выдавил Шелестов, глядя куда-то в сторону. – Тебя открыто послать или сам дорогу знаешь?

– Виноват… Максим Никитич, – буркнул Охотник. – Просто неожиданно все это. Ума не приложу, зачем я, инвалид, мог вдруг понадобиться армии, да еще на таком высоком уровне. Какой из меня теперь «стерх»? В вотчине Голосова – другое дело. Здесь я на месте, и трость не помеха. Спасибо вам за письмо. Без него с работой было бы гораздо труднее. А так – квартира, продпаек. Никаких карточек. Как сыр в масле катаюсь…

– Ерунда. Дела давно минувших дней. Давай-ка пройдемся, – и генерал первым направился вдоль по набережной, в противоположную от Невского проспекта сторону.

– Я рад, что у тебя все в порядке. Но нельзя успокаиваться, Слава. О будущем надо думать… Не о своем – Родины. В частности, о том, что далеко не все фашистские главари, виновные в массовом истреблении миллионов мирных людей по всей Европе, предстали перед Международным трибуналом и понесли заслуженное наказание. Сотни из них – самые матерые, у которых руки по локоть в крови, – скрылись от возмездия за границей, на других континентах, причем далеко не с пустыми руками. Золотой запас рейха исчез. Без следов. То, что удалось захватить союзникам – несколько миллионов, не более чем жалкие крохи. Меньше чем капля в море. Исчезли миллиарды. И бог бы с ними, но они испарились не сами по себе. Не в никуда. Они – в руках отъявленных сволочей. Обладая такими суммами, эти нелюди вполне способны, объединив силы, собраться вместе и попытаться навязать фашистский режим другой стране. Скажем, Парагваю. Или Аргентине… Скажи, ты что-нибудь слышал о тайной международной организации под названием «ОДЕССА»?

– Не слышал, – покачал головой Охотник. – А должен был?

– Нет. Не должен, – сказал Шелестов. – Это я так спросил, к слову. «ОДЕССА» – это отнюдь не наш город на Украине, жемчужина у теплого моря. Это аббревиатура, состоящая из заглавных букв немецких слов «Организация бывших членов СС»…

– Organisation der ehemaligen SS-Angeh@ц@rigen, – бегло повторил Ярослав, вопросительно глядя на командира.

– Твой «дойч», я вижу, по-прежнему на уровне, правда, славянский акцент уже дает о себе знать, – сдержанно улыбнулся владеющий тремя иностранными языками – английским, немецким и финским – Максим Никитич, но тут же посерьезнел вновь, продолжил: – Когда война близилась к концу, главари СС, уже не питая иллюзий относительно последующей реакции стран-союзников на их кровавые преступления против человечества и предвидя расплату, стали тайно готовиться к своему исчезновению. К началу новой жизни. Вплоть до самых последних дней войны огромные суммы в золоте переправлялись на самолетах из тайных хранилищ, разбросанных по всей Германии и Швейцарии, сначала в Испанию и Португалию, а оттуда – за океан, преимущественно в страны Южной Америки. И когда войска антигитлеровской коалиции захватили Берлин, львиная часть денег рейха уже испарилась. А вместе с тоннами золота исчезли и организаторы массовых убийств как минимум четырнадцати миллионов мирных людей. В их числе – пяти миллионов русских, шести миллионов евреев и двух миллионов поляков. О солдатах, павших в боях, речь сейчас даже не идет… «ОДЕССА» была создана верхушкой СС, при непосредственном участии самого Генриха Гиммлера, с единственной целью – обеспечить бегство нацистов и их последующее комфортное обустройство на новом месте. Между собой члены организации называют себя не иначе как Kameraden… С момента окончания войны прошло всего-навсего полтора года, а плоды деятельности «ОДЕССЫ» уже наглядно видны на примере некоторых государств Южной Америки. Там, как грибы после дождя, вдруг выросли целые поселения, состоящие из немцев и малой части их бывших холуев, из так называемого Остланда. По-нашему – из Прибалтики… Причем отношение местных государственных властей к переселенцам весьма и весьма благоприятное. По каким причинам – надеюсь, объяснять не надо. Золото – оно и в Парагвае золото. Все переселенцы получили настоящие паспорта и, перестраховываясь, изменили имена и фамилии на местный манер. Официально все они – мирные беженцы, спасающиеся на чужбине от войны. Но любому более-менее сведущему человеку понятно, что все это внаглую притянуто за уши… К сожалению, наши дипломатические отношения со странами, приютившими у себя беглых эсэсовцев, оставляют желать лучшего. И в данный момент не может идти речи о выдаче преступников ни Международному трибуналу, ни советскому правосудию. Нет никаких шансов вернуть хотя бы часть награбленного, пустив эти средства на послевоенное восстановление разрушенных гитлеровцами городов. Однако мы, наше советское руководство, слишком хорошо помним, сколько смертей на совести этих «беженцев». И не можем смириться с тем, что бонзы СС сейчас свободно разгуливают на другой стороне глобуса и тратят деньги, нажитые грабежом и рабским трудом сотен тысяч людей… В связи с этим на специальном совещании ЦК было принято особо секретное постановление, согласно которому нашей внешней разведке поручается розыск и физическое уничтожение избежавших открытого возмездия нацистов из числа легионеров СС. Руководство этим направлением поручено непосредственно начальнику Генштаба и – мне, его первому заместителю. Собственно, для этой цели меня в Москву и перевели… Списки и личные досье на преступников, подлежащих безусловному уничтожению, составляются. В чем нам очень помогает та часть архива СС, которую вы, Слава, захватили во время последней операции на контролируемой союзниками территории Западной Германии… Между прочим, как твоя нога?

– Могло быть и хуже, – уклончиво сообщил Охотник. – Не болит, как раньше, по крайней мере. Но, как видите, по-прежнему на трех ногах.

– А что случилось с тростью? – продолжил допытываться Батя, скосив взгляд на свой, несколько изменившийся внешне подарок. – Ручка все та же, стало быть, и клинок цел, а вот остальное совсем не узнаю.

– Дерево, даже сандаловое, материал более хрупкий, чем сталь, – пожал плечами Охотник. – Сломалась от удара. Я нашел толкового мастера. Но так же, как в оригинале, естественно, не получилось…

– Понятно, – кивнул Максим Никитич. – И часто приходилось пользоваться?

– Два раза, – честно ответил Ярослав, глядя в глаза командира. – Поэтому я до сих пор жив…

– Что ж, рад, что мой подарок оказался столь полезен, – к удивлению Охотника, генерал не стал вдаваться в детали. Некоторое время они шли молча вдоль набережной, бок о бок, потом Батя заговорил, возвращаясь к основной теме встречи:

– Постановление ЦК вышло два месяца назад. А на прошлой неделе к нам пришло очень любопытное письмо. Из Бразилии. От бывшего царского офицера, поручика Клименко. И – не просто письмо. А с фотографиями. На которых изображены некоторые жители немецкого поселка, за считаные месяцы построенного «беженцами» из Европы в дикой сельве, в пятнадцати километрах от города Лас-Суэртос, где более двадцати лет назад обосновался эмигрировавший из России полковник белой армии. Между прочим, наш земляк, питерский. Сначала Дальний Восток, затем вместе с отступающим Колчаком ушел в Китай, а уже оттуда перебрался в Бразилию… О мотивах своего поступка старик говорит примерно следующее: «Я был, есть и останусь навсегда патриотом своего Отечества – Великой Российской Империи. Я никогда не приму большевистские идеи. Но я знаю, сколько горя и страданий пришлось испытать моей потерянной навсегда Родине в войне с Гитлером. Я сам был участником Первой мировой. Я знаю, какие зверства творили эсэсовцы в России и других странах в минувшую войну, перед тем как сбежать сюда. Как боевой офицер, я могу понять и даже в чем-то оправдать рядового солдата, вынужденного выполнять чудовищные приказы командиров. Но вместе с этим я искренне желаю, чтобы нелюди, непосредственно отдававшие приказы о массовых убийствах, понесли заслуженную кару. У меня есть подозрения, что некоторые из изображенных на фотоснимках людей могут быть вам знакомы, а их обладатели – объявлены в розыск. Если это так, то я, как истинный русский патриот, готов всячески способствовать тому, чтобы палачи предстали перед судом человеческим раньше, чем перед судом Божьим…» Вот так, ни больше ни меньше. Что скажешь?

– А что я могу сказать? Судя по тому, что вы здесь, старик угодил прямиком в десятку. И кое-кто из поселившихся вблизи Лас-Суэртоса немцев, которых ему удалось скрытно сфотографировать, проходит по вашим спискам и действительно заслуживает того, чтобы его шлепнули по закону военного времени, без суда и следствия, – предположил Охотник.

– Я тебе даже больше скажу, – кивнул, став еще более хмурым, чем раньше, Максим Никитич. – Таких – больше чем один… Сразу двое. Первый – полный генерал Рудольф Шальке, из печально знаменитой девизии СС «Мертвая голова». Второй – доктор Вольфганг фон Тиллер. Врач-убийца из концентрационного лагеря «Саласпилс», под Ригой. Подонок, ставивший варварские эксперименты над малышами из детского барака. Он использовал отнятых у родителей детей как подопытных кроликов для своих гнусных экспериментов. Проверял, как будет воздействовать на организм ребенка тот или иной препарат из его дьявольской коллекции ядов, возбудителей болезней и сильнодействующих веществ. И тот и другой ублюдок – в нашем списке лиц, подлежащих немедленной ликвидации в случае установления их местонахождения. Они – самые первые, кого нам, похоже, удалось разыскать после создания спецотдела. И я верю, что не последние…

Генерал остановился, взглянул в глаза Охотника.

– И что вы хотите от меня? – Ярослав недвусмысленно постучал металлическим наконечником трости об асфальт. – Палач из меня, прямо скажем, негодный.

– Я хочу, чтобы ты поехал в Бразилию и проверил подлинность этого письма на месте. Хотя ни лично у меня, ни у работающих со мной людей изложенные в нем факты не вызывают ни малейших подозрений. Белогвардеец оказался даже умнее, чем можно было предположить. В числе присланных им вместе с письмом восьми фотоснимков есть и его собственный. Мы тщательно проверили и выяснили, что полковник Иван Федорович Клименко, тысяча восемьсот семидесятого года рождения, действительно числился в белой армии. Удалось даже отыскать групповой снимок выпускного офицерского курса и определить, кто из кадетов – он. Качество снимка оставляло желать лучшего, да и времени с тех пор минуло прилично. Но нет ни малейших сомнений, что юноша на снимке выпускников и старик на присланной карточке, – одно и то же лицо. А это значит, что и генерал Шальке, и врач-убийца фон Тиллер действительно находятся вблизи Лас-Суэртоса. В немецком поселении, на юго-западе Бразилии… И все же… Дело слишком серьезное. Мы не можем полагаться лишь на письмо бывшего царского офицера, сделанные им снимки и умозрительные выводы. Прежде чем привести приговор в исполнение, информация должна быть подтверждена на все сто процентов. Я хочу, чтобы это ответственное задание выполнил именно ты. Это не просьба, капитан Корнеев. Это – приказ.

– Почему я? – холодно спросил Охотник. – На это есть веская причина, не так ли?

– Есть, – после короткого молчания подтвердил Шелестов. – Во-первых, ты хорошо знаешь немецкий. Во-вторых, прихрамывающий человек с инвалидной тростью, ограниченный в своих движениях, с первого взгляда интуитивно вызывает гораздо меньше подозрений, чем полностью здоровый. Уж прости за прямоту, но такова людская психология… Ну, а в-третьих… – Батя вздохнул, сунул руку за отворот плаща и извлек почтовый конверт. – Мне тяжело сообщать тебе об этом, Слава, особенно после свадьбы и рождения сына, но среди живущих в немецком поселке нацистов есть еще один человек. Которого мы с тобой узнаем без какого бы то ни было досье. К сожалению. Взгляни…

Охотник почувствовал, как у него по спине прокатилась волна ледяного холода. Задеревеневшими пальцами он взял у генерала конверт, извлек вложенную в него фотографию. И чуть не завыл в голос, увидев изображенного на карточке мужчину.

Загорелый, худощавый, в легкой цветастой рубашке, шортах и сандалиях на босу ногу, он стоял на фоне пальмы рядом с симпатичной смуглокожей и черноволосой женщиной в бусах из жемчуга, вне всякого сомнения – бразилианкой, держал ее за руку и улыбался…

Ошибки быть не могло. Этим мужчиной был Ботаник. Профессор Сомов. Его учитель. Его пропавший без вести в сорок четвертом сенсей. Его единственный друг. Отец его жены Светланы и дед его двухмесячного сына Ленчика, названного так в честь не вернувшегося с войны деда. Для Охотника это было больше чем просто потрясение – он вдруг понял, что в последний год войны они с сенсеем находились по разные стороны линии фронта. Это был шок. Ярославу потребовалось огромное усилие, чтобы оторвать взгляд от потрясшего его, вывернувшего наизнанку снимка, вложить его в конверт и молча вернуть бывшему командиру «Стерха».

– Как только я узнал его, – сказал Батя, пряча фотографию в карман, – то сразу же подумал о тебе, Слава. Столкнувшись с тобой лицом к лицу, прямо в Бразилии, в двух шагах от нацистского поселения, профессор будет поражен ничуть не меньше, чем ты сейчас. Мы пока не знаем обстоятельств, по которым Сомов перешел на сторону врага… Но интуиция мне подсказывает, что, увидев тебя, узнав для чего ты, диверсант, приплыл через океан, и тем более услышав, что теперь ты – муж его единственной дочери и отец его внука, Сомов не выдаст тебя. Просто не сможет. Скорее, напротив, сообщит много полезной информации про обитателей поселка. Особенно если за содействие в уничтожении объявленных в розыск Шальке и фон Тиллера ему будет обещана жизнь. Окажись на твоем месте другой специалист – ему пришлось бы действовать в гораздо более сложной обстановке. Но обстоятельства сложились на редкость благоприятно. Как видишь, у меня просто не остается иного выхода, кроме как послать в Лас-Суэртос именно тебя, Слава.

– Я готов выполнить приказ, товарищ генерал, – металлическим, холодным голосом ответил Охотник. Взгляд его был пуст и устремлен в никуда. – Говорить о том, что произойдет в случае моего провала, нет смысла… Допустим, Сомов действительно согласится мне помочь. Дальше?

– У тебя будут инструкции и подробная легенда, – казенным тоном заверил его Шелестов. – Ты сможешь ознакомиться с ней на квартире, где тебе придется пожить с месяц, на время подготовки. Вместе с преподавателем испанского. Когда я решу, что ты готов к выполнению задания, тебя снабдят швейцарским паспортом и доставят в Германию. В нашу зону. Далее на корабле переправишься через океан в Южную Америку. Скорее всего это будет столица Аргентины, Буэнос-Айрес, хотя возможны варианты… Дальше по суше доберешься до Лас-Суэртоса, найдешь жилье, некоторое время издалека понаблюдаешь за нашим добровольным помощником, полковником Клименко, и, если все будет тихо, выйдешь с ним на связь. Сообщишь, кто ты, откуда и зачем пожаловал. Затем попытаешься встретиться с Сомовым и предложить ему сделку. Дальше – по обстоятельствам. Легенда предусматривает каждый из трех основных вариантов развития ситуации. Связь со мной по схеме пять, ты с ней знаком… В конторе у Голосова все, включая его самого, будут уверены, что ты по линии армии направлен в среднесрочную командировку в одну из дружественных стран. О деталях никто, понятное дело, спрашивать не будет. Жене сегодня вечером скажешь то же самое… Вот, в общих чертах, и все. Что не ясно – спрашивай.

– Что будет с Сомовым? – спросил Ярослав, пытаясь заранее прочитать ответ в глазах генерала. Шелестов, казалось, был совершенно спокоен. Впрочем, Охотник еще не помнил случая, чтобы Батя проявлял какие-либо эмоции накануне операции. Это был человек-камень. И одному богу было известно, что в такие минуты и часы творилось у него в душе.

– Сейчас, сразу, я могу обещать только одно – если его руки не испачканы кровью советских солдат и мирных жителей, расстрела он не получит. И сможет вместе с тобой вернуться на подконтрольную территорию, где его сразу же арестуют. Судебного расследования и приговора избежать не удастся, в любом случае. Он – преступник, и получит серьезный срок, отбыв который сможет вернуться к более-менее обычной жизни. Разумеется, с некоторым ущемлением гражданских прав. Как неблагонадежный. Но в остальном его оставят в покое.

– А если, согласившись сотрудничать, Иваныч откажется возвращаться на Родину? Связать его, сунуть в рот кляп и приволочь силой через океан вряд ли получится.

– В этом случае у тебя будут все полномочия решить вопрос на месте, – Батя испытующе, чуть щурясь, посмотрел в глаза Ярослава. – Только так. Даже если Сомов попал в плен, будучи раненым и беспомощным, никто не смог бы заставить его перейти на сторону врага, если бы он сам этого не пожелал. Тысячи наших солдат, взятых в плен, предпочли сдохнуть в муках, но не стать предателями. И уж тем более никто не заставлял его трусливо бежать с такими гнидами, как Шальке и фон Тиллер, в Бразилию, вместо того чтобы, как подобает настоящему солдату, с оружием в руках сражаться до последнего патрона. Я ответил на твой вопрос, капитан?

– Так точно, товарищ командир.

– Я могу быть уверен, что в случае необходимости твоя рука не дрогнет?

– Так точно… – глядя поверх плеча Бати, на медленно текущую к Неве черную воду Мойки, чужим, надломленным голосом сказал Охотник. Так скверно, как в это самое мгновение, ему еще, наверное, не было никогда, с тех пор как в 37-м псы из Чека арестовали мать. Но холодным разумом профессионала он понимал – Максим Никитич абсолютно прав. В случае угрозы взятия в плен – чего с побывавшими в сотнях кровавых переделок бойцами их диверсионно-разведывательного отряда так ни разу и не случилось – он, как и командир, не раздумывая предпочел бы смерть. Не только потому, что отлично знал – изощренными и умелыми пытками можно развязать язык практически любому пленнику, скорее из-за глубокого внутреннего убеждения в том, что это – правильно, это – честно. Как перед самим собой, так и перед братьями по оружию. Конечно, лишь в том случае, если ты – не тля бесхребетная, а настоящий солдат своей страны.

– Отлично, – Шелестов положил руку на плечо Охотника. – Я рад, что не ошибся в тебе, Слава. Ну, что ж, тогда – с богом? Не будем зря терять время. Машина ждет.

Глава 16 Где живет много-много диких обезьян…

На подготовку к заокеанской миссии у Ярослава ушло пять с половиной недель. В течение этого времени, почти безвылазно находясь в бывшем купеческом доме на окраине Петродворца, он в мельчайших деталях вызубрил составленную для него секретной службой Шелестова подробнейшую легенду, под руководством опытного преподавателя освоил азы испанского языка, попрактиковался с немцем, избавляясь от появившегося за время «простоя» славянского акцента, а также пополнил свой весьма скромный до сих пор багаж знаний о Южной Америке в целом и государствах Аргентина и Бразилия – в частности.

Когда Батя, окончательно удостоверившись, что Ярослав готов отправиться в дальнюю дорогу, дал отмашку к началу операции, на дворе уже лютовал декабрь, стояли двадцатиградусные морозы и повсюду лежали полуметровые сугробы. Там, куда направлялся Охотник, напротив, в это время ярко светило солнце, кричали диковинные птицы, качали зелеными кронами пальмы и стояла жара под тридцать. Поверить в это, находясь в холодном, промороженном салоне то и дело буксующего в вязкой снежной каше автомобиля, было трудно. Да и само слово «Бразилия» для выросшего в СССР, одетого в теплое пальто и меховую шапку Ярослава, несмотря на полученные знания, пока что звучало почти так же загадочно и недосягаемо, как, скажем, мифический золотой город Эльдорадо. Впрочем, это ни в коей мере не снижало степень его готовности к выполнению сложнейшего задания. С той самой минуты, когда Максим Никитич показал ему фотографию безмятежно улыбающегося красивой смуглокожей женщине Сомова, Охотник непрерывно думал о встрече с сенсеем. С отцом его жены и дедом его сына. Несколько раз он даже видел профессора во сне, таким, каким Ботаник был до войны. Охотник мечтал о встрече – и боялся ее, честно признаваясь в этом самому себе. Боялся не потому, что существовала вероятность, что Сомов откажется сотрудничать и сдаст его беглым фашистам. Отнюдь. Смерть страшила его, как и каждого нормального человека. Но гораздо больше – искренне, каждой клеткой мозга – Ярослав боялся, что, узнав всю правду об обстоятельствах, вынудивших Леонида Ивановича переметнуться на сторону немцев, он не сможет посчитать их достаточными, не сможет найти по-настоящему веских оправданий предательству. Основной причиной которого на самом деле окажется не что иное, как банальный страх смерти. В этом случае он, как офицер, давший секретную подписку и возложивший на себя жесткие обязательства, будет вынужден немедленно ликвидировать Сомова как изменника Родины. Но поднимется ли рука? Направляясь на машине на военный аэродром к поджидающему его самолету, Ярослав не был в этом абсолютно уверен. И это был тревожный звонок. Впервые он должен выполнить задание, в котором чисто личное вступало в конфликт с холодным профессиональным расчетом. Прав ли был Шелестов, по одному ему известным соображениям решивший рискнуть и сыграть на столь опасных противоречиях? Ответ могло дать только будущее. Хронометр уже пущен. Сегодня вечером Ярослав снова ступит на трижды проклятую землю Германии. Спустя сутки сядет на торговый корабль, который через две недели доставит его в Сан-Паулу, откуда, если верить карте и исходным данным, ему предстоит еще не менее суток добираться на пароходе, вверх по реке, до расположенного в предгорьях маленького провинциального Лас-Суэртоса, насчитывающего всего около пяти тысяч жителей. Еще два-три дня, чтобы внимательно понаблюдать со стороны за бывшим белым полковником и выйти с ним на контакт. Получается что-то около трех недель относительной определенности. Дальше – сплошное белое пятно. Или черное. Или кровавое. Это уж как карта ляжет…

– Ну что, Охотник, – прощаясь, генерал крепко стиснул руку Ярослава, – ни пуха ни пера.

– К черту, – чуть дернув губами, Ярослав сплюнул через левое плечо и, кивнув Бате, поднялся по короткому трапу и скрылся в чреве с ревом запустившего винты зеленого военного самолета.

Долетели без происшествий, если не считать жесткой посадки на кое-как отремонтированную после бомбежки взлетную полосу-бетонку какого-то заштатного аэродрома, расположенного в непосредственной близости от морского побережья. Пилот, впервые совершающий здесь посадку, матерился так красочно и изысканно, что Ярослав поневоле заслушался, откладывая в глубины памяти парочку особо замысловатых оборотов. Вдруг пригодится.

Их, конечно же, ждали. Трое одинаково угрюмых мужчин в кожаных плащах и шляпах и «Мерседес». Точь-в-точь такой же, как недавно полученный Ярославом от ОСОАВИАХИМ, но, конечно, в гораздо более достойном состоянии. В отличие от Ленинграда здесь, на севере Германии, было на удивление тепло, чуть выше нуля, и совершенно отсутствовал снег. Старший из встречающих представился просто, без затей: «Сан Саныч». Они сели в машину и поехали. Едва миновали лес и выехали на дорогу, Сан Саныч обернулся и протянул Охотнику пухлый конверт:

– Это вам.

Внутри лежал заботливо потертый, чтобы не привлекать излишнего внимания хрустящими страницами, швейцарский паспорт на имя Ганса Розенберга и толстая пачка денег, примерно наполовину состоящая из американских долларов и на четверть – из рейхсмарок и бразильских реалов.

– Ваш корабль отходит сегодня, через два с половиной часа, – бесцветным тоном сообщил Сан Саныч, дав Охотнику несколько секунд для ознакомления с документом. – Судно торговое, шведское, так что никаких билетов и пассажиров, кроме членов команды. С капитаном все улажено. Он вполне сносно говорит по-немецки. У вас будет отдельная каюта и питание. Только одна просьба – в дневное время не слишком разгуливать по кораблю. Это не значит, что нельзя выходить вообще. Можно, если очень захочется. Но лучше все-таки воздержаться.

– Понятно, – вздохнул Ярослав. – Это все?

– Почти, – сунув руку под плащ, Сан Саныч извлек маленький, почти игрушечный на вид черный пистолет в странного – для неспециалиста – вида кобуре и протянул Охотнику.

– «Беретта». Семь патронов. С большого расстояния практически бесполезна, но с пяти шагов бьет удовлетворительно. И весит немного. Очень удобно прятать на щиколотке или в рукаве. Теперь – все. Пожелания?

– Лечь, вытянуть ноги и выспаться, – хмыкнул Ярослав, прикрывая рот ладонью. – Первый раз за месяц.

– У вас скоро будет такая возможность, – на губах Сан Саныча впервые промелькнуло нечто похожее на улыбку. – Как насчет морской болезни?

Ярослав ухмыльнулся. Нашел о чем спрашивать у десантника. На парашютных стропах иногда так болтает, что любой морской волк будет час после прыжка блевать до посинения. Впрочем, этот человек из службы генерала Шелестова вовсе не обязан знать его прошлое. Поэтому Охотник сказал, чуть помедлив:

– Вообще-то не замечал. Но хрен его знает. Я – человек сухопутный…

– Океан не Балтика. Его не обманешь, – опять чуть улыбнулся Сан Саныч.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказал Ярослав. Ответа не последовало. Ну и ладушки…

Капитан – типичный шведский викинг, краснорожий, в мятой белоснежной фуражке и черном кителе с нашивками, с соломенно-рыжей шевелюрой и бородой, как у Ильи Муромца с известной картины, – встретил их на пирсе. Посасывая кривую трубку, молча выслушал подошедшего Сан Саныча, угрюмо кивнул, найдя глазами стоящего чуть поодаль, с чемоданчиком в руке, пассажира, а затем, поймав взгляд Ярослава, кивнул, направляясь к трапу и приглашая следовать за собой.

– Удачи, – Сан Саныч пожал Ярославу руку. – И… вот еще что. Дома, вас, возможно, не предупреждали, однако… У меня есть информация, что там, по другую сторону океана, девушки весьма горячи и достаточно вольно относятся к плотской любви, не слишком часто отказывая себе в маленьких радостях жизни. Вы меня понимаете?

– Как не понять, – фыркнул Охотник, не спуская глаз с широченной спины неспешно поднимающегося по трапу капитана.

– На вашем месте я бы этим заманчивым шансом не пользовался. Иначе вы рискуете загреметь в одну из местных больниц, испытывающих серьезные проблемы с лекарствами и врачами, и подвергнуться там варварским методам лечения последствий любви народными средствами. Я понятно объяснил?

– Куда уж понятнее. Спасибо за ценное предупреждение. – Охотник дернул щекой и направился вслед за викингом в фуражке на борт его ржавой, но вполне крепкой на вид для путешествия через океан посудины под насквозь скандинавским, ностальгическим названием «Свеаборг». Кажется, именно так изначально назывался отвоеванный силой русского оружия город-крепость Выборг, на северном побережье Финского залива…

Еще поднимаясь по трапу, Ярослав услышал за спиной глухой хлопок двери и звук быстро отъезжающего автомобиля. Вот и все. Теперь он остался один на один с поджидающей его неизвестностью. И, как это ни странно, с полной свободой выбора. Ведь вздумай он сейчас бежать, навсегда вырваться из цепких лап советской системы в «свободный мир» капитализма – осуществить задуманное было бы проще простого. В кармане лежит паспорт нейтральной страны и внушительная сумма денег на первое время. В извилинах серого вещества – вполне подходящая легенда. Плюс «опыт, сын ошибок трудных», который, как известно, тоже кое-чего стоит. Ищи потом ветра в поле…

И тут в голову Охотника, впервые с того солнечного октябрьского утра, как на набережную Мойки неожиданно пожаловал Шелестов, вдруг пришла мысль, что, отправляя его в страну диких обезьян – Бразилию, Батя, оказывается, предусмотрел и такую, пусть применительно к Ярославу – чисто теоретическую, но все-таки вполне осуществимую при желании возможность, как побег.

Никуда он не сбежит! Вернется как миленький, четко исполнив возложенную на него миссию, «от сих до сих»! Потому что дома, в заваленном сугробами и скованном морозами многострадальном Ленинграде, оставались молодая жена Светлана и четырехмесячный сын Ленчик. Оставались как заложники. Как страховка.

За годы службы в «Стерхе» Максим Никитич хорошо изучил натуру Ярослава и, принимая решение, был на все сто уверен – ради них, любимых, ради их будущего Охотник готов на любые испытания. Вот же… сволочь. Каждую «мелочь» предусмотрел!

Однако, отбросив эмоции, стоило признать – как непосредственный руководитель секретной спецгруппы по поиску и ликвидации беглых эсэсовцев, заинтересованный в конечном результате, Батя поступил абсолютно правильно. Одно слово – волчара. Потому, наверное, и генерал, первый заместитель начальника всей разведки. Другие там не ходят…

Каюта, куда привел его капитан, попутно представившийся как Бьерн, оказалась узкой, как кишка, одноместной мышеловкой, с глазком-иллюминатором, подвешенной к одной стене койкой и вовсе уж крохотным столиком напротив. Правда, с персональным умывальником и туалетом за второй дверью, таким же маленьким, как и вся каюта. Где-то внизу, прямо под ногами, громко гудело машинное отделение, отчего все вокруг, включая отражение в зеркале на переборке, дрожало противной мелкой дрожью.

– Будешь жить здесь, – на ломаном немецком сообщил рыжебородый викинг, попыхивая трубкой. – Завтрак, обед и ужин принести Йен, это наш кок. Если я надо – жми вот сюда, – капитан ткнул пальцем в кнопку возле входной двери. – Придет матрос и передать мне… Мне хорошо заплатили, чтобы я привез тебя в Сан-Паулу, но это не… не есть, что ты тут хозяин теперь. Ясно? Здесь я хозяин! По корабль без нужды не ходить… Лучше ночью. Я везти очень серьезный груз!.. Очень… Если узнать, что тут чужой… мне быть плохо… Матрос болтливый есть… Ясно?

– Понимать, – бросая на койку чемоданчик, трость и присаживаясь, кивнул Охотник. – Все есть нормально. Я обещать ехать тихо, как корабельный крыс…

Ярослав не смог отказать себе в пустяковом удовольствии слегка подшутить над косноязычным капитаном и этим хоть чуть-чуть поднять свое серое настроение. Но викинг, похоже, игры слов не понял. Удовлетворенно хрюкнув, Бьерн положил в кожаный мешочек, висящий над столиком, ключ от каюты, выпустил клуб едкого дыма, пробормотал что-то под нос, видимо по-шведски, и вышел. Ярослав раздраил иллюминатор, впустив в каюту свежий воздух, и, затолкав чемодан под койку, наконец-то смог в тишине и покое лечь поверх одеяла и вытянуться. Будь он на пять сантиметров выше – и это было бы уже затруднительно. «Свеаборг» явно не был рассчитан на команду из рослых моряков. Странновато для шведского судна. Скандинавы издревле славились своим внушительным ростом.

Интересно, что за груз везет судно в Бразилию? Впрочем, к его заданию содержимое трюмов этой калоши не имеет ни малейшего отношения. Он – просто попутчик. Ярослав взглянул на часы. Если верить тому, что сказал Сан Саныч по дороге в порт, до отплытия оставалось около часа. А дальше – две недели полного безделья, не считая качки. По крайней мере хоть какая-то определенность. Пожалуй, можно расслабиться…

Напряжение последних часов как-то незаметно отпустило его, и Ярослав, заперев дверь каюты на защелку, быстро провалился в сон. Когда он снова открыл глаза и выглянул в иллюминатор, порт представлял собой лишь едва заметный в опустившемся тумане размытый силуэт на линии горизонта…

Что имел в виду Сан Саныч, или как там его на самом деле, заметив мимоходом, что Балтика – это не океан, Охотник ощутил на собственной шкуре и сжавшемся желудке уже спустя сутки, когда в борт «Свеаборга» впервые ударили синие волны грозной Атлантики. Назвать царящее в океане волнение серьезным штормом было, конечно, нельзя, о чем недвусмысленно говорили совершенно спокойные, почти безразличные лица экипажа, начиная от самого капитана и трижды в день приносящего в каюту еду матроса по имени Эрик до тех немногих членов команды, кого Ярослав время от времени встречал мельком во время ночной прогулки по палубе. Но для Охотника, впервые оказавшегося на этих гигантских водных просторах, впечатлений от путешествия через Атлантику все равно хватило на воз и маленькую тележку. Больше всего ему запомнился гигантский левиафан, чья упругая и гладкая, словно вылитая из резины, похожая на подводную лодку спина, то и дело сверкающая в ряби волн под бледно-голубым светом луны, несколько часов кряду сопровождала судно в одну из ночей. Зрелище буквально заворожило Ярослава. Позже, наутро, отвечая на вопрос пассажира, Эрик сказал, что это, скорее всего, был кит, коих в этих широтах встречается не столь уж мало…

За сутки до предполагаемой даты прибытия капитан Бьерн в очередной раз вошел в каюту и, привычно пыхтя трубкой, сообщил вконец уставшему от безделья, лежащему на койке с книгой в руках Охотнику, что «Свеаборг», оказывается, только что вошел в территориальные воды Бразилии. Примерно через пять часов он встанет на рейд и рано утром пришвартуется в порту Сан-Паулу. На этом его путешствие, собственно, закончено. Пассажир должен покинуть корабль сразу же, как только будет спущен трап, еще до начала выгрузки содержимого трюмов. Иначе рискует застрять надолго – все подступы к кораблю вскоре будут оцеплены местными военными…

Похоже, кое-что о характере перевозимого шведами в Бразилию груза становилось ясно. Хотя для Ярослава это в принципе не имело ни малейшего значения. Дошли, обошлось без происшествий – и на том спасибо. Счастливо оставаться.

Он был первым, не считая двух матросиков, кто спустился с корабля на пирс. Наконец-то оказавшись на твердой земле, Ярослав, по ходу плавания выменявший у Эрика свой новый кожаный чемоданчик на более удобную скандинавскую заплечную дорожную сумку, похожую на облагороженный рюкзак, закинул легкую ношу на спину и, скорее по привычке, чем по необходимости опираясь на трость, не спеша зашагал к выходу из порта, краем глаза уже отмечая то и дело мелькающие вокруг зеленые военные униформы и постепенно начинающуюся вокруг «Свеаборга» специфическую суету…

В этом новом деле, которое началось с письма бывшего белогвардейского полковника, свои тайны имел не только Батя. Упомянув во время их первой встречи о полученном Ярославом ранении и вызванной им пожизненной хромоте, генерал Шелестов даже не догадывался, да и не мог догадываться – Охотник всячески пытался не демонстрировать окружающим свои успехи – о том, что капитан Корнеев уже с минувшего лета вполне способен обходиться вообще без трости, может без труда бегать трусцой три километра, вращать педали велосипеда – и вообще пользоваться правой ногой почти так же свободно, как до взрыва немецкой гранаты во время захвата «стерхами» самолета с частью эвакуируемого архива СС. Кое-что из содержимого этого архива – несколько документов и две тайно записанные СС магнитные ленты – сыграло не последнюю роль в том числе и в процессе подготовки легенды для отправляющегося в Южную Америку Ярослава.

Настоящий прорыв в тренировках наступил в июне. К концу августа стремительно пошедшая на поправку нога Охотника уже почти ничем, кроме глубоких, отвратительных на вид шрамов, не напоминала оглоблю годичной давности. У Ярослава, по-прежнему продолжающего всегда и везде появляться исключительно со скрывающей клинок тростью, был свой резон оставаться инвалидом, по сути таковым уже не являясь. Имя этому резону – неожиданность. Это был тот фактор внезапности, который, в известных экстремальных обстоятельствах, мог здорово помочь с достоинством выйти из опасного положения. Если таковое вдруг случится. Как опытный боец, Охотник знал: хорошо, когда враг самоуверен и оценивает тебя исключительно по внешним признакам, таким, как рост, вес и бросающиеся в глаза явные физические изъяны. Шелестов, разумеется, никаким врагом не был. Но и он, как все прочие друзья и коллеги, за исключением лишь знающих правду Светланы и курсанта Гнома, тоже попался на эту удочку. К лучшему. Пусть продолжает думать, что его посланный за тридевять земель секретный агент до сих пор хромой, как старый пират Джон Сильвер из известной книжки…

Не привлекая внимания, одетый в легкие хлопковые брюки, рубашку без рукавов, нацепивший на нос солнцезащитные очки, Охотник вышел за территорию порта, сразу же поймал такси – отлично сохранившийся благодаря теплому климату, невесть как занесенный сюда черный рижский «Руссо-Балт» с открытым верхом, выпуска начала века, и по-испански попросил водителя, такого же черного и ископаемого, как и колымага, отвезти его на речную пристань, откуда отправляется пароход в Лас-Суэртос. Латинос, не моргнув глазом, заломил огромную сумму, размахивая руками и пытаясь доказать, что ехать в указанное «доном американо» место нужно аж через весь Сан-Паулу. Ярослав торговаться не стал и последующие полчаса, молча ухмыляясь, наблюдал с широкого заднего сиденья, как ушлый таксист петляет по одному и тому же району, в квадрате примерно три на три километра, умудряясь при этом дважды не проезжать одной и той же дорогой. Наконец спектакль был закончен, и «Руссо-Балт», сделав короткий бросок по пальмовой аллее, остановился возле невзрачного домишки, примостившегося на берегу реки, на самом краю пустой деревянной пристани. Это, видимо, и был речной вокзал. Выходя из такси, Ярослав, посвященный среди прочего как в приблизительные местные цены, так и в курсы обмена денег, протянул пожилому метису мятую купюру в один доллар – в переводе на реалы ровно втрое меньше, чем тот просил у него перед поездкой, – и, дружески улыбаясь, глядя ему в глаза, сказал:

– Если я приезжий, американец, и у меня в кармане есть пара лишних баксов, это еще не значит, что я баран, – после чего развернулся и, не обращая внимания на раздавшиеся вслед после короткого молчания крики и ругательства, направился к выкрашенному голубой краской домику, фанерная табличка на котором сообщала всем, что здесь находится судоходная компания «Суэртос и сыновья». Повезло мужику с фамилией, нечего сказать. Ведь на испанском «суэрто» означает счастье. Стало быть, и городок, в который он сейчас стремился попасть, носил название Счастливый.

Может, поэтому его ближайшие окрестности и облюбовали беглые фашисты для строительства своего поселка? В расчете на долгое, сытое и безмятежное будущее под ярким солнцем, в окружении дикой сельвы и виднеющихся вдали горных вершин? Если дело обстоит именно так, то, бог даст, очень скоро придется кое-кого из них сильно разочаровать…

Ярослав подошел к домику, потянул за дверную ручку и, перешагнув порог, оказался в некоем подобии конторки, где за перегородкой сидела приветливо поднявшая к нему лицо, втиснутая в тоненькое белоснежное платье привлекательная полногрудая бразилианка, лет около тридцати, с забранной на затылке в конский хвост пышной гривой вьющихся, черных как смоль волос и совершенно поразительно смотревшимися на этом шоколадно-угольном фоне коралловыми губами и огромными лазурно-голубыми глазами, в бездонной глубине которых можно было при желании запросто утонуть так же легко, как в близком отсюда Атлантическом океане.

Смутное чувство охватило Охотника, едва он взглянул на эту пышущую здоровьем и желанием любить и быть любимой молодую привлекательную женщину, улыбнувшуюся ему так мило и безмятежно, что сторонний наблюдатель, присутствуя в эту секунду рядом, мог бы с полным на то основанием запросто подумать, что они оба – хорошие знакомые. Как минимум. До сих пор ни в России, ни в Европе Ярославу еще не приходилось видеть, чтобы женщины так улыбались незнакомцам!

Конечно же, первое, о чем подумал в это мгновение Охотник, – это о предостережении хмурого Сан Саныча насчет огненного темперамента и доступности местных девушек. Да уж! Если они все – или по крайней мере половина – столь же привлекательны и при встрече с бледнолицым иностранцем ведут себя подобным образом, можно понять, почему сотрудник спецотдела военной разведки СССР счел своим долгом сообщить агенту об особенностях местного колорита…

– Здравствуйте, синьор! – бархатным голосом поздоровалась красавица, не переставая улыбаться. – Чем могу вам помочь?

– Я бы хотел узнать, когда отправляется пароход на Лас-Суэртос, – в упор разглядывая аппетитную бразилианку, сказал Охотник, пытаясь вспомнить, где он мог видеть очаровательную смуглянку раньше. Вариантов было ровно… один. Ответ лежал на самой поверхности, и на его поиски хватило всего пары секунд.

Фотография! Да ведь именно с этой нимфой, здесь, на берегу реки, и был заснят Сомов! Там даже домик этот, вокзал, на заднем плане виднелся! Точно. Вот оно, значит, как. Только час, как ступил на землю Бразилии – и вдруг сразу такая удача.

– Пароход будет завтра утром, в половине седьмого, – хлопая длинными ресницами, сообщила женщина. – Он всего один, делает по рейсу в сутки. Восемь часов в один конец, затем обратно. Хотите купить билет?

– Да, – Ярослав достал из нагрудного кармана тоненькую пачку денег. Стало быть, до городка плыть по реке всего восемь часов, а не сутки, как ему ошибочно говорили. Тем лучше. – Сколько?

– Отдельная каюта первого класса – пятьдесят, общая, на четыре человека, – пятнадцать… Ну, а третий, экономический класс вас, конечно, не интересует?

– Конечно, – сдержанно кивнул Охотник. – Пожалуй, я возьму первый класс. Вот, – он положил на конторку пять бумажек, которые тут же исчезли. Взял билет, нарочито медленно пряча его в бумажник и совсем не торопясь уходить.

– Вы янки? – поинтересовалась красотка, плотоядно, как показалось Ярославу, прищурив свои убийственные для любого, находящегося «в поиске» мужчины голубые глаза. – Или немец?

– С чего вы так решили? – с готовностью поддержал беседу Охотник, вовсе уж бесцеремонно навалившись грудью на перегородку. – Может быть, я австралиец?!

– Нет, – она улыбнулась еще шире, обнажив два ряда идеально белых, как жемчуг, ровных зубов. – В Австралии тепло, как у нас. А вы совершенно бледный, ни малейшего загара. К тому же я заметила, у вас кроме реалов есть немецкие марки и доллары. Значит, вы либо янки, либо ганс.

Охотник не выдержал, рассмеялся. Вздохнул, покачал головой и поднял вверх обе руки:

– Сдаюсь. Я действительно немец. Более того, меня даже зовут Ганс. Не верите? Могу показать паспорт. Ганс Розенберг. Торговец из Цюриха.

– Что ж, тогда все понятно, – кивнула, кокетливо поджав коралловые губки, бразилианка.

– Что «все»? – чуть приподнял брови Ярослав.

– Почему вы едете в Лас-Суэртос, – уточнила разговорчивая то ли ввиду отсутствия других клиентов, полуденной жары и скуки, то ли просто по общительному складу характера красавица. – Вам ведь не в сам город нужно, а дальше, в Вервольфштадт. К землякам. Так? Только им вы сможете продать что-то, сделанное в Германии. Местным это, скорее всего, без надобности. Народ там живет скромно и консервативно. Что с них взять? Провинция.

– Возможно, – после некоторого молчания уклончиво сказал Охотник, пристально, испытующе, разглядывая женщину. Но тут же оттаял, улыбнулся и добавил:

– Но прежде всего мне нужно где-то дождаться завтрашнего утра, чтобы сесть на пароход. Желательно – не под открытым небом, под пальмами.

– В таком случае вы обратились по адресу, – вновь обворожительно заулыбалась и затараторила голубоглазая бестия. – У нашей судоходной компании есть гостиница. Неподалеку отсюда, в пятнадцати минутах ходьбы. Не «Мажестик», конечно, но вполне уютно и, главное, недорого. Всего десять реалов за ночь. Клиентам, купившим билет заранее, на треть дешевле. Вот адрес, – она быстро черкнула на листе бумажки несколько слов и протянула его Ярославу. – В конце аллеи свернете налево, перейдете дорогу – и через два перекрестка будет гостиница.

– Это как раз то, что мне нужно! – «обрадовался» Охотник, пряча листок в карман брюк. – Мы, торговцы, народ экономный. Особенно пока не знаешь, будет ли отдача от вложенных денег.

– В Вервольфштадте пока еще не так много переселенцев, но у тех, что уже облюбовали поселок, деньги определенно есть. Причем – у всех. Уж вы мне поверьте!

– Мне, представьте, говорили о том же самом, – лукаво ухмыльнулся Ярослав. – Именно поэтому я и здесь! Кстати, синьорита, я вам представился. А вы…

– Меня зовут Мерседес Орландо, – уже без кокетства, ровно и спокойно сказала женщина. – И если вас интересует, что я делаю после работы, то я вам с удовольствием отвечу – я встречаюсь со своим мужчиной. Он зайдет за мной к семи часам вечера. Сначала мы пойдем в ресторан дядюшки Хосеми, затем будем долго гулять по пляжу и целоваться, а после пойдем ко мне домой и будем любить друг друга до утра.

– Рад, что с этим у вас все в порядке, – развел руками Ярослав. – Но, поверьте, синьорита, у меня и в мыслях не было назначать вам, честной девушке, свидание. Сегодня вечером у меня совершенно другие планы. Я собираюсь найти собутыльника и напиться шнапса, а затем спать без задних ног до утра.

– О, это будет легко! – рассмеялась Мерседес, снова став приветливой к состоятельному клиенту. – На первом этаже гостиницы есть ресторанчик. Там вы без хлопот найдете себе друга, который поможет вам осушить бутылку-другую и будет за это, разинув рот, слушать все, что вы ему скажете! Только не задирайтесь с местными цыганами и смотрите, чтобы наутро не проснуться без кошелька!

– Я так и сделаю, – пообещал Охотник. – До свидания, синьорита. Приятной прогулки и запоминающейся ночи. Когда увидите своего друга… как его, кстати, зовут?

– Леон, – не моргнув глазом сообщила красавица. – Между прочим, он тоже немец.

– Так вот, передайте синьору Леону, что он счастливый человек, раз его любит такая очаровательная женщина. А еще… – Охотник замолчал, словно обдумывая, стоит ли так быстро открывать карты, но в конце концов все же решился. Не имело значения, что произойдет прежде – встреча с бывшим белогвардейцем или мужской разговор с профессором. Без успеха второго первое – всего лишь бесполезная болтовня. Приступать к операции без поддержки сенсея, без уверенности, что он не выдаст, почти не имеет смысла. В крайнем случае, если станет очевидно, что переметнувшийся к фашистам сенсей – отнюдь не жертва рокового стечения обстоятельств, а настоящий враг, он, Охотник, переступит через себя и исполнит приговор. А уже после, зачистив концы и дав себе временную фору, выйдет на контакт с Клименко и, не мешкая, ликвидирует генерала Шальке и врача-убийцу фон Тиллера.

– Скажите ему всего одно слово: Метелица. Это старинное немецкое пожелание. Ему будет приятно.

– Ме-те-ли-ца? – по слогам повторила Мерседес. – Какое странное слово. Совсем непохожее на немецкое. Скорее – на итальянское. Что оно означает?

– Не скажу. Секрет. Мужчина обязательно поймет. И не обидится, поверьте мне, – хитро прищурился Ярослав и, кивнув, покинул контору судоходной компании, спиной ощущая взгляд красотки.

Ну, вот и завертелось. Остается сходить по указанному голубоглазой нимфой адресу, снять номер в гостинице и ближе к семи часам вечера вернуться на пирс, чтобы, спрятавшись за пальмами, издалека понаблюдать, как профессор Сомов, вернувший себе имя, которым его нарек при рождении отец-немец, зайдет за своей подружкой и вдруг услышит из уст бразильской красавицы название своей утопающей в снегу деревушки под Питером, расположенной за многие тысячи миль от Южной Америки. За тридевять земель от этой тропической идиллии, где ровным счетом ничего не напоминало о только что закончившейся на другом континенте самой страшной в истории человечества войне…

Жаль, не получится в эту секунду быть рядом с Сомовым, чтобы увидеть, как замерзнут глаза Иваныча и как окаменеет его скуластое, загорелое под чужим ласковым солнцем лицо.

Глава 17 Русский кулак в Сан-Паулу

Ничего подобного не случилось. Потому что мужчина, зашедший за Мерседес к окончанию работы конторы по продаже билетов, оказался Ярославу совершенно незнаком. Этот рослый блондин с орлиным профилем и хитрыми, глубоко посаженными глазами, на вид типичный немец лет тридцати пяти даже издали, ночью и в плохую погоду не напоминал Сомова. Хотя и носил точно такое же имя, как сенсей, и имел отношения с той же самой женщиной, с которой был заснят Иваныч. Хоть и не было никакой гарантии, что, переметнувшись к фашистам, профессор вместо русского Леонида вновь стал называться Леоном, Охотник был уверен, что дело обстоит именно так, а не иначе. Зачем выдумывать велосипед, рискуя случайно выдать себя неосторожным словом? Можно без малейшего ущерба пойти по пути наименьшего сопротивления и сказать самую что ни на есть правду…

Поняв, что любовник голубоглазой смуглянки – не Сомов, Охотник сразу расслабился, успокоился. Как будто не он сам, умышленно форсируя события, несколько часов назад попросил Мерседес передать другу спонтанно найденный пароль. Теперь, когда выяснилось, что произошла ошибка, оставалось лишь надеяться, что носатый блондин – такой же фашист, как и все прочие обитатели Вервольфштадта, – не владеет русским настолько, чтобы насторожиться, услышав «старинное немецкое пожелание».

На всякий случай, незаметно увязавшись вслед за парочкой, Ярослав, следуя на почтительном расстоянии, поводил их по городу, затем подождал, пока голубки неспешно отужинают в ресторанчике – видимо, том самом, о котором говорила Мерседес, принадлежащем некоему дядюшке Хосеми, а затем, прогулявшись по пляжу, уединятся в одной из квартир скромного двухэтажного домика на близлежащем холме, где, по всей видимости, и жила продавщица билетов на пароход. Все это время Охотник внимательно наблюдал за поведением «орла» – не начнет ли тот нервничать и совершать характерные телодвижения, услышав вдруг в качестве секретного пожелания стопроцентно русское слово, очень похожее на пароль для связи шпионов, но ничего подобного не случилось. Фашист по имени Леон вел себя вполне адекватно, как и подобает пребывающему в предвкушении любовной ласки зрелому и уверенному в себе арийцу, к тому же имеющему за плечами не самое мирное прошлое…

Кажется, обошлось. Оставив Мерседес и «орла» наслаждаться прелестями друг друга, Ярослав направился в гостиницу. Только сейчас, оказавшись в относительном безделии до завтрашнего утра, он ощутил голод и вспомнил, что сегодня даже не завтракал. Кабачок на первом этаже гостиницы был заполнен лишь наполовину и столик в дальнем углу, откуда открывался обзор всего помещения, оказался свободен как нельзя кстати.

Заказав ужин, Охотник развернул купленную им еще днем местную газетенку и, делая вид, что читает, принялся разглядывать находящихся в кабачке людей. Большинство из посетителей были местными мужчинами, к тому же – уже хорошо принявшими на грудь. Подобно темпераментным горцам с советского Кавказа, они не слишком сдерживали себя в жестикуляции и в выражении эмоций. Возле стойки бара со скучающим видом примостились две шоколадные девицы, то и дело плотоядно поглядывающие на только что уединившегося в углу белого иностранца. Шлюхи, они и есть шлюхи. Что с них взять? Гораздо больше Ярослава заинтересовали двое пожилых, но уже основательно успевших загореть седовласых господина, сидящих в непосредственной близости от занятого им столика. Они неспешно попивали красное вино под аппетитное, жаренное на открытом огне мясо с тушеными овощами и дымили хорошими сигаретами. Между собой они бегло и вполне привычно разговаривали на очень странном языке, похожем на смесь испанского, французского и… русского. Вдруг, после длинной, витиеватой фразы, произнесенной одним из стариков на чистейшем языке Наполеона, уловив насквозь родное и сермяжное, подкрепленное соответствующим взмахом руки выражение «ну его на х…й!», Ярослав на секунду-другую аж перестал дышать. Не послышалось ли? Но последовавший тотчас короткий и исчерпывающий ответ собеседника: «Скатертью дорожка» окончательно убедил Охотника в очевидном – эти двое холеных, совершенно непохожих на советских пенсионеров-сверстников, весьма довольных жизнью дедков, так же, как и он сам, были родом из матушки-России. И, судя по возрасту, аристократическим манерам и знанию столь популярного среди буржуазной знати французского как пить дать относились к представителям так называемой «белой эмиграции». Той же самой, к которой принадлежал и подполковник Иван Федорович Клименко, своим неожиданным письмом с поразительной четкости снимками поднявший на уши весь спецотдел военной разведки СССР во главе с генералом Батей. Учитывая, что эта гостиница принадлежит судоходной компании, логично напрашивался вопрос – а не в благословенный ли Лас-Суэртос направляются завтра утром сии почтенные господа? Если так, то сколько же их, бывших офицеров разбитой большевиками царской армии, осело в окруженном сельвой и горами провинциальном городке? В непосредственной близости от выстроенного беглыми эсэсовцами Вервольфштадта? Да уж, истину говорят – чудны дела твои, Господи. Ситуация. Прояснить которую, к слову, проще пареной репы – взять, да и заговорить с дедулями на языке родных осин. Так, мол, и так. Привет, отцы, как дела? Вы откуда и куда? Вот, наверное, удивятся господа офицеры… Но – нельзя. По легенде он – Ганс Розенберг, немец из Швейцарии, не может знать ни слова по-русски. Остается только сидеть, прикрывшись газетой, и слушать, с трудом пытаясь понять, о чем говорят эти, то и дело прикладывающиеся к бокалам с вином, пыхтящие сигаретами и вставляющие в разговор крепкое матерное словцо, почтенные седовласые старцы.

Принесли ужин – традиционную для этих мест жареную говядину. Ярослав отложил газету и принялся за еду, что есть сил напрягая слух. В конце концов он понял, о чем идет речь, и еще раз убедился в правильности сделанных им выводов. Некто подпоручик Стас Заславский, картежник, ловелас и, видимо, близкий приятель обоих, развелся со второй женой и на старости лет вдруг решил уехать из Бразилии в Соединенные Штаты. Чем немало удивил и даже рассердил бывших товарищей по оружию. Именно этот бесшабашный поступок сейчас и смаковался соседями. Между прочим – заказавшими для себя вторую бутылку вина… Интересно, они знакомы с Клименко? Если оба из Лас-Суэртоса – тогда обязательно. На далекой чужбине покинувшие Родину бывшие дворяне наверняка общаются семьями – и вообще, держатся друг за друга. Иначе чем можно объяснить такую бурную матерную реакцию стариков на «побег» «предателя» Заславского?

Минут через десять, когда Ярослав уже закончил ужинать и, не желая так скоро покидать шумный кабачок и подниматься к себе в пустой и тихий номер, снова заинтересовался газетой, один из дедушек, подавшись вперед и накоротке перекинувшись с приятелем парой слов, вдруг поднялся и направился к стойке бара, за которой по-прежнему скучали шлюхи. И через минуту вернулся за столик, крайне довольный собой, ведя под руки обеих, заметно воспрявших духом, улыбающихся девиц. Между прочим, вполне даже приятных на вид. Местные женщины, как уже успел заметить Ярослав, большей частью действительно оказались весьма и весьма не дурны собой. И, что заметно отличало их от русских, не стеснялись провожать понравившегося мужика откровенно плотоядным, игривым и влекущим взглядом. Все-таки Сан Саныч был прав насчет царящих здесь нравов. Не женщины – просто огонь! И, черт побери, будь он сам свободен, словно ветер, наверняка тоже не устоял бы против такого искушения… Однако похоти не было, совершенно. Одно лишь воспоминание об оставшихся в Ленинграде любимых и милых сердцу Светлане и маленьком Ленчике напрочь отбивало у Охотника даже мысль о возможной, ни к чему не обязывающей интрижке, не допуская ее в принципе…

Дедушки за соседним столиком, похоже, унаследовали не только дворянский лоск, но и загульные привычки русских гусар. Вторая бутылка вина при помощи проституток опустела мгновенно и, за неимением в кабаке шампанского, ей на смену пришла третья. Затем – четвертая. Разговоры о легкомысленном поступке подпоручика Заславского сменились жарким шептанием на ушко, задорным смехом и обменом томными, многообещающими взглядами. Эти двое были аристократами во всем. Сняв девиц, не волокли их сразу в номера, а прежде угощали, поили и вообще – без тени фальши на благородных лицах обращались как с настоящими дамами, а не как с послушными живыми куклами для постельных утех.

То ли именно такое вот обращение не понравилось расположившейся чуть поодаль от их столика разухабистой пьяной компании местных длинноволосых хмырей – видимо, тех самых цыган, о которых Охотника особо предупреждала Мерседес, – то ли просто брала свое вылаканная этими молодыми жеребцами лошадиная доза алкоголя и врожденная склонность к разного рода потасовкам, но те, вначале лишь искоса наблюдая за романтической идиллией и громко обмениваясь не слишком лестными репликами в адрес «старых белых обезьян», не выдержали и решили показать, кто здесь хозяин. Один из четверых, рослый и мускулистый, лет двадцати пяти, отодвинул бокал с вином, поднялся, вразвалочку подошел к столику седовласых господ и, резко схватив одну из шлюх за плечо, сильно сжал его, да так, что девица вскрикнула от боли. Потом довольно ухмыльнулся и самоуверенным, ленивым тоном процедил:

– Эта курочка сегодня уйдет со мной, – затем перевел взгляд на вторую проститутку и добавил: – И эта – тоже. За ваш счет, белые обезьяны. Сколько они вам обещали, сучки? – длинноволосый снова стиснул плечо девицы.

– Пятьдесят реалов, – чуть не плача, всхлипнула она, пряча глаза. – Каждой…

– Эй ты, свинья, заплати ей! – Цыган сильно ударил ногой по ножке стула, на котором сидел ближний к нему из сохраняющих абсолютное хладнокровие, продолжающих как ни в чем не бывало работать вилкой, ножом и челюстями дедков. Свободной рукой длинноволосый схватил стоящую на столе бутылку и приложился к горлышку. Затем с силой отшвырнул ее в сторону, превратив в осколки, после чего медленно утер влажные губы рукавом. – Иначе я подпалю твою козлиную бороду, а потом пинками загоню под стол и заставлю кричать, как положено козлу! Давай, заплати девочке! И поторапливайся, старый, я уже теряю терпение! Эй, ты что, по-испански не понимаешь, белая обезьяна?!

– Я хорошо говорю по-испански, – утерев губы салфеткой и пригладив аккуратно подстриженную чеховскую бородку, спокойно сказал пожилой мужчина. – Сто реалов действительно не очень большая сумма…

– Не очень, – ухмыльнулся, прищурившись и сверкнув карими глазами, молодой цыган. – Можешь дать больше. Пятьсот.

– Могу, – кивнул, вставая, старик. Его правая рука скользнула за отворот пиджака. – Но, боюсь, для такого ублюдка, как ты, этого будет недостаточно, – не повышая голоса заключил дедушка и вдруг нанес лохматому такой молниеносный, сильный и великолепно поставленный на тренировках удар кулаком в челюсть, что наглец, оторвавшись от земли, буквально воспарил над полом, прежде чем в бреющем полете преодолеть расстояние в три шага и с грохотом приземлиться на пятую точку, повалив стулья возле соседнего, пустого столика.

На пару секунд возникла немая сцена. Затем группа пьяных цыган молча поднялась с мест и с каменными, угрожающими лицами двинулась на оказавшихся на редкость шустрыми «старых белых обезьян». Но уже отнюдь не с пустыми руками, как их трясущий головой и тщетно пытающийся встать, гремя стульями, самонадеянный соплеменник. В цапках у всех трех, как по взмаху невидимого дирижера, появились готовые напиться крови цыганские ножи с весьма угрожающими по размеру лезвиями. Ситуация принимала опасный оборот. Если немедленно не вмешаться, не поддержать оскорбленные седины бывших соотечественников, их судьбы практически решены. Ждать пощады от диких зверей бессмысленно…

Ярослав уже готов был рвануться на помощь белогвардейцам, но в самый последний миг удержал себя на месте, ничем не выдав своих намерений. Он просто увидел, как оба русских дедушки столь же молча и решительно, как «житаны», достали из-под пиджаков револьверы и направили стволы на приближающихся цыган. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Гусары так легко не сдаются! Знай наших!

Цыгане будто споткнулись, с ходу налетев лбами на невидимую прозрачную стену. Затем, переглянувшись и сообразив, что из нападающих превратились в потенциальных клиентов местного морга, с демонстративным достоинством зачехлили бесполезные ножи и, грязно выругавшись на непонятном языке и изобразив характерный жест, – чиркнули ребром ладони по горлу, слегка покачиваясь от выпитого, покинули кабак. Последним, потирая опухающую прямо на глазах скулу и налетев плечом на дверной косяк, понуро убрался незадачливый задира…

Дедушки, как ни в чем не бывало, спрятали стволы, дружно улыбнулись бледным от страха, шоколадным «барышням», сели за столик и, приобняв каждый свою избранницу, безмятежно продолжили прерванный ужин, заказав пятую по счету бутылку вина, взамен разбитой патлатым сукиным сыном. Их самурайское хладнокровие и абсолютная уверенность в своих силах передались и жрицам платной любви. Не прошло и пары минут, как за столиком снова слышался звон сталкивающихся бокалов с вином, заливистый смех и горячий шепоток. Еще через четверть часа господа офицеры рассчитались с благодарно пожавшим им руки, рассыпавшимся в комплиментах хозяином, и вся компания, под восхищенными взглядами оставшихся гостей, дружно покинула заведение, направившись по лестнице наверх. Чтобы там, в уединении скромных номеров, продолжить приятное общение…

Выждав немного, Ярослав, которого в кабаке больше ничего не держало, оплатил счет и последовал за ними. Оказавшись у себя в номере, он вскоре понял, что один из дедушек, оказывается, на ближайшую ночь поселился как раз у него за стеной: прежде чем хлопнула дверь в коридор и наступила полная тишина до утра, в соседнем апартаменте добрых два часа, с короткими перерывами, жутко скрипела замученная гостиничная кровать и слышались надрывные охи-вздохи, а то и крики знойной бразильской шлюхи, со знанием дела охаживаемой неутомимым седовласым русским эмигрантом. Скромным таким дедулей лет шестидесяти с лишком, с манерами потомственного аристократа, сокрушительным ударом профессионального боксера, ко всему прочему еще имеющим весьма полезную, как оказалось, для здоровья привычку в этих жарких местах всегда и везде носить под пиджаком заряженный револьвер.

Глава 18 Город вечного счастья

Охотник нисколько не удивился, когда, придя к пристани к шести часам утра, в числе прочих многочисленных пассажиров парохода – старой, но заботливо содержащейся хозяевами колесной посудины белого цвета с именем «Гаучо» и эмблемой судоходной компании на борту – увидел здесь и вчерашних шустрых старичков. Что ж, этого и следовало ожидать. Заночевавшие в гостинице почтенные дедули тоже держали путь в Лас-Суэртос…

Несмотря на то что у Ярослава был билет в отдельную каюту первого класса, коих, как он успел заметить, на речном суденышке, в его носовой части, насчитывалось всего шесть, он предпочел не торчать в уютно обставленной конуре, а, оставив там заплечную дорожную сумку-рюкзак, занял место на залитой солнцем чистенькой палубе. Погода стояла хорошая, и Охотник, впервые оказавшись в столь экзотических для любого советского человека дальних краях, не смог отказать себе в маленьком удовольствии вдоволь понаблюдать за первозданной красотой Южной Америки.

«Гаучо», стуча лопастями огромных колес, плавно двигался по центру величественной реки с непривычно коричневой и мутной, как слабый кофе, спокойной водой. Время от времени то с одной, то с другой стороны среди непролазной на вид дикой сельвы появлялись деревни местных жителей. Охотников и рыбаков. Любопытные полуголые дети, толпой высыпав на берег, прыгали возле лодок и улюлюкали, провожая белоснежный пароход завистливыми взглядами.

Сельва буквально дышала жизнью. То и дело слышались крики птиц и невидимых животных. Несколько раз Ярослав смог разглядеть шершавые спины притаившихся на мелководье, поджидающих добычу крокодилов и однажды, в числе прочих пассажиров, даже стал свидетелем удачной атаки аллигатора, когда тот, до поры совершенно невидимый, молниеносно схватил и утащил в реку неосторожно повисшую над самой водой маленькую обезьяну. По всей видимости, совсем молодую, любопытную, а потому глупую…

Примерно часа через три после отплытия из Сан-Паулу погода испортилась. Небо заволокло тучами, начал накрапывать дождь, усиливающийся с каждой минутой и в конце концов превратившийся в настоящий тропический ливень. Пассажиры первого и второго класса поспешили занять свои сухие и уютные места, а обладатели дешевых билетов сиротливо забились вместе со своими вещами под обширный навес на палубе со стороны кормы. Постояв немного под навесом, Ярослав тоже ушел к себе в каюту. Вскоре в дверь постучали. Это был стюард, принесший «особому» пассажиру легкий, но вполне приличный обед, состоящий из жареной рыбы без единой косточки, вареного риса со специями, фруктов и бокала белого вина. О том, что в стоимость билета первого класса входит и еда, Ярослав не был поставлен в известность очаровашкой Мерседес, но быстро сориентировался, спросив лишь на всякий случай: «Сколько стоит?» и получив, вместе с улыбкой, короткий и исчерпывающий ответ стюарда: «Уплачено, синьор», сдержанно и вальяжно кивнул. Как и подобает скупому на эмоции немецкому торговцу.

Пообедав, Охотник, ввиду отсутствия других дел, прильнул к иллюминатору, долго и задумчиво наблюдая за повисшей снаружи стеной дождя, за притихшей сельвой и покрытой рябью бразильской рекой, в мутных глубинах которой в эту вот самую секунду пряталось неисчислимое множество всевозможных, опасных не только для чужака, но и для аборигена отвратительных тварей. Очутись горожанин или, тем более, не обремененный соответствующим снаряжением и навыками приезжий в этих жутковатых местах – и жить ему осталось бы очень и очень недолго. В сельве вовсю хозяйничали хищники, ползали ядовитые змеи и пауки, а в воде, клацая челюстями, поджидали случайную жертву огромные крокодилы и целые полчища вечно голодных зубастых рыбок пираний, за считаные секунды оставляющих от рискнувшего переплыть реку животного только голые кости. Вот такая здесь, в Бразилии, экзотика. Привлекательная лишь издали, когда находишься в относительной безопасности и недоступности. Если верить инструктору из ГРУ, готовившему Ярослава, попавшего в сельву бедолагу подстерегают отнюдь не только зубастые любители свежего мяса, с когтями на лапах и хвостами. В этих краях до сих пор, враждуя друг с другом, живут дикие племена аборигенов, часть из которых не прочь с удовольствием закусить и жаренной на огне человечинкой. Мерзость какая. Бр-рр…

А еще Ярослав знал, что в вооруженных силах самых больших по территории и влиятельных в политическом плане Аргентины и Бразилии, а также других, более мелких государств Южной Америки, существуют спецподразделения для ведения боевых действий в джунглях. Или в сельве, это уж кто как привык называть. Бойцы способны не только длительное время выживать в столь адских уловиях, при жаре под сорок, стопроцентной влажности и постоянной круглосуточной опасности для жизни, но и выполнять поставленные задачи.

На секунду поставив родных русских «стерхов» в подобные условия, Охотник вынужден был признать, что, случись такая необходимость, тягаться с местными головорезами на их территории было бы весьма и весьма затруднительно. Но тут же усмехнулся, представив бразильских загорелых спецов где-нибудь в заснеженных лесах Северо-Запада, той же самой Карелии, в тридцатиградусный мороз, направленных командованием для совершения диверсий на подконтрольной немцам финской территории. Склеились бы мужики, в момент. Не сдюжили. Впрочем, как и мы – в джунглях. Что поделать, специфика. Каждая армия, привыкшая воевать в своих климатических условиях, неизбежно столкнется с огромными трудностями, очутившись в чужой стране, на другой стороне глобуса. Может, и победит, но – какой ценой?! Достаточно вспомнить огромные потери нашей армии зимой 39-го, в финскую кампанию, когда чухонские егеря на лыжах и в маскхалатах, не имеющие военной техники, но зато отлично знающие местность и владеющие снайперской стрельбой, прячась в лесу, ротами клали наших ребят на окровавленный снег и уходили от преследования. За оттяпанный в конце концов у северного соседа другой берег Финского залива и восток Карелии Союзу пришлось заплатить огромную цену. Так это совсем рядом. Считай, под боком. А тут обратная сторона планеты.

Нет, все-таки хорошо, что мы с латиносами открыто не воюем. И вряд ли когда-нибудь будем. А вот за то, что президент Перон и его ближайшие соседи приютили на своей земле беглых эсэсовцев, позарившись на награбленное ими золотишко, рано или поздно ответить придется. Москва этого не забудет. Пока же задача у первого русского диверсанта на этой земле стоит скромная – зная точное местонахождение, уничтожить двух подонков, виновных в гибели тысяч мирных жителей и узников концлагерей, вывести на чистую воду предателя и живым благополучно убраться восвояси. С ним вдвоем или – без него…

Мысль о профессоре Сомове, как об изменнике Родины, в очередной раз больно кольнула Ярослава в сердце. Пытаясь прогнать ее, Охотник оторвался от иллюминатора, взял со столика бокал, залпом, не чувствуя вкуса, выпил сухое вино и прямо в сандалиях вытянулся на кровати, подложив руки под голову.

Еще два часа относительного покоя. Два часа неизвестности. А потом «Гаучо» причалит к пристани Лас-Суэртоса, и начнется. Скорее бы. Он так устал, без малого три месяца каждый день ожидая встречи с бывшим другом, вдруг обнаружившимся среди беглых врагов. Скорее бы, черт побери! Так хочется наконец-то узнать п р а в д у, какой бы горькой она ни оказалась…

Как известно, всему на этом свете рано или поздно приходит конец. Ухоженная старая калоша, двигающаяся со скоростью черепахи, проделав восьмичасовой путь вверх по реке, благополучно причалила к пристани Лас-Суэртоса. Дав возможность другим пассажирам «Гаучо» покинуть судно, Охотник сошел на берег едва ли не самым последним. Учитывая скромные размеры городка, его отдаленность от цивилизации и уклад жизни, ни о каком такси и тем более общественном транспорте здесь отродясь не слыхали. В сонном и неспешном Лас-Суэртосе, городе, где все всех знали, – городе, который можно обойти всего за полчаса и который связан с «большой землей» исключительно по воде, и то и другое было просто без надобности. Судя по тому, что увидел Ярослав в первые минуты после прибытия, местный сухопутный транспорт состоял исключительно из запряженных лошадьми гужевых повозок, на которых местные торговцы перевозили прибывший с пароходом груз до своих лавочек, и велосипедов – в качестве основного личного средства передвижения. Дорог как таковых, мощеных, здесь тоже не было – только парящие после дождя рыжие грунтовки, и в этом Лас-Суэртос очень напоминал матушку Россию. Правда, как позже обратил внимание Ярослав, ни привычных глазу грязных луж, ни вязкой колеи, ни ухабов здесь не наблюдалось в принципе. Проезжая часть была ровной. Сказывались разница в характере почвы и бережное, аккуратное отношение жителей к своей земле. Ни соринки, ни окурочка, ни пустой бутылки. Может, здешний, почти арийский, порядок и стал одной из причин, по которой «беженцы» из далекой Европы выбрали здешние края для строительства Вервольфштадта? Как знать…

Первое, что сделал Охотник, сойдя на берег и оглядевшись, подошел к скучающему на пристани и погруженному в свои мысли местному стражу порядка, одетому в застиранную униформу песочного цвета, и, умышленно коверкая испанские слова, спросил, далеко ли от города до немецкого поселка и как туда добраться.

– Это просто, синьор, – внимательно, с головы до пяток, оглядев белокожего, заметно выделяющегося на общем фоне незнакомца, процедил полицейский. – Подойдите вон туда, – он указал пальцем на виднеющуюся невдалеке пристань, возле которой стояли на приколе не менее пяти ухоженных, выкрашенных в идеально белый цвет лодок – все как одна – с личным названием на борту, с бензиновым двигателем и даже с развевающимся на легком ветру флагом на корме, изображающим на фоне трациционного немецкого триколора какую-то зубастую образину, отдаленно похожую на волка. По всей видимости, тот самый мифический персонаж из древних арийских легенд, в честь которого и назвали поселок.

– Вы легко договоритесь с кем-нибудь из владельцев лодок, – предположил бразилец. – Они все из Вервольфа. До поселка здесь совсем недалеко, всего три километра вверх по реке… Вы, я так понимаю, немец?

– Да, – кивнул Ярослав. – Только живу в Швейцарии.

– Хотите здесь найти работу, среди своих? – зевнул, прикрыв рот ладонью, полицейский.

– О, нет, нет! Я… э-э… просто торговец! – замахал руками Охотник. – Это моя работа!

– А-а, – протянул страж порядка, вытирая носовым платком выступивший на лбу пот. – Тогда понятно. И чем торгуете, можно узнать? Шнапсом? Ха-ха!

– Всем понемножку, главное – из Германии, из фатерланда, – с самым серьезным видом сообщил Ярослав. – Для наш человек это очень важно, иметь связь с дом. Для начала я хотеть просто узнать, что, сколько и как… э-э… часто надо привозить в Вервольфштадт. Вы меня понимать, герр полицай?

– Понимаю, – кивнул смуглый белозубый «полицай». – Что ж, ваши земляки – народ денежный. Но на всякий случай имейте в виду: если вдруг возникнут какие-то сложности – обращайтесь. Помогу. Меня зовут лейтенант Лосаро Апорт. Я здешний шериф. Еще у меня есть помощники, Мигель и Родриго.

– Энтшульдиген, битте… Только три полицай на весь Лас-Суэртос?! – «удивленно» поднял брови Охотник. – Я вас правильно понять?!

– Этого вполне достаточно, – махнул рукой лейтенант. – У нас не Сан-Паулу. Город маленький. Злачных мест мало. Чужие все на виду. Народ в основном тихий. Трудолюбивый. Скромный. Почти ничего противозаконного не происходит. Да и охрана с рудника помогает, если что…

– С рудника? – брови Охотника снова поползли на лоб. – Охрана?!

– Э-э, да вы, синьор, я погляжу, вообще ничего о наших местах не знаете! – рассмеялся полицейский. – А я-то думал: раз приплыли через океан, торговать, – значит, обо всем осведомлены!

– Я… чего? – продолжал «тупить», делая удивленное лицо, Ярослав.

– Ваши, немцы, не просто так Вервольф-то в сельве возвели за считаные месяцы. Уж не знаю, как они пронюхали о камушках и как договорились, но несколько человек, организовав нечто вроде артели, в складчину купили у правительства Бразилии кусок земли. Огородили его. Поставили вооруженную охрану. Выстроили поселок. И теперь добывают алмазы. Но не сами. Они – хозяева. На руднике работают наши мужчины, местные. Одни добывают и дробят породу, другие – по строительству. Раньше в Лас-Суэртосе жизнь была очень бедная. А сейчас у людей деньги появились. Один мужчина в семье работает – и всем хватает. Так вот… Люди, конечно, довольны. И держатся за свое место. Оттого и порядок.

– О-о-о! – обескураженно помолчав, наконец подал голос Охотник. – Это же совсем другое дело! Алмазы – это много деньги! Такой простор для коммерция! Данке… Спасибо, герр полицай! Я ваш должник! – почтительно кивнув, заверил Ярослав.

– Я это запомню, синьор… э-э, – покачал пальцем явно довольный собой «шериф», скрещивая мускулистые руки на лохматой, плавно переходящей в круглый живот груди. – Э-э…

– Мое имя Ганс Розенберг, – представился русский диверсант. И, сверкнув глазами, заметил: – Думаю, теперь у меня действительно есть повод навестить вас после знакомства с Вервольфштадтом, лейтенант.

– Буду ждать, – улыбнулся Апорт. – Если что, имейте в виду – я пью только дорогой виски и ваш шнапс. Ха-ха!..

– Я запомню, – пообещал Охотник. Крепко пожав мясистую руку толстяка, он неспешно направился к лодочной пристани, на ходу обдумывая только что полученную от местного легавого важную информацию.

О том, что своим появлением на свет поселок нацистов обязан драгоценным камням, полковник Клименко в своем письме не обмолвился ни единым словом. Почему? Возможно, просто забыл. Как может пожилой человек забыть уделить особое внимание само собой разумеющимся для него вещам. По крайней мере, обдумывая ситуацию и так и этак, Ярослав не находил ни одной причины, по которой бывший белогвардеец, рискнувший предложить сотрудничество военной разведке СССР, мог умышленно утаить факт наличия в окрестностях Лас-Суэртоса алмазного рудника…

Однако теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, исполнение задачи по уничтожению генерала Шальке и саласпилского врача-изверга фон Тиллера значительно усложнялось. Если верить Апорту, – а не верить ему оснований не было, – Вервольфштадт представляет собой отнюдь не мирное, отдельно стоящее в сельве поселение, зайти в которое может любой, кому не лень, а хорошо охраняемую, окруженную забором территорию. Закрытую зону, куда посторонним вход заказан. Алмазы – это очень серьезно. Значит, есть и колючая проволока, и собаки, и оборудованный по всем правилам контрольно-пропускной пункт, на котором никому не известному чужаку придется пройти тщательную проверку, отвечать на множество вопросов и доказывать нужность своего пребывания в поселке. При этом задавать вопросы Охотнику будет не какой-нибудь идиот, а матерый волчара из СС. И хотя легенда Ярослава, созданная в московских кабинетах спецотдела ГРУ, была стократно отшлифована и выглядела, по мнению генерала Шелестова, почти безупречно, поводов для волнения явно прибавилось. Однако, как бы там ни было, поставленную задачу командования никто не отменял. Она должна быть выполнена, несмотря ни на какие препятствия…

У входа на пристань, где стояли быстроходные катера обитателей немецкого анклава, дорогу Ярославу неожиданно преградил рослый светловолосый здоровяк лет двадцати семи, в традиционной для этих мест легкой хлопковой одежде, с пистолетом в поясной кобуре, с явно бросающейся в глаза армейской выправкой. Типичный солдат легиона СС, вынырнувший из спасительного тенистого уголка навстречу чужаку, охранял здесь водоплавающее имущество птиц более высокого полета и выглядел достаточно сурово. Неужели, подумал Охотник, глядя в серые, холодные глаза выросшего словно из-под земли немца, кто-то из аборигенов, молящихся на рудник и его хозяев, как на икону, рискнул бы украсть или испортить катера богатых соседей? Однако ж мордоворота все равно поставили. На то они и фрицы. Ordnung и дисциплина во всем. Что ж, это для нас знакомо.

– Пристань – собственность… – начал было носатый, но Ярослав мягко, слегка небрежно перебил его.

– Жарко тут у вас, – сказал он по-немецки, скользнув глазами по охраннику и нахмурившись вовсе уж недвусмысленно, как делает это строгий офицер, обходящий строй солдат и вдруг заметивший грубейшее нарушение формы одежды. – Не то что в швейцарских Альпах. Верно… Kamerad?

Охотник не без удовольствия отметил, как, услышав из уст незнакомца это волшебное, похожее на своеобразный пароль при общении бывших эсэсовцев слово, вытянулся, расправил грудь и словно даже стал выше ростом стоящий перед ним скуластый «беженец». Батя был прав, – работает как часы. Тем лучше.

– Вольно, – дернул щекой Ярослав, сделав вид, что оглядывается через плечо. – Не надо субординации. Мы теперь мирные люди. И должны быть благодарны этой замечательной стране за возможность восстановить силы перед решающим боем. Скажи-ка лучше, согласится кто-нибудь из владельцев катеров подкинуть меня в Вервольфштадт? Тот черномазый полицейский, на пристани, возле «Гаучо», – Охотник небрежно ткнул пальцем за плечо, – сказал, что это единственный способ добраться до поселка. Он прав?

– Никаких сложностей не возникнет, я уверен, – четко отрапортовал охранник. – Как только вернется кто-нибудь из наших, вас обязательно возьмут на борт, герр… герр…

– Розенберг, – вкрадчиво представился Ярослав, с хитринкой сверкнув зрачками.

– Герр Розенберг, – кивнув (мол, понимаю), чуть улыбнулся блондин. – Я уверен, что долго ждать не придется. Как минимум двое из находящихся сейчас в Лас-Суэртосе хозяев катеров будут здесь не позднее чем в четыре часа.

– Не стоит торопиться, мой друг, – вздохнул Охотник. – Я просто подошел, чтобы узнать, можно ли верить этой лохматой обезьяне в мятой форме. Я слишком устал от долгого путешествия через океан и соскучился по женщинам. Поэтому сегодняшний вечер хочу посвятить отдыху, знакомству с городом и его… злачными заведениями. Где можно приятно провести не только вечер, но и ночь. А уже завтра, ближе к обеду, отправиться на рудник. Ты меня понимаешь, Kamerad? Я хочу расслабиться. Выпить шнапса. А уже потом приступать к делам.

– Так точно, герр Розенберг, – тонкие губы легионера растянулись еще шире. – Разрешите дать совет?

– Валяй, – ухмыльнулся Охотник.

– Есть здесь одно уютное местечко. Называется «Чайная роза». Там чистые девочки, в том числе африканские негритянки и белые, хорошая кухня и отдыхают только наши. Никаких латиносов. Там можно чувствовать себя совершенно спокойно. В других местах гарантии безопасности никто не даст.

– А кого я должен бояться, черт побери?! – взвился Охотник. – Полицейский сказал, народ здесь тихий. Послушный. Одно слово – стадо.

– Это не совсем так, герр Розенберг, – нахмурился блондин. – Большинству местных совсем не по душе наше присутствие в сельве и безраздельное владение алмазной добычей. Когда-то, еще до прихода испанцев, эти земли принадлежали индейцам качо. Людоедам. Большинство местных жителей – их прямые потомки… Днем в городе еще относительно безопасно, но когда стемнеет, одному, даже с оружием, лучше по Лас-Суэртосу не ходить. Уже двоих человек за полгода угрохали, обезьяны. И не просто убили, а содрали кожу, распороли живот, забрав сердце и вывалив наружу кишки, отрезали член, засунули его в рот и в таком виде подвесили на дереве, вниз головой.

– Шайзе! – со злостью прорычал Охотник, демонстративно раздувая ноздри и выражая лютое негодование. Мысленно же Ярослав широко улыбался и вообще испытывал нечто, похожее на злорадство. Так вам и надо, ублюдки. Вас бы всех до единого – за яйца и на сук. А потом порубать на куски и скормить пираньям!!!

– Тех, кто это сделал, до сих пор не нашли. И вряд ли когда-нибудь найдут. Местные наверняка знают, чьих это рук дело, но не спешат трепать языком. И лейтенант тоже знает, но молчит. Делая вид, что целиком на нашей стороне. Понятно – ему хорошо платят…

– Неужели Kameraden не могут заставить каких-то гражданских черножопых обезьян говорить?! – округлил глаза, кипя от негодования, Ярослав. – Что за бред?!

– Пробовали, – процедил охранник. – Молчат, как русские партизаны. Потому что у каждой обезьяны есть родня, жена, по три-пять и даже по семь детей. Если вдруг станет известно, что кто-то проболтался, всю его семью вырежут. Лучше уж одному сдохнуть… Я же говорю – дикари. Звери. С ними нужно всегда быть настороже, герр Розенберг. «Чайная роза» – это единственное место в Лас-Суэртосе, куда вход разрешен только арийцам. Круглосуточная охрана, из наших. И целый океан удовольствий. Те, кто уже успел попробовать всех девочек, предпочитают отдыхать в Сан-Паулу. Большой портовый город. Цивилизация…

Ага, подумал Ярослав, точь-в-точь как профессор Сомов, запечатленный стариком Клименко на снимке в компании с мулаткой Мерседес. И его похожий на белого грифа тезка по имени Леон, который минувшей ночью наслаждался прелестями Мерседес в ее квартирке недалеко от пляжа, в доме на холме…

– Ну, мне сегодня вечером вполне сойдет и «Чайная роза», – похотливо осклабился Охотник, подмигнув блондину. – Я в этой стране гость. И как только закончу дела, вернусь назад, в Швейцарию. Ты был в Цюрихе?

– Я – австриец. Из Граца. Завидую вам, герр Розенберг, – поджал губы охранник. В голосе солдата СС отчетливо сквозила тоска.

– Ничего, сынок, – «обнадежил» его Ярослав, лениво похлопав по плечу на правах старшего по званию. – Будет и на твоей улице праздник. Скоро проклятые янки уберутся восвояси, и ты вернешься в фатерланд. Возрождение четвертого рейха не за горами! Я верю – мы еще пройдем победным маршем по Красной площади и Нью-Йорку! Хайль!

– Хайль, – вновь по привычке расправив грудь, но без особого задора ответил эсэсовец. Руку вскидывать в нацистском приветствии тоже не стал. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Мимо пристани то и дело проходили и проезжали на велосипедах, завистливо косясь на дорогие катера с флагами и двух стоящих рядом белых, смуглокожие черноволосые потомки пришлых завоевателей испанцев и каннибалов из племени качо…

Отыскать в маленьком Лас-Суэртосе дом, где среди столь экзотического окружения жил колчаковский полковник Иван Федорович Клименко оказалось сущим пустяком. Отойдя на пару кварталов от пристани, Ярослав обратился за помощью к первой же проходящей мимо женщине с ребенком, и она, мило улыбнувшись, рассказала и даже показала на пальцах, как пройти к «дону Иванко», не забыв на всякий случай сообщить чужестранцу, сколько стоит сфотографироваться, а сколько – приобрести хороший, лакированный гроб.

Глава 19 Сын царя и отечества

Нужный дом оказался выкрашенным в нежно-желтый цвет добротным кирпичным особнячком о двух этажах, с балконом, как две капли воды похожим на какой-нибудь царской постройки дом в центральной части Гатчины или родовое дворянское гнездо на тихой улочке Парижа. Только в несколько уменьшенном виде и с надписью по-испански над входом, гласящей, что здесь, на первом этаже, находится фотоателье и магазин по продаже похоронных принадлежностей. И то и другое, надо полагать, существовало в Лас-Суэртосе в единичном варианте. Двум фотографам и похоронных дел мастерам в крохотном городке просто нечего было делать. На втором этаже дома, судя по колышущимся тюлевым занавескам на распахнутых окнах и стоящей на подоконнике вазе с розами, находилась квартира, где и жил бывший колчаковский полковник со своими близкими. Что ж, вполне традиционное для Европы сочетание – внизу лавка, вверху – хозяйские апартаменты. Очень удобно…

Первоначальным планом операции предусматривалось, что, выяснив местонахождение Клименко, Ярослав, прежде чем пойти на контакт, пару-тройку дней на всякий случай понаблюдает за стариком издалека. Но сейчас, стоя на противоположной стороне дороги, в тени, за толстым стволом неизвестного дерева, и бегло, но придирчиво изучив окружающую обстановку, он понял, что задача эта, пустяковая в большом городе вроде Сан-Паулу, в местных обстоятельствах почти невыполнима. Все дома в пределах прямой видимости, за исключением двух, белых, в испанском стиле, стоящих по бокам от дома полковника, где на первых этажах находились хлебная и мясная лавка, а на вторых – квартиры владельцев, представляли собой похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы, деревянные одноэтажные строения, окруженные скромным садом и низеньким, просвечивающимся насквозь забором, с постоянно открытой калиткой. Спрятаться было совершенно негде. Не на дереве же торчать дни напролет…

Поэтому Охотник, не слишком долго колеблясь и по-прежнему слегка прихрамывая, опираясь на трость, решительно пересек почти пустынную в жаркий час сиесты улицу и вошел в помещение фотоателье. Над головой тут же заливисто тренькнул прикрученный к дверному косяку колокольчик. Почти сразу же из-за бархатной вишневой шторы вышел, вопросительно изогнув брови и приветливо глядя на клиента, среднего роста седовласый, загорелый до бронзового отлива мужчина лет шестидесяти, с аккуратно подстриженными усами и идеально выбритым породистым лицом потомственного аристократа. Это был именно Клименко, вне всякого сомнения.

– Чем могу быть полезен, синьор? – спросил полковник, с первого взгляда узнав в бледном незнакомце приезжего с севера. – Вы говорите по-испански? – на всякий случай уточнил колчаковец, уже готовый, в случае необходимости, применить все свое богатое знание иностранных языков. Но этого не понадобилось.

– Добрый день, Иван Федорович, – тихо сказал Ярослав на «великом и могучем», пристально глядя в глаза белогвардейца. – Мне сказали, что у вас я могу сделать копию фотографии при отсутствии негатива, – он достал из нагрудного кармана рубашки старую, варварски перегнутую пополам фотокарточку, на которой был запечатлен выпуск молодых офицеров сорокалетней давности, и положил на обитую тканью конторку перед стариком. Клименко хватило одного мимолетного взгляда на давно знакомый групповой снимок – ведь одним из запечатленных на карточке безусых офицериков когда-то был он сам, – чтобы понять, что за гость к нему пожаловал. Еще секунда понадобилась белогвардейцу на окончательный анализ ситуации и принятие решения. Наблюдая за стариком, Ярослав невольно залюбовался его железной выдержкой и самообладанием. На лице Ивана Федоровича не дрогнул ни один мускул. Колчаковец казался совершенно спокойным. Хотя это, конечно же, было не так.

– Что ж, можно попробовать. Хотя работа предстоит сложная, – полковник оторвал взгляд от снимка и поднял глаза на Охотника, – и займет много времени. Вы, надеюсь, не торопитесь?

– Мне некуда торопиться, – чуть дернул уголком рта Ярослав. – Я чужой в этом городе.

– В таком случае позвольте угостить вас чашкой кофе? – предложил Клименко. – А я пока подумаю, что смогу для вас сделать. Карточка уж слишком… запущенная.

– Спасибо. С удовольствием, – улыбнулся Охотник. Подчиняясь жесту старика, он откинул крышку на конторке, опустил ее за собой на место и вышел в подсобку, отделенную от помещения для приема клиентов двойной бархатной шторой.

– Здесь вы можете чувствовать себя в полной безопасности, – сообщил Иван Федорович, чуть замявшись. – Простите, я пока не знаю, как к вам обращаться…

– Меня зовут Ярослав, – представился Охотник. – Спецотдел Главного разведуправления армии. Мы прочли ваше письмо и посчитали изложенную в нем информацию заслуживающей внимания.

– Отлично. Признаюсь честно, чего-то такого я ожидал. Присаживайтесь здесь, пожалуйста! – Клименко, проявивший-таки признаки волнения, указал на одно из двух стоящих друг напротив друга кресел, когда они с Ярославом оказались в похожей на рабочий кабинет комнатке с письменным столом и книжным шкафом. В углу, магнитом притягивая взгляд, находился большой черный сейф.

– Курите? – старик открыл стоящую на столике между креслами лакированную шкатулку. – К сожалению, у меня в доме только крепкий трубочный табак. Жена и дочь не курят.

– Нет, – отказался Охотник. – Лучше воды. Жарко тут у вас.

– Я сейчас поднимусь наверх, попрошу дочь принести лимонад, – Клименко поднялся и скрылся за дверью. Минуты через две вернулся. Сел, раскурил трубку и только потом спросил, нахмурив брови: – Кто вы по званию, если не секрет?

– Гвардии капитан, – сообщил Охотник. – Сомневаетесь в моей квалификации? – Ярослав многозначительно скользнул взглядом по трости. – Могу вас успокоить. Это – всего лишь привычка, оставшаяся после ранения. Я уже давно свободно обхожусь без третьей, деревянной ноги.

– Толково, – хмыкнул Клименко. – Мало кто ждет от инвалида сюрпризов. Итак? – Полковник пыхнул дымом и вопросительно посмотрел на гостя из далекой России. – Времени у нас достаточно. Думаю, для начала мне стоит рассказать вам мою историю, капитан. Вы не против?

– Нет. Я не против, – сказал Охотник. – Только прежде, Иван Федорович, я хочу задать пару вопросов.

– Извольте, – кивнул Клименко.

– Сколько в Лас-Суэртосе живет бывших белогвардейцев?

– Насколько мне известно – из оставшихся в живых только я, один, – пожал плечами полковник. – Раньше было двое. Но мой друг, поручик Нежинский, скончался от сердечного приступа еще в тридцать девятом. Его вдова продала дом, дело и уехала в Рио. Больше я о ней ничего не слышал.

– А в Сан-Паулу много эмигрантов из России?

– Не очень, – помолчав, ответил Иван Федорович. – Двенадцать семей. Или тридцать девять человек, если быть точным. Большинство, как и я, эмигрировали после революции. Мы все знаем друг друга и время от времени встречаемся. По старым праздникам. Или когда есть другой веский повод – день рождения, свадьба детей, рождение внуков, похороны. Общение с соотечественниками и родной язык помогают нам и нашим детям ощущать себя русскими.

– В таком случае вам наверняка знакомы двое мужчин, примерно ваших лет, солидно одетых, весьма состоятельных, не отказывающих себе в удовольствии выпить хорошего вина и провести бурную ночь в компании платных гостиничных девиц. Оба вооружены револьверами и как минимум один отлично владеет боксерскими приемами. Профессионально, я бы даже сказал, владеет… Минувшей ночью эти господа сцепились в Сан-Паулу с тамошними цыганами, преподав хамам урок хороших манер, а наутро, по странному стечению обстоятельств, вместе со мной поднялись на «Гаучо» и приплыли сюда, в ваш тихий и провинциальный городок рядом с алмазными рудниками, где, если верить толстяку Апорту, ровным счетом ничего не происходит. Разве что время от времени сдирают шкуру, отрезают яйца и подвешивают на деревьях бывших эсэсовцев из Вервольфштадта… Вот я и подумал, что могут здесь, в Лас-Суэртосе, делать эти господа? Разве что навестить старого друга и товарища по оружию. Так же, как и они сами, потерявшего родину в октябре 17-го. Я прав, Иван Федорович?

– Браво. Браво, капитан, – Клименко улыбнулся и даже несколько раз хлопнул в ладоши. – Я только что убедился, что вы не зря носите погоны разведчика. Впрочем, это вполне закономерно. Как там писал ваш Ленин: «Только та революция чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться»? Этот калмыцко-еврейский людоед уже тогда отлично понимал основы государственной власти. Неудивительно, если вспомнить, где и у каких преподавателей господин Ульянов получил образование. Казанский университет – один из лучших в Империи… Я еще в двадцать восьмом году прочитал его сочинения, хотя, признаюсь, здесь, в Бразилии, они обошлись мне весьма недешево, – полковник кивнул на книжные шкафы, где стояли сотни книг. – Это ведь только вначале красные варвары представляли из собой свору оболваненных большевистской пропагандой, основанной на самых низменных человеческих пороках – зависти и кровожадности, необразованных, дремучих рабочих и озверелых от вековой безнадеги и врожденной ненависти к помещикам крестьян, вкупе с примкнувшими к ним дезертирами из низших армейских чинов… Очень скоро, захватив большую часть России, большевики поняли, что без настоящего рачительного хозяина и образованного специалиста государство существовать не может в принципе. Спохватились. Срочно вернули на службу уволенных преподавателей, юристов, дипломатов, уговорили сменить форму уцелевших офицеров и полицейских сыщиков, ввели НЭП… Но едва встали на ноги, обтерлись – снова вырезали всех под корень! Однако бывшие батраки и холопы раз и навсегда запомнили – дело мастера боится. И ко всему в этом мире, от плетения лаптей до ведения войны, нужно относиться со всем возможным старанием… Печальный опыт финской кампании, закончившейся лишь аннексией части Карелии, и разгром первых месяцев войны с Германией в конечном итоге принесли больше пользы, чем вреда. Командиры научились командовать, а солдаты – воевать… И разведка, к которой вы принадлежите, капитан, не исключение. Она стала высокопрофессиональной. Как прежде, в наше время. В противном случае вы просто не выиграли бы эту чудовищную войну. И мне, не скрою, приятно иметь дело с равным. Мы оба – русские офицеры. С той лишь разницей, что вы присягали на верность уже совершенно другой стране. Моя Россия, увы, навсегда осталась лишь частью истории. И все же… И все же…

Клименко смерил Охотника долгим, испытующим взглядом.

– Как истинный патриот своего Отечества, как бы оно сейчас, спустя тридцать лет кровавой смуты, ни называлось – Великая Российская Империя или СССР – и какому бы богу ни поклонялось, истинному Спасителю Иисусу Христу или рогатому картавому бесу, я хочу сделать для него все, что в моих силах. И в этом своем желании я не одинок… Вы спросили, знаю ли я этих двух людей, на которых вы обратили внимание вчера вечером в Сан-Паулу? И не ко мне ли они пожаловали? На оба этих вопроса я отвечу «да». Оба господина, с которыми вы имели честь заочно познакомиться, раньше, как и я, служили под командованием последнего российского хозяина, адмирала Колчака. После того как предатели-чехи продали его красным, мы вместе ушли в Китай, а оттуда, спустя год, перебрались сначала в Чили, а затем в Бразилию. К счастью, не с пустыми руками… Вскоре я познакомился со своей будущей женой. Она в ту пору как раз заканчивала медицинский институт. После свадьбы Рамона уговорила меня уехать к ней на родину, в маленький Лас-Суэртос. И вот я здесь. Позже у нас родилась дочь, Анастасия. Сейчас ей уже девятнадцать лет. Я сделал все возможное, чтобы воспитать дочь православной, привить ей любовь и уважение к нашей великой культуре. И, господь тому свидетель, это у меня получилось. Жаль, что дорога в Россию для нее навсегда закрыта. Скоро Настя уезжает в Париж. Поступать в университет.

Полковник шумно вздохнул. Положил трубку в специальное углубление на краю пепельницы. Скрестил руки на груди.

– Люди, о которых вы спросили, капитан, остались в Рио. Купили большой дом в центре. Открыли там борцовско-боксерскую школу. Но мы не теряли друг друга все эти годы. Мы встречались. Навещали друг друга и соотечественников, обосновавшихся в Сан-Паулу… Они оба мне больше чем друзья. У меня нет от них никаких секретов, так же как и у них – от меня. И когда, полтора года назад здесь появились первые немцы, оградили часть сельвы забором и начали интенсивное строительство Вервольфштадта, мы без труда сообразили, кем в недалеком прошлом были эти мирные беженцы, с карманами, набитыми золотом.

– Если я вас правильно понимаю, Иван Федорович, люди, о которых мы говорим, в эту самую минуту находятся здесь? В вашем доме? – сухо спросил Охотник.

– Да, – опустил веки колчаковец. – Наверху. В гостиной. С женой и дочерью. Я специально спустился, чтобы закрыть входную дверь, но тут вдруг пришли вы…

– Сколько людей знает о письме и фотографиях, отправленных вами в Москву, в Генеральный штаб? – мысленно выругавшись, как можно спокойнее уточнил Ярослав.

– Трое, – столь же невозмутимо ответил Клименко. – Жена и дочь, разумеется, ни о чем не догадываются. Хотя скрыть от самых близких мне людей свое отношение к немцам, конечно, невозможно. Здесь все догадываются, кто они на самом деле. К тому же псиная тевтонская свора трижды пыталась поставить Русь на колени. Как я могу к ним после этого относиться?

– Вы знаете нынешние имена и фамилии тех немцев, которых вам удалось сфотографировать? Почему именно они попали к вам в объектив? – продолжал задавать вопросы Охотник.

– Знаю. А вот – почему… Наверное, чутье. Я хоть и старый лис, но пока еще не слепой, капитан. Сам когда-то командовал разведотрядом. И могу без особого труда, по лицу и манерам, отличить обычного солдата от офицера. С их приездом сюда ничего не изменилось. Одни по-прежнему отдают приказы, другие их мгновенно и без раздумий выполняют. Одни – хозяева рудника, другие – надсмотрщики над рабочими и охрана. Субординация.

– Было ли в Лас-Суэртосе до их появления известно про алмазы?

– Время от времени, очень редко, местные находили камни. Но никакой промышленной разработки не велось. Здесь народ очень суеверный. Наряду с Христом, которого стали почитать после прихода завоевателей-испанцев, здесь до сих пор сильно распространено язычество, жертвоприношение и поклонение духам. Та часть сельвы, в предгорьях, где сейчас находится рудник, считалась проклятой. Она отделена речушкой. Люди туда предпочитали не ходить. Теперь на другой стороне речки стоит трехметровый забор с колючей проволокой и охранными вышками… Откуда фашисты узнали про алмазы – лучше спросить у них самих. Если представится такая возможность. Думаю, ответ на этот вопрос знает лишь пара человек. Верхушка. Во главе с Клаусом Майне. Так сейчас зовется самый главный человек в Вервольфштадте. Скажите, капитан… Раз вы здесь, значит, некоторые из выбранных мной немцев опознаны как находящиеся в розыске. И их подлинные имена советской военной разведке известны. Сколько таких? Один? Два?

– Сразу трое, – сообщил Охотник. – Вынужден признать – у вас действительно потрясающее чутье.

– Что ж. Тем хуже для них и лучше для нас. И какова дальнейшая участь этой тройки? Я полагаю, везти их в Москву, для того чтобы судить, может, и желательно, но нет ни малейшей возможности. Значит, остается ликвидация на месте.

– У меня есть приказ действовать по обстоятельствам, – помолчав, не совсем искренне ответил Ярослав. – Для начала я должен встретиться с одним из троих. Наедине. Тайно. Вне пределов Вервольфштадта. Дальше будет видно.

– Есть основания считать, что с ним, конкретно, можно договориться? – осторожно осведомился Иван Федорович, расцепив руки на груди и даже чуть подавшись вперед.

– Трудно сказать, – покачал головой Охотник. – Но встреча необходима.

– О ком идет речь?

– О мужчине, сфотографированном на пристани в Сан-Паулу, рядом с девушкой по имени Мерседес, работающей в конторе по продаже билетов на «Гаучо», – сказал Ярослав. – Я узнал ее сразу же, как только увидел. И даже успел выяснить, что она – любовница совсем другого обитателя Вервольфштадта. Блондина с орлиным носом, по имени Леон. Что вам известно об этом человеке, тов… господин полковник?

Клименко, обратив внимание на оговорку, виду не подал. Спросил лишь:

– Кто именно вас интересует? Тот, что на фотографии, или тот, которого вы увидели в обнимку с Мерседес? Ладно, не отвечайте. Я владею информацией на обоих.

Вытряхнув пепел и снова набив трубку табаком, старик закурил и, откинувшись на спинку кресла, хмуро покосился на закрытую дверь, пробормотав:

– Где же Анастасия? Надо сходить узнать, в чем дело…

Глава 20 Я помню чудное мгновенье…

Он едва успел закончить фразу, как дверь распахнулась и в кабинет, с серебряным подносом в руке, вошла высокая, стройная девушка совершенно славянской внешности, очень похожая на своего русского отца. Ее кожа по местному обыкновению была бронзово-смуглой, но это, вне всякого сомнения, был именно загар, а не естественный цвет, полученный от рождения. На фоне привычных глазу Ярослава мягких черт слегка скуластого, евро-азиатского лица, так присущего истинно русским женщинам, выделялись, напоминая о текущей в ее венах крови матери-бразилианки, разве что спадающие на хрупкие плечи прямые, как водопад, темные волосы и невероятно огромные, как две спелые маслины, большие глаза с загнутыми кверху ресницами такой длины, которым бы позавидовали самые известные киноактрисы.

– Знакомьтесь, Ярослав, это и есть моя дочь Анастасия, – улыбнувшись, представил девушку хозяин дома. – Самое очаровательное и нежное создание во всей необъятной сельве Мату-Гросу, от берегов Атлантического океана на востоке до горных вершин Анд на западе.

– Здравствуйте, синьор, – одарив Охотника быстрым, но таким теплым и беззащитным взглядом, от которого у давно отвыкшего от женской ласки Ярослава невольно и мгновенно заныло в груди и – что скрывать? – даже ниже, Настя поставила поднос с графином и бокалами на столик, быстро налила в них зелено-желтый, с плавающими кусочками лимона прохладительный напиток, затем подхватила поднос и, более не глядя на гостя, торопливо вышла из кабинета, бережно прикрыв за собой дверь, так, что та даже не щелкнула язычком замка.

– Ну, как она вам? – заметив, какими пришибленными глазами Охотник проводил упорхнувшую чаровницу, не без довольной ухмылки спросил полковник. – Хороша, а?

– Кто бы спорил, – вздохнул, выдавив кривую улыбку, Ярослав. – Красавица. Повезет парню, которого полюбит такая девушка…

– Наверное, вы правы, – вынужден был согласиться Иван Федорович. – Я два года пытался найти ей мужа здесь, в Бразилии. Разумеется, русского. Кавалеров подходящего возраста не так чтобы слишком много, но кое-какой выбор есть. Я всех по именам и в лицо знаю. Как и их родителей… Уважаемые люди, с титулами, с деньгами. А она – ни в какую. Не настоящие они все, говорит. Что значит не настоящие, спрашиваю? Молчит. Глаза отводит… Может, хоть в Париже себе достойного жениха найдет. Там наших много осело. Тысяч тридцать, а то и все пятьдясят. Часть спилась, еще в первые годы, поистаскалась, но многие хорошо устроились. Оккупацию пережили. Один – граф Вяземцев-старший – сейчас даже в Сорбонне преподает. Пишет: каждый двадцатый студент – русский…

В груди у Охотника, как пойманная в силок дикая птица, тщетно рвалось, норовя выскочить наружу, трепещущее сердце. Он уже понял: зацепило, несмотря на по-прежнему живущую в душе, никуда не исчезнувшую за два месяца разлуки с семьей, такую же крепкую, как и раньше, любовь к Светлане. И вдруг – Анастасия. Девушка, живущая на другой стороне глобуса. Сколько она тут находилась? Двадцать секунд? Полминуты? А вот ведь – словно ножом острым по сердцу прошла, оставив после себя сладкую боль и рану. Зачем ему все это, здесь, сейчас?! В двух шагах от логова эсэсовцев? Когда не ясно – что будет с ним через день, через час, через минуту. Когда между ними не может быть ничего, потому что так не бывает…

Взгляд Ярослава упал на бокал с приятно пахнущим цитрусом лимонадом. Он взял его и жадно припал губами, осушив за три больших глотка. Утер губы тыльной стороной ладони. Сказал, глядя поверх плеча полковника:

– Отличная вода. Действительно освежает. Так что вы скажете о тех двух фрицах?

– По стечению обстоятельств оба носят имя Леон. Носатый блондин – Леон Браун, охранник. Он и красавица Мерседес вместе уже без малого год, фактически с самого ее появления в конторе по продаже билетов. Во время войны Браун был телохранителем кого-то из бонз рейха… Второй – тот, что старше, темноволосый, откликается на герра Соммера. Серьезная фигура, но не босс. Где-то посередине, между охраной и хозяевами рудника. Инструктор по физподготовке охраны Вервольфштадта. Настоящий мастер. Гоняет псов серьезно, и в хвост и в гриву. Положит любого двухметрового молодца за полминуты. Местные мужчины, работающие на руднике, не раз видели, как он показывал, на что способен, выходя на бой сразу с тремя противниками – на голову выше, вдвое моложе и тяжелее себя. Сначала играл с ними, как кот с мышами, выматывал, доводил до бешенства, а затем срубал одного за другим, как бревна. А ведь ему почти столько же лет, сколько мне. Крепко за пятьдесят. Кроме рукопашного боя Соммер отлично владеет стрелковым оружием… Что его сподвигло на тот доверительный разговор с Мерседес – одному Богу известно. Вместе я видел их всего однажды… Может, Соммер пытался за ней ухаживать? Но это же почти бессмысленно. Мерседес давно встречается с Брауном и, как большинство местных женщин, вряд ли предпочтет мужчину в возрасте крепкому молодому самцу. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Соммер часто выходит за пределы рудника? – глухо осведомился Охотник.

– В общем, как все, – подумав пару секунд, пожал плечами Клименко. – Здесь, в сонном и скучном Лас-Суэртосе, немцы отдыхают редко. Особенно после того, как начались эти варварские убийства. Разве что в «Чайной розе»… Больше тут делать нечего. И деньги тратить негде. Офицеры предпочитают сорить деньгами в Сан-Паулу. Там много магазинов, ресторанов, игорных домов и полно борделей. От дешевых до весьма роскошных. Однако на старой калоше «Гаучо» немцев практически не встретить. Зачем зря тратить восемь часов, передвигаясь с черепашьей скоростью? Пусть и в отдельной каюте. В Вервольфштадте около двух дюжин быстроходных катеров, на которых можно за два с половиной часа добраться до Сан-Паулу. Для особых же случаев на руднике имеется небольшой самолет. Но им пользуются только хозяин, Майне, и еще пара человек из его ближайшего окружения.

– Логично, – не удержался от ухмылки Ярослав. – Перевозить алмазы по реке, даже на нескольких быстроходных катерах одновременно, с вооруженной до зубов охраной, слишком опасно. Самолет – идеальный вариант. Стало быть, никакой периодичности в выезде Соммера с территории рудника не существует?

– Послушайте, капитан. Я понимаю, что в целях сохранения секретности вы не имеете права посвятить меня, своего добровольного помощника, чьими стараниями вы здесь и оказались, в причину столь безрассудного поступка. Даже с учетом того, что я, битый лис, решивший на старости лет помочь Отечеству, – уж простите за прямоту – рискую в данной ситуации гораздо больше вас? Посудите сами: стоит немцам узнать, кто именно навел военную разведку СССР на затерянный в дебрях Мату-Гросу алмазный рудник, – псы немедленно уничтожат не только меня самого, но также мою жену и дочь. В то время как вы, капитан, при самом неблагоприятном ходе операции, рискуете лишь своей, безусловно, драгоценной, но все-таки одной-единственной жизнью… Мне кажется, Ярослав, раз мы действуем сообща, между нами не должно быть никаких тайн. Впрочем, я не вправе настаивать. Могу лишь твердо обещать – я и мои товарищи, те, которые сейчас находятся наверху, будем помогать вам всецело. В любом случае. Обратного пути уже нет. Нужно доводить начатое дело до конца. Да поможет нам бог.

Иван Федорович перекрестился и выжидательно посмотрел на Охотника. Ярослав нахмурился. Помолчал. Наконец сказал:

– Вы правы, полковник. Секретов быть не должно, – и подробно, избегая лишь ничего не значащих деталей, рассказал изумленно качающему седовласой головой колчаковцу, кем был до «пропажи без вести» нынешний инструктор из Вервольфштадта и какие личные отношения связывали их, начиная с 1933 года, когда Ярослав поступил на первый курс иняза ЛГУ. Не забыл Охотник упомянуть и о жене Светлане с маленьким сыном, названным в честь деда Ленчиком. И это последнеее откровение капитана оказало на Ивана Федоровича самое сильное впечатление. Когда Ярослав замолчал, то, к своему немалому удивлению, вдруг разглядел, что в уголках глаз крепкого духом старика застыли, влажно поблескивая, так и не скатившиеся по щекам, едва заметные капли слез.

– Боже милостивый, – прошептал Клименко, снова перекрестившись. – Бывает же такое. Чтобы столько разбитых вдребезги, разлетевшихся по всему миру осколков одного зеркала вдруг взяли и сложились в одно целое. Здесь, в Лас-Суэртосе. Невероятно…

– Теперь вы знаете, почему мне прежде всего необходимо встретиться с Сомовым, – бесцветно сказал Ярослав. – И почему генерал отправил в Бразилию именно меня.

– Это – чудовищное испытание для сердца, нервов и души, – заметил Клименко. – Но, увы, на его месте я сделал бы то же самое, мой мальчик. Никто, кроме тебя, не сможет поставить точку. По велению Господа нашего судьбе было угодно сделать меня, верного сына царя и Отечества, слепым орудием в руках человеческого правосудия. Но только ты должен развязать этот клубок. И ты это сделаешь!.. Я тоже не могу понять, что побудило профессора в сорок четвертом году встать на сторону фашистов, когда исход войны был уже очевиден. Бог ему свидетель и судья. Но я твердо уверен – после того, как Соммер узнает о внуке, сдать тебя он просто не сможет. В противном случае он просто потеряет право впредь называться человеком… Хотя… где гарантия, что, оказавшись в СС, он уже не перешагнул эту грань раньше?.. Однако мы отвлеклись. Ты спросил меня, как можно гарантированно встретиться с Соммером вне пределов рудника? Есть одна возможность. Завтра понедельник. По понедельникам, рано утром, именно инструктор доставляет в полицейский участок Лас-Суэртоса конверт с деньгами – своего рода премия за лояльность в случае необходимости – и передает его лично в руки знакомому тебе лейтенанту Апорту. Львиную долю этих денег толстяк, разумеется, оставляет себе. У него не только огромный живот, но и большая семья, одиннадцать детей. Старшие сыновья живут и учатся в Рио, им нужно помогать. Так что своим тупицам, Мигелю и Родриго, он дает в понедельник по двести пятьдесят реалов. Столько же, сколько платит им государство в месяц. Какая сумма находится в конверте – точно неизвестно. Я думаю, тысячи три, не меньше.

– Откуда такая подробная информация? – на всякий случай уточнил Ярослав.

– Городок у нас маленький. Все обо всех известно. Мигель – племянник дона Эскуэльо, владельца хлебной лавки в соседнем доме. А еще – известный пьяница и трепло. Когда напьется, то чешет языком направо и налево. Сядь к нему за столик, налей рюмку-другую – и ты уже его приятель до гробовой доски. Так что о взятке, которую немцы носят в полицейский участок, знает весь город. И если завтра, часам к пяти, ты займешь место в кустах, неподалеку от участка, то сможешь перехватить профессора. После того, как он отдаст конверт толстяку… Слава?

– Да, Иван Федорович.

– С Соммером мы разобрались. Если мне не изменяет память, речь шла о трех немцах, к которым у Москвы есть особый интерес. Кто оставшиеся двое? На моих фотографиях было девять человек.

– Щекастый, похожий на бульдога, с круглым носом.

– Я не сомневался, что он будет в числе приговоренных, – кивнул Клименко. – Это – сам хозяин Вервольфштадта. Сейчас он зовется Клаус Майне. Но это, видимо, не настоящее имя?

– Его зовут генерал Рудольф Шальке. Из дивизии СС «Мертвая голова». Он – седьмой номер в общем списке приговоренных к смертной казни, – ответил Охотник. – Другой – худощавый, сутулый, очень высокого роста. Похож на Бабу Ягу из детских книжек.

– Это врач, – вздохнул Иван Федорович. – Чертовски неприятный тип. От него пахнет смертью даже на расстоянии. Генрих Графф. Но за глаза его называют доктор Шлех. Я не очень хорошо владею дойчем, но то, что «шлех» – это задница, сообразил.

– Жопа – это вернее, – презрительно фыркнул Ярослав. – Только слишком мягкая кличка для такого гада. Настоящее имя Вольфганг фон Тиллер. Он действительно эскулап. Только не из тех, кто лечил раненых в полевом госпитале. В драной палатке, под свист пуль и взрывы снарядов. Фон Тиллер предпочитал глубокий и безопасный тыл. И место главного врача в концентрационном лагере «Саласпилс», в Латвии, под Ригой. Его пациентами, а точнее – подопытными кроликами для варварских экспериментов были преимущественно обитатели детского барака…

– Дальше не стоит, увольте! – махнул рукой полковник. – Подонок! Значит, и здесь чутье меня не обмануло. Что ж. Такую тварь я бы с огромным удовольствием прикончил собственными руками. Шлех, насколько мне известно, входит в ближайшее окружение хозяина. Остальные семеро – мимо?

– К сожалению, – вынужден был признать Охотник. – В спецотделе Генштаба на них ничего нет. Но это еще не значит, что они – только исполнительные служаки, слепо выполнявшие приказы командиров и не замаравшие себя убийствами детей и мирных жителей. СС – не армия. Там невиновных нет в принципе. У каждого сержанта руки по локоть в крови. И если была бы техническая возможность провести полномасштабную диверсию, я бы без малейших колебаний поднял на воздух весь рудник. В тот момент, когда на его территории не будет рабочих. Кстати, у них выходной есть? Или добыча алмазов идет непрерывно?

– Это называется свободный день. Один раз в две недели. В воскресенье, – хмуро кивнул Клименко. – А по поводу виновности СС… Я целиком согласен. Даже до наших далеких берегов доходила информация о зверствах легионов Гиммлера. Но после того, как в Бразилии появились «беженцы», все словно отрезало. О чужой войне местная власть и пресса теперь предпочитают даже не вспоминать. Кому в Южной Америке есть дело до миллионов русских, погибших по другую сторону Атлантики? Разве что нам, горстке дряхлых патриотов. До гробовой доски мысленно и сердцем связанных с потерянной родиной…

Некоторое время они сидели молча. Затем Иван Федорович вновь раскурил потухшую трубку, поднялся с кресла и предложил:

– Мне кажется, нам стоит на время прервать нашу беседу и подняться наверх, мой мальчик. Я познакомлю тебя с женой и своими друзьями. Там мы сможем пообедать все вместе, а потом уединиться в гостиной и вчетвером обсудить дальнейший план действий. Ты не против, капитан?

– Я не против, полковник, – грустно улыбнулся, вставая, Охотник. И чтобы сделать старику приятное, добавил: – В этом доме вы – командир. Я, как гость и как младший по званию, вынужден следовать не только правилам хорошего тона, но и принятой в армии субординации.

– Приятно слышать, – глаза колчаковца чуть сузились, придирчиво буравя Ярослава. – Если красный офицер говорит такие слова белогвардейцу – значит, для России еще не все потеряно. Следуйте за мной, капитан. И, между прочим, я еще до сих пор так и не слышал вашу фамилию. Как прикажете вас представить жене и друзьям? Между прочим, потомственным дворянам. Если для вас, большевиков, знатное происхождение до сих пор хоть что-нибудь да значит, – не без подначки ввинтил Иван Федорович.

– Моя фамилия Корсак, – произнес Охотник. – Князь Ярослав Михайлович Корсак. К вашим услугам.

– Вы – князь?! – удивленно обернулся направившийся было к двери старик. – Простите… Не ожидал… Еще раз прошу прощения… Дипломат Михаил Александрович Корсак случаем не ваш родственник? Мой дядя, и он в конце прошлого века на протяжении трех лет служили по иностранному ведомству, в Харбине.

– Угадали. Это мой родной дедушка. Отец моей мамы, княгини Анастасии Михайловны Корсак. Она в те годы тоже жила в Харбине. Я никогда не знал своего настоящего отца. А мать не хотела о нем говорить. Поэтому фамилию и отчество мне дали в честь деда… – впервые в жизни вдруг испытав странные, ни на что не похожие, но – безусловно приятные душе чувства сопричастности с великой историей родной страны, признался Ярослав. – Маму арестовала Чека, в тридцать седьмом. Спустя три года я узнал, что она умерла от пневмонии, в лагере. После ее ареста я подался в бега. При помощи профессора Сомова сменил документы и стал Корнеевым. Для всех, кроме сенсея и жены. Только они, двое во всем мире, знают – кто я на самом деле…

Охотник сам поразился, с какой невероятной легкостью он вдруг открылся этому, еще час назад совершенно незнакомому пожилому человеку. С которым его связывала лишь древняя русская земля и общая цель, основанная на ненависти к фашистам.

– В таком случае, – справившись с секундным изумлением, солидно произнес Клименко, – позвольте поздравить вас, князь!

– С чем? – удивился Ярослав.

– С тем, что людей, посвященных в ваш страшный секрет, сегодня станет ровно втрое больше! И еще…. Не сочти за бессмысленный высокий штиль, но я искренне хочу пожелать тебе и твоему поколению дожить до того благословенного времени, когда ты сможешь сжечь свой фальшивый советский паспорт с чужой фамилией и бесовским гербом и вновь, во всеуслышание, объявить себя князем Корсаком. Не только за границей, но и дома, в Санкт-Петербурге. Жаль, что мне, старому, этого времени не дождаться. Но оно обязательно настанет, верь мне. Еще в текущем, двадцатом веке!..

Ярослав, выслушав колчаковца, лишь скептически дернул уголком рта и ничего не ответил. Молча покинул кабинет и вслед за стариком поднялся наверх по ступенькам деревянной лестницы. Так же, как абсолютное большинство из двухсот пятидесяти миллионов жителей Советского Союза, тогда, в начале сорок седьмого, он даже представить себе не мог, что пророчество тоскующего по России бывшего царского офицера действительно станет явью…

Двое шустрых старичков из Рио узнали Охотника сразу, многозначительно переглянувшись, едва он появился в дверном проеме просторной комнаты и, повинуясь жесту полковника, вышел из-за спины Клименко на всеобщее обозрение, ощущая на себе пристальные взгляды четырех пар глаз.

– Внимание, господа! – торжественно объявил Иван Федорович, расправив плечи и придав голосу официальный тон. – Рад сообщить, что у нас в доме дорогой гость! И не откуда-нибудь, а прямо из России! Да-да, господа, из Санкт-Петербурга! Только вчера днем сошел с корабля на берег. Позвольте вам представить, князь Ярослав Михайлович Корсак. Потомственный дворянин. Внук дипломата. Мой покойный дядя, Илларион Александрович, которого вы все отлично знаете, и дед князя на протяжении трех лет вместе служили по иностранному ведомству в Харбине! Невероятное совпадение! Теперь, князь, позвольте вам представить мою семью и моих друзей. Моя супруга, Рамона…

– Здравствуйте, князь, – стройная полногрудая женщина, не вставая со стула – все, кто находился в комнате, сидели вокруг сервированного приборами большого овального стола, – улыбнулась и протянула Охотнику руку для поцелуя. Ее русский был безупречен. – Для нас это большой сюрприз. Последний, известный мне человек из России прибыл сюда без малого двадцать лет назад. Что привело вас в Бразилию?

– Работа, – Ярослав, несколько смущенно шагнув навстречу крупной, пышущей здоровьем бразилианке, был вынужден наклониться и прикоснуться губами к ее руке.

– Моя дочь, Анастасия, – двигаясь дальше вдоль стола, полковник нежно погладил девушку по блестяшему водопаду спадающих на плечи черных волос. – Вы только что имели удовольствие видеть ее внизу, князь, в моей конторе…

– Вы… надолго к нам? – скользнув по Охотнику полным любопытства взглядом, тихо спросила Настя и тотчас смущенно отвела глаза, подав руку.

– Как получится, – поцеловав бархатную кожу, треснувшим голосом ответил Ярослав. – Приятно познакомиться с вами, синьорита.

– Мне тоже… очень приятно, – улыбнулась девушка.

– Ну, а с моими боевыми братьями – поручиком Михайловским и штабс-капитаном Красельниковым князь уже имел возможность увидеться вчера вечером, в Сан-Паулу, – хитро прищурился Иван Федорович. – По воле случая оказавшись за соседним столиком в ресторане гостиницы и став свидетелем урока хороших манер, который Владимир Николаевич преподал одному из банды житанов… Присаживайтесь за стол, князь. Рамона, скажи Лус, пусть накрывает на стол!

Обменявшись короткими, сдержанными приветствиями и рукопожатиями с мужчинами, Охотник сел на свободный стул между хозяином дома и красавицей Настей. Он впервые в жизни оказался в таком обществе и чувствовал себя не совсем уютно. К тому же все происходящее совершенно не вписывалось в некие, пусть чисто условные, но все равно довлеющие над сознанием и поступками диверсанта рамки, под названием «поведение разведчика во время выполнения задачи». Приплыл, зашел к агенту, повелся, наговорил кучу того, чего совершенно не собирался, затем едва не сошел с ума, увидев его очаровательную дочь и ошутив цветочный запах ее волос, после чего галантно целовал ручки дамам, а сейчас, как ни в чем не бывало, сидит за одним обеденным столом со всем благородным семейством и вообще… вынужден плыть по течению. Бред какой-то! Разве так он представлял себе свою секретную миссию, находясь дома? А здесь просто идиллия какая-то. Тихий семейный ужин в кругу русских эмигрантов. Три пары столовых приборов, разложенных рядом с тарелкой. Служанка вот-вот принесет еду. А что прикажете делать с салфеткой, свернутой и поставленной посреди тарелки? Класть на колени? Затыкать за воротник? Или вытирать об нее губы и руки? Вот же влип.

Однако, вопреки всем опасениям Охотника, сама трапеза прошла очень даже непринужденно, почти в полном молчании. Поглядывая на действия соседей по столу, он быстро сообразил, чем и как нужно есть принесенную еду, а так раздражавшая его салфетка в результате оказалась лишь бесполезным предметом для украшения тарелки в отсутствие на ней блюд…

Когда служанка по имени Лус – низенькая молчаливая женщина неопределенного возраста с чертами лица коренных жителей Анд, индейцев, убрала тарелки и подала графин с вином, полковник призвал всех к вниманию и сказал, слегка хмуря брови:

– Господа. Теперь о главном. Князь Корсак, по вполне понятным причинам, скрывает от советской власти свое благородное происхождение и настоящую фамилию. Однако это обстоятельство абсолютно не мешает ему верой и правдой служить своему Отечеству, как бы оно сейчас ни называлось и кто бы ни стоял у власти. Князь Корсак носит погоны офицера, прошел войну и в настоящий момент состоит на секретной службе. Прибыл в Бразилию инкогнито…

Полковник прервался, обвел взглядом явно заинтригованных друзей, жену и дочь и продолжил, заметно тише:

– У каждого из вас, бесспорно, сразу возникает логичный вопрос – почему князь, впервые в жизни прибыв на материк, безошибочно нашел дорогу именно в наш гостеприимный дом? И что привело его, офицера военной разведки, в эти богом забытые края? Уверен – ответ на второй вопрос вы отыщете без труда. Что же касается первого… – Клименко повернулся и посмотрел на едва заметно напрягшегося Охотника, чуть качнув головой, мол, не волнуйся, капитан, я знаю, что делаю. – Теперь я могу сообщить вам правду. А правда заключается в следующем – о существовании в бескрайней сельве Мату-Гросу Вервольфштадта и… хм… немецких беженцев с эсэсовской выправкой в Советском Союзе узнали от меня. Несколько месяцев назад я отправил в Москву, в Генеральный штаб, письмо с тайно сделанными фотоснимками некоторых из поселенцев, полагая, что кое-кто из нынешних хозяев рудника может находиться в списке разыскиваемых по всему миру беглых главарей нацистов. И мой одиночный выстрел вслепую угодил прямиком в десятку! Именно поэтому князь Корсак здесь… И я, как дворянин и русский офицер, могу его заверить, – Клименко вновь обернулся к Ярославу, положил ему руку на его плечо, сжав пальцы, – ни единое слово, только что прозвучавшее в этой комнате, никогда и ни при каких обстоятельствах не станет известно посторонним. Моя жена Рамона и моя дочь Анастасия не только не болтливы и умеют хранить секреты, но и целиком разделяют мое отношение к немецким псам. Однако, на всякий случай, я принял решение: в целях дополнительной безопасности завтра утром отправить их обеих в Рио. Там, в большом городе, они будут в полной безопасности… скажем, в гостях у семьи поручика Михайловского. Если Владимир Николаевич, разумеется, позволит?

– Буду рад, – без раздумий склонил голову один из моложавых старичков-ловеласов. Тот самый, с усиками, который давеча прямым ударом в челюсть отправил в нокаут зарвавшегося цыгана.

– Вот и славно, – Клименко воспринял ответ друга спокойно, как должное. – А мы, мужчины, тем временем займемся делом. То есть – войной. Маленькой, не слишком шумной, но от того не менее важной для России. Вот, в общих чертах, все, что я хотел сказать. У кого-нибудь есть возражения?

Поручик и штабс-капитан молча покачали головами, дескать, никаких возражений, всегда готовы. Настя, шокированная услышанным, уже почти не таясь и не смущаясь, разглядывала Ярослава такими горящими глазами, словно он был восьмым чудом света, явившимся ей из другого мира. И лишь супруга колчаковца, смуглянка Рамона, сохраняя видимое хладнокровие, спросила:

– Что вы намерены сделать, Иван? Взорвать Вервольфштадт?

Вместо ответа Клименко шумно вздохнул и самолично разлил вино по бокалам. Поднял свой, ожидая пока это же сделают остальные мужчины. И лишь затем произнес тост:

– За Россию, господа. За ту великую Россию, что была, и ту, что возродится из пепла. Виват!

– Виват!!! – эхом отозвались поручик и штабс-капитан. Охотник промолчал. Все, чего он хотел в эту минуту, – это как можно скорее покинуть эти гостеприимные стены. Окружающая обстановка начинала его определенно тяготить. Эти люди не играли, не ломали комедию. Они просто так жили. Но он не привык к красивым словам и церемониям. Уж лучше дрожать под кустом, в проливной дождь, с автоматом за спиной, ножом на поясе и биноклем в руках, чем кушать с серебра тушенное с овощами темное мясо непонятного зверя и толкать великодержавные тосты.

– Не волнуйся, дорогая, – пригубив вино, Клименко поставил бокал и трогательно посмотрел на жену. – Мы офицеры. А если за дело берутся профессионалы, значит, все будет хорошо. Вы с Настенькой, чтобы утром зря не тратить время, соберите самые необходимые вещи. Но не больше чем по одному чемодану, чтобы не привлекать лишнего внимания. Если что нибудь понадобится, купите в Рио. Для всех посторонних – вы едете в Аргентину, в гости к друзьям. Хорошо? Вот и славно. Ступайте, милые. И ни о чем не волнуйтесь. А мы с Владимиром Николаевичем, Ильей Борисовичем и князем, с вашего позволения, перейдем в гостиную. Прошу вас за мной, господа.

Глава 21 Бесовские игры

– Итак, – раскурив трубку, сказал Клименко, когда мужчины удобно расположились в соседней комнате, заняв места на диване и в плетеных креслах. – Если никто не возражает, мы хотели бы узнать у капитана его планы в отношении опознанных по моим фотоснимкам немцев и выработать схему нашего дальнейшего взаимодействия.

– Простите, полковник, – деликатно откашлялся штабс-капитан Красельников, – вы кое-что забыли. Мы с Владимиром Николаевичем пока не знаем, кто именно опознан.

– Да, конечно. Я совершенно упустил этот момент из виду. Речь идет о хозяине рудника, Майне, враче и инструкторе. Майне оказался генералом СС из дивизии «Мертвая голова», Шлех ставил варварские опыты на детях, в рижском концлагере, а Соммер… – Иван Федорович сделал паузу, пыхнул трубкой и выжидательно посмотрел на Охотника. – С ним все гораздо сложнее, господа. Князь лично знаком с этим человеком уже давно. Более того, до войны они на протяжении многих лет были близкими друзьями. А после возвращения капитана с фронта даже породнились. Да, господа! Капитан познакомился и женился на его дочери, и у них родился сын. Внук Соммера.

– В отличие от Майне и Шлеха профессор не менял своего имени. Его действительно зовут Леон Соммер. Его отец был немцем и вернулся в Германию еще до революции. Тогда он стал Леонидом Сомовым. Сомов преподавал немецкий язык в университете, где я учился, и был моим учителем по рукопашному бою. Его следы теряются в сорок четвертом, – чеканя слова, сказал Ярослав. – При каких обстоятельствах он оказался у немцев – неизвестно. Официально Сомов до сих пор считается пропавшим без вести. И в списке разыскиваемых нацистов его нет…

– Однако ситуация наисложнейшая, – сокрушенно покачал головой окутанный клубами табачного дыма поручик. Все, кроме Ярослава, курили, отчего гостиная быстро наполнилась серой пеленой. Не спасало даже открытое настежь окно.

– Что вы намерены предпринять, князь? – поинтересовался Красельников. – Логично будет предположить, что Генштаб неспроста возложил эту миссию именно на вас?

– Вы правы. Я встречусь с Сомовым. Завтра утром. Когда он приплывет в город, чтобы передать конверт с деньгами полицейскому лейтенанту, – сообщил Охотник. – Дальше все зависит от его решения. Если Сомов согласится сотрудничать, значит, у нас появится свой человек в Вервольфштадте. И я начинаю действовать по первому варианту. Если нет…

– Это, к сожалению, возможно, – поджал губы усач Михайловский. – Несмотря на ваши прошлые отношения и близкое родство. Увы. СС есть СС. Волки.

– В случае отказа или сомнения я тихо и незаметно нейтрализую Соммера, спрячу труп и не мешкая приступаю ко второй части плана. – Охотник в общих чертах рассказал бывшим колчаковским офицерам о том, что намерен предпринять.

– Что ж, толково придумано, – вынужден был признать Иван Федорович. – Есть все шансы довести операцию до успешного конца и остаться в живых. Что скажете, господа?

– Согласен, – кивнул Михайловский. – Легенда крепкая. Схема красивая. Стоит рискнуть.

– Непредсказуемо, но отнюдь не безнадежно, – согласился с боевым товарищем штабс-капитан Красельников. – Особенно во втором случае. Возможно, я сейчас буду слишком жесток, князь, но на месте вашего командования я бы не играл с огнем, отправляя в Лас-Суэртос человека, которого сможет опознать Соммер. И не посвящал бы вас в то, что ваш тесть на самом деле жив. Опасно, полагаясь исключительно на человечность и сентиментальность фашиста, доверять свою судьбу полунемцу из СС, однажды уже предавшему Россию на поле боя. Даже если предположить, что его захватили в плен раненым, без сознания… Истинный солдат найдет способ сдохнуть, но не стать предателем… На мой взгляд, лучше было бы отправить сюда постороннего специалиста, который, не моргнув глазом, вначале прикончил бы предателя, а затем взялся за двух оставшихся псов, рангом повыше. Конечно, в таком случае остается всего один вариант действий, а не два, но по мне уж лучше так, чем рисковать, вступая в сговор с эсэсовцем. Еще раз извините, князь, но это – мое твердое мнение.

– Давайте не будем терять времени на сослагательное наклонение, господа, – поспешил вмешаться полковник Клименко. – Если бы да кабы! Случилось как случилось. Москва выбрала для миссии именно капитана. Будем отталкиваться от фактов.

– Могу вас успокоить, – сказал Охотник, обращаясь не только к Красельникову. – Если Сомов согласится сотрудничать, ваше дальнейшее участие в операции может не понадобиться вовсе. Или сведется к минимальному содействию, не грозящему вам и вашим близким абсолютно ничем. В противном случае, если я решу, что Сомов – враг или неискренен в своих намерениях и хитрит, пытаясь разыграть комбинацию и заманить нас в ловушку, я убью его. И человека, способного опознать меня как русского агента, просто не станет. Дальше операция пойдет именно так, как предлагает штабс-капитан.

– Убедительно, – хмыкнул Михайловский. – Что ж, если договоритесь – действуйте. В любом случае на начальном этапе, то есть завтра, во время встречи с инструктором, мы вас подстрахуем. С исчезновением тела проблем не будет, – хитро ухмыльнувшись, переглянулся со старыми друзьями усатый поручик. – Точнее – с правдоподобной гибелью Соммера, не кидающей ни на вас, ни вообще на кого-то конкретно тень подозрения. Верно, господа? Не впервой бешеным псам хвоста крутить.

– Я думаю, настало время раскрыть князю Корсаку глаза на некоторые тайны Лас-Суэртоса, – поддержал поручика штабс-капитан, щелчком указательного пальца стряхивая пепел с дорогой сигареты. – Вы не против, полковник?

– В данной ситуации это, несомненно, оправданно, – с достоинством кивнул Клименко.

– О чем идет речь? – Ярослав, как ему показалось, уже ухватил верную ниточку, начиная понимать, какую тайну имел в виду Красельников и что именно он сейчас услышит. Однако пришедшая на ум разгадка оказалась настолько невероятной, что признаться даже самому себе – мол, вот оно, чудовище из джунглей! – Ярослав так и не решился. Просто, находясь под впечатлением окружающей обстановки, семейного ужина, красавицы Анастасии и сказанных стариками за обеденным столом высоких слов о России, еще не мог до конца поверить, что вот этим, сидящим напротив, ухоженным, холеным, аристократического вида и благородного происхождения пожилым представителям Белой гвардии, каждому из которых минуло шестьдесят, могло хватить годами скапливавшейся в душе лютой злости, холодной решимости, дьявольской фантазии и примитивной грубой физической силы для осуществления столь страшных и диких показательных казней.

– Сегодня утром, – сказал Иван Федорович, попыхивая трубкой, – когда на пристани вы познакомились с лейтенантом Апортом, этой жирной, ленивой и тупой свиньей, всегда выходящей встречать и провожать «Гаучо», чтобы знать, кто из чужаков приехал в город, а чуть позже разговорились с охранником с рудника, стерегущим катера, тот рассказал вам о двух жутких ритуальных убийствах немцев, произошедших в Лас-Суэртосе за последние месяцы. С каждого из загулявших псов сняли шкуру, вспороли брюхо, отрезали член, вставили его в рот и в таком виде подвесили на дереве. Так оно все и было… Но охранник не мог знать о том, что, прежде чем сдохнуть, каждый из этих поганых псов, в прошлом служивших в легионе СС, успел рассказать своим похитителям много интересного про обитателей Вервольфштадта… Как вы уже, наверное, догадались, князь, казнили немцев не завидующие их алмазному богатству местные жители, потомки каннибалов, ни навестившие город под покровом ночи кровожадные дикари из до сих пор обитающего в Мату-Гросу воинственного племени индейцев качо, а именно мы. Мы трое. Вы удивлены? Позвольте, отгадаю. Скорее не тем, что убийства совершили именно мы, а тем, как эти твари расстались с жизнью. Что ж, поверьте, мы отнюдь не садисты и не получали удовольствия, вспарывая их тела. В демонстративном варварстве был свой расчет. Во-первых, при всей своей ненависти к немцам, с упорством идиотов не оставляющим попыток завоевать Россию, мы все-таки профессиональные военные, а не японские фанатики-камикадзе. И совершенно не спешим расстаться с жизнью раньше, чем это будет угодно небесам и господу нашему Иисусу Христу. Напротив, у любого солдата со дня Сотворения мира задача проста, как колено: успеть нанести врагу максимальный урон, пока тебя самого не настигла смерть. Судя по тому, что мы живы, нам это удавалось…

– Согласитесь, капитан, – воспользовавшись паузой, вмешался в монолог поручик Михайловский. – Ни у кого из псов не могло даже возникнуть подозрений, что их Kameraden порезали на куски именно мы. Они могли подумать на местных, на индейцев, хоть на черта – но только не на нас.

– А лейтенант Апорт? Если у него есть привычка встречать и провожать каждый пароход, то он вполне мог обратить внимание на взаимосвязь между вашими приездами из Сан-Паулу и убийствами.

– Теоретически – возможно, – небрежно пожал плечами Владимир Николаевич. – Но для этого, как минимум, нужно быть на порядок умнее, чем лейтенант, у которого все мозги давно заплыли жиром. Но в одном ему нет равных – в изворотливости. Опасаясь, что немцы перестанут ему платить, после первого убийства он провел «расследование», разыграв целый спектакль и даже пригласив для этой цели трех знакомых полицейских из Рио и выдав им солидные премиальные. А потом сообщил, что во всем виноваты два брата-голодранца, успевшие сразу после убийства покинуть Лас-Суэртос. Толстяк заверил, что их уже объявили в розыск. Хотя на самом деле это чистой воды обман. Те двое, на которых он повесил собак, лишившись работы на руднике, бросили халупу и уехали из города за день до казни. В поисках лучшей жизни, надо полагать… Когда, месяц назад, мы вздернули на дерево второй труп, насмерть перепуганного лейтенанта предупредили – после следующего убийства он сам лишится головы. С тех пор толстяк и два его помощника взялись за дело всерьез. Насколько позволяют их тупые извилины. Днем отсыпаются, а ночи напролет дежурят возле «Чайной розы» и на дороге, ведущей от борделя к пристани. В других местах немцы с приходом сумерек уже не появляются. Кому хочется, чтобы с него спустили шкуру?

– Так что, очень может оказаться, завтра утром Апорт получит свой последний конверт, – зловеще ухмыльнулся штабс-капитан Красельников. – После того как грозу всей охраны рудника, самого герра Соммера, найдут подвешенным на суку, с болтающимися до земли кишками, в Лас-Суэртосе наверняка появится новый начальник полиции! Ха-ха!

– На вашем месте, Илья Борисович, я бы не спешил пророчить, – Охотник окатил колчаковского штабс-капитана таким холодным и недвусмысленным взглядом, что седовласый Красельников мгновенно перестал растягивать губы, лишь дернул щекой и излишне резко раздавил в пепельнице окурок. – Китайцы говорят: «Кто загадывает наперед, тот веселит дьявола». Вы готовы померяться силами с нечистым, штабс-капитан?

– Да полно вам, князь! – вновь выступил в роли миротворца полковник Клименко. – В любом случае основная действующая фигура операции – вы, и принимать решение о ликвидации инструктора будете тоже только вы, один. Наша задача лишь помогать вам, по мере скромных сил… Я согласен с Ильей Борисовичем только в том, что он не успел высказать, но наверняка подумал: третья казнь, если в ней возникнет необходимость, безусловно станет последней. Продолжать вздергивать и потрошить тевтонских псов становится слишком опасно. Особенно когда миссия справедливого возмездия князя Корсака с божьей помощью завершится успешно и Майне с доктором Шлехом отправятся прямиком в ад. В Вервольфштадте начнется такое светопреставление, что хоть святых выноси!

– Скажите, полковник, охрана рудника всегда носит при себе оружие? – спросил Ярослав.

– Разумеется, – пожал плечами Иван Федорович. – Автомат, пистолет и даже нож.

– В таком случае каким образом вам, людям далеко не юным, удавалось не только казнить, но и незаметно для окружающих пленить и отвезти на точку допроса отлично подготовленных, крепких физически головорезов, вдвое моложе себя, уже загубивших не один десяток душ, прошедших горнило войны и серьезную спецподготовку в школах СС или абвера?

– А как вы сами думаете, капитан?! – лукаво прищурился старик. – Что лично вы бы сделали, окажись на нашем месте, если бы перед вами стояла та же самая задача?! Интересно послушать и сравнить.

– Простите, полковник. Вы старше меня, выше по званию и имеете гораздо больший жизненный и военный опыт. Но, как вы сами только что справедливо заметили, командую операцией я, – сухо напомнил Охотник. – И я первый задал вопрос. Как вы это делали?

– Это было всегда ночью, – положив трубку на край пепельницы, Иван Федорович скрестил руки на груди и откинулся на спинку дивана. – Нужно знать местный уклад жизни, чтобы понять – свидетелей в такое время суток практически не бывает. В четыре часа вечера закрываются все лавки. С наступлением темноты, а она падает стремительно, жизнь в городе останавливается. Улицы пустынны. Фонарей нет и не будет. Окна в обеспеченных домах, имеющих средства на дизельный генератор, вырабатывающий электричество, закрыты шторами, у бедняков – циновками, почти не пропускающими свет. Разве что иногда встречаются пьяные, но их не так много. Единственный источник света в хорошую погоду – луна и звезды… Скажите, вы что-нибудь слышали о растительных ядах, используемых туземцами и индейцами разных стран для обездвиживания противника? Большинство из подобных средств, например яд кураре, попадая в организм человека, приводит к мгновенной смерти, вызывая короткую, но страшную агонию. Но существуют и такие, которые лишь на время делают из человека ватную куклу, парализуя двигательные функции и речь. Через некоторое время – как правило, от десяти до тридцати минут – действие яда начинает ослабевать и человек полностью приходит в себя. Согласитесь, этого промежутка вполне достаточно, чтобы спеленать любого здоровяка, как младенца, и заткнуть рот кляпом. В качестве транспортного средства для, как вы выразились, доставки пойманного пса в точку допроса мы использовали обычный трехколесный грузовой велосипед с прицепом, закрытым сверху куском брезента. Как видите, все очень просто и вместе с тем эффективно. Когда дело было сделано, мы таким же образом отвозили труп куда-нибудь на окраину и там вздергивали на сук, оставляя висеть до тех пор, пока его не заметит случайный местный житель… Вы удовлетворены ответом, капитан?

– Как я понимаю, у вас имеется определенный запас ядов, духовое ружье и шипы, которыми вы на расстоянии поражаете жертву?

– Ну, разумеется, – улыбнулся полковник. – Правда, хочу предупредить – обращение с духовым ружьем и тем более ядами требует определенной сноровки. Особенно если ваша задача – с расстояния в десять-пятнадцать шагов попасть в цель размером с яблоко. Мы все трое умеем пользоваться трубкой, но лучше всех эту древнюю индейскую науку освоил штабс-капитан. По весьма простой причине: Илья Борисович единственный из нас, кто сумел, дожив до седых волос, сохранить зрение юноши. Мы с Владимиром Николаевичем, увы, уже давно не можем даже читать без очков…

– Я понял вас, полковник, – Охотник встал, опираясь на трость, окинул взглядом стариков. – Рад был познакомиться с вами, господа. От имени Генштаба армии выражаю вам благодарность за все, что вы уже сделали. Но что касается моей завтрашней встречи с Соммером, я вынужден категорически отказаться от вашей помощи. Этот обрусевший немец – мой друг, пусть бывший. Я вот уже десять лет живу лишь благодаря ему. Поэтому, даже если выяснится, что профессор осознанно встал под вражеские знамена и заслуживает казни, как предатель Родины, он никогда – я еще раз повторяю – никогда! – не станет беспомощным куском мяса для больных псевдоанатомических фантазий. Если вам интересно мое мнение, то, по моему твердому убеждению, ваши зверства находятся далеко за гранью всех условно-допустимых даже в условиях войны оправданий для жестокости… Возможно, вы просто забыли, в таком случае напомню – война, господа, уже полтора года как закончилась. И если вам так захотелось казнить кого-нибудь из бывших эсэсовцев, оставшись вне подозрения, то, на мой взгляд, гораздо проще, допросив пленного, пустить ему пулю в лоб и тихо сбросить в реку на корм пираньям. Но вы предпочли кровавую демонстрацию, в духе тех же самых головорезов-карателей из СС, подвешивавших живых людей на крюк за челюсть и выставлявших на всеобщее обозрение надетые на кол отрубленные головы партизан. Так чем, в таком случае, вы лучше них?! Кто-нибудь может мне ответить, господа офицеры?! Молчите. Я не имею права судить вас. Бог вам судья. Я могу лишь высказать свое личное мнение, и как солдата, и просто как человека: сильные люди своих врагов уничтожают, а слабые – глумятся над ними… Я также прошу вас в дальнейшем воздержаться от какой-либо помощи мне. Будет даже лучше, если завтра утром не только женщины, но и вы все, впятером, покинете Лас-Суэртос и ближайшую неделю проведете вдали отсюда… А сейчас, прошу меня извинить, господа. Два часа назад, в разговоре с охранником на пристани, я сказал, что сегодняшний вечер и ближайшую ночь собираюсь провести в «Чайной розе», среди земляков и местных шлюх. А уже завтра нанести визит хозяину рудника. Так я и намерен поступить, чтобы не вызывать у немцев лишних подозрений. Прощайте, полковник. Как бы там ни было, благодарю за фотографии, отличный обед и важную информацию. Вас тоже, поручик и штабс-капитан. Надеюсь, больше мы не увидимся. Честь имею!..

– Что ж, вы сами приняли решение, Ярослав, – сказал Клименко, когда Охотник уже находился возле двери и коснулся пальцами начищенной до блеска медной ручки. – Надеюсь, вы об этом не пожалеете…

– Это что, угроза?! – Охотник обернулся, приподняв брови. Скулы его задвигались. На виске пульсировала вена.

– Не говорите ерунды, князь. Даже после вашего, обращенного к нам, старым и многое повидавшим людям, столь нравоучительного монолога мы не враги. В этом, начатом с моей подачи, трудном и опасном деле мы с самого начала были, есть и останемся на одной стороне. И наше предложение о содействии в уничтожении псов по-прежнему в силе. Именно поэтому мы никуда не собираемся уезжать. В Рио отправятся только моя жена и дочь. Что же касается казней… Знаете, капитан, мы, люди военные, можем по-разному относиться к допустимости тех или иных форм возмедия. Вам по душе прямолинейный, я бы сказал – сухой и расчетливый подход к выполнению поставленной задачи. Вы идете по пути наименьшего сопротивления. С точки зрения скорости достижения цели и сохранения сил, в том числе душевных, это оправданно… Я же, не скрою, всегда, везде и при любых ситуациях был ярым сторонником именно самых жестких методов, в том числе и показательных казней! Увидеть ужас в глазах врага – это дорогого стоит!.. Уверен, Владимир Николаевич и Илья Борисович со мной согласятся. Так что мы с вами, князь, очень даже едины в своей искренней любви к Отечеству и желании защищать его. Всеми имеющимися силами и средствами. И одно из них – страх, застывший на лице врага. Это все, что я вам хотел сказать, князь Корсак. Желаю удачи. И – храни вас господь…

Клименко поднял руку и торопливо перекрестил Охотника. После чего вновь откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди, пыхнул трубкой и закрыл глаза. Два других колчаковца тоже демонстративно не смотрели в сторону застывшего у порога Ярослава. Словно его уже давно след простыл.

– И вас, полковник. Простите, если что не так, – глухо сказал Охотник. Повернувшись, он решительно толкнул дверь гостиной и вышел. Закинул на плечо оставленную в соседней комнате сумку-рюкзак.

На лестнице, ведущей на первый этаж, Ярослав лицом к лицу столкнулся с поднимающейся наверх Анастасией.

– Уже уходите от нас, князь? – мило и, как показалось Охотнику, с нескрываемым сожалением спросила девушка, хлопая длинными ресницами. – Мы думали, вы останетесь до утра. Лус даже приготовила для вас комнату.

– К сожалению, вынужден вас покинуть. До свидания, синьорита.

– Заходите, заходите обязательно! – сказала, чуть помедлив, Настя вдогонку загадочному и такому симпатичному гостю из России. – Я… буду ждать вас.

– Спасибо, – буркнул Ярослав, отводя глаза. – Чуть позже. После вашего возвращения из Рио. Подскажите, как мне выйти из дома? Я шел парадным входом, через фотоателье и похоронную лавку.

– Прямо по коридору дверь в сад. Она всегда открыта. Слава?

– Что?

– Вы правда еще зайдете? – спросила Настя тихо.

– К тебе я обязательно зайду, – пообещал Охотник и, не удержавшись, подмигнул.

– Я буду ждать, – на лице Анастасии тут же засияла смущенная, довольная улыбка.

На улице уже сгущались сумерки, солнце клонилось к закату, но по-прежнему стояла нестерпимая духота. На душе Ярослава было тяжело. Захотелось залить тоску и пустоту в груди водкой или каким-нибудь не менее забористым местным пойлом из тропических плодов. Коей дряни, надо думать, в борделе для истинных арийцев, где ему предстояло провести ночь, хватало с избытком.

Глава 22 Бордель для сверхчеловеков

Отыскать «Чайную розу» Охотнику удалось без труда. От лавки полковника до здешнего публичного дома идти пришлось всего минуты три от силы, в сторону реки. Расположенное на параллельной улице двухэтажное здание белого цвета, с плотно занавешенными окнами, ярко освещенным входом и вычурной медной вывеской-чеканкой, извещавшей – только по-немецки, – что здесь находится увеселительное заведение, своей своеобразной бюргерской архитектурой служило охране рудника напоминанием о побежденном фатерланде. Этакий клочок Европы во глубине бразильских джунглей. Впрочем – так же, как и дом бывшего колчаковца, умышленно выстроенный стариком с неким намеком на особнячки Петергофа. Интересно, немцы знают, что в Лас-Суэртосе есть русский? Наверняка. И плюют на это со всех охранных вышек, стоящих по периметру Вервольфштадта. Какое дело бывшим эсэсовцам до тихого безобидного старика, сбежавшего из России еще тридцать лет назад, время от времени щелкающего древним фотоаппаратом перед лицом очередного клиента, но куда чаще торгующего похоронными принадлежностями. Только вот старичок-то, оказывается, совсем не простой. Прямо как в расхожей поговорке, о чертях и тихом омуте…

Поднявшись на три ступеньки, Ярослав распахнул дверь и вошел внутрь. Не задерживаясь на пороге и не оглядываясь по сторонам, он с видом усталого путешественника, страдающего от лютой жажды и наконец-то добравшегося до цели, пересек не столь уж большой зал, занял свободный столик, смахнул пот с лица и изловчился схватить за руку прошмыгнувшую мимо шоколадную девицу в откровенно развратном наряде и крохотном белом передничке, выдававшем в ней в первую очередь официантку, а уже потом – все остальное.

– Эй, фрау! Куда вы так торопитесь? Не ко мне ли?! – Охотник с самым похотливым видом, на какой только был способен, бесцеремонно провел ладонью по ее округлой, вполне привлекательной, но уже чуть дрябловатой от частого употребления попке.

– Чего изволите, господин? – послушно прощебетала официантка. Она была бразилианкой, метиской, но на языке Канта и Гете говорила весьма бегло. Как, видимо, и все остальные девицы в этом закрытом борделе.

– Пива. Шнапса. Чего-нибудь закусить. И поскорее. Я голоден как волк.

– Сию минуту, господин, – она кивнула и хотела уже смыться, но Ярослав вновь ухватил ее за локоть.

– И вот еще что… Я – торговец, из Швейцарии. Ганс Розенберг. Я здесь впервые. Только утром приехал и завтра отправлюсь в Вервольфштадт. Парень на пристани сказал, что я могу переночевать здесь?

– Конечно. Как пожелаете, господин, – кокетливо улыбнулась официантка. – Будете отдыхать в одиночестве, или хотите чтобы одна из свободных девушек составила вам компанию? Всего сто реалов за ночь.

– Для начала я хочу выпить и отдохнуть с дороги, – ухмыльнувшись и сально огладив взглядом официантку от ног до головы, пробормотал Охотник. – А уже потом отправлюсь баиньки. Скажи, пусть приготовят мне комнату, обязательно с ванной и горячей водой. А по поводу девочек… Ты сама мне нравишься, киска. Как тебя зовут?

– Ева, господин, – сверкнула карими глазками развратница. – Но я еще час буду занята.

– Отлично, малышка, – коротко рассмеялся Ярослав, не прекращая шарить ладонью по теплым и плавным выпуклостям и вогнутостям женского тела. – Часа мне как раз хватит, чтобы выпить и перекусить с дороги. Так придешь? Сюда, за стол?

– Приду, господин, – игриво и якобы смущенно опустив глаза, ответила официантка. – Тогда… я скажу девочкам, что вы уже заняты? Чтобы они не подходили?

– Скажи, лапуля, скажи, – довольно кивнул Охотник. – Ох и задам я тебе сегодня перца! А пока – иди работай. Вон, тебя уже зовут.

Метиска удалилась, покачивая крутыми бедрами, направившись к другому столику, а Ярослав, откинувшись на спинку стула и взяв меню, наконец-то смог внимательно оценить окружающую обстановку, делая вид, что занят изучением ассортимента блюд и выпивки в здешнем шалмане. Он ощущал на себе не менее десятка любопытных взглядов. Что, в общем, неудивительно – чужие здесь не ходят. Ну, смотрите, смотрите, собаки гиммлеровские…

Внутри «Чайная роза» была обыкновенна, как винная пробка. Никакой вычурности и излишеств. В углу, на некоем подобии сцены, играет веселую германскую песенку оркестрик из трех человек, одетых в мятые национальные костюмы. Все музыканты, как пить дать, истинно арийского происхождения. Несколько раскрасневшихся от духоты и шнапса эсэсовцев подпевают, пьяно горланя знакомые слова. Всего же немцев собралось десятка полтора. И почти столько же девиц, липнущих к клиентам, как банный лист к заднице. Кабак абсолютно без претензий, если не принимать во внимание трехкратные, по сравнению с гостиницей в Сан-Паулу, цены. Да уж, денежки у здешних обитателей водились, и немалые… В остальном же – типичный бордель, в стиле ремесленных кварталов Бремена или портовых районов Гамбурга. Подобные «Чайной розе» заведения существуют почти во всех немецких городах, по ту сторону линии советской оккупации…

Вскоре официантка принесла глиняную кружку, стопку, кувшин с пивом, графин со шнапсом и закуску – копченые, острые даже на вид колбаски, блюдце с горчицей, нарезанный ломтиками сыр, белый хлеб и тарелку с овощами. Скромно и сердито.

После обеда у полковника есть Охотнику не хотелось, так что он лишь пил, закусывая по чуть-чуть. Опьянеть он не боялся, даже мешая шнапс с пивом, как делали это все без исключения здешние клиенты. Просто хорошо знал свой организм, который в отличие от большинства русских мужиков до тридцати лет он не измучил частыми возлияниями, а значит, особо не страдал похмельем, да и «держал удар» хорошо. Ярослав мог запросто влить в себя и этот кувшин, и графин, не рискуя впасть в прострацию, творить глупости и не боясь проснуться с чугунной, раскалывающейся головой. Однако, справедливо делая поправку на усталось, нервное напряжение и незнакомые сорта горячительного, пил осторожно, прислушиваясь к реакции организма. Она была вполне адекватной. В голове слегка зашумело, по всему телу разлилась приятная, умиротворяющая усталость. Хотелось просто сидеть, слушать ненавязчивую музыку, наблюдать за пьяно и развратно танцующими перед сценой парами и – отдыхать, наслаждаясь последними часами относительной безопасности перед завтрашним броском на амбразуру. Но Охотник не мог себе этого позволить, давно и, видимо, уже безвозвратно привыкнув каждую секунду быть начеку. Даже во сне. Была бы его воля, он сюда вообще не пошел бы. Но эту ночь по плану операции нужно было обязательно провести в злачном месте городка, рядом с упившимися в хлам Kameraden, чтобы примелькаться и, если появится необходимость, сойти за своего. А она наверняка появится…

Охотник знал, что, едва переступив порог борделя, сразу же привлечет внимание гуляющей здесь братии «беженцев», и поэтому ничуть не удивился и не насторожился, когда минут через пятнадцать, после того как Ева принесла заказ, к нему за столик, не спрашивая разрешения, по-хозяйски подсели двое внушительных габаритов фрицев, с привычно закатанными до локтей рукавами и застывшей на гладко выбритых лицах печатью прирожденных садистов. Ошибиться было трудно – оба во время войны служили либо надзирателями, либо в карательной команде СС и не принадлежали к офицерам. Скорее всего, сержанты. То, что надо.

– Не помешали? – буркнул, ухмыляясь, тот, что был чуть ниже ростом и шире в плечах. С расплющенным носом боксера, крутыми скулами и тяжелыми мешками под глубоко посаженными за надбровные дуги, хитро прищуренными глазами.

– Нисколько, – пожал плечами Ярослав. – Эй, киска! – позвал он другую официантку. – Принеси нам еще две рюмки!

Незваные соседи молча переглянулись и, не сказав ни слова, вновь уставились на державшегося совершенно свободно Охотника.

– Ты кто такой? – спросил, цедя слова, другой фриц. – Я тебя не знаю. Никто здесь тебя не знает.

– Меня зовут Ганс, – представился Охотник. – Я торговец из Швейцарии, приплыл сегодня утром.

– И чем же ты торгуешь? – в глазах охранника мелькнуло нечто такое, что заставило бы очень многих людей почувствовать себя неуютно.

– Неважно чем, – не отводя взгляд и не моргая, ответил Охотник. – Главное – откуда. Я торгую только немецкими товарами. Сегодня я собираюсь отдохнуть, выпить и покувыркаться с одной из здешних черных девочек. А завтра, ближе к вечеру, когда просплюсь, нанесу визит в Вервольфштадт. Встречусь с господином Майне. Не может такого быть, чтобы истинные арийцы и патриоты великой Германии, временно вынужденные жить на чужбине, не захотели пользоваться качественной немецкой продукцией – от бритвенных лезвий, авторучек и одежды до техники, предпочитая покупать низкокачественные поделки у местных обезьян. Которые, как я заметил, умеют хорошо клепать только аппетитных кисок, с большими сиськами и мягкими попками. В этом латиносы действительно преуспели.

– Это точно, – ухмыльнулся «боксер». – Сучки у них – что надо. Мертвого за…бут! Ха-ха!

– Не знаю, – в тон немцу хмыкнул Ярослав. – Не пробовал пока. Надеюсь сегодня ночью исправить эту досадную промашку. Я уже обещал той, кудрявой, с пухлыми губами, взять ее в номер. Судя по цене – сто реалов – она должна с гарантией возбудить даже мумию фараона. А? Что скажете?

– Думаю, ты не разочаруешься, – подал голос второй, блондин. Повернувшись через плечо на звук шагов, он проводил глазами подошедшую к их столу официантку, которая принесла не только рюмки, но и кружки для пива. Когда она удалилась, охранник сказал, медленно цедя слова и снова буравя Ярослава пронизывающим, пробирающим до костей взглядом:

– Ну что, Ганс? Выпьем? За великую Германию?

– Выпьем, – Охотник неспешно разлил по рюмкам шнапс, поднял свою. – За скорое возрождение фатерланда. Германия, как птица Феникс, восстанет из пепла. И тогда мы покажем этим дуракам с запада и варварам с востока, кто в Европе хозяин! Прозит!

– За это грех не выпить, – «боксер» и блондин снова переглянулись, носатый чуть заметно качнул веками и оба, следуя за Охотником, дружно опрокинули свои рюмки.

– Так ты немец, а не швейцарский шоколадник? – взяв с тарелки кусок сыра и бросив в похожий на камнедробилку рот, спросил блондин.

– Я родом из Кенигсберга, – кивнул Ярослав, с аппетитом жуя смазанную горчицей копченую колбаску и запивая шнапс пивом. – Проклятые русские свиньи! Они забрали у меня самое дорогое – родину!

– Воевал? – спросил «боксер», внимательно наблюдая за мимикой Охотника.

– Воевал, – кивнул Ярослав. И, чуть помедлив, добавил, понизив голос почти до шепота, но так, чтобы его непременно услышали:

– Я был в той самой команде, которая по приказу фюрера казнила адмирала Канариса и банду изменников рейха. Когда русские стояли на подступах к Берлину и запахло жареным, я сумел уйти в Швейцарию.

Над столом повисла напряженная пауза, секунд в десять.

– Вот как? Кто тебе рассказал про Вервольфштадт, Ганс? – спросил блондин. В этой паре он был явно старшим по званию.

– Кому надо, тот и рассказал, – резко дернул щекой Охотник. И так стеганул бугая взглядом, что тот сразу перестал кривить рот в надменной полуусмешке, считая себя полным хозяином положения. – Ты меня понял… Kamerad? Если я здесь, в этой проклятой глуши, значит, так нужно. Мне кажется, я ответил на все ваши вопросы, господа? В таком случае мы можем познакомиться поближе и перейти к более приятным… и менее щекотливым темам для застольной беседы. Не так ли?

– Пожалуй, – нахмурил брови блондин. И, взяв со стола графин, сам наполнил рюмки.

– Меня зовут Рихард, я вообще-то наполовину латыш, – представился он. – А это Гюнтер. Твой земляк. Тоже из Восточной Пруссии.

– Давно вы здесь комаров кормите? – спросил Охотник.

– С самого начала, – ответил Гюнтер, махнув рукой и плотоядно покосившись на дармовой шнапс. – Будь проклята эта Бразилия, эта сельва и все здешние черномазые обезьяны. Ты слышал, Ганс, что двоих наших недавно порезали, как свиней?! Одного за другим!

– Краем уха, – кивнул Охотник. – Полицейский местный сказал, на пристани. Предупредил, чтобы я ночью в одиночку не шлялся. Кошмар. Дикари. Не понимаю, как вы здесь живете? Духота. Влажность. Пираньи. Змеи. Пауки. И что, не было никакой возможности год-другой отсидеться в Европе? Где-нибудь в горах или на ферме, вдалеке от больших городов, где вовсю хозяйничали русские и янки? – продолжал допытываться Ярослав. – Ну, выпьем.

Выпили. Помолчали, двигая челюстями.

– Это слишком опасно, – наконец признался латыш. – Мы с Гюнтером служили в охране рижского еврейского гетто. Жгли и стреляли поганых жидов на полную катушку. Но некоторым из скотов удалось-таки выжить… Они могли нас опознать. У союзников тогда был негласный приказ… В общем, с такими, как мы, они особо не церемонились. Сразу ставили к стенке.

– Не повезло, – «посочувствовал» Охотник. – Ну, ничего. Скоро все уляжется. Верь мне. Есть достоверная информация, что в следующем году американцы окончательно уберутся в Штаты, передав всю власть в фатерланде немцам. Из «новых». Сможете вернуться назад, в Германию. Для начала – с местными паспортами. А дальше – поможем.

– Скорее бы, – фыркнул Гюнтер, от души припечатывая кулаком по столу. – Ненавижу эту грязную страну! Ненавижу обезьян! Ненавижу джунгли! Всех здесь ненавижу!

– Ты действительно сможешь нам помочь, Ганс? – глухо переспросил блондин. – Это не пустые слова? Знаешь, я не люблю людей, которые болтают зря…

– Я дважды не повторяю, – Охотник сделал вид, что рассержен проявленным недоверием. Прихлебывая пиво, он даже не смотрел на охранника. – И если я сказал, что есть люди, способные помочь нашим героям вернуться к нормальной жизни дома, значит, это чистая правда. Перед отъездом я дам адрес в Лиссабоне, куда ты сможешь обратиться за помощью. А сейчас… Сейчас лучше заткнись и не мешай мне отдыхать. Я не хочу сегодня ночью ничего слышать ни о войне, ни о сожженных евреях, вообще ни о чем. Кроме, разумеется, выпивки, жратвы и женских прелестей! Ха-ха! Прозит…

За ними, конечно, внимательно наблюдали все, кто в этот вечер находился в «Чайной розе». И не могли не заметить, что появившийся здесь впервые незнакомец на удивление быстро нашел общий язык с двумя известными забияками, начав угощать своих новых знакомых на дармовщинку. Денег у охраны рудника хватало, о чем недвусмысленно говорили здешние драконовские цены, но в конце концов два неизменных главенствующих стремления выпивох – к бесплатному пойлу и общению с интересным собеседником – сыграли свою роль. К столику, за которым находились Ярослав и два его собутыльника, сначала придвинули торцом один, затем второй, а после еще три стола, соорудив в результате один длинный стол, наподобие традиционных немецких пивных. Не прошло и часа, как Охотник, щедро раздающий выпивку направо и налево, перезнакомился со всеми без исключения немцами, кто в этот вечер находился в «Чайной розе», и вскоре, дружно обнявшись с эсэсовцами, раскачиваясь из стороны в сторону и надрывая голосовые связки, распевал под аккомпанемент оркестрантов традиционные германские застольные песни, плавно и органично перешедшие в сугубо нацистские гимны, вроде «Хорста Весселя». О том, что в Лас-Суэртосе появился богатый швейцарский коммерсант, «из своих», у которого денег куры не клюют, завтра утром будет знать весь Вервольфштадт. Включая, разумеется, господина генерала и доктора Шлеха…

Почуяв, куда дует ветер, не терялись и проститутки. Не менее полудюжины девиц одновременно повисли на богатеньком клиенте, но Ярослав, щедро одарив денежкой каждую из шлюх и подарив их на ближайшую ночь Рихарду, Гюнтеру и еще кому-то из новых «дорогих друзей», как и обещал, усадил рядышком с собой метиску, в перерывах между тостами вовсе уж без стеснения начав лапать ее точно так же, как это делали все остальные немцы. Желание физической близости не заставило себя долго ждать. Сказалось-таки длительное воздержание и вполне естественное желание мужчины снять напряжение и усталость в женских объятиях…

Где-то на исходе третьего часа всеобщей необузданной пьянки, когда большая часть охранников уже едва соображала, где они находятся и что с ними происходит, Охотник понял, что пора заканчивать участие в этой вакханалии. Иначе завтра утром вместо долгожданной встречи с сенсеем он будет вынужден, скрипя зубами от головной боли, валяться в постели с кружкой пива в руке и кувшином на тумбочке. Щедро расплатившись с официантками за вылаканное оравой, дав денег музыкантам и оставшись в результате практически без гроша в кармане, Охотник попрощался с теми из бывших эсэсовцев, кто еще мог его узнать, сфокусировав взгляд, и, обнимая метиску, удалился на второй этаж, в номер…

Первоначально Ярослав собирался действовать согласно предварительному плану – устроить бурную попойку с охраной рудника, взять девочку и вместе с ней удалиться в апартаменты, где, одарив шлюху денежкой, попросту сделать вид, что уснул, так и не добравшись до ее вожделенных прелестей. Но внезапная встреча с дочерью полковника, юной и очаровательной Анастасией, которая до сих пор стояла у него перед глазами, и вспыхнувшее чуть позже в хмельной голове желание внесли свои коррективы. Так что, оказавшись наедине с девушкой, Ярослав окончательно смежил веки лишь через час, выпустив семь потов, практически протрезвев и успев на личном опыте убедиться в том, что бразильские женщины действительно, мягко говоря, темпераментны: Ева ничуть не играла, отрабатывая деньги, а явно получала удовольствие от того, что вытворял с ней щедрый и неутомимый клиент…

Что же касаемо угрызений совести за впервые случившуюся измену Светлане, то, прислушавшись к своим собственным ощущениям, Охотник понял – их нет, абсолютно. И в какой-то мере это открытие стало неожиданностью для Ярослава. Ведь он по-прежнему любил свою жену, ничуть не меньше, чем раньше, и готов был, не кривя е, искренне поклясться в этом на святой православной иконе. Неужели, размышлял он, мягко проваливаясь в сон и ощущая на своей груди ровное дыхание метиски, правы те мужики, которые изначально не считают ночь, проведенную в постели с другой женщиной, изменой? И не испытывают по этому поводу ни малейших угрызений совести, продолжая любить жену, даже «еще сильнее, чем до этого»?

Интересно, успел подумать Охотник, прежде чем окончательно отключиться, так происходит только у мужиков или у женщин тоже? Сие, как говорил философ, тайна великая есть. Ведь ни одна из жен, даже если и для них это – чистая правда, никогда и ни за что в этом не признается. Так и живем. Долго и счастливо.

Глава 23 Место встречи изменить нельзя

Проснулся Охотник резко. Как от нажатия на выключатель. Открыл глаза, перевел взгляд на распахнутое, прикрытое легкой шторой и москитной сеткой окно, за которым уже вставало солнце. Взглянул на швейцарские наручные часы. Без четверти пять. Вовремя. Внутренний будильник не подвел. Вчерашняя попойка еще самую малость сказывалась на здоровье, напоминая о выпитом легким стуком молоточков в висках, однако это совершенно не мешало приступить к главному делу, ради которого он и оказался в этих джунглях. Ева еще сладко спала – нагишом, как это и положено с ее именем и профессией, – свернувшись калачиком рядышком с клиентом, на широкой кровати. Ярослав не стал будить метиску. Встал, умылся, оделся, спустился вниз, в пустынный, если не считать пары сопящих прямо на полу немцев, уже убранный от остатков вчерашней пирушки зал, сообщил, что оставляет за собой комнату еще на одну ночь, и покинул бордель, направившись к полицейскому участку, расположенному буквально в двух шагах от пристани. Там, убедившись, что за ним никто не наблюдает, сделал небольшой крюк и незаметно занял наблюдательную позицию за кустами. Здесь его обнаружить было практически невозможно. Если только кому-то из случайных прохожих вдруг не взбредет в голову искать укромное местечко для торопливой оправки. Обошлось, впрочем, без накладок…

Сомов – а не узнать сенсея даже с расстояния в двадцать шагов Ярослав просто не мог – пришвартовал свой катер у пристани ровно в семь утра, как и предупреждал полковник Клименко. Увидев Леонида Ивановича, впервые после шести лет разлуки, Охотник почувствовал, как бешено застучало, удвоив частоту сокращений, его обычно спокойное в любой ситуации сердце. Пульс ощущался каждой клеточкой тела, от кончиков пальцев до затылка.

– Ну вот и свиделись, Иваныч, – тихо шевеля губами, прошептал Охотник.

Покинув катер, Сомов оставил его под присмотром ошивающегося возле пристани вооруженного громилы и, закурив сигарету, неспешно направился к полицейскому участку, где его визита, как всегда по понедельникам, с нетерпением ждал лейтенант Лосаро Апорт. Точнее, толстяк ждал денежки. На инструктора по боевой подготовке охраны рудника ему было плевать. Как и на всех остальных «беженцев»…

Внешне, не считая покрывающего кожу бронзового загара, Сомов почти не изменился за минувшие годы. Только чуть глубже стали морщинки вокруг глаз и губ. Чуть больше седины в волосах. И – чуть пустыннее, чем раньше, глаза. В остальном он остался тем же самым профессором. То же поджарое, худощавое, мускулистое тело, без капли жира. Та же легкая, как у юноши, походка. То же самое фальшиво-безразличное ко всему окружающему, безмятежное выражение лица прирожденного самурая…

Глядя на медленно приближающегося к кустам, в которых он прятался, мирно дымящего сигареткой сенсея, на поясе шортов которого висел в кобуре внушительный и грозный «люгер», Ярослав вдруг на секунду ясно представил себе, как Леонид Иваныч, еще не успев сменить хаки Красной Армии на черную униформу СС, в качестве доказательства лояльности вновь обретенному фатерланду публично, в присутствии ухмыляющихся нацистских офицеров, сначала допрашивает, а затем – хладнокровно расстреливает группу взятых в плен советских солдат, производя каждому из них выстрел в голову. И Охотника передернуло. Словно окатило ведром ледяной воды. По спине пробежала волна жуткого холода. Пальцы сжались в кулаки. Сантименты, воспоминания о прошлом, ярко вспыхнувшая в душе при виде учителя импульсивная – почти щенячья – радость от долгожданной встречи с одним из самых близких для него, не считая жены и сына, человеком в этом огромном мире, моментально сменились успокоением и холодной решимостью профессионального ликвидатора. Как и положено диверсанту во время выполнения боевой задачи. Дрогнувшее было сердце усмирило свой бешеный ритм, дыхание стало более глубоким и менее частым. Эмоции растаяли как дым, оставив место только бездушному прагматическому расчету. То, что было до войны, фактически – в другой жизни, здесь, в бразильских джунглях, уже не имело ни малейшего значения. Перед ним, русским офицером, сейчас был самый настоящий предатель. Враг. И необходимо плясать от этого прискорбного факта. А дальше – уж как карта ляжет…

И все же. Если уж быть до конца честным перед самим собой – где-то в глубине души Ярослава еще по-прежнему теплился робкий, едва тлеющий огонек надежды. Надежды на то, что все, произошедшее с сенсеем со дня его исчезновения без вести, имеет другое, не столь страшное по сути и последствиям оправдание. Хотя, как боевой офицер, Охотник отлично осознавал это – суровая проза жизни практически не оставляла реальных зацепок для чуда.

Сомов, направляющийся к полицейскому участку, наконец поравнялся с кустами. Их с Ярославом разделяло всего два шага. Стоило тихо кашлянуть, а затем окликнуть вполголоса: «Ну, здравствуй, что ли, Иваныч», подождать пару секнуд, пока ошарашенный русской речью профессор сообразит, что к чему, резко достанет ствол, задаст вопрос и, получив не менее шокирующий ответ, шагнет в прогалину между стеной кустов, и – начнется. Но Охотник не стал делать глупость. Немцы по своей натуре отличаются болезненной педантичностью и пунктуальностью. Разговор же с сенсеем предстоял весьма долгий. Задержка визитера могла если и не насторожить Апорта, то как минимум вызвать ненужные расспросы. А это уж лишний пунктик со знаком минус. Ярослав не стал пороть горячку, решив дать возможность Сомову вначале осчастливить толстяка пухлым конвертом, который лежал в кармане его шортов, а уже затем, на обратном пути, окликнуть…

Пройдя мимо места, где прятался Охотник, профессор взял вправо, выкинул окурок и скрылся в одноэтажном невзрачном домишке, над входом в который вяло болтался, раскачиваемый ветром, выгоревший на солнце почти до неприличия зелено-желтый флаг республики Бразилия…

Обратно на улицу Леонид Иваныч вышел на удивление быстро, не прошло и двух минут, и сразу же решительно направился в противоположную от реки сторону. Охотнику ничего не оставалось делать, как тихо выругаться, выйти из укрытия и, на всякий случай демонстративно «поправив» застежку на шортах, направиться следом за инструктором, не забывая при этом слегка прихрамывать. Впрочем, подобная манера передвижения уже давно не представляла для Ярослава сложности, особенно если учесть, что в течение без малого года и притворяться-то совершенно не требовалось. Однако трость и хромота совершенно не мешали ему при необходимости двигаться довольно-таки шустро. Вскоре он почти догнал сенсея и готов был уже окликнуть его, как Сомов неожиданно сбавил шаг, остановился и, делая вид, что ищет что-то в нагрудном кармане рубашки, тихо, но довольно отчетливо сказал по-немецки, не оборачиваясь:

– Здравствуй, малыш. Не говори ничего. Иди вперед. Слева будет развалюха. Там и поговорим.

Охотнику, которого отделяло от сенсея несколько шагов, стоило больших усилий не споткнуться, услышав вдруг подобное обращение к себе со стороны Сомова. Было от чего удивиться. Каким образом только что приплывший с рудника в город на катере, ни разу не обернувшийся, даже мельком не взглянувший в его сторону Леонид Иванович смог не только заметить, что за ним следят, но и узнать своего бывшего студента? Единственный логичный ответ напрашивался сам собой: Сомов знал о его пребывании в Лас-Суэртосе и о том, что Ярослав непременно выйдет с ним на контакт сегодня утром! Это был настоящий шок.

И все же Охотник был профессионалом. Быстро взяв себя в руки, он как ни в чем не бывало направился вперед по улочке, оставив за спиной нарочито долго прикуривавшего сигарету Иваныча. Пройдя мимо полудюжины убогих, очень похожих друг на дружку домов, он наконец-то увидел ту самую, утопающую в густой растительности, заброшенную развалюху, о которой упомянул сенсей. Свернув в указанном направлении, Ярослав остановился под сенью раскидистого дерева, огляделся по сторонам и понял, что место для беседы выбрано более чем удачно. Здесь им вряд ли кто-нибудь помешает. Можно даже зайти в дом. Тем более что дверь в покинутую хозяевами хибару, словно специально, открыта настежь…

Между прочим, лучшей ловушки для диверсанта и не придумать. Раз – и все кончено. Тихо и без свидетелей. Идеальный вариант. Труп, предварительно раздетый догола, можно завалить хламом прямо здесь, в укромном уголке. Пока найдут, тело так разнесет на жаре, что опознать жмурика станет совершенно нереально. Невозможно даже будет понять, белый он был при жизни или черный. Красота. Впрочем, для кого как…

Слово «малыш», которым обратился к нему сенсей, до сих пор звенело в ушах Охотника. Однако заходить в дом Ярослав на всякий случай не стал. Рано еще расслабляться. Не все точки расставлены. А слово – оно, как известно, не воробей…

Леонид Иваныч появился через минуту. И, уже не скрывая широкую, почти счастливую улыбку, быстрым шагом приблизившись к Ярославу, сначала протянул руку для крепкого пожатия, глухо пробормотав:

– Вот и свиделись, Слава, – и без паузы стиснул бывшего студента и ученика в крепких мужских объятиях. Помедлив в нерешительности всего каких-то полсекунды, Ярослав тоже обнял профессора, сдавив его так неистово, что у любого, менее подготовленного физически человека наверняка затрещали бы ребра. Ибо для него не существовало больше инструктора Соммера. Враги и изменники так не смотрят в глаза и так не обнимаются. Мудрое сердце поняло это куда раньше холодного разума, пытающегося из последних сил сохранять остатки недоверия. Вопроса «свой или чужой» отныне уже не существовало. Но на смену ему, главному, основополагающему, сразу же пришло множество других, ответы на которые Охотнику только предстояло услышать.

– Как ты, малыш? – отстранившись, но продолжая крепко держать Ярослава за плечи, шумно дыша, спросил Сомов. Лицо его, загорелое до бронзового отлива, светилось, как стоваттная лампочка, и сверкало бисеринками пота. – Тебя прямо не узнать. Совсем матерым волчарой стал. Вон, даже волосы седые на висках пробиваются…

– Я в порядке, – дернул щекой Охотник. Спросил напрямую, глядя сенсею в глаза:

– Когда ты узнал, что я здесь, в Лас-Суэртосе?

– Успокойся. Ты ни в чем не прокололся. Пока, во всяком случае. Я узнал о твоем приезде гораздо раньше, чем ты сошел с борта «Гаучо», начал выдавать себя за липового швейцарца и споил целую ораву в «Чайной розе», – ухмыльнулся Сомов. Помолчав, уточнил, заметно посерьезнев и перестав улыбаться: – Я получил подробную шифровку из Москвы, за три дня до твоего приезда. И чуть с ума не сошел, узнав, что ликвидировать Майне и Шлеха поручили именно тебе. Слава богу, эти вечно все утаивающие друг от друга мудаки из спецотделов армии и Чека разобрались между собой раньше, чем ты успел наломать дров. По крайней мере теперь ты точно знаешь, что я – не предатель. А такой же разведчик, как и ты. Только с гораздо более качественной легендой и внушительным послужным списком. Иначе меня бы здесь, на руднике, сейчас не было…

– Кажется, начинаю понимать, – нахмурив лоб, обескураженно пробормотал Охотник. – Ты не был в плену. Тебя заслали к немцам. Еще в сорок четвертом.

– В сорок третьем, – кивнул Леонид Иваныч. – Я почти два года тренировал головорезов Судоплатова. Но в Чека узнали, что мой уехавший в Германию сразу после революции отец, герр Генрих Соммер, состоит членом партии Гитлера с тридцать первого года и, несмотря на дряхлый возраст и отсутствие погон на плечах – ему на тот момент было восемьдесят пять, – входит в ближайший круг самого партайгеноссе Бормана.

– Тоже не ху…во, – присвистнул Охотник. – И как ты…. отнесся к появлению беглого отца? Да еще в таком качестве?

– Никак. В общем, была создана легенда, по которой я, профессиональный тренер по рукопашному бою, якобы переехал из Питера в Ригу в сороковом году, сразу после установления в Прибалтике советской власти. Женился на латышке. С началом войны спрятался на ее родовом хуторе возле Либавы от русской мобилизации, а когда в город пришли немцы, во мне вдруг проснулся голос тевтонской крови. Я сам пошел в комендатуру и записался в полицаи. Показав себя настоящим извергом и костоломом. На самом деле, как ты понимаешь, там служил совсем другой человек… В сорок третьем году мой отец вроде как случайно узнал, что его давно потерянный великовозрастный сын находится по эту линию фронта и служит рейху. Конечно же, старик немедленно прислал за мной людей и меня привезли в Берлин. Пред его светлы очи. Дальше все пошло как по маслу. Особенно когда выяснилось, что я неплохо владею не только оружием, но также руками и ногами. Так я попал в СС. Все тем же инструктором по рукопашному бою.

– Он жив? – спросил Ярослав. – Твой старик.

– Нет, – махнул рукой профессор. – Скончался через три месяца после нашей встречи. Тихо умер, во сне. Дай бог каждому такую смерть. Знаешь, меня она совершенно не тронула. Я слишком хорошо знал, кем он стал за эти годы, в кого превратился. Но дело, ради которого меня внедрили в осиное гнездо, было уже сделано. Я стал своим. Первоначально предполагалось, что я вернусь в Союз в самом начале сорок пятого, когда исход войны был ясен даже самым отъявленным психопатам из ведомства Геббельса. Затем в центре отодвинули срок на май-июнь, видимо, рассчитывая к этому времени покончить с Германией…

– Именно тогда ты рискнул написать письмо Светлане и пригласить ее в Метелицу? – уточнил Охотник.

Видя, как удивленно взметнулись брови сенсея, он снисходительно улыбнулся, положил руку профессору на плечо и вкратце поведал нокаутированному известием Леониду Ивановичу историю своего знакомства с его дочерью, ну, и все, что за этим последовало. Включая службу на базе ОСОАВИАХИМ и рождение маленького сына Ленчика.

– Так что теперь мы с тобой породнились, дед, окончательно и бесповоротно! – с улыбкой заключил Охотник, как в старые добрые времена ткнувшись лбом в лоб сенсея и пытаясь как-то расшевелить слегка оцепеневшего от такого известия профессора. Наконец Сомов словно очнулся, несколько раз шумно и глубоко вздохнул, закурил и только после этого произнес ровным, почти будничным голосом:

– О таком подарке судьбы я даже мечтать не мог. Я очень рад за вас, Слава.

– Иваныч, – сказал Ярослав, – помнишь, однажды до войны, когда я еще был в бегах, я сказал, что наши с тобой судьбы во многом похожи?

– Конечно, – качнул головой Сомов.

– Так вот, – нахмурив брови, продолжил Охотник, – как только что выяснилось, они похожи даже больше, чем ты и я могли себе представить. Дело в том, что не так давно я тоже нашел своего отца. И так же, как и ты, не ощутил ровным счетом никаких эмоций, кроме неприязни и безразличия…

На сей раз рассказ Ярослава о встрече с криминальным генералом Питера по прозвищу Святой занял гораздо больше времени, чем история о счастливом знакомстве со Светланой. Когда Охотник закончил, вопросительно взглянув на сенсея, Леонид Иваныч лишь развел руками, помолчал и честно признался:

– Даже не знаю, что тебе на это сказать, Слава. Кроме избитой фразы, что жизнь подчас бывает гораздо невероятней любого вымысла, на ум как-то ничего не приходит. Давай оставим личное, будет еще время, надеюсь. Поговорим о твоей миссии. Которая, согласно полученному мной приказу из Москвы, должна быть однозначно выполнена, в самый кратчайший срок, даже в ущерб тем планам, которые оставались у центра относительно меня. Потому как тайное возмездие приговоренным к смерти нацистам стоит на контроле в самом ЦК. Тебе, конечно, интересно узнать, какого черта я потащился в Бразилию?

– Скорее, речь идет уже не столько об интересе, – улыбнулся Ярослав, – сколько о необходимости. Ведь теперь мы в одном хомуте, Иваныч. Разве не так?

– Согласен, – подтвердил профессор. – Ладно, слушай. Как ты наверняка знаешь, Гитлер и Геббельс, по официальной версии, покончили с собой. Кое-кто из бонз рангом пониже либо застрелился, либо попал в плен, либо добровольно сдался союзникам, пытаясь выторговать жизнь в обмен на информацию. Но – далеко не все… Большая часть влиятельных фигур рейха скрылась, на дожидаясь взятия Берлина, рассеявшись по всему миру. А вместе с ними исчезло и золото партии. Подчистую. Сумма даже по приблизительным подсчетам астрономическая. За ее сохранность отвечал лично партайгеноссе. Бормана до сих пор так и не нашли. Однако, – Сомов сделал многозначительную паузу, – у центра… у моего центра, которому подчинялся я все эти годы, были основания считать, что Мартин жив, что он перебрался в Южную Америку и по-прежнему контролирует огромную часть денег рейха. Активно готовя государственный переворот в одной из не самых крупных стран континента. Потому как против таких государств, как Бразилия и Аргентина и даже Чили, у них кишка тонка. А генерал Шальке, мой хозяин, очень возможно, имеет с партайгеноссе весьма тесную связь.

– Алмазы? – догадался Охотник.

– Они самые, – подтвердил Леонид Иванович. – Я точно знаю, что свободно реализуется лишь малая часть добываемых камней. Примерно семь процентов. Ровно столько, чтобы оплатить текущие расходы рудника. Все остальные алмазы после доставки личным самолетом Шальке в Сан-Паулу, на военный аэродром, перегружаются на другой самолет и тут же исчезают в неизвестном направлении. Куда? Этот вопрос мучил центр. А значит, и меня. До тех пор, пока я не выяснил, что конечным пунктом назначения второго самолета является Аргентина. Точнее, ее столица, Буэнос-Айрес. Около месяца назад я, а со мной еще пятеро охранников, сопровождали генерала и партию камней до аргентинской столицы, где Шальке, прямо на аэродроме, вместе с кейсом сел в поджидавшую его машину. Марки «БМВ». Я лично и еще двое охранников сопровождали генерала от самолета до машины. Всего каких-то десять шагов, но так положено… Когда выскочивший шофер открывал перед Шальке заднюю дверь, я успел разглядеть, кто сидит в «БМВ», ожидая моего хозяина… Догадайся с одного раза – кто?

– Борман, – коротко обронил Охотник.

– Правильно. Это был партайгеноссе. Жив-здоров и, как мне показалось, даже более упитан, чем на снимках времен войны. Генерал отсутствовал часа три. Потом машина привезла его назад на аэродром, уже без кейса, мы сели в самолет и отправились обратно. Сразу же по возвращении в Бразилию я передал эту информацию в центр. По сути моя миссия была успешно завершена. Факт связи подтвердился, круг поиска сузился в несколько раз. Я сделал все, что мог – и даже больше. Но в Москве опять, как прежде, не спешили давать команду к завершению миссии. И вдруг я узнаю, что через два дня прибывает ликвидатор из ГРУ, которому поручено убрать генерала Шальке и доктора Тиллера. А также, что этот приезд никак не связан с добытой мной информацией. Потому как у спецслужб нашей Родины правая рука не знает, что делает левая.

– И каковы твои обязанности в отношении меня?

– Всеобщее содействие. С последующим, наконец-то, возвращением обратно в Союз. Разумеется, раздельно друг от друга. Разными маршрутами.

– Ты доволен? Скоро будешь дома. Увидишь дочь и внука.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что доволен, – пожал плечами Охотник. – Борман – вторая фигура рейха – засветился, а это дорогого стоит. Ты – герой. Пора вертеть дырку для ордена. Как думаешь, им уже занимаются?

– Кем? – осклабился Сомов. – Орденом или партайгеноссе?

– Золотом рейха, – вздохнул Ярослав. – Сдается мне, что для центра гитлеровские закрома первичны. Это ж Эльдорадо. Как минимум. Даже добравшись до части золота Бормана, можно отстроить заново полстраны.

– Я не сомневаюсь. Даже если номер машины, на которой приезжал Борман, окажется липовым – сто шансов к одному, что так оно и есть, – его все равно обложат. В Аргентине достаточно наших агентов. Рано или поздно он попадется. Насчет золота – куда сложнее. Придумают что-нибудь. Раз уж ухватили змея за кончик хвоста…

Некоторое время молчали. Сомов курил, думая о чем-то своем. Ярослав поднял руку, сорвал с ветки спелый плод, похожий на яблоко, и с хрустом откусил. Спросил, перехватив взгляд профессора:

– Кстати, Иваныч. Если наши с тобой грозные конторы так отлично конспирируют свои действия даже друг от друга, почему ты не спросил меня, каким образом спецотдел армейской разведки вообще узнал о существовании в дебрях Мату-Гросу алмазного рудника и о твоем личном пристутствии здесь в качестве инструктора? Неужели ты думаешь, что я, именно я, здесь появился случайно?

– Конечно, я так не думаю, – мотнул головой Сомов. – Более того. Я догадываюсь, кто сообщил в Москву о Вервольфштадте. И, видимо, даже прислал кое-какие фотографии. В том числе и мою. Если мне не изменяет память, на снимке, который тебе показали в ГРУ, я стоял на пристани в Сан-Паулу рядышком с симпатичной девушкой…

– Которую зовут Мерседес, – усмехнулся Охотник. – Браво. Браво, Иваныч. Шесть баллов по пятибалльной шкале. А ведь героические колчаковские старички до сих пор наивно считают себя тайными вершителями будущих судеб мира. Или, как минимум, кровавым ночным кошмаром для вздернутых на деревья обитателей Вервольфштадта.

– Если бы на моем месте и на месте лейтенанта Апорта был кто-то другой, – вздохнул Сомов, чуть дернув уголком рта, – то эти трое сумасшедших белогвардейцев уже давно кормили бы пираний. Знаешь, когда я понял, что это их рук дело?

– Когда?

– Все просто на самом деле, – в последний раз затянувшись, Леонид Иванович бросил сигарету на землю и тщательно раздавил окурок сандалией. – Трупы были подвешены на дереве при помощи веревки. В таком крохотном городке, как Лас-Суэртос, есть только одна лавка, торгующая крючками, гвоздями, задвижками, ведрами, веревками и прочей хозяйственной мелочью. В той лавке есть только два вида веревки – тонкая и толстая. Способная выдержать вес взрослого мужчины. Продается она только в мотках, по сто метров. Одной семье для личных нужд мотка хватает очень надолго. Возможно, на годы. Улавливаешь мысль, разведка?

– Да уж, проще пареной репы, – вынужден был признать Ярослав. – Остается лишь выяснить, кто в последнее время покупал подходящую веревку. И сколько же таких набралось?

– За три месяца- только двое. Одним из покупателей оказался помощник лейтенанта, Мигель. Этот придурок и алкаш вне подозрений. Вторым – хозяин фотоателье и похоронной лавки, дон Иванко. Как его почтительно называют все местные. Бывший русский эмигрант, осевший в здешней глуши много лет назад. К нему регулярно наведываются двое таких же, из Сан-Паулу. Там русских не так чтобы много, но по крайней мере никого ими уже не удивить. Те же двое, которые приезжают, мужички хоть и в возрасте, под шестьдесят, но в полном порядке. Владеют спортклубом. Один – боксер, другой – борец. Прибавь к этому мой фотоснимок, который полковник Иван Федорович Клименко сделал на пристани, думая, что я его не заметил. Плюс – варварские убийства, не имеющие, между нами говоря, ничего общего с кровожадными обычаями местных индейцев качо. Достаточно сопоставить эти факты, чтобы понять – никто, кроме этих троих, не имел мотива сообщать в Москву о руднике и резать загулявших немцев.

– Действительно, – согласился Охотник. – Как все просто. Я вчера обедал в доме Клименко. Познакомился с его женой, дочерью и господами офицерами колчаковской армии. Когда мы уединились, мило побеседовали, дедульки, распалившись, с гордостью признались, что варварские убийства немцев, о которых меня предупредил ваш охранник у лодочного пирса, их рук дело. Я предложил им не утруждать себя дальнейшей помощью и ушел в «Чайную розу». Посоветовав на время уехать из города. Дабы не путаться под ногами.

– Правильно сделал, – поморщился профессор. – Им в дурдом нужно. Лечиться. То же мне, патриоты царя и отечества, мать их!.. Палата номер девять в спецбольнице для буйных психопатов.

– С нервами и злостью у старичков действительно аврал. Но я думаю, для нашего дела они не опасны, – вздохнул Ярослав. – По крайней мере надеюсь на это. Не вязать же их, в самом деле, по рукам и ногам, запирая в подвале дома, пока все кончится. Вменяемые люди. Должны понимать, во что ввязались. Не до самодеятельности.

– Забудь про них, Слава! После нашей с тобой встречи у фотографа друзьям не будет ни малейшей возможности влиять на происходящее, – убедительно припечатал Сомов. – Ладно, ближе к делу. Расскажи свою легенду и план ликвидации, который вы слепили там, в центре. Поищем слабые места. А таковые, как пить дать, найдутся в изобилии. Ерунда. Подкорректируем.

– Вариантов было два, – сообшил Охотник. – Первый изначально рассчитан на твою помощь. Второй оставался на тот случай если… договориться не удастся. Извини, Иваныч. Все в спецотделе были уверены, что ты – предатель. Поставь себя на их место…

– И ты? Ты тоже был уверен? – сверкнул зрачками сенсей. – Не лги мне.

– Всегда хочется верить в лучшее, – не отводя глаз, сказал Ярослав. – Конечно, я надеялся. Хотя для этого почти не было оснований. Я в курсе, что такое СС…

– Ладно, проехали, – отмахнулся профессор, легонько хлопнув Охотника по плечу. – Обошлось без накладок. Выкладывай свою легенду и основной вариант. Во всех деталях! Не хватало нам еще спалиться из-за ерунды…

Ярослав изложил. На протяжении пятнадцати минут Леонид Иванович ни разу не перебил его. Лицо профессора оставалось таким же спокойным, фальшиво-безучастным, как всегда. Растоптав очередную сигарету, Сомов заговорил только тогда, когда, закончив пересказ плана, Охотник замолчал.

– По поводу легенды. Выглядит весьма убедительно. Такой человек – Ганс Розенберг, я полагаю, действительно был? И, после взятия в плен, закончил свои дни где-нибудь в подвалах спецтюрьмы ГРУ?

– Да, был, – кивнул Охотник. – Только звали его иначе – Курт Вайс. Я лично читал его показания. Весьма подробно. Словно их специально снимали с такой скрупулезностью, чтобы впоследствии использовать в игре против немцев. Как он расстался с жизнью и расстался ли вообще – я не знаю. Да это и неважно.

– Что ж, вынужден согласиться – шанс сойти за него вполне реальный. Особенно на фоне применения секретных материалов из захваченного твоей группой архива СС. На такие доказательства Шальке просто обязан клюнуть. А вообще, интересно подчас жизнь поворачивается, – хмыкнул Сомов. – Кто бы мог знать, тогда, в мае сорок пятого, когда вы не дали взлететь самолету с ящиками и ты едва не лишился ноги, что на одной из находящихся в ящиках магнитных лент будет записан личный разговор Майне с адмиралом Канарисом. Твоя главная задача – убедить его, что Канарис, которого все без исключения, и в Европе, и в Соединенных Штатах, и здесь, в Южной Америке, считают расстрелянным за измену фюреру, на самом деле спасся. Спасся именно благодаря тебе и двум солдатам из расстрельной команды СС! Версия, что и говорить, невероятнейшая. Безумная. Но тем же самым она и сильна. Представляю, как выпучатся глаза Майне, когда он услышит это шокирующее и радостное известие. Они с адмиралом действительно были приятелями?

– Насколько мне известно, даже больше, – сказал Охотник. – Родственниками. Жена Канариса была двоюродной сестрой первой жены Шальке.

– Думаешь, Шальке разделял взгляды адмирала на будущее Германии? – нахмурился Леонид Иванович.

– По крайней мере частично, – кивнул Ярослав. – Это прослеживается из их разговора наедине, записанного технической службой СС. Странно лишь, что Шальке не попал под молот. И его не расстреляли вместе со всеми остальными офицерами-заговоршиками из ближайшего окружения Канариса. Как думаешь, почему?

– Теперь нет смысла гадать, – закрыл тему профессор. – Если ГРУ, обладая многими тысячами документов рейха, до сих пор не нашло ответ на этот вопрос, то значит он благополучно почил в водовороте исторического катаклизма. Ладно, с легендой, кажется, разобрались. Придраться здесь я ни к чему не могу. Потому что как ты сам, так и твой центр вынуждены рискнуть и целиком положиться на показания этого Вайса. А также молить бога, чтобы на руднике не оказалось его бывших сослуживцев по дивизии. То, что официально она считается полностью разгромленной, еще ничего не значит. Шанс влипнуть мизерный, но он есть… Лично мне сами показания кажутся правдивыми и весьма убедительными. Этот Вайс явно пытался спасти себе жизнь, даже ценой длительной каторги, и ради этого готов был рассказать о чем угодно. Например, в каком возрасте он начал заниматься онанизмом и как часто по ночам воровал варенье из кладовки у любимой бабушки. Теперь, что касается плана ликвидации Шальке и фон Тиллера. Они оба ни к черту не годятся. Потому как во время их разработки ни ты, ни твое командование не имели четкого понятия, что собой представляет Лас-Суэртос. А ваш добровольный осведомитель, полковник Клименко с компанией, по одной ему известной причине ограничил свой донос лишь самыми поверхностными комментариями, сделав основной упор на фотографии, способные пролить свет на истинные личины главных персонажей Вервольфштадта. В число которых почему-то попал и я. Непонятно – за какие заслуги…

Сомов усмехнулся и покачал головой.

– Одному диверсанту ликвидировать одновременно и Майне, и Шлеха здесь, на руднике, оставшись при этом в живых, крайне сложно. Хотя теоретически вероятно. Не будь рядом меня или окажись я предателем – иного варианта у тебя просто не оставалось. Но нас теперь двое. А это значительно облегчает задачу. Скелет операции – уничтожение генерала вне пределов поселка, во время его «встречи» с восставшим из ада Канарисом, тоже выглядит весьма оригинально. Но как тогда быть с фон Тиллером? Оставить его в живых – нельзя. Вернуться за ним после ликвидации Майне – утопия. С собой на тайную встречу генерал эскулапа никогда не возьмет. Хоть они и запанибрата. Даже шнапс пьют вместе, регулярно. Что остается? Ты, как главный игрок, берешь на себя хозяина, а я во время вашего отсутствия тихо придушу фон Тиллера, тело спрячу с глаз долой… да хотя бы под кровать, в его собственном доме, а сам сяду на катер и полным ходом в Сан-Паулу. А оттуда – в Рио. Где мы с тобой, даст бог, встретимся, в заранее оговоренном месте. И хорошенько напьемся, забурившись в тихое местечко на окраине, прежде чем на разных посудинах отправиться через океан.

– Так и сделаем, – согласился Охотник. – Как думаешь, сколько человек охраны генерал возьмет с собой в самолет?

– Максимум – четыре, – помолчав секунду, ответил Леонид Иванович. – Но скорее всего – только двоих. Фрица и Рольфа. Серьезные мужики. Виртуозы своего дела. В самолете не так уж много места. Пятерым уже тесно. Еще пара человек будет обязательно ждать на аэродроме. С машиной и водителем.

– Сколько будет пилотов?

– Обычно летят двое, основной и дублирующий. Мало ли что может случиться с одним из них в воздухе, над джунглями? Сердце прихватит, или там голова закружится. Генерал не любит рисковать своей драгоценной шкурой.

– Парашюты есть?

– Обязательно, – подтвердил Сомов. – И парашюты, и рация для прямой связи с рудником и «друзьями» в Сан-Паулу, и даже два спецпакета с провизией, лекарствами и прочей ерундой для выживания в джунглях, на случай катастрофы… Чего на самолете нет – так это оружия. Оно только у охраны генерала. Личные пистолеты и ножи. Такие же, как у меня. Изначально предполагается, что в воздухе борту ничто не угрожает. Да и стрелять в самолете опасно: можно повредить двигатель и системы. Проблемы, считается, возможны только на земле. Но там всегда страхуют свои. С автоматами. Все отработано. Борман веников не вяжет. И своих помощников, вкупе с драгоценными камушками, бережет как зеницу ока. Так что имей в виду – придется работать против охраны и генерала голыми руками. На худой конец – подручными средствами, – взгляд Сомова скользнул по трости, спокойно прислоненной к дереву. – Палочка твоя, поди, та самая, с секретом?!

– Она, – улыбнулся Ярослав. – Между прочим – подарок Бати, к выписке из госпиталя. Полезная штуковина. Шелестов как чувствовал, что пригодится.

– Ну, значит, совсем хорошо, – кивнул профессор. – Справишься, разведка.

– Мы справимся, – поправил сенсея Охотник.

– Можно и так, – улыбнулся Леонид Иванович. – Я, знаешь, совсем даже не против. Позорно сдохнуть в этих вонючих тропиках, за многие тысячи километров от милого сердцу Питера, так ни разу и не взглянув в глазенки внука, – это, я тебе скажу, настоящее свинство. А мы с тобой солдаты. Не самые захудалые, надо думать. Значит, выживем.

– Иваныч?

– Да?

– Ответь мне, как человек, посвященный во многие страшные тайны Вервольфштадта. На фига нужно было делать бордель для истинных арийцев в Лас-Суэртосе, приглашая туда немецкого повара и музыкантов, когда гораздо проще и безопаснее было построить публичный дом прямо на охраняемой территории рудника? У меня есть на этот счет свое, весьма однозначное мнение, но вначале я хотел бы услышать, что ты скажешь. И сравнить.

– Пожалуйста. Хотя я уверен, что, как человек неглупый, ты правильно догадался. В отличие от идиотов, регулярно наведывающихся в «Чайную розу» и жалующихся там друг другу, и особенно – шлюхам, на свою хреновую жизнь. Генералу, как хозяину, безусловно интересно знать, какие настроения царят среди Kameraden. Все, кто работает в борделе, ежедневно докладывают специальному человеку обо всем, что услышали. А тот уже передает непосредственно Майне. Находись кабак на территории Вервольфштадта, многие из солдафонов крепче держали бы языки за зубами. А здесь, в Лас-Суэртосе, где нет ни заборов со спиралью Бруно, ни наблюдательных вышек, ни жесткой казарменной дисциплины, они чувствуют себя гораздо свободнее и раскованнее. Расслабляются на полную катушку, с пьяных глаз заплетающимся языком выкладывая девицам все, что накопилось в их поганой душонке.

– Значит, я не ошибся, – прищурился Охотник. – Не позднее чем сегодня в обед господин генерал узнает о некоем странном швейцарском торговце, накануне споившем до беспамятства два десятка бывших эсэсовцев, а некоторым из них, с кем сидел рядом, даже подарил на ночь по шлюхе. Не обделив и самого себя.

– Информация с бородой, – фыркнул Сомов, обнимая Ярослава. – Между «Чайной розой» и кабинетом Шальке проложена прямая телефонная линия. Так что, готов спорить: хозяин с самого утра в курсе твоих подвигов на поприще пропаганды алкоголизма. И с нетерпением ждет, когда ты очухаешься с жуткого бодуна, опохмелишься, позавтракаешь, приведешь свое лицо в более-менее сносный вид и нанесешь ему обещанный визит. Дабы лично познакомиться со столь необычным для этих дремучих мест гостем, совсем по-русски швыряющимся деньгами. Ну, и со всем старанием проверить тебя на зуб. А вдруг фальшивый?

– Челюсти сломает, – оскалился Ярослав. – Стало быть, ты и доставишь? На своей калоше с моторчиком?

– Не только доставлю, зятек ты мой ненаглядный, но даже проведу через контроль и доложу, как послушный швейцар! – пообещал Сомов. – Ты подошел к пристани, представился и попросил отвезти тебя в Вервольфштадт. Насчет вчерашнего бедлама я уже был информирован полицейским лейтенантом, так что мы немного поболтали и – полный вперед.

– Так и было, – сказал Охотник. – Дешево, сердито и главное – достоверно. А по поводу моей вчерашней щедрости, так русская кровь тут ни при чем. Я разве не сказал? У Ганса Розенберга вчера был самый настоящий юбилей. Тридцать лет. Такую круглую дату не грех и отметить. Кстати, она, как положено, пропечатана в паспорте.

– Молодец, и здесь подсуетился, – рассмеялся Леонид Иванович. – Сгодится. Только, прежде чем прыгнуть в пропасть, давай еще раз обсудим ключевые детали операции. Слушай и запоминай, малыш…

Глава 24 Ва-банк

Вервольфштадт – нелепый и сумбурный, открывшийся взору Охотника, благополучно миновавшего жесткий контроль на входе с помощью сенсея, своим видом напоминал построеную наспех, но со старанием колонию завоевателей, состоящую из похожей на концлагерь промзоны, военного городка и крохотного оазиса для богатеев, с аккуратными лужайками и одноэтажными домиками в немецком стиле, раскинувшегося где-нибудь в живописном уголке Альп или на берегу Женевского озера. Тренировочные площадки и открытый тир соседствовали с двумя длинными казармами для охраны. Позади выстроившихся в прямую линию полудюжины шале, где и жили господин генерал с его ближайшим окружением, была отлично видна покрытая бетонными плитами взлетная полоса, на которой стоял небольшой самолет, охраняемый двумя автоматчиками, спрятавшимися от солнцепека под специально сооруженный навес. И лишь вдалеке, левее, за всем этим колониальным винегретом, находился еще один высокий забор с КПП, к которому от первого контрольного поста вела отдельная, проходящая вдоль периметра, по самому краю территории, ограниченная с одной стороны наружным забором, с другой – металлической сеткой, широкая дорога, предназначенная для прохода рабочих из Лас-Суэртоса. Там, вдали, за трехметровым деревянным забором с наблюдательными вышками, и располагался алмазный рудник. Который, справедливости ради стоит отметить, Ярослава абсолютно не интересовал. Старательно прихрамывая, он уверенно шел рядом с Сомовым, стуча тростью по дорожке и ощущая на себе любопытные взгляды, с ленивой полуулыбкой перекидываясь с Леонидом Ивановичем ничего не значащими фразами, в то время как его взгляд, автоматически запоминающий расположение зданий вокруг, был прикован к самому роскошному из шале, возле входа в который, как и положено, стоял вооруженный автоматом охранник. Подойдя поближе, Охотник без труда узнал в нем носатого Леона Брауна, любовника продавщицы билетов на «Гаучо», Мерседес.

– Хозяин у себя? – сухо спросил профессор.

– Да, герр Соммер, – ответил Браун, расправив плечи. – Но у него сейчас доктор Тиллер. С саквояжем.

– Что-то серьезное? – нахмурился Сомов.

– Видимо, опять беспокоит старая рана, – предположил Леон. – Обычное дело.

– Ясно. Тогда скажи господину Майне, что я привел швейцарца. Того самого, из «Чайной розы», – ухмыльнулся Леонид Иванович, демонстративно похлопав Охотника по плечу.

По кислой улыбке, мелькнувшей на орлином лице бывшего эсэсовца, Ярослав сразу понял – о вчерашней халявной попойке в борделе знает уже, наверное, весь поселок. Такая горячая и любопытная информация в замкнутом пространстве распространяется мгновенно. Что ж, именно этого он и добивался. Разве может вызвать подозрение немец с инвалидной палкой, несдержанный на язык, склонный к выпивке, разнузданному веселью и совершенно не скрывающий от собутыльников, что он – счастливчик, Kamerad, удачно устроившийся в оккупированной русскими и американцами Европе? Столь вызывающее поведение земляка с гарантией заинтересует генерала. Это значит, что Шальке обязательно примет его. Хотя бы из чистого любопытства. Что, в общем, и требуется для окончания первого этапа миссии.

А дальше пойдет уже совсем другая игра. Ва-банк.

– Думаю, герр Соммер, данный визит не срочен и не носит экстренного характера. А значит, придется подождать, пока не уйдет врач, – став чуть тверже лицом, непреклонно сказал Браун. – Тогда я сообщу господину Майне.

– Ладно, – дернул щекой Леонид Иванович. – Ты прав. Придется подождать, герр Розенберг, – обернувшись к Ярославу, лениво бросил сенсей. – Вы сами все слышали…

– О, да! – мгновенно оживился Охотник. – Кстати! Я думаю, что смогу быть полезен вашему хозяину и в этом щекотливом деле! Наша фирма недавно получила поистине чудотворный бальзам, на основе горных трав! Он великолепно лечит даже сильные ожоги, не говоря уж о ранениях! В ваших невыносимых климатических условиях любая царапина может обернуться катастрофой, значит, бальзам просто необходим! И цена, господа – она вполне приемлемая, уверяю вас!

– Хорошо, хорошо, – фыркнул Сомов, переглянувшись с эсэсовцем. – Я вам верю, герр Розенберг. Судя по тому, как щедро вы угощали моих подчиненных накануне, денежки у вас водятся. Значит, дела у фирмы идут бойко. И товар наверняка достойный. Но я эти вопросы не решаю. Я всего лишь инструктор по физподготовке.

– Я понимаю, господа, – кивнул Охотник. – И не сомневаюсь, что мое предложение заинтересует вашего хозяина! Если бы я не был в этом уверен на все сто процентов, то не притащился бы в такую даль! У меня хорошее предчувствие, что мы с господином Майне договоримся…

Дверь дома бесшумно распахнулась и оттуда вышел высокий, худощавый и сутулый мужчина лет сорока с тонкой кожей, острыми, как у крысы, ушами, узкой полоской усов над маленьким изогнутым вниз ртом и почти полным отстутствием не только волос на голове, но также ресниц и бровей. С таким на редкость неприятным типом Охотник воочию сталкивался впервые. Ярослав невольно стиснул челюсти, когда тот, задержавшись на секунду на пороге, скользнул по нему своим мутным, как у трупа, взглядом. Это был доктор Вольфганг фон Тиллер. Саласпилсский палач по кличке Задница. Номер двадцать один в особом списке ГРУ приговоренных к смертной казни беглых нацистов.

– Как здоровье хозяина, доктор? – выбрасывая окурок, спросил Сомов у спустившегося по ступенькам Шлеха, словно случайно обдав «знахаря» густым облаком дыма.

– Уже лучше. Я сделал ему укол обезболивающего, – почти не шевеля безгубым ртом, проскрипел эскулап и, еще раз пристально посмотрев на Ярослава, угловатой походкой – такой же неприятной, как он сам, – направился прочь от шале, сжимая тонкими пальцами ручку потертого, тяжелого даже на вид кожаного саквояжа.

– Ну и ну, – выдавил из себя Охотник, проводив фон Тиллера долгим взглядом. И, словно ища поддержки, поочередно посмотрел на Сомова и Брауна. Иваныч ничего не ответил, лишь ехидно ухмыльнулся, – дескать, да, рожа редкостная. Эсэсовец же буркнул коротко:

– Ждите, я доложу, – и скрылся за дверью.

– Тварь! – по-немецки тихо прошептал Ярослав, когда они с сенсеем остались наедине. – Как представлю, что этот ублюдок вытворял с детьми… Гниль рода человеческого.

– Да уж. Бог шельму метит, – в тон Охотнику отозвался Леонид Иванович. – Ничего. Недолго осталось…

Охранник вернулся на удивление быстро. Автомат он снял с плеча и держал в опущенной руке.

– Господин Майне ждет вас, герр Розенберг, – сообщил Браун, отходя в сторону. – Прямо по коридору кабинет. Герр Соммер может быть свободен. Никаких особых распоряжений.

– Желаю удачных переговоров, Ганс, – профессор, небрежно кивнув носатому тезке, хлопнул Ярослава по плечу. – Не забудьте: с вас шнапс и свиная рулька! За доставку и протекцию. Ха-ха!

– В долгу не останусь, – поообещал Охотник. Прихрамывая, он поднялся по ступенькам и скрылся в приятной прохладе шале. Дерево, из которого был построен дом, отлично оберегало его хозяина от палящих солнечных лучей и влажной духоты джунглей.

Внутри, как оказалось, его уже ждала горничная, привлекательная местная девушка лет восемнадцати-двадцати, весьма сносно научившаяся говорить по-немецки. Выглядела она так, как и положено горничным по ту сторону Атлантики – в легком голубом платье чуть выше колен и переднике. Пригласив гостя следовать за собой, девушка провела его в просторную гостиную, усадила в кресло и оставила дожидаться хозяина.

Человеку, который минут через десять вошел в гостиную, было на вид лет пятьдесят. Выглядел он вполне здоровым, хотя и слегка утомленным. Под глазами генерала СС залегли темные, как у енота, пятна. Его редкие светлые волосы были подернуты благородной пепельной сединой на висках. Держался он с элегантной самоуверенностью. Что же касается обстановки дома, то она говорила сама за себя – буквально все здесь, от причудливых дверных ручек до мебели из красного дерева, говорило о баснословных доходах владельца алмазного рудника.

Шальке сел напротив Ярослава, сложил руки на груди, придирчиво изучил его от сандалий до выражения лица и лишь затем сказал:

– Наслышан о вашей щедрости, герр…

– Вайс, господин генерал, – стараясь, чтобы голос звучал твердо, представился Охотник. – Курт Вайс.

– Вот как? – брови Шальке удивленно изогнулись. – Генерал?! Вы меня ни с кем не путаете, молодой человек?

– Нет. Вы – генерал СС Рудольф Шальке. Имя же, которое указано в моем швейцарском паспорте, и которым я умышленно представлялся в Лас-Суэртосе, вымышленное, как и ваше – Майне, – чеканя слова, сообщил Ярослав. – Более того. Я не имею ни малейшего отношения к коммерции. К вам я прибыл издалека, как курьер. С важным письмом. Мой вчерашний спектакль в борделе был устроен исключительно для того, чтобы меня, чужака, считали здесь кем угодно, но только не тем, кем я являюсь на самом деле.

– Очень любопытно, – на лице Шальке промелькнула тень удивления. – Продолжайте. Меня интригует ваш бред. И от кого письмо, позвольте узнать?

– От очень важной персоны, которая вам хорошо известна, господин генерал. Мы можем в этих стенах говорить совершенно свободно, не опасаясь, что наш разговор будет услышан?

– Да, можем, – кивнул эсэсовец. – Так кто вас послал, Вайс? Имя. И для начала неплохо было бы взглянуть на само письмо.

– Мой хозяин – ваш друг, адмирал Канарис, – выдержав эффектную паузу и чуть понизив голос, произнес Охотник. – Я понимаю, что это звучит невероятно. Особенно после того, как три года назад весь мир узнал о казни заговорщиков, во Флоссенбурге. Однако, уверяю вас, господин генерал, это не шутка. И не бред. Адмирал Канарис жив. Здоров. Окружен преданными людьми, в число которых вхожу и я. В данный момент он находится даже ближе, чем вы можете себе это представить. После двух лет небытия он решил воскреснуть. И первым хочет увидеться с вами, причем как можно скорее. Вот, возьмите. Остальное из-за соображений безопасности я уполномочен передать вам на словах…

Ярослав достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Шальке. Тот, чуть помедлив, взял письмо едва заметно дрогнувшей рукой, развернул и прочитал выведенные размашистым, но четким почерком, с характерными завитками, строки. В кабинетах спецотдела ГРУ умели мастерски имитировать любой почерк.

«Дорогой друг! Я рад сообщить вам, что со мной все в полном порядке. Рядом верные люди, на которых я могу положиться в любой ситуации. Я полон сил и уверенности в будущем и рассчитываю на вашу поддержку. До скорой встречи. К.»

Шальке перечитал письмо пять раз, затем опустил лист и посмотрел на Охотника. От его былого самообладания не осталось и следа. Черные, как уголь, зрачки, лихорадочно метались. Генерал не мог произнести ни слова – так неожиданно и невероятно оказалось известие о воскрешении друга.

– Господин адмирал сказал, что вы должны узнать его почерк, – спокойно сказал Охотник. – Однако он отлично понимал, что этого слишком мало для стопроцентного доказательства. Поэтому на словах господин адмирал просил передать вам следующее: во время вашей последней встречи, которая состоялась в Берлине, ночью, за девять дней до его ареста, и которая проходила в старом особняке на Блюменштрассе, принадлежащем адвокату Андреасу Хиллебрандту, вы очень лестно отозвались о своей последней любовнице, фрау Габи. Вы сказали буквально следующее: «У этой сумасшедшей девочки так сильно горит и хлюпает между ног, словно ей вначале залили туда целую банку масла, а после заткнули щелку вывернутым наизнанку красным перцем. Вот уже неделю я чувствую себя мальчиком, изнасилованным похотливой учительницей. У меня не осталось сил. Она не хочет любви, только когда спит, все остальное время смотрит на меня горящими глазами и трется, как кошка. Ее особенно сильно возбуждает игра со смертью. Во время последнего авианалета, когда бомба взорвалась особенно близко и в окнах задрожали стекла, она испытала такое наслаждение, что закричала так громко, словно ее ранило. А потом, сжав мою поясницу ногами и царапая спину до крови, билась подо мной в конвульсиях еще целую минуту…» В особняке в ту ночь никого, кроме вас и господина адмирала, не было. И никто, кроме господина Канариса, не мог этого слышать и пересказать, слово в слово…

Охотник замолчал, дав возможность Шальке переварить услышанное, а затем, вполне удовлетворенный выражением, которое без труда читалось на лице хозяина Вервольфштадта, продолжил:

– Я стал членом братства уже в конце войны. В августе сорок четвертого, когда союзники высадились во Франции. Нам даже не довелось участвовать в торжественном параде. И у меня нет татуировки под левой подмышкой. Комендант лагеря в Дахау сказал, что она нам не понадобится, потому что на фронт мы уже не попадем. В апреле сорок пятого года, когда группу офицеров во главе с адмиралом Канарисом арестовали за измену фюреру и отправили в Флоссенбургский лагерь, нас специально отрядили для исполнения приговора, меня и еще дюжину солдат. Я только что получил звание штабс-сержанта. Мне и еще двум солдатам, которые тоже искренне считали господина адмирала патриотом, удалось, рискуя жизнями, спасти его от казни. Накануне расстрела его переодели в форму рядового и спрятали в котельной. Его же форму нацепили на мертвеца, умершего ночью в камере. Чтобы его нельзя было узнать, лицо обезобразили, превратив в кровавые лохмотья… Наутро мы расстреляли пятерых офицеров и сожгли их тела вместе с шестым, чужим, трупом. Затем мы сожгли все документы по лагерю. А через сутки пришел приказ гнать всех уцелевших заключенных на север. Тогда мы вывели адмирала за территорию лагеря, дали немного еды, и он ушел. Совершенно один… Еще через день, во время марша, мы услышали, что фюрер покончил с собой. Тогда офицеры струсили и разбежались кто куда. Мы, сержанты, не смогли их удержать. Расстреляли трех, но и только… Сопротивляться дальше не имело смысла. Янки уже перекрыли дороги… Тогда мы бросили заключенных и решили выбраться самостоятельно. У меня был автомат. Я остановил на дороге какого-то деда, забрал у него одежду, велосипед… В конце концов мне повезло. Блуждая целых два месяца, постоянно прячась, я сумел добраться до Швейцарии и спрятаться у дальних родственников по линии матери. Выправил новые документы, на имя Ганса Розенберга. Именно там, год спустя, меня и нашел человек, принесший весточку от господина адмирала. Он знал, где меня искать. Прощаясь, я назвал адмиралу Канарису адрес, по которому, если все сложится удачно, меня можно будет отыскать после войны. Это было нетрудно. Ведь больше мне некуда было идти, совсем… Так я оказался сначала в Португалии, а затем здесь – в Южной Америке. В одном из государств на севере континента. Среди близких к господину адмиралу людей. Нас, посвященных в его тайну, всего семеро, но каждый стоит десяти. Поверьте, господин генерал. Мне, правда, повезло меньше остальных. Я сильно попортил ногу в автомобильной аварии. Так что солдат из меня теперь никудышный. Но для роли курьера вполне сгодился, как видите…

Судя по выражению лица и некоторым другим визуальным признанкам, произнесенный Охотником монолог показался Шальке убедительным. Он заметно успокоился, вновь став прежним – холодным и надменным вершителем чужих судеб. Встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Затем постоял у окна, глядя из-за легкой занавески на стоящий на взлетной полосе самолет. Затем вдруг резко обернулся, жестко вгрызся глазами в Охотника и скомандовал:

– Встать, сержант!!!

Ярослав отреагировал стремительно, как и положено эсэсовцу, для которого жесткая дисциплина – это основа основ, и застыл перед генералом, вытянувшись по стойке «смирно».

– Допустим, Вайс, вы не участвовали в торжественном марше и не имеете татуировки. Но кинжал вы получили?

– Да, господин генерал.

– Какие слова на нем? Отвечать, быстро!

– «Кровь и честь», господин генерал.

– Какую подготовку вы прошли в Дахау? Быстрее!

– Полную военную подготовку и политико-идеологическую.

– Вы знаете наши песни?

– Да, господин генерал. Это входило в обязательную программу.

– Как называется книга маршевых песен, где есть «Хорст Вессель»?

– «Время борьбы для нации», господин генерал.

– Где находится тренировочный лагерь Дахау?

– Недалеко от Мюнхена, господин генерал.

– Точнее!

– В десяти километрах к северу от города. В двух милях от концлагеря с таким же названием.

– Какая у вас была форма?

– Серо-зеленый мундир и галифе, высокие сапоги, черные нашивки на воротнике, звание на левом погоне, черный кожаный пояс и пряжка из сплава меди, олова и цинка.

– Что изображено на пряжке?

– Свастика, окруженная словами «Моя честь – моя верность», господин генерал.

– Расскажите о Флоссенбургском лагере, Вайс. Где он находился?

– На самой границе Баварии и Тюрингии, господин генерал.

– Когда его открыли?

– В сорок третьем, господин генерал.

– Размеры лагеря?

– Триста на триста метров. Девятнадцать сторожевых вышек с тяжелыми ручными пулеметами. Плац для проверки сто двадцать на сто сорок метров.

– Дальше! Строения?

– Двадцать три… нет, двадцать четыре барака, кухня для заключенных, умывальня, больничка и три мастерских.

– А для охраны?

– Два барака, магазин и бордель. Заправляла в нем Толстая Марго.

– Куда девали трупы?

– За оградой был крематорий. К нему вел подземный ход.

– Чем занимались заключенные?

– Работали в гранитных каменоломнях, господин генерал.

– Где они находились?

– Тоже за оградой лагеря, господин генерал. Каменоломня была ограждена проволокой и вышками.

– Сколько в лагере было народа, когда туда перевели адмирала Канариса и других офицеров с ним?

– Примерно шестнадцать тысяч, господин генерал.

– Где располагалась комендантская?

– За оградой, на склоне холма, господин генерал.

– Кто был комендантом?

– В то время, пока я находился во Флоссенбурге, сначала майор СС Карл Кегель. Затем его сменил подполковник СС Макс Кунстлер.

– Какой номер был у политотдела?

– Два, господин генерал.

– Каковы были его обязанности?

– Следить за особым режимом содержания для некоторых узников, господин генерал.

– Например, для Канариса?

– Да, господин генерал. Они все подвергались особому обращению.

– Хорошо, Вайс, – кивнул, заметно расслабившись, Шальке. – И самый последний вопрос. Что виднелось на горизонте, со стороны юга?

– Развалины старого замка, господин генерал.

– Ждите здесь, сержант, – приказал Шальке и, покинув кабинет, вышел в соседнюю комнату. Отодвинул висящую на стене картину, набрав комбинацию цифр, открыл сейф. Извлек из него толстую тяжелую книгу, вышедшую в марте сорок пятого года. На страницах книги в алфавитном порядке были перечислены все имена членов СС, с указанием даты рождения и последнего воинского звания. Фамилию Вайс носило аж семьдесят три человека. Тридцать один из них имели офицерские звания, и лишь двое значились штабс-сержантами. Некто Рольф Вайс, двадцать пятого года рождения, и Курт Вайс, восемнадцатого года рождения. Убрав книгу обратно в сейф, Шальке запер его, установил картину на место и вернулся в кабинет.

– Когда вы родились? – спросил он у Ярослава, уже без особого напора.

– Восемнадцатого июля тысяча девятьсот восемнадцатого года, в Кенигсберге, господин генерал! – четко выдал Охотник.

– Поднимите левую штанину! Я хочу убедиться, не симулируете ли вы хромоту.

Ярослав поднял, демонстрируя хозяину рудника уродливые розовые шрамы на голени и в районе колена. Рана выглядела вполне убедительно.

– Отлично, Вайс, мой мальчик, – каменные черты лица Шальке окончательно разгладились, на губах генерала СС заиграла легкая улыбка. Он вновь сел в кресло, напротив Охотника, сцепил руки на груди. – Вы действительно Kamerad, Вайс. И долгое время находились во Флоссенбурге. Вы принесли письмо, с большой долей вероятности написанное адмиралом. Его характерный почерк невозможно перепутать ни с каким другим. Но его, при желании, можно подделать!.. Однако вы слово в слово повторили мое высказывание относительно той похотливой сучки, помощницы адвоката, в доме которого мы встречались с адмиралом Канарисом за девять дней до его ареста и пили коньяк. Это в корне меняет дело. У меня не осталось ни малейших оснований подозревать вас в неискренности. Я убедился, что вы говорите правду. И мой старый друг Канарис на самом деле выжил в этой адской мясорубке. Чему я невероятно рад. Что еще он просил передать мне на словах, Вайс?

– Господин адмирал знает, чем занимаются в Вервольфштадте, и очень хочет вас увидеть. Он всецело доверяет вам, но по ряду причин опасается приезжать лично в джунгли, тем самым загоняя себя в ловушку. Он знает, что в Вервольфштадте есть самолет. Поэтому лучшим способом встречи считает ваш прилет в Рио. На известный вам аэродром. Там вас будет ждать машина с шофером, которая доставит вас к нему. Это место, по его словам, находится совсем недалеко от аэродрома, всего в десяти минутах езды. В целях безопасности вы можете взять с собой двух телохранителей. Они могут сопровождать вас до места, не не смогут присутствовать на встрече.

– Ваша дальнейшая роль?

– Я – ваш страховой полис. Моя жизнь целиком в вашей власти. Но я должен находиться рядом. Только увидев меня живым и здоровым, вышедшим из самолета вместе с вами, наблюдатель даст команду подавать автомобиль.

– Я согласен, – без раздумий бросил Шальке. – Когда планируется встреча?

– Не позднее будущего воскресенья. Сегодня четверг. Значит, в любой из ближайших трех дней. Как вам будет угодно. Расчетное время встречи – пять часов утра. Предварительно я должен накануне, в семь часов вечера, передать по рации на определенной волне кодовое сообщение. Всего одну фразу: «Кровь и честь». Она должна быть повторена трижды.

– Вы передадите это сообщение сегодня же, – решительно отрезал генерал. – С моей личной рации. И завтра утром мы полетим в Рио.

– Как вам будет угодно, господин генерал, – послушно склонил голову Ярослав. – Я готов. Только…

– Что «только»?! – нахмурился эсэсовец.

– Простите. Но час назад я твердо пообещал вашему инструктору, герру Соммеру, что сегодня вечером угощу его шнапсом с жареной свиной ногой. А коммерсант Ганс Розенберг привык выполнять обещания. Конечно, если вы против, я не…

– Не вижу никаких сложностей, – пожал плечами Шальке. – Как особому гостю я предоставлю вам до утра пустующий шале – тот, что крайний слева. Там вы сможете отдохнуть, принять ванну и после передачи сообщения, так уж и быть, угостить Леона, пригласив его к себе. Он достойный человек. Как большинство наших братьев. Только не слишком усердствуйте, чтобы утром не возникло проблем.

– Не возникнет, господин генерал. Спектакль мне больше ни к чему. Я просто дал слово и должен его выполнить.

– Где ваши вещи? В номере «Чайной розы»?

– О них не стоит беспокоиться. В моей дорожной сумке нет ровным счетом ничего ценного. Она мне больше не нужна.

– Хорошо. Но я все равно пошлю в город человека, чтобы он ее забрал. Ни к чему лишние разговоры о якобы пропавшем без вести постояльце. Мой личный повар приготовит любое блюдо по вашему заказу и принесет бутылку самого лучшего шнапса, из моих запасов. Считайте это знаком признательности моему другу. Вашему хозяину. Это все? Еще какие-нибудь пожелания, Вайс?!

– На желания нужно время, – чуть улыбнулся Ярослав. – А его, – он взглянул на наручные швейцарские часы, – осталось совсем немного. Через три с небольшим часа я должен выйти на связь. А пока… если не возражаете, господин генерал, я хотел бы просто полежать, в тишине. После вчерашнего бедлама в «Чайной розе» я, признаюсь честно, чувствую себя не совсем бодро. Так что пара стопок шнапса на сон грядущий совсем не повредит.

– В таком случае я вас больше не задерживаю, Вайс, – Шальке встал с кресла, давая понять, что аудиенция закончена. – Скажите охраннику, чтобы проводил вас в свободный шале. Мой повар подойдет за заказом, как только освободится. Ближе к семи часам за вами зайдут. И… вот еще что. Не надо в присутствии посторонних называть меня по званию. В Вервольфштадте это не принято. Мы – мирные старатели.

– Я вас понял, господин Майне. Разрешите идти? – Ярослав поднялся почти одновременно с хозяином рудника и, подчиняясь молчаливому недвусмысленному жесту генерала, быстро вышел из гостиной.

Носатый Браун, выслушав приказ хозяина, ухмыльнулся и молча ткнул стволом автомата на крайний домик, даже не сдвинувшись с места.

Пока все шло гладко, как по маслу. Оказавшись в одиночестве, Охотник придирчиво осмотрел дом, состоящий из трех комнат, ванной, кухни и спальни. Если здесь и были вмонтированы микрофоны, то спрятаны они были весьма искусно. Расслабляться в логове врага нельзя ни на секунду. И все-таки разговор с Шальке, сопровождающийся сильнейшим нервным напряжением, вымотал его основательно. Охотник чувствовал свинцовую усталость во всем теле. Поэтому прямо в сандалиях растянулся на широкой кровати и сам не заметил, как уснул. Он открыл глаза лишь при звуке колокольчика входной двери. Пришлось открывать. Это оказался повар – мордатый малый, лет сорока, с округлым животом.

Ровно в семь часов вечера Охотник под пристальным наблюдением Шальке с самым серьезным и сосредоточенным видом настроил рацию на произвольную волну и отбил «условный сигнал» в никуда.

Во время ужина с Сомовым они выпили полбутылки шнапса, съели по жареной свиной ноге и старательно разыгрывали спектакль, делясь воспоминаниями о войне и несколько раз даже выразили уверенность, что идеи национал-социализма бессмертны. И в самом скором будущем бывшие Kameraden, объединив силы, снова напомнят о себе празднующим победу в войне русским варварам и их союзникам – американцам.

Если в доме и имелись микрофоны, то они не могли уловить, как во время особо пафосного монолога гостя инструктор закатал штанину, снял со щиколотки правой ноги и передал Ярославу компактную кобуру с крохотным пистолетом «беретта», сменившим хозяина перед прохождением через КПП Вервольфштадта, где дежурные охранники тщательно обыскивали каждого чужака.

После ухода Леонида Ивановича Ярослав снова, не раздеваясь, лег на кровать. Не спалось. Так и не сомкнув глаз в течение четырех часов, время от времени поглядывая на швейцарский хронометр, он дождался времени Икс и появления зевающего охранника, сообщившего, что на сборы и легкий завтрак у герра Розенберга есть ровно тридцать минут. Вылет самолета господина Майне назначен на три сорок пять.

Ну, вот и началось.

Глава 25 Казнь за облаками

Резво пробежав по бетонке, самолет оторвался от земли и взлетел, стремительно набирая высоту. Над раскинувшимся внизу бескрайним зеленым ковром Мату-Гросу, перечеркнутым извилистой и бесконечной коричневой лентой реки, занималась заря. Никто не разговаривал. Напряжение витало в воздухе и чувствовалось буквально во всем – от надрывного гудения моторов самолета и мелкой вибрации корпуса до звона натянутых нервов его четверых пассажиров, не считая пилотов. Кроме Шальке и Охотника на встречу с восставшим из ада адмиралом Канарисом, как и предполагал накануне Леонид Иванович, отправились двое телохранителей генерала – крепкие громилы с каменными лицами. Они оба, как обложившие вора свирепые хозяйские доберманы, не сводили глаз с сидящего напротив «швейцарца». Ошибся Сомов лишь в том, что касалось вооружения. На этот раз у мальчиков имелись при себе автоматы. Старые, добрые, проверенные войной «шмайссеры», к которым так привыкли руки солдат СС. Палить из трещоток в воздухе, очередями – самоубийство, но, видимо, все-таки испытывающий перед встречей некоторое беспокойство Шальке решил, что на земле, во время поездки от аэродрома до места встречи с Канарисом, лишний в воздухе арсенал может оказаться отнюдь не лишним на земле.

Дверь в кабину пилотов, как и следовало ожидать, была закрыта. Внимательно оглядевшись, Ярослав с первого взгляда не обнаружил в пассажирском отсеке ровным счетом ничего. Кроме голых, выкрашенных зеленой краской переборок, четырех иллюминаторов – по два с каждого борта – и двух коротких скамеек. Больше ни единого предмета. Но Сомов уверял, что парашюты и спецнаборы для выживания в джунглях на борту есть. Где же они? В кабине пилотов? Но там слишком мало места. Да и неудобно, если все пассажиры вдруг одновременено бросятся в узкий дверной проем, в панике отталкивая друг друга. Нет, все должно быть гораздо проще. Доступнее.

За шесть лет службы в «Стерхе» Ярослав успел полетать на разных самолетах, сотни раз прыгал с парашютом, но еще никогда не сталкивался с подобной ситуацией. Ведь парашютная сумка всегда находилась у диверсанта на себе. Так же как и оружие с арсеналом и продпайком. Предположить же, что единственные возможные средства спасения на случай аварии именно сегодня просто-напросто забыли, – полнейший абсурд. Значит, парашюты должны быть где-то рядом. В отсеке. Но где? Уж не под скамейками ли, представляющими собой подобие закрытых ящиков? Встал, поднял крышку, надел лямки, застегнул замок и – за борт. Очень быстро и удобно.

Проверить верность своего предположения Ярославу не составило труда. Это заняло всего пару секунд. Верхняя часть скамейки, на которой рядом с хмурым, напряженным генералом сидел Охотник, чуть-чуть люфтовала. Всего на миллиметр, но этого было достаточно, чтобы понять – она не прибита наглухо. Удерживаемая, видимо, на случай сильной болтанки каким-то легким замком с ближней к кабине пилотов стороны, крышка легко откидывалась, открывая удобную для хранения нишу. Что, собственно, и требовалось доказать. Значит, все идет по плану. И теперь нужно лишь дождаться, пока самолет удалится от Вервольфштадта и Лас-Суэртоса на достаточное расстояние. Поближе к побережью океана. А там, бог даст, выкарабкаемся. Не в первый раз. В Альпах, когда проводили спецоперацию по уничтожению взвода горных стрелков «Эдельвейс», тоже пришлось несладко, но ведь выжили, выполнили задачу и добрались назад. Почти все…

– Сколько нам еще лететь до Рио, господин Майне? – спросил Охотник, только через час после взлета нарушив гулкую напряженную тишину и повернувшись к Шальке.

– От Вервольфштадта – час пятнадцать, – ответил хозяин рудника, взглянув на прикрепленные к переборке, над кабиной пилотов, часы. – Осталось не более четверти часа. Небо – не зимнее шоссе, Вайс. Здесь случайных задержек не бывает. Маршрут проверен многократно. Прибудем точно в пять. Плюс-минус две минуты. Вас что-то беспокоит? Вы бледны.

– Честно говоря, да, – вздохнул Ярослав. И, стыдливо отведя глаза, признался: – Живот. Будь он неладен. На земле все было отлично. И вдруг… как только взлетели. Словно гадюку живую проглотил.

– Что?! – скривился Шальке. – Несварение? Этого еще не хватало! О чем вы думали на земле, Вайс?! На борту клозета нет, учтите!

– Проклятая свиная рулька…

Охотник заметил, как ухмыльнулись, переглянувшись между собой, сидящие напротив эсэсовцы. Расслабьтесь, уроды. Глядите – я же совершенно неопасен. Я – натуральный болван. И не надо так морщиться. Я пока не сделал вам больно.

– Мерзость какая, – брезгливо процедил Шальке. – Мне стыдно за вас, Вайс.

– Не волнуйтесь, господин Майне, – подавленно буркнул Охотник. – Уж четверть-то часа я продержусь. Надеюсь, так оно и будет. Главное – вытерпеть посадку…

Телохранители генерала снова улыбнулись, на сей раз – во все тридцать два зуба. Ну вот, так-то оно гораздо лучше. Не стоит быть такими напряженными. А то пальчик ненароком даванет на спусковой крючок «шмайссера» – и привет, чистилище. Предохранители-то у вас на всякий случай сняты. Поулыбайтесь. Посмейтесь. Это полезно. С улыбкой умирать легче.

До Рио – всего километров пятьдесят, не больше. Пора, пожалуй. С богом.

Удобнее перехватив уже с полчаса мирно лежащую на коленях трость, Ярослав одним быстрым, отработанным движением выдернул клинок из ножен и нанес сидящим напротив телохранителям размашистый удар, с визгом рассекая воздух, слева направо. Он метил в лица и не промахнулся. Тому, что сидел левее, стальной клинок нанес глубокую, страшную рану на линии глаз. Второму, двигаясь дальше и уходя чуть ниже, по плавной дуге, оторвал кусок подбородка и проделал дыру в шее, на месте кадыка. Оба эсэсовца, жутко захрипев, мгновенно умылись обильно хлынувшей из порезов кровью. Первый, ослепнув, уже был неспособен к сопротивлению, но второй, прежде чем завалиться набок, брызгая из горла мощным конвульсивным фонтаном прямо на грудь оторопевшего генерала, успел-таки надавить на спусковой крючок «шмайссера». Грохнула короткая очередь, в замкнутом пространстве самолета ударившая по ушам не хуже громового раската. Все три пули, пробив переборку, вошли точно в то место, где только что сидел Ярослав. Но ни одна из них не достигла цели. Нанеся удар, Охотник не мешкая отпрыгнул в сторону, выпустил из пальцев клинок, перекатился по полу отсека и застыл, стоя на одном колене и целя в генерала из маленького черного пистолета. Нападение произошло так стремительно, что Шальке не успел издать ни единого звука. С отвалившейся безвольно челюстью он смотрел на проявившего чудеса ловкости «инвалида», с частотой маятника переводя взгляд со ствола «беретты» на Охотника – и обратно.

– Сволочь! А-а-а! – орал во все горло, корчась от боли и умываясь потоками крови, ослепший телохранитель. – Убью-ю-ю!

Злость и ярость обреченного возобладали – опустив руки от изуродованного лица, он принялся на ощупь лихорадочно шарить вокруг в поисках упавшего автомата. Ярослав потянул курок. Щелкнул выстрел. Пуля крохотного калибра, но внушительной убойной силы попала эсэсовцу точно в лоб. Громила дернулся, сипло выпуская из груди остатки воздуха, и тяжело рухнул лицом вперед. Второму телохранителю Шальке контрольный выстрел уже не понадобился – мелко дрожа всем телом, бывший эсэсовец умирал от смертельной раны, окруженный расползающейся вокруг огромной жирной лужей цвета спелой вишни…

– Не надо делать лишних движений, генерал, – покачал головой Охотник, вставая с колена. – Иначе мне придется убить вас прежде, чем я успею представиться и прочитать вам приговор. Не лишайте меня такого удовольствия. А себя – дополнительной минуты жизни. Ведь минута – это так много, когда стоишь на пороге вечности…

Дверь кабины пилотов распахнулась. Летчику хватило доли секунды, чтобы запечатлеть картину произошедшей бойни, сделать правильные выводы и, отпрянув назад, захлопнуть дверь, закрыв ее изнутри на замок. Сейчас он бросится к рации и сообщит в Вервольфштадт и в Рио, где, прячась возле взлетной полосы, ждет группа поддержки, о том, что случилось. Не пройдет и минуты, как поселок будет стоять на ушах. Что ж, и это нас не слишком пугает. Хотя радостного мало. Ведь если бы телохранитель не нажал на курок и не поднял шум, можно было бы закончить все тихо, а затем попытаться убедить пилотов посадить самолет в несколько другой, кроме аэродрома, подходящей точке, вблизи Рио. Скажем, на дорогу или на поле. На крайний случай – на условно подходящий для этой цели океанский пляж. Увы, теперь этот вариант отпадает. Значит, придется прыгать. Но вначале – завершить миссию. На это не понадобится слишком много времени…

– Кто вы? – чужим – непохожим на свой собственный – голосом проскрипел Шальке. – Вы меня обманули, Вайс.

– Да, генерал. Я вас обманул. Канарис и его люди были расстреляны во Флоссенбурге. В апреле сорок пятого. Группой, которой командовал штабс-сержант СС по фамилии Вайс… Я – русский разведчик. Меня зовут Ярослав Корсак. И я сообщаю вам, что решением военного трибунала СССР и ЦК партии вы и доктор Тиллер в числе прочих, сбежавших от возмездия, нацистов признаны виновными в преступлениях против человечества и заочно приговорены к смерти. Привести приговор в исполнение поручено мне.

– Подождите! Стойте! Не стреляйте! – замахал руками генерал. – Я готов сдаться в плен! Я могу быть вам полезен! Я знаю очень много! Я богат, черт побери! Я сказочно богат!

– Заткнись, ублюдок, – зловеще прищурился Охотник. – Кому ты нужен? Да и тащить твою вонючую шкуру через океан весьма затруднительно. Ты умрешь здесь и сейчас. Единственное одолжение – ты сдохнешь от пули, как положено солдату. Но прежде чем нажать на спуск, я хочу сообщить тебе кое-что. Герр Соммер, ваш инструктор, тоже наш агент. Несмотря на то, что в его жилах действительно течет половина арийской крови. Он был тайно внедрен к вам в сорок третьем году, когда стало известно, что его отец – ближайший друг партайгеноссе Бормана. Кстати, о том, что Борман жив и находится в Аргентине, нам тоже известно. О вашей встрече в Буэнос-Айресе в Москву сообщил именно Соммер. Так что арест вашего хозяина – вопрос времени.

– Скотина, – поняв, что ждать пощады бессмысленно, заскрежетал зубами Шальке. – Грязная русская свинья! Ну, стреляй, давай! Чего ты ждешь?!

– Уже ничего, – покачал головой Охотник, резко поднял руку с пистолетом и потянул спусковой крючок. На лбу генерала СС словно раздавили клюкву. Шальке умер беззвучно, обмякнув и привалившись затылком к продырявленной автоматными пулями переборке. Через отверстия в пассажирский отсек со свистом били упругие струи воздуха.

Пора уходить с борта. Схватив труп генерала за воротник, Ярослав рывком сбросил его на пол, в лужу крови и поднял крышку скамейки. Облегченно вздохнул, увидев два парашюта и разгрузочные жилеты диверсантов, заполненные до отказа. Быстро, сноровисто облачился. Затем поднял с пола автомат, направил его на переборку кабины пилотов и выпустил длинную очередь, опустошив весь магазин. По тому, как самолет мгновенно клюнул носом, закачался и стал заваливаться набок, понял, что цель достигнута. Пилоты – единственные свидетели, способные указать точку десантирования «швейцарца», – уничтожены. Теперь на неуправляемом, стремительно несущемся к земле самолете оставались только трупы. До Рио еще приличный кусок, так что борт рухнет в «зеленку», не причинив беды никому из посторонних…

А его, Охотника, уже здесь нет. Подняв с пола выпачканный кровью клинок и ножны, соединив их в одно целое и прочно заткнув за лямки, Ярослав, с трудом удерживаясь на ногах, по наклонной плоскости пола добрался до двери, повернул две тугие ручки и, мысленно перекрестившись, тяжело вывалился вниз. Досчитав до пяти, дернул за кольцо, выпустил парашют, ощутив сильный удар по корпусу и зависнув на качающихся стропах. Внизу, на расстоянии около полукилометра, во все стороны горизонта простиралось бескрайнее зеленое море, десять секунд спустя чуть левее принявшее в свои глубины упавший с огромной скоростью чужеродный предмет и взметнувшееся яркой огненно-черной вспышкой на месте падения самолета. Ну, вот и все.

Паря под белым куполом и пристально вглядываясь в не самое удачное место для приземления – сплошную шапку из переплетенных между собой крон могучих деревьев, – Ярослав думал только об одном: как там сенсей? В том, что профессионал такого уровня, как Сомов, без труда свернет шею проклятому эскулапу и, преспокойно сев в катер, без проблем доберется до Сан-Паулу, где растворится в большом городе, Охотник не сомневался даже на мгновение. Но в груди, под ребрами, все равно разливалась предательская, тревожная пустота…

Глава 26 Миссия выполнима

Казнь преступника прошла быстро, гладко и буднично. Как принято говорить в России: «Без сучка, без задоринки». Только, в отличие от Ярослава, профессор Сомов не стал утруждать себя чтением приговора. Оказавшись с Тиллером один на один, быстро и молча обхватил Шлеха левой рукой, открытой ладонью правой ударил снизу вверх в челюсть – и дело было сделано. Шея подонка с хрустом переломилась, как вафельная трубочка. Покончив с фон Тиллером, Леонид Иванович затолкал труп в одежный шкаф, на всякий случай прикрыл его тряпками, с самым что ни на есть невозмутимым видом покинул шале саласпилсского убийцы, закурил на ступеньках, неспешно пересек территорию поселка, вышел за КПП, сообщив охране, что направляется в Лас-Суэртос, сел в личный катер, предварительно заправленный бензином под самую пробку, и, запустив мотор, на максимальной скорости помчался вниз по реке. По единственно возможному маршруту, связывающему Вервольфштадт с большой землей. Всего два часа бешеной гонки до Сан-Паулу, под надрывный рев изнасилованного мотора – и он окажется в полной недосягаемости. Если у Ярослава все пойдет по плану – а в Охотнике профессор был уверен абсолютно, – к этому времени генерал СС Шальке и его псы уже час как будут мертвы. В поселке и среди «друзей» в Рио начнется настоящая паника. В этой суматохе вряд ли кому-то будет дело до эскулапа. И уж тем более никому и в голову не придет, заглянув в дом и убедившись в отсутствии там хозяина, рыскать по шкафам в поисках трупа…

Одним словом, Леонид Иванович летел на катере навстречу свободе, подставив загорелое лицо солнцу, и почти не волнуясь. Если что-то и тревожило сенсея, то только Ярослав. Как он там? Как все прошло?

Река была пустынна. Колесный пароход «Гаучо», отправляющийся в Лас-Суэртос в половине седьмого утра, должен был показаться впереди уже в самом конце маршрута, когда до Сан-Паулу останется от силы минут десять пути.

Однако, когда до города оставалось примерно полчаса, на горизонте, выскочив из-за очередного крутого поворота реки, показалось сразу три катера. Такие же мощные и быстроходные, как у Леонида Ивановича, они мчались навстречу на максимальной скорости, выстроившись в ровную линию, на одинаковом расстоянии друг от друга. Один – в центре, двое – по бокам, метрах в десяти от берега. Не могло быть и речи, чтобы проскочить мимо. На каждом катере находилось по два человека. Один управлял, второй сидел на носу, напряженно вглядываясь вперед. Как только катер Сомова оказался в пределах видимости, на катерах началось движение. В руках наблюдателей мгновенно появились автоматы. Профессор заметил характерные силуэты «шмайссеров», несмотря на большое расстояние до объектов и бьющее прямо в глаза яркое солнце. Помогли солнечные очки с цейссовской оптикой.

Путь вперед был перекрыт. Дистанция между летящими на встречных курсах катерами стремительно сокращалась. Леонид Иванович уже мог, не напрягая зрение, разглядеть перекошенные злобой лица автоматчиков. В том, что взбешенные Kameraden на всех парах несутся в Вервольфштадт, сомнений нет. А это означало только одно: Ярослав со своей частью задания справился отлично. Генерал Шальке и его телохранители мертвы. Самолет либо потерпел катастрофу, либо уничтожен Охотником сразу после приземления. А сам липовый «швейцарец» наверняка сумел благополучно скрыться. Как и полагается опытному диверсанту.

Так или иначе, миссия выполнена. Ну и ладушки…

Профессор улыбнулся, чуть прищурив глаза. Подобравшись, достал из кобуры пистолет, снял с предохранителя и, сбросив скорость, направил катер навстречу центральному перехватчику.

Прорываться на скорости было равносильно самоубийству. Его попросту изрешетят очередями из автоматов. Тонкие борта катера не спасут от пуль, даже если он, пытаясь прошмыгнуть, ляжет на дно. Значит, выход один – разыграть спектакль. Вряд ли эти уроды сорвались из Сан-Паулу из-за него. Маловероятно. Скорее всего эти мордовороты, узнав о гибели генерала, тут же рванули на рудник. По единственно возможному речному пути. А раз так, значит, нечего хоронить себя раньше времени. Побарахтаемся еще…

Но разговора, на который рассчитывал Леонид Иванович, к сожалению, не получилось. Потому что встречающие – увы! – пожаловали именно по его душу. Сомов понял это, лишь едва взглянув в глаза напряженно застывшего автоматчика. В зрачках немца плескалась лютая ярость и отчетливо читалась готовность убить. Без лишних слов. Значит, все-таки Шлех. Как только на руднике стало известно про гибель генерала, фон Тиллера хватились. Нашли тело. Сразу вычислили палача и подняли тревогу. Это был приговор.

– Проклятый шпион! – сквозь зубы процедил автоматчик, и это было его ошибкой. Профессор успел сработать на опережение – двумя точными выстрелами из пистолета положил обоих эсэсовцев в ближнем катере, после чего, выстрелив навскидку еще раз, в сторону одного из приближающихся бортов, до отказа повернул ручку акселератора, с могучим ревом движка бросая свой катер в отрыв.

С обеих сторон послышались громкие крики. С глухим плеском упало в воду бездыханное тело третьего эсэсовца. Затарахтел «шмайссер». Последний, еще способный огрызаться. Два других, ввиду скоропостижной смерти хозяев, уже не представляли опасности. Но все выпущенные пули, словно заколдованные, ушли мимо цели, вспоров мутно-коричневую, похожую на разбавленный молоком дрянной ячменный кофе воду реки в нескольких сантиметрах от удаляющегося катера. А потом автомат вообще заклинило.

Это был подарок судьбы. То самое Чудо. Чудес, как всем известно, не бывает, но, несмотря ни на что, время от времени они все же случаются.

Катер беглеца, оглушительно ревя работающим на предельных оборотах мотором, тем временем уходил все дальше и дальше, на полном ходу летя навстречу свободе и вздыбив над водой нос.

Леонид Иванович улыбнулся, его тонкие губы медленно поползли в стороны…

Но внезапно дрогнули. Застыли. Приоткрылись. Из левого уголка рта профессора вдруг прорвалась, скатившись на подбородок и пробежав по шее, тонкая и быстрая, как горный ручеек, алая струйка. Взгляд Сомова остановился. Тело напряглось. Несколько невероятно долгих секунд сенсей оставался совершенно неподвижен, словно не желая верить, что это – действительно конец, а затем тяжело упал на дно лодки, лицом вниз, и больше не шевелился. Лишь его кровь, пульсируя мелкими слабыми толчками, какое-то время вытекала из аккуратной дырочки, появившейся точно между лопаток Леонида Ивановича, но потом остановилась и она. Почти одновременно с тем, как переставший реветь мотором катер, тихо урча на холостых оборотах, проплыл по инерции еще метров тридцать и ткнулся в песчаный берег…

Глава 27 Дом, милый дом…

Москва. Май 1947 года

– Докладывайте, Павел Семенович. Только факты, без лишних подробностей. Меня через час ждут в Кремле, – высокий дородный генерал, хмуря брови, смотрел на стоящего перед ним навытяжку офицера, так же как и он сам одетого в форму с погонами НКВД.

– Его настоящее имя Ярослав Корсак, товарищ генерал, – раскрыв кожаную папку и сверяясь с записями, сообщил майор. – В тридцать седьмом, когда его мать, бывшую княгиню Анастасию Корсак, работающую акушеркой в больнице, арестовали по указу от седьмого августа – за хищение государственного имущества, – Ярослав был отчислен из университета и подался в бега. Убив при этом трех человек. Находясь на нелегальном положении, сумел обзавестись новыми документами, с тем же именем, но на фамилию Корнеев. Чуть позже сам, добровольно, изъявил желание служить в органах милиции. Но, как мастер рукопашного боя, к тому же владеющий немецким и китайским языками, был тут же перехвачен военной разведкой. Точнее – лично Шелестовым. Тогда Максим Никитич еще был подполковником.

– Это я помню и без вас, майор, – отмахнулся генерал. – Продолжайте.

– Прошел спецподготовку в тренировочном лагере в Ижоре. Получил звание лейтенанта. С сорокового года участвовал в секретных операциях на территории противника. Характеризовался исключительно благоприятно. Пользовался личной благосклонностью Шелестова. Во время войны стал командиром группы. В мае сорок пятого, за несколько дней до Победы, провел молниеносную операцию по захвату части архива СС, во время которой получил серьезную контузию и ранение в ногу. Долго лечился. Уволен из армии по состоянию здоровья, в звании капитана. Награжден многими боевыми наградами, среди которых две Красных Звезды и Золотая Звезда Героя… В поезде, по дороге из Москвы в Ленинград, случайно встретился лицом к лицу с капитаном Бересневым, который вел его дело в тридцать седьмом году. Береснев узнал Корсака, попытался арестовать его. Но это не получилось. Все, к кому он обращался за помощью, включая коменданта вокзала, увидев среди вещей Корсака звезду Героя, тут же вставали на его сторону. Считая, что Береснев просто ошибся и Герой не может быть преступником. Опасаясь быть разоблаченным, ночью, когда Береснев курил в тамбуре, Корсак вошел туда и заколол его спрятанным в рукоятке трости стилетом, после чего сбросил тело на ходу в реку. Считая Береснева погибшим. Но капитан выжил. Он упал на мель, поросшую камышом, это смягчило удар. Позже его нашли местные рыбаки. Отвезли в сельскую больницу. Без документов. Почти полгода Береснев балансировал на грани жизни и смерти. Врачи уже махнули рукой, и если бы не одна сердобольная медсестричка, потерявшая мужа и ребенка во время войны… В общем, он выкарабкался. Долго ничего не помнил, даже собственного имени. В конце концов оклемался, отошел и, начав говорить, сразу же попросил встречи с сотрудником Чека. Дал подробные показания на Корсака…. Сам Корсак тем временем вернулся в Ленинград, где, по письменной рекомендации Шелестова к старому другу, был принят на службу в ОСОАВИАХИМ. Там быстро завоевал уважение начальства, сослуживцев и стал старшим инструктором. Получил квартиру, служебную машину, спецпаек. Женился на дочери своего бывшего университетского профессора Леонида Ивановича Сомова, Светлане, приехавшей из Москвы на поиски отца. У них родился сын, которого в честь деда назвали Леонидом.

– Я так полагаю, речь идет о нашем Сомове? – уточнил генерал.

– Так точно. Нами доподлинно выяснено, что с профессором Корсака связывали дружеские отношения еще с первого курса университета. Именно Сомов, долгое время живший на Дальнем Востоке и в совершенстве владеющий восточными видами рукопашного боя, тренировал Корсака. И есть подозрение, что именно Сомов в тридцать седьмом помог ему скрыться…

– Это уже несущественно, – дернул щекой генерал.

– Напряженно тренируясь, Корсак, вопреки прогнозам врачей, сумел полностью восстановить подвижность раненой ноги. Осенью прошлого года к нему приехал из Москвы Шелестов, назначенный начальником спецотдела ГРУ по поиску и ликвидации беглых главарей рейха. Шелестов ввел Корсака в курс дела, рассказал ему о тайной организации бывших членов СС-ODESSA и продемонстрировал фотографии, полученные из Бразилии. От бывшего колчаковского офицера. Из поселка алмазных старателей, где обосновались беглые эсэсовцы.

– Я знаю эту историю, – поморщился генерал. – На одном из снимков был Сомов. Считавшийся пропавшим без вести. О том, что он в Вервольфштадте, знали только мы. Дальше, Пал Семеныч! У меня мало времени.

– Корсак получил приказ уничтожить генерала Шальке и доктора фон Тиллера. Во время встречи узнал, что Сомов – не предатель, а наш агент. Взаимодействуя, им удалось ликвидировать обоих приговоренных. В отличие от благополучно добравшегося до СССР Корсака, Сомов погиб при отступлении. После возвращения в Ленинград Корсак повышен в звании и награжден третьей Красной Звездой. В настоящее время продолжает служить в местном отделении ОСОАВИАХИМ. Уже заместителем директора, Голосова. В следующем месяце старик уходит на отдых и майора Корнеева…. то есть Корсака, прочат на его место.

– А что с Бересневым? – кивнув, нахмурил брови генерал.

– В настоящее время он находится в госпитале, в Твери. У него сломан позвоночник, нет одной почки и парализованы ноги. И все это сделал Корсак. Спасая свою шкуру.

– М-да… – вздохнул генерал. – Не повезло капитану. Честный служака. Хотел поймать беглого убийцу, а в результате на всю оставшуюся жизнь стал калекой. Разве это справедливо, Пал Семеныч? Как считаешь? Должны мы давать в обиду своих людей?

– Считаю, что несправедливо, товарищ генерал, – отчеканил майор. – Будь он хоть трижды герой. В Чека и не таких обламывали. Одна проблема…

– Какая? – приподнял одну бровь генерал. Он уже знал, что сейчас скажет майор.

– Генерал Шелестов, – вздохнул майор. – Корсак – его любимчик. Можно даже сказать, что они друзья. Не думаю, что Максим Никитич обрадуется, узнав, что мы арестовали одного из его лучших… а может, и самого лучшего диверсанта. Ведь если удастся доказать, что Корнеев – вовсе не Корнеев, а объявленный в розыск еще десять лет назад убийца, его однозначно ждет расстрел. А в том, что мы сможем довести дело до приговора к высшей мере, я уверен на все сто процентов, товарищ генерал!.. Все что нужно – это ваше добро на арест Корсака. Я тут же отзвоню в Ленинград – и через два часа максимум Корсак будет в следственной камере. Так что, Олег Михайлович, весь вопрос в том, захотите ли вы заполучить столь могущественного врага, как генерал Шелестов, или нет. Учитывая всю сложность наших отношений с ГРУ…

– Сейчас не война, майор, – после долгого молчания глухо сказал генерал. – Это во время войны, когда существовал специальный приказ товарища Сталина органам НКВД оказывать всяческое содействие военной разведке и контрразведке, такие, как Шелестов, имея на плечах всего лишь погоны подполковника, могли по-хозяйски вламываться в кабинет наших генералов и хамить им, ничем не рискуя. Сейчас мирное время. И приоритет вновь, как и в конце тридцатых, принадлежит нам. И нет в ГРУ такого офицера, которого мы не могли бы поставить к стенке за то, что он, пытаясь скрыть свое черное прошлое, превратил в калеку честного человека. Нашего человека…

– Значит, – откашлялся майор, – можно считать, что вы не против?

– Звони в Ленинград, – тряся бульдожьими брыльями, приказал генерал и с хрустом сломал карандаш, который до сих пор вертел в руках. – Но это еще не все, Пал Семеныч. Мы должны перестраховаться. Я также хочу, чтобы тамошние следователи вывернули этого гребаного диверсанта наизнанку, любыми способами, но, кровь из носа, заставили его дать показания на Шелестова. Ты меня понял, майор?! Только так! Кровь из носа!

– Так точно, – на лице чекиста появилась довольная, глумливая ухмылка. – У нас на допросах даже мертвые говорят. Разрешите идти, товарищ… Олег Михайлович?

– Иди, – махнул рукой генерал. И добавил, уже тише, выделяя каждое слово: – Сам, лично, сегодня же отправишься в Ленинград. И вытрясешь душу из этого… самурая. Как это ты умеешь. Надеюсь на твой профессионализм, Паша. Только запомни: одних показаний калеки Береснева мало. Если Корсак не сдаст Шелестова, ты сам у меня очень скоро станешь инвалидом. Усек? Все, свободен!

И чекист громко хлопнул тяжелой ладонью по столу.

Эпилог

Все случилось внезапно – звонок в дверь, в половине третьего ночи, направленные в лицо пистолетные стволы, короткое сообщение об аресте, острее любого ножа ударила по сердцу фамилия Корсак, слезы на лице побледневшей как полотно Светланы, испуганная, но любопытная мордочка сторожко выглядывающей из своей комнаты сварливой соседки Мидии Эммануиловны и громкий плач проснувшегося в детской маленького Ленчика. Это был конец. Ярослав понял это сразу, едва взглянув на каменные лица пришедших среди ночи по его душу чекистов. Впервые с тридцать седьмого года кто-то из облеченных властью произнес вслух его настоящую фамилию. Для Охотника это означало только одно – долгие, изнурительные допросы и пытки в застенках Чека с последующим расстрелом. Для иллюзий в таком кровавом раскладе не оставалось даже крохотной, чисто теоретической лазейки…

Он молча оделся, как мог пытаясь успокоить зашедшуюся в истерике жену и пообещав ей сегодня же вернуться домой, вышел из квартиры, под конвоем трех солдат и одного офицера. Потом они спустились по широкой лестнице вниз…

И вдруг произошло нечто, поразившее Охотника даже сильнее ареста: внезапно появившиеся из-под лестницы двое угрюмых громил, показавшиеся Ярославу странно знакомыми, вскинули револьверы и, опередив замешкавшихся конвоиров, четырьмя точными выстрелами положили всех чекистов. После чего один из убийц выбежал на улицу, оставив ошарашенного Охотника один на один с подельником, там грохнул еще один выстрел, затем дверь подъезда вновь приоткрылась и просунувший в щель голову громила кивком сообщил, что можно уходить. Путь свободен. Последняя пуля, судя по всему, настигла поджидающего группу захвата снаружи, в машине, чекистского шофера.

Нескольких секунд Ярославу с лихвой хватило, чтобы окончательно вспомнить, где и при каких обстоятельствах он познакомился со своими сегодняшними освободителями. С легкостью, не моргнув глазом, расстрелявшие чекистов бугаи были теми самыми бандитами, из банды Святого, которые отвозили его домой после памятной встречи с отцом. Что же касалось цели их сегодняшего, столь неожиданного, сколь и своевременного визита, то ее озвучил сам громила:

– Нас послал Святой, – буркнул он, глядя в глаза Ярослава. – Папа умирает. И хочет, прежде чем отдать богу душу, увидеть тебя. Он так и сказал: «Привезти сына ко мне, любой ценой». Мы, кажется, успели вовремя.

– Да уж, – глухо прошептал Охотник, оглядываясь на лежащие вокруг него трупы. – В самую точку. Минутой позже и я был бы уже труп. Знаешь, никогда не думал, что буду рад снова лицезреть ваши рожи.

– Нужно быстрее валить, – кивнул на дверь здоровяк. – У нас за углом, в проходняке, стоит телега. О семье не беспокойся. С ними все будет ништяк. У меня есть ксива мусорская. Я сейчас поднимусь в квартиру, объясню хипеш твоей жене и отвезу ее с малым в надежное место. Пока не нагрянули красноперые. Потом сможешь их увидеть. Мне кажется, я знаю, для чего Святой послал за тобой… Ладно, выходи к Заточке. Он доставит тебя к пахану. В Коломяги. Там его берлога. Бывай… капитан.

Вот такая сука – жизнь человеческая, опустошенно думал Ярослав, сидя на продавленном заднем сиденье старенького на вид, но на удивление резвого «Опеля», с гулким ревом несущегося по пустынным ночным улицам Ленинграда в сторону севера.

Кто бы мог подумать, что всего три минуты могут так круто и, похоже, навсегда изменить будущее, развернув судьбу на сто восемьдесят градусов? Обратного пути ни мне, ни Свете с Ленчиком уже нет. Если бы меня швырнули в камеру, осудили и расстреляли, для наглядности и веса повесив ярлык американского шпиона, их дальнейшая жизнь превратилась бы в настоящий кошмар. А сейчас… сейчас, как ни дико это звучит, благодаря бандитам у них есть хоть какой-то шанс. Потому как я по-прежнему жив. Свободен. А этому туповатому Быку, похоже, можно верить. Значит, со Светкой и сыном все будет хорошо… Вопрос лишь в том, что захочет отец в обмен на наши жизни? Назад, в люди, дорога отныне заказана. Остается банда. Его криминальная империя. Уж не надумал ли Святой, старый лис, передать мне ее, так сказать по наследству, перед тем как предстать перед высшим судом? Это было бы уже чересчур. Впрочем… Какой смысл гадать? Скоро старик сам все скажет. До Коломяг от центра города всего каких-нибудь полчаса езды. Только бы успеть вовремя. Только бы Святой не преставился раньше. Было бы чертовски обидно. И – неправильно. Держись, пан Тадеуш Домбровский. Не время. Держись, отец.

Content

Валерий Горшков
Любой ценой

Часть I Три дня без войны

Глава 1 Золотая звезда

Глава 2 Мне знакомо ваше лицо

Глава 3 У воров своя правда – у нас своя

Глава 4 Итак, она звалась Светланой

Глава 5 Дневник сенсея

Глава 6 Вор должен сидеть

Глава 7 За добро надо платить

Глава 8 Кронштадтский морской волк

Глава 9 Любовь нечаянно нагрянет…

Глава 10 Крест-накрест

Глава 11 Самый маленький гном

Глава 12 По закону волчьей стаи

Глава 13 Человек со шрамом

Глава 14 Сердце, которое не может лгать

Часть II Друг или враг?

Глава 15 Кто ходит в гости по утрам

Глава 16 Где живет много-много диких обезьян…

Глава 17 Русский кулак в Сан-Паулу

Глава 18 Город вечного счастья

Глава 19 Сын царя и отечества

Глава 20 Я помню чудное мгновенье…

Глава 21 Бесовские игры

Глава 22 Бордель для сверхчеловеков

Глава 23 Место встречи изменить нельзя

Глава 24 Ва-банк

Глава 25 Казнь за облаками

Глава 26 Миссия выполнима

Глава 27 Дом, милый дом…

Эпилог