Живетьева Инна

Закон сохранения

Закон сохранения

Машина выехала на трассу, и, наращивая скорость, оставила позади море огней — вывесок, фонарей и освещенных окон. Как последние часовые города, за окнами мелькнули рекламные щиты, стоящие на обочине. Женщина, сидевшая на заднем сиденье, подняла руку к темным очкам, но снять их не решилась.

Автомобиль свернул на узкую, хорошо асфальтированную дорогу. Женщина опустила руку в карман широкого пальто и нащупала коробку с диктофоном. Машина плавно остановилась у больших ажурных ворот. Водитель посигналил, и их впустили.

Подошедший молодой человек открыл дверцу и подал женщине руку.

— Ольга Лан? — спросил он.

Женщина кивнула и вышла из машины.

— Пожалуйста, ваше удостоверение.

Она вытащила из маленькой сумочки «корочки», блеснувшее словом «пресса». Молодой человек тщательно изучил его и попросил Ольгу:

— Снимите очки.

Ольга сняла, и, вертя их в руках, повернула голову к дому. Большой трехэтажный особняк был погружен в темноту, свет горел лишь на третьем этаже, в двух окнах, и на большой застекленной веранде.

— Прошу вас!

Ей вернули удостоверение и повели к дому. Там подошел еще один молодой человек, он поздоровался и принял пальто. Через холл, заставленный шкафами (сквозь стеклянные дверцы виднелись керамические фигурки), они дошли до лифта. Ольга не видела, кнопку какого этажа нажал сопровождающий, и очень удивилась, почувствовав, что они спускаются. Дверь лифта открылась, перед Ольгой распахнулся широкий коридор, застеленный мягкими зелеными дорожками, освещенный множеством трубок дневного света. Беззвучно шагая по коврам, провожатый довел ее до массивных дверей, открыл, и, пропустив Ольгу вперед, сказал:

— Господин Крюс задерживается. Он просил подождать.

Ольга кивнула и прошла в кабинет. В отсутствие хозяина у нее было время осмотреться. Большой письменный стол, совершенно пустой, только громоздкая бронзовая чернильница в виде семи колоколов. Шкафы с керамикой, но, очевидно, более дорогой, нежели в холле. Трубки дневного света. Бар. На одной из стен — тяжелые зеленые портьеры. Кондиционер молчал, выключенный.

Портьеры раздвинулись, и в кабинет шагнул мужчина. Доктор наук, господин Ден Крюс. Высокий, тучный, такой же массивный, как и шкаф в кабинете. Оттого так странно выглядели на нем хрупкие и ненадежные очки в тонкой золотой оправе, словно бабочка, присевшая на мясистый нос.

— Здравствуйте, — звучным голосом человека, привыкшего к публичным выступлениям, сказал он, — сейчас нам принесут кофе, и мы побеседуем.

Ольга достала диктофон….

— Меня всегда занимала проблема человеческого счастья, — говорил Ден, постукивая по кофейной чашке перстнем, одетым на указательный палец, — и есть что-то справедливое в том, что именно я открыл закон сохранения эмоций. Для неспециалиста я бы сформулировал его так: если взять все положительные эмоции за плюс, а отрицательные за минус, то в сумме они неизбежно дают ноль. Как следствие этого закона одни люди бывают счастливы только за счет других. Согласитесь, это неприемлемо. Нам дали возможность более детально изучить эту проблему. Наше правительство вкладывает большие деньги в счастье человеческое. С технической стороной я вас знакомить не буду, вряд ли это интересно вашим читателям.

Журналистка кивнула, и Крюс продолжил:

— Нами был сконструирован распределитель, на один конец которого подаются отрицательные, на другом, естественно, возникают положительные эмоции.

— А как вы получаете отрицательные эмоции?

— Есть много способов, — Крюс пожевал губами и отставил чашку, — например, в специально оборудованном боксе страдает человек. К сожалению, труд таких добровольцев слишком дорог, и наши услугами могут пользоваться только обеспеченные люди.

— Я слышала, что вы обещали существенно понизить стоимость услуг. За счет чего?

— Было внесено предложение использовать заключенных. Тех, кто приговорен к достаточно большим срокам. Им это засчитывается как год за два.

— А как вы заставляете страдать этих людей?

Крюс поморщился, показывая, что вопрос Ольги некорректен

— Есть много способов, — повторил он.

— Например, физическое воздействие?

— Хотя бы, — раздраженно ответил доктор наук, — у вас есть еще вопросы?

— Да. Вы помните дело Артема Гордона?

— Признаться, нет.

— Гордон один из таких «добровольцев» в вашем концерне. Его осудили за книгу «Один год в нашем квартале». Вы же были на суде.

— Нет, я не помню, — уже не скрывая раздражения, Крюс поднялся. — Теперь я ответил на все ваши вопросы?

— Вы не узнали меня, — женщина провела рукой по волосам, и парик упал ей на плечи, — мое имя Марта Гордон. Я его жена.

Доктор несколько секунд вглядывался в ее лицо, потом протянул руку к тускло поблескивающей кнопке в углу стола.

— Не надо, — попросила Марта.

Крюс замер. Маленький пистолетик казался дамской игрушкой в руках женщины, но Крюс не обманывался на его счет.

— Вы не выстрелите. В доме полно охраны.

— Мне все равно. Да, заключенным в два раза сокращают срок. Но разве хоть один дожил до его конца?

— Подождите! Я всего лишь ученый. Кабинетный ученый. Вся разработка в руках Стравинского, а за ним стоят очень серьезные люди.

Крюс нервно ослабил галстук и расстегнул пуговичку на рубашке. Он вспотел.

— Вы думаете, так легко убить человека? Марта, вы же женщина! Вы не сможете потом жить с этим!

Марте было противно. Она так часто представляла себя эту минуту. Но не торжества, ни ярости не было. Было омерзение и желание покончить с этим как можно быстрее. Она спустила курок. Пистолет словно тихонько чихнул, и Ден повалился в кресло. Чуть выше опущенного узла галстука появилась багровая точка, плюнула сгустком крови, окрасив манишку в алый цвет.

Марта сунула пистолет в коробку с диктофоном и шагнула к двери.

— Одну минутку, — прозвучал за ее спиной голос.

Марта обернулась. Раздвинув портеры, на пороге внутренней комнаты стоял человек, чье лицо было ей хорошо знакомо по телевизионным программам и газетным публикациям. Это был доктор Стравинский.

— Прекрасный выстрел, леди, — сказал он. — А теперь положите коробку на стол. И не дергайтесь, я не этот увалень.

Марта послушалась. Стравинский сел на край стола, постукивая пальцами рядом с кнопкой сигнализации.

— Не думал, что у Гордона такая хорошенькая жена. Я помню Вашего мужа. Пренеприятнейший субъект. И ведет себя не совсем …хм, корректно. Боюсь, его скоро спишут.

Марта отрешенно смотрела в угол.

— Вы не производите впечатления глупой женщины. Неужели вы думали обмануть нас этим дурацким париком и липовым удостоверением? Смешно, право слово.

— Тогда почему вы не остановили меня? — Марта перевела взгляд на Стравинского. — Он вам самим мешал, да?

— Ну, вот! Я же говорю — вы неглупая женщина.

Стравинский засмеялся, показав белоснежные зубы.

— Мне очень жаль.

Он нажал кнопку и сказал вошедшим охранникам:

— Уведите даму к себе. А потом уберите это, — кивнул он на труп.

Охранники вышли, уводя безучастную Марту. Стравинский прошел к бару, открыл дверцу и достал маленькую бутылку.

— Так этот бренди ты хвалил, Ден?

Он налил себе и сказал, поднимая рюмку:

— Прости, что тебе не предлагаю. За мое здоровье!

Вернулся к столу, сел в то кресло, за которым недавно сидела Марта, и посмотрел на тело. Крюс висел, навалившись на подлокотник, легкие очки соскочили с носа и зацепились за губу.

— Видно ты не искренен, — Стравинский с раздражением поставил рюмку на стол, — не пошел твой бренди. Да и душно у тебя. Надо же так боятся, чтобы сделать кабинет в подвале.

Он взял пульт управления кондиционером, пощелкал кнопками. Снова откинулся в кресле, его мутило. Потянулся было к рюмке, но глупая, нелепая мысль остановила руку. Вытерев пот со лба, Стравинский спросил нетвердым голосом:

— Ден, ты же не мог меня отравить?

И сам испугался своих слов и того, как они прозвучали. Ему вдруг показалось, что уголки губ мертвеца дрогнули в полуулыбке. Стравинский сжал рюмку. Тонкое стекло треснуло, впиваясь в ладонь, но он уже не чувствовал боли.

Осень. Пахнет мокрыми листьями и грибами. Толстыми сырыми груздями. Единственными грибами, которые Артем умеет собирать. Все просто — сшибешь с одного папаху из листьев, и рой дальше кругами — обязательно найдется семейство. А носиться по лесу, чтобы обнаружить один несчастный подберезовик — не его стихия. Вот Марта, та да! Темно-синий платок в горошек на шею свалился, на щеке грязь размазана, но она ничего не замечает. Азарт у Марты. Вот и остается Артему корзину таскать. Наташка прибежала, на голове шапка с помпонами, в глазах смешинки. Что-то тараторит на весь лес. Увидела полную корзину, заохала, завизжала. За ней Влад идет, тоже корзину тащит. А там полно синявок. Марта хохочет, Влад улыбается.

Мышь пробежала рядом с ногой. Артем хотел пнуть ее, но было больно шевелиться. Голова гудела, как колокол, губы пересохли. Прижимая к груди сломанную руку, он дополз до трубы и начал жадно слизывать тяжелые капли с привкусом пыли. В углу опять зашуршала мышь. Артем неловко растянулся на полу, прижал лоб к холодной трубе. Яркое, осеннее воспоминание уходило, он из последних сил пытался поймать привкус того дня. Вот опять зазвучали голоса Марты, Влада, Натальи. Вспомнился запах дыма от костра.

…И комары. Даже не комары, а вампиры какие-то! Бросил на огонь охапку влажных листьев, повалил густой белый дым. Кровососы разлетелись, зато начала фыркать и чихать Наташка. Марта говорит, у них мальчик будет. Влад взял гитару. Он не очень хорошо играет, но эти песни сочинял не музыкант, а поэт. И умения Влада хватает на то, чтобы повторить простенькую мелодию. Влад опять привез с Окраины новые песни. Последние. Больше не будет. Автора убили.

Воспоминания опять сбились, осенний лес погас. Влад… Их много связывало. Пятнадцать лет назад, они, двенадцатилетние шкеты, вместе пробирались к дядьке Влада, в Южную Столицу, уходя с Окраины. Подальше от боевиков и мутантов — странных людей с белыми глазами, от одного взгляда которых на коже появлялась сыпь. Какие только силы их уберегли!

Артем замер — кто-то шел по коридору. В животе словно зашевелился ледяной еж. Шаги приблизились, и у него перехватило дыхание… Охранник прошел мимо. С полувзодохом-полувсхлипом Артем откинулся на спину и закрыл глаза. Он хотел вспомнить лица друзей, но они ускользали. Мелькали разбитые дома родного города, армейские корпуса, душный зальчик пивного бара на углу Тополиной, редакторский кабинет. Артем напрягся, пытаясь вспомнить лицо главного редактора, кажется, одиннадцатого по счету, который взял его рукопись. Но и это лицо ускользнуло, он потерял сознание.

Когда Артем очнулся, ему показалось, что он лежит в госпитале, куда загремел после разговора с генеральским сыном и компанией. Лечение было прощальным подарком армии, прежде чем его выбросили с волчьим билетом. Марта приходила со своим классом убирать больничный парк. Артем зажмурился, но опять не смог представить ее лицо. Вспомнился лишь завиток волос на виске, как он дрожал, когда Марта читала статью:

«…некоторые журналисты ищут дешевую популярность, вытаскивая на страницы газет груды грязного белья. Гордон преуспел в этом больше других — он выпустил целую книгу, полную грязных намеков и инсинуаций. Кто его герои? Спившийся скрипач, беженец с Окраины, полусумасшедшая старуха, дезертир, прачка, вышибала в казино. И это неудивительно, ведь сам автор был выгнан из армии за грубое нарушение дисциплины и до недавнего времени…».

Спившийся учитель музыки был его соседом по лестничной клетке. На Окраине его бывшие ученики, ставшие наемниками, отрубили ему пальцы. И Артем не знал, что мучило музыканта больше — отлучение от скрипки, или то, что это сделали выросшие мальчики, в руки которых он первым вложил смычок.

Полусумасшедшую старуху он видел на пристани. Паром, где была ее семья, захватили террористы. Его разбомбили вместе с пассажирами, а старуха все ходила в порт, ждала.

Прачка тетка Женя приходила к Владу. Она отпускала с ними в рейд приемного сына, семнадцатилетнего мальчика. Боялась, что иначе его заберут в армию.

А вышибалой почти год был сам Артем, когда его выперли из армии. После той статьи, так напугавшей Марту, его уволили из редакции мелкой газетенки, благодаря которой он хоть как-то держался на плаву.

Марте кричали в учительской, что ее вообще нельзя подпускать к детям. В их доме поселился страх — удушающий, противный, затормаживающий. Совсем не тот, который приходилось переживать Артему, когда он ходил в рейд с Владом. Или когда на него надвигалась кодла генеральского сыночка, с ножами и кастетами — натягивающий нервы, обжигающе-яростно-веселый, слегка истерический. А потом приехал Влад…

Артем улыбнулся даже тут, в камере, вспоминая тот вечер. Улыбнулся разбитыми в кровь губами.

Влад прибежал поздно, уже стемнело. За спиной рюкзак, в руках книга Артема. На волосах тает снег и капает на бледное лицо. И с порога:

— Тебя посадят!

Марта спокойно сняла с него куртку, вышла на площадку стряхнуть снег. У Влада вокруг ботинок растеклась лужа. Артем смотрел на нее, потом перевел взгляд на дрожащие руки Влада и выдавил:

— Уходи.

Влад ошеломленно посмотрел на него, на его скулах выступила рваные красные пятна.

— Дурак ты, Темка.

Сказал и сел под дверью. Прямо в лужу. У Артема впервые за те дни стало чуть легче на душе.

— Ты знаешь, наш дом как чумной обходят.

Они решили уехать в Южную Столицу, к живущему там до сих пор дядьке Влада. Марту из школы уволили. Осталось дождаться, когда родит Наталья. А Влада срочно вызвали в рейд.

Дальше Артем не хотел думать. Поджав сломанную руку, он уткнулся лицом в сгиб другой, со стоном закусив рукав рубашки. И словно нарочно, он четко увидел лицо Марты, и уже не мог не вспоминать.

Когда рано утром раздался стук в дверь, Гордоны только уснули после бессонной ночи, полной напряженного ожидания ареста. На пороге стояла Наташка. В тапочках, в ночной рубашке, она бежала два квартала, не замечая первых весенних луж. В руках она комкала телеграмму.

… подснежники мокрые, под пальцами расползаются. Черно-белое кино. Глухой стук дождя. Семь гробов, семь фотографий. На одной мальчишка восемнадцати лет, губу оттопырил, складочку меж бровей сделал. На его гробу женщина в тусклом платье лежит, из-под платка седые пряди выбились. Крупный план: руки, большие, с набрякшими венами, скользят по крышке гроба, словно гладят лицо. С другой фотографии мужчина улыбается, на викинга похож. А напротив рыжая девушка стоит, на каблучках шатается, и все повторяет: «Он не любит дождь. Он не любит дождь». Гробы, гробы…Возле одного женщина стоит. Руку на живот положила, а сама — как барельеф на сером камне. Не плачет. Зря Марта говорит, что эта Наталья. Наташка девочка совсем, а у этой глаза как у старухи. Черно-белое кино. Потому что такое не может быть правдой. Гробы начали опускать, рыжеволосая бросилась, вцепилась, не дает. Где-то туфельку потеряла, скользит босой ногой по мокрой глине. Артем землю в руку взял, Марта сказала, мол, брось в могилу. А земля грязью сквозь пальцы… И с фотографии — как выстрел в упор — глаза Влада. Правда, не кино.

Артему захотелось вжаться в угол камеры и по волчьи завыть. Как хотел завыть тогда, дома, после похорон, но не успел. Его пришли арестовывать.

…Артем снова лизнул трубу, смачивая запекшиеся, покрытые засохшей кровью губы. Он пытался вспомнить сцену ареста, чтобы снова увидеть лицо Марты. Но после похорон Влада Артема ничего не трогало, и он забыл, как его арестовывали и как обыскивали квартиру. Забыл суд. Помнил лишь сожаление, что так ничего и не узнает о сыне Влада. Наташку забрала родня, куда-то увезла, там она и рожала. Артема так измучило воспоминание, что он не услышал, когда подошли к двери. Из коридора хлыну свет, слепя его.

— Гордон, на сеанс, — сказал появившийся в проеме охранник.

Артем с трудом поднялся, опять ощущая ледяного ежа под ребрами. Наручники одевать не стали. Повели длинными коридорами, лестницами, где каждый пролет затянут сеткой. Пыхтел позади охранник, мешая сосредоточиться. Артем не хотел быть маленьким винтиком в системе, дающей сильным мира сего детскую радость, и в такт шагам твердил про себя, готовясь:

«Мне хорошо. Марта, Влад, слышите, мне хорошо. Мне хорошо, мне хорошо, черт возьми!»

Content

Живетьева Инна Закон сохранения

Закон сохранения