Владимир Трошин

Любимцы Богини

«Служба на флоте детка, не служба, а приключение»

(Из разговора сержанта Кейси Райбака с молоденькой актрисой, которая зарекалась никогда не путаться с музыкантами)

Глава I

Лучи солнца под аккомпанемент стука колес, стреляющие в окно сквозь просветы деревьев, фотографическими вспышками выхватывали из утреннего полумрака пустые нижние места плацкартного купе, грязный пол с выдутым сквозняком, свалявшимся мусором и свисающий с верхней полки край одеяла. Одеяло принадлежало лежавшему под ним единственному обитателю этого купе, молодому человеку лет двадцати-двадцати пяти. Контуры фигуры пассажира еще сохраняли черты безмятежно спящего человека, но рвущиеся внутрь световые потоки, уже разбудили его.

«Ну, вот и новый день!», – просыпаясь, равнодушно подумал, юноша. Не открывая глаз, он ухватился на ощупь за вешалку для полотенца, и повернулся к стенке, надеясь избавиться от надоедливых солнечных бликов. Вставать не имело смысла. Вагон поезда «Москва-Владивосток», в котором от самой Москвы «яблоку негде было упасть», после Улан-Удэ внезапно опустел, и проблема с постоянной очередью в туалет отошла на задний план. К тому же незаметно закончились деньги. Лежащий под подушкой последний червонец «кровь из носа» нужно приберечь на дорогу из Владивостока. Молодой человек вздохнул: самое большее, что он может себе позволить, это стакан чая у проводника. А впереди еще сутки дороги! Сейчас бы опять заснуть. Но сон не шел. Как всегда, в самый не подходящий момент, проводники включили радио и голос диктора из репродуктора, срываясь и хрипя, пропадая в атмосферных помехах начал что-то перечислять. Пассажир прислушался: «В первом полугодии 1984 года сдан в эксплуатацию ряд новых участков магистральных газопроводов протяженностью около одиннадцати тысяч километров. Досрочно введен в действие магистральный газопровод Уренгой-Центр-1. На Байкало-Амурской железнодорожной магистрали досрочно завершено строительство главного железнодорожного пути и открыто…». Что открыто, он не узнал. Радио внезапно выключилось. Но того, что оно успело сообщить, было достаточно для привыкшего к трудностям и лишениям человека, чтобы забыть унылую перспективу жизни на ближайшие сутки и вспомнить своего одноклассника по школе Пашу Кириллова, который после окончания железнодорожного техникума поехал на БАМ. «Это где-то рядом! Глухие, безлюдные места. Мошка, таежный гнус. Говорят, еще не женился. Наверное, у него кто-то есть. Без «солнышка лесного» здесь умрешь от скуки. Интересно, какая у него девчонка? Такая же, какие нравились ему в школе?». Он попытался представить ее, но вместо этого вспомнил свою девушку и события, не такого уж далекого прошлого. Чуть больше месяца отделяло его от тех дней, а кажется, пролетела целая вечность.

Очередной выпуск инженер-механиков флота. На Адмиралтейском проезде перед трибуной стройные шеренги молодых офицеров. Среди них он, лейтенант-инженер Бобылев Василий, выпускник факультета ядерных энергетических установок. Черное и белое – обрамленное золотом нашивок. В глаза отдает своей белизной еще не успевшая пожелтеть слоновая кость рукояток именных кортиков – старинного оружия морского абордажного боя. Сзади, за фигурной решеткой парка сплошной стеной родственники, знакомые и просто приглашенные. Только что закончил свои поздравления заместитель главнокомандующего Военно-морским флотом. Аплодисменты сменились тишиной, в которой изредка слышатся отдельные негромкие голоса и щелканье затворов фотоаппаратов.

– К торжественному маршу! – раздается эхом от стен Адмиралтейства неестественно громкий голос заместителя начальника училища, и черно-белые коробки мгновенно повинуясь ему, поворачивают по направлению движения.

– На одного линейного дистанции, – линейные застучали каблуками с подковками, ударами прикладов карабинов, – равнение налево, шагом марш!

Качнувшись, сверкнули, холодом стали, лезвия палашей ассистентов знаменосца, медь оркестра, внимая первому шагу шеренг, ударила «Прощанием славянки». Из-за решетки парка под ноги молодым офицерам полетели живые цветы. Они падали на асфальт, покрывая его сплошным разноцветным ковром на всем пути движения парадных колонн.

После прохождения выпускников разобрали родственники. Курсантское братство, нерушимое все пять лет, распалось в один миг. Василий остался в одиночестве. Родители лейтенанта на выпуск не приехали. Скорее всего, проблема с деньгами. Бобылев понимал их, но все равно испытывал легкое чувство досады оттого, что он одинок и никому не нужен. Пройдет, думал он, и так дел невпроворот. Завтра нужно обязательно съездить к брату, который сейчас поступает в это же самое училище. На это ему придется потратить целый день: три часа езды на электричке с Балтийского вокзала, чтобы доехать только в один конец. Да и об отъезде из Ленинграда нужно подумать, хотя бы заранее собрать вещи.

Перекурив на одной из скамеек возле фонтана, лейтенант решительно направился в сторону КПП, лавируя между островками многочисленных родственников, собравшихся вокруг виновников торжества. Неожиданно чья-то рука обняла его сзади и прижала к себе. Василий спиной почувствовал жар пышной женской груди.

– Вася, ты, кажется, решил покинуть всех по-английски, – услышал он, без труда определив по голосу обладательницу уникального бюста. Знакомый голос принадлежал Ольге, жене однокурсника Жоры Жарикова, жизнерадостной полной блондинке. Жора женился еще на третьем курсе, а Оля была известна тем, что даже в течение рабочего дня могла по телефону проконтролировать местонахождение своего супруга. Звонки раздавались не только у дежурных по училищу, но и у начальников всех рангов, потому что Жарикова работала телефонисткой на главном переговорном пункте.

– Воспитанные джентльмены так не поступают, – продолжала она, – но мы с Георгием считаем, что в этом ты не виноват, просто с тобой нет дамы сердца. Познакомься, ее зовут Лена!

Не обращая внимания на напыщенную речь Ольги, Василий, аккуратно оторвав ее от себя, повернулся назад. Через ее плечо, на фоне струй фонтана он увидел смеющегося Жору, а рядом с ним высокую, светловолосую, в коротком платьице на бретельках, девчонку с пунцово-красным лицом. По-видимому, нравоучительная тирада Ольги подействовала на нее больше всех.

– В чем дело Жора! – возмутился Василий.

– Не обижайся. Скажи лучше, что ты сегодня делаешь?

– Зачем тебе это?

– Не ершись! Никто тебя не укусит, – влезла в разговор Ольга, – посидишь с нами в «Погребке»? Бобылев отрицательно покачал головой. Лукаво блеснув глазами, Ольга подтолкнула к нему Лену:

– Попроси его. Неужели он такой красавице откажет?

Василий взглянул на потупившую глаза, девушку. Девчонка действительно была хороша.

– Все Бобылев! Гуляем! Сбор в три часа у кафе! – почувствовав перемену в настроении молодого офицера, Ольга воспользовалась моментом. Жора поспешил объясниться. Обычная история. Чтобы отметить выпуск заказали места в «Погребке» на четверых. Должна была быть еще одна семейная пара. Как назло, в день выпуска у них заболел ребенок, и Жариковы остались одни. Предприимчивая Ольга сразу нашла выход, пригласив в кафе двоюродную сестру, а, увидев возвращавшегося в Дзержинку одинокого лейтенанта, устроила весь этот спектакль. Честно говоря, Василий сам был рад такому стечению обстоятельств. Вещи можно будет собрать за час, а вот что делать одному целый день в опустевшем Адмиралтействе?

Время в «Погребке» прошло незаметно. Бобылев не жалел что попал в такую компанию, но чувствовал себя неловко. Ему пришлось ухаживать за Леной. Уж больно юной казалась девушка сидящая напротив. Она наотрез отказалась от вина, и краснела, когда Василий пытался заговорить с ней. Под нажимом Ольги, он несколько раз приглашал ее на танец. Лицо Лены заливалось красной краской, во время танца она тщательно следила, чтобы между ними сохранялось целомудренное расстояние.

У выхода из кафе Ольга опять озадачила его просьбой:

– Вася! Проводи девушку домой!

Стараясь показаться солидным, Василий предложил взять такси. Но Лена отказалась:

– Давайте пойдем пешком. Можно я возьму Вас под руку?

До дома Лены добрались не скоро. Ловя на себе любопытные взгляды прохожих, в синих сумерках последних белых ночей, встречая на своем пути, такие же, как и они пары, молодые люди не спеша прошли почти весь Невский. Наверное, со стороны это выглядело романтично. Молодой офицер в морской парадной форме, придерживающий болтающийся на бедре кортик и девушка, прильнувшая к его свободной руке. Уже почти триста лет, раз в году, в одно и тоже время, в витринах и окнах Невского проспекта отражаются эти притягивающие глаз молодые пары. Из века в век, меняя зеленые треуголки на белые фуражки, замысловатые шляпки на распущенные волосы, роскошные эполеты на скромные погоны, длинные робы на платьица выше колен, покрасовавшись перед вечной толпой, они исчезают во тьме летней ночи, чтобы через год объявиться вновь! Куда они пропадают, и что с ними бывает потом?

На повороте на Лиговский они остановились, чтобы сесть на троллейбус. Незаметно перешли на «ты». Девушка рассказала о себе. Ей семнадцать, учится на третьем курсе политехнического техникума и живет с мамой и бабушкой. У дома немного постояли. Лена пригласила домой на чай, но он отказался. Все-таки ему двадцать два года, а Лена несовершеннолетняя. Как посмотрят на это ее домашние? Прощаясь, Лена спросила, когда он уезжает. Василий замялся, не зная, что сказать. Билет он еще не брал, потому что не знал, как быстро рассчитается с училищем. Тогда девушка достала из своей сумочки листок бумаги и косметический карандаш. Что-то, написав на листке, она вложила его в нагрудный карман тужурки Василия, стыдливо чмокнула его в щеку и стремительно исчезла в подъезде дома. Смущенный Бобылев, придя в себя, достал торчащий из кармана белый квадратик. В тусклом свете освещающей подъезд лампочки, прочитал: «Перед отъездом обязательно позвони 2-99-39-16. Я буду ждать. Лена». Лейтенанту стало смешно: «Вот она скромность юных недотрог!».

На следующий день, в электричке, он уже не думал о вчерашнем вечере. Мало ли чего можно ожидать от ленинградских барышень. Голова была поглощена мыслями о брате. Василий с уважением относился к нему. Еще бы, иметь такой сильный характер! В прошлом году Виктор, после окончания школы уже пытался поступить в училище, но не прошел по конкурсу. Вите только что исполнилось пятнадцать, поэтому приемная комиссия решила, что он еще может подождать. Целый год, работая учеником фрезеровщика, он одновременно учился на подготовительном отделении местного педагогического института. И добился своего. Василий узнал об этом от своего командира роты. Незадолго до выпуска, командир роты вызвал его в канцелярию и сообщил, почему-то покачав головой: «Братец-то твой поступил! Такой же настырный как и ты!».

– Через пять минут закрываю туалеты, санитарная зона, – голос проводника вернул его к реальности.

«Наверное, Хабаровск», – решил Василий, рывком сбрасывая худое и мускулистое тело с полки. Поезд сбавил ход, и в окне медленно поплыли коричнево-ржавые фермы железнодорожного моста. Василий прильнул к стеклу. С высоты открылся вид на Амур. Прямо под пролетами моста буксирчик тянул баржу, а видимый песчаный берег, несмотря на раннее время, уже был усеян отдыхающими. Василий инстинктивно почувствовал, как он завидует обладателям этих загорелых тел. Между тем, живописный вид на несколько минут сменился мраком туннеля, выйдя из которого состав долго полз в паутине рельс сортировочной станции. Наконец, лязгнув тормозами, поезд остановился. Бобылев, подождав, когда разойдутся ехавшие до Хабаровска, пассажиры, спустился на пустой перрон, чтобы размять ноги. Здания вокзала не было видно. С обеих сторон стояли составы, над которыми возвышался переходной мост. Несмотря на получасовую стоянку, он благоразумно решил не отходить далеко от своих вещей. Недолго походив по перрону вдоль состава, Василий прошел в вагон. Его мысли опять вернулись в прошлое…

Витя не скрывал своей радости от встречи с братом. Едва увидев его, он бросился навстречу.

– Молодец, что приехал! – простывшим хриплым голосом повторял он, хлопая брата по спине. – Васька! Оказывается ты известная личность. Меня постоянно спрашивают, кем я прихожусь тебе! Знаешь, как приятно, когда начальство знает, кто твой брат.

Град вопросов посыпался на Василия:

– Куда получил назначение? На Север или ТОФ? В Приморье??? Что, нельзя было выбрать место лучше! На какой проект? Когда уезжаешь?

Виктору было приятно разговаривать с близким человеком. Василий прекрасно понимал его. Пять лет назад он сам прошел эту школу. Больше месяца не видеть родных, каждый день испытывать на себе лихорадку подготовки к сдаче вступительных экзаменов и вести аскетический образ жизни, любое нарушение норм которого было чревато отчислением. Это мог выдержать не каждый. Кандидаты в курсанты жили практически под открытым небом в больших палатках, с установленными прямо на песок койками. К экзаменам готовились здесь же. Тонкие солдатские одеяла не спасали от прохлады балтийских ночей. Да и кормили не очень. За глаза еду называли «баландой». Всякое лезет в голову, когда не можешь заснуть от холода и голода, а в ушах стоит противный комариный писк! А караулы, когда тебя с одним штык-ножом, оставляют охранять никому не нужный штабель дров в глухом финском лесу! Несмотря на это, конкурс на поступление в училище никогда не уменьшался и составлял не менее 11–14 человек на место. Сдавших экзамены абитуриентов продолжали отчислять за малейшую провинность без всякого сожаления.

Разговорились часа на два. Василий, понимая состояние брата, как мог оттягивал свой уход. Витька догадался. Переживая за него, он поторопил:

– Хватит травить. Опоздаешь на электричку!

Прощаясь, Василий протянул брату сложенный пополам червонец:

– Возьми, пригодится!

Приехав в Дзержинку, Василий долго не мог прийти в себя. Не помогли почти полпачки «Аэрофлота», которые он выкурил, прогуливаясь в опустевших коридорах общежития пятого курса. Перед глазами стояла худая, чуть сутуловатая фигура Виктора, отчего жалость к брату волнами подкатывала к горлу. Что ждет его впереди!

Утром старый баталер дядя Саша, впервые был нетребователен к нему, и Бобылев быстро рассчитался. К обеду получил в отделе кадров все необходимые документы. Попутчиков не было. Женатые выпускники не спешили уезжать, а каждый из холостяков имел свой, отличный от других план. На выходе из парка лейтенант оглянулся. У фонтана визжали дети. В проходе на адмиралтейский проезд, рядом с кариатидами, на фоне кованых металлических ворот виднелась одинокая фигурка дежурного по КПП. В груди защемило. За пять лет этот вид стал родным. Теперь он здесь чужой! Василий поднял голову выше. Кораблик, на шпиле Адмиралтейства, позолоченным форштевнем указывал на Невский проспект. Неизвестно откуда это пошло, но считалось, что такое направление кораблика сулит удачу.

Билеты, несмотря на летнее время, удалось приобрести без каких либо затруднений. Пусть не на «Красную Стрелу», а всего лишь на дополнительный пассажирский поезд. От этого он был только в выигрыше! Время пересадки в Москве – чуть больше двух часов! Лучше лишний час провести в поезде, чем целый день сидеть на грязном Павелецком вокзале или бесцельно слоняться по столице.

До отправления поезда оставалось почти три часа, и чтобы не быть «связанным по рукам и ногам» вещами, лейтенант решил сдать, успевшие уже надоесть тяжелый чемодан и большую черную сумку в камеру хранения. На дальнем перроне для электричек выбрал самую последнюю скамейку. Все! Уставший от перегрузок выпускных дней мозг наслаждался отсутствием всего того, что было до этого. Просто хотелось сидеть и ни о чем не думать!

– Молодой человек, Вы, кажется, надолго уезжаете? – Василий вздрогнул от неожиданности. Слева от него сидел неизвестно откуда появившийся благообразный старичок. Старомодная соломенная шляпа, трость с набалдашником, седая бородка клинышком, очки-велосипеды. Такими изображали в фильмах 30-х годов чудаковатых ученых-академиков. Когда он только успел подсесть?

– Вы кое с кем забыли попрощаться! Нехорошо, молодой человек! – с укором произнес старичок.

«Чего это он! Сам с собой разговаривает что ли? – подумал Василий, решив пересесть на другую скамейку. – Ненормальных ему еще не хватало!» Потом понял, что фраза относится к нему. Волна возмущения поведением старика, не успев подняться внутри него, быстро осела: «А ведь он прав! Меня просила позвонить Лена». Он встал, и, не ответив ему, медленно пошел к началу перрона, туда, где стояли телефоны-автоматы. Наборник отскрипел набранные цифры и двушка глухо звякнула где-то внутри корпуса телефона.

– Алло! Вам кого? – спросил звонкий женский голос.

– Здравствуйте! Лену можно? – собравшись, выдавил из себя Василий.

– А кто ее спрашивает?

– Знакомый…, – опять с трудом произнес он.

– Наверное, это тот молодой офицер, из-за которого она ревмя ревет вторые сутки подряд. Интересно бы посмотреть на него! – иронично заметили на другом конце провода. – Сейчас позову!

– Вася! Ты? – раздался радостный девичий голос. Это была Лена.

– Здравствуй! Почему ты так долго не звонил?

В голове мелькнуло: «Разве один день это много?». Но, вовремя поняв свою вину, промямлил:

– Извини, так получилось. Здравствуй!

– А ты откуда звонишь? – опять спросила она. Пришлось признаться, что он на Московском вокзале и до отхода поезда еще почти три часа.

– Я сейчас приеду, встретимся у главного входа, никуда не уходи, жди меня там! Я уже еду, – услышал Василий.

Идя к месту встречи, он обернулся. Скамейка, на которой он оставил старичка, была пуста. А был ли он вообще?

Не прошло и двадцати минут, как он увидел знакомый силуэт на переходе от станции метрополитена к вокзалу.

– Здравствуй! – она протянула руку. Притягивающее юной красотой лицо в обрамлении светлых, до пояса, распущенных волос. Тонкий шелк зеленого в горошек, под цвет глаз, платья, туфельки на высоком каблуке и свисающая с плеча модная лакированная сумочка, подчеркивали совершенство фигуры. Золотой кулончик сердечком в такт ее учащенному дыханию вздрагивал на маленькой груди. Перед ним стояла не просто симпатичная девчонка, а красивая девушка.

– Я думала, что ты не позвонишь. Скажи честно, ты хотел уехать, не попрощавшись со мной? – спросила она. Светившееся откровенной радостью лицо, испортила гримаса плача, из глаз брызнули слезы. Василию стало стыдно. Он действительно мог уехать не попрощавшись. Пытаясь ее успокоить, Бобылев инстинктивно прижал девушку к себе и, гладя свободной рукой пряди золотых волос, забормотал вдруг откуда-то взявшиеся слова:

– Не надо, все хорошо, мы вместе.

Неизвестно сколько бы они так стояли, но по мере увеличения количества, косящихся на них прохожих в нем начал созревать внутренний протест: «Этого еще не хватало!».

Словно почувствовав перемену в настроении Василия, Лена отстранилась от его груди.

– Извини, сорвалась, – прошептала, всхлипывая, она.

– Ничего страшного, со всеми бывает. Что мы тут стоим? Я знаю одно неплохое местечко, где можно спокойно посидеть до отхода поезда, – предложил он. Василий солгал. Он был там всего один раз, уезжая в отпуск. Им повезло. Кафе было пусто. Они сели за столик. Выплывшая из подсобки полногрудая официантка в белых накрахмаленных переднике и кокошнике молча протянула меню.

– Что будешь? – спросил он.

– Ничего! – скромно ответила она.

– Тогда, – обращаясь к официантке, произнес Василий, – бутылочку сухого и два по сто пятьдесят пломбира с ликером!

– Мне просто мороженое, – поправила Лена.

Официантка отметила заказ в своем блокнотике и незаметно растворилась в глубине зала. Молодые люди долго сидели, рассматривая узоры на скатерти. Молчание нарушила Лена. Она стала расспрашивать его о том, что он делал все эти дни. Между расспросами девушка срывающимся голосом рассказывала, как ждала его звонка и как переживала, что он уедет, не простившись с ней, и она больше никогда, никогда не увидит его. Василий, стараясь не прерывать ее, коротко отвечал, и ему становилось неловко оттого, что он видит с каким вниманием еще недавно, совершенно чужой человек, прислушивается к каждому сказанному им слову, пытливо вглядывается в лицо.

Они могли разговаривать целую вечность, если бы это отдалило миг расставания. Никто даже не притронулся к давно стоящему на столе вину и мороженому, пока Василий не посмотрел на часы:

– Лена, мне пора, давай за будущую встречу и за отъезд!

Потом были разговоры на перроне. Он обещал писать и обязательно приехать к ней в свой первый отпуск, а она ждать его. На прощание Лена по-детски застенчиво поцеловала его в губы. Василий запомнил ощущение этого поцелуя, горячего и солоноватого от нескольких слезинок, прокатившихся по щекам Лены.

Всю дорогу домой странное прощание не давало покоя. Даже пересадка в Москве прошла незаметно. Василий был взволнован. Чем-то подкупила его эта девчонка! Чем? Разве в Ленинграде мало таких симпатичных, светловолосых, голенастых? И до Лены, девушка у Бобылева была. Студентка медицинского института. Еще свежи были воспоминания, когда он, провожая ее домой, забывал обо всем, каждый раз наказывая себя за это долгим стоянием холодной весенней ночью у разведенного пролета Кировского моста. Но с ней он расстался за два месяца до выпуска. Не сошлись характерами. Чем дольше они узнавали друг друга, тем реже для Василия загорался над ее головой яркий нимб восхищения, вспыхнувший в первый день знакомства. А когда девушка стала намекать на женитьбу, он окончательно потух. Может и с Леной будет также? Но что-то внутри него, подсказывало, что с ней все будет по-другому! И это что-то вызывало чувство страшного одиночества, заставляя грустить и переживать о том, что ее нет рядом с ним.

Таких как он, холостых и не определившихся с женитьбой, было всего человек пять из двадцати четырех в классе. Почему не женился Василий? Трудно сказать! Может, в этом были виноваты рыцарские романы Вальтера Скотта, которыми он зачитывался в детстве? Наделяя свою воображаемую избранницу высокими чертами характера героинь книг знаменитого шотландца, Бобылев не мог найти такую в реальной жизни. Наверное, свою роль сыграло и то, что в детстве, в отличие от своих сверстников, Василий никогда не ходил в детский сад, если не считать одного дня. В садике было интересно, но он не мог бросить своего друга, Саньку Перепелкина, которого родители в садик устроить не смогли. Отец и мать, устав от крика и слез, пошли ему навстречу и оставили среди товарищей. Пока Бобылев гонял по улице, мальчики из детского сада, садясь на горшки по команде воспитательницы рядом с девочками по группе, усваивали простую истину о том, что смешные создания с косичками сделаны из того же материала, что и они. Повзрослев, они особо не церемонились, оставшись с ними наедине, зная, что девушки хотят того же, что и юноши, только скромничают.

В училище женатых абитуриентов не брали. Но после того, как был зачитан приказ о поступлении, выяснилось, что такие люди в роте есть. Володя Титаренко поступил в училище по рекомендации отряда юных космонавтов. Как оказалось, у юного космонавта уже двое детей. Свадьбы на втором и третьем курсах стали обыденным явлением. На пятом курсе марш Мендельсона звучал не смолкая. Бракосочетались самые опытные и практичные. И с той, и с другой стороны. Ленинградские девицы, да и их родители спешили окольцевать без пяти минут лейтенантов, не без основания подозревая, что, отпустив их одними на флот, могут не дождаться совсем. Будущие тесть и теща присматривались к приглянувшемуся дочке пареньку в форме, с третьего или четвертого курса. И уже с полгода, поверив в него, как говорится, взяли в семью. Почти живет у них. Пусть он не из Ленинграда. Но есть гарантия, что приличный молодой человек. На полном государственном обеспечении. Да и офицерова жена, это не жена инженера или какого-нибудь банковского служащего. Поохав для приличия, с выбором сына соглашались родители. Самое главное: не сопьется на флоте! Многие находили в этом еще ряд преимуществ. Не придется долго скитаться по кораблям. Двери многочисленных ленинградских военных приемок и конструкторских бюро всегда открыты для офицеров, имеющих жилье в городе. На время теща приютит, а там и квартиру получит! И лишь немногие родители, глядя на молодых, просто думали: «Какие Вы молодые, красивые и счастливые. Совет Вам да Любовь!».

Бобылев о браке и тем более о его преимуществах никогда не задумывался. Он был выше меркантильных интересов своих одноклассников и их родителей…

Снизу послышались голоса. Двое крепких мужиков средних лет, неторопливо переговариваясь, размещали на нижних местах свой багаж, на котором болтались аэрофлотовские бирки.

«Хабаровск полчаса назад проехали, остановок не было, откуда они?» – задался вопросом Василий.

«Скорее всего, опоздали, сели в последний вагон, а потом тащились через весь состав. Что им нужно в моем купе, вагон-то пустой?» – с раздражением подумал он и отвернулся к стенке.

Что было еще? Встреча с родным городом. Когда-то на его месте были поселения древних вятичей, самых необузданных и свободолюбивых славян. Киевским князьям, потребовалось несколько десятков лет, чтобы покорить их. На их землях, на границе леса и «Дикой степи» заложил былинный князь Владимир сторожевой город для защиты земли Русской. Построенный на пересечении торных дорог набегов кочевников, Моравском, Изюмском и Кальмиусском шляхах он первым встречал направлявшиеся в русские земли кочевые орды. Столетиями волны степных кочевников: торков, берендеев, печенегов, половцев, татар и ногаев, сменяя друг друга, накатывались на его стены, оставляя за собой пепелища посадов, изуродованные тела защитников. Не каждый мог стать жителем сторожевого города. Только удальцы, бесшабашные головы могли противостоять повседневным опасностям. Где их наберешь? Поэтому ворота города всегда были открыты тем, кому нечего было терять – беглым холопам, отчаянным и лихим людям. Ворам, как их называли в те времена. Это они, с весны до осени, пропадали в степи, карауля врага. Столбы дыма и свет огня, зажженных ими костров, передавая эстафету от сторожи к стороже предупреждали город о появлении конных разъездов степняков. Заметив вспышки костров, в городе поднимали тревогу и отряжали гонцов в другие городки для сбора войска. Русские конники ураганом налетали на успевших взять полон степняков, рубили их и освобождали пленных. Но чаще сил не хватало. Защитники города понимали, что они должны погибнуть, но во что бы то ни стало задержать врага. Так было, когда город осадили несметные полчища эмира Османа, коварного и умного полководца беспощадного азиатского владыки Тамерлана. В Москве уже надеялись только на Бога, день и ночь ходили крестным ходом вокруг Кремля. Сдайся город, не выиграй он своим сопротивлением нескольких суток, неизвестно, существовало бы дальше нарождающееся Российское государство. Через несколько дней захватчики стерли с лица земли маленький городок, но время было выиграно. Гонцы принесли завоевателю неутешительные вести. Тамерлан повернул назад.

После каждого такого набега город отстраивался заново, заселялся новыми жителями. Только к концу восемнадцатого века, когда Россия покорила Крым, закончилась его трудная, полная бесчисленных жертв служба.

Каждый приезд в родные места переживался Василием заново. В не чуждой сантиментам душе лейтенанта, этим событиям отводилось особое место. Несмотря на то, что поезд приходил почти в семь часов утра, он вставал очень рано, часа в четыре, и все это время неотрывно стоял у окна в пустом коридоре вагона, стараясь не пропустить ни одной приметы приближающейся желанной встречи. Наконец, внизу медленно проплывает с застывшими над водной гладью фигурками рыбаков стальная в лучах утренней зари, лента реки. Домов почти не видно. Они скрыты зеленью деревьев, среди которых там и здесь розовеют кирпичом полуразрушенные стены многочисленных церквей, над которыми возвышается белокаменной статью единственный действующий в городе Вознесенский собор. Из-за ограды храма виднеется маковка древней часовни, построенной на месте захоронения воинов, защищавших город от орд Тамерлана.

«Вон там, за поворотом, дорога к моему дому, от берега всего минут десять», – и в голове мысленно оживает все то, что стало ему близким за годы детства. Родной город всегда встречал тишиной, непривычной для жителей больших городов. Вот он, жадно вдыхая, как казалось ему, особенный, только здесь бывающий воздух, неторопливо идет по улице, знакомой от самого большого дома до самого мелкого камушка. В рабочий день улица пустынна, и постороннему может показаться, что никому до него нет дела. Но Василий знает, там, в глубине этих деревянных и кирпичных домиков, в полумраке комнат с низкими потолками, через окна, с покосившимися и почерневшими от времени резными наличниками, следят за ним слезящиеся глаза доживающих свой век стариков и старух. Не перечислить всего того, что они видели за свою долгую жизнь. Может быть, это новоселья в только что срубленных домах новой улицы, пьяные куражи мастеровых с «чугунки» по выходным, кумачовый разгул обеих революций. А может, это хмельные и нагловатые физиономии казаков Мамонтова, поящих своих коней возле колодца, которого давно уже нет, жуткая казнь красного комиссара, привязанного ими к пущенным вскачь лошадям, суровые будни первых пятилеток. Их память сохранила черный раструб репродуктора, вещающего голосом Молотова о вероломном нападении фашистской Германии, немецкого солдата, прикрывающегося ребенком от штыка нашего пехотинца, дикие, непрекращающиеся бомбежки, безумную радость победы. Все было: и послевоенный голод, и триумф полета Гагарина. А сейчас видят его: «К Нинке Бобылевой старший сын приехал!».

Вот и родной дом! Калитка ворот закрыта на засов. Стучит в окно. Неужели никого нет? Дергается занавеска. От сердца отлегает. Через секунду в окне мелькает растерянно-радостное лицо матери:

– Сейчас, сейчас открою!

Скрипит дверь калитки, и мать обнимает его.

– С приездом! – говорит она и, вытирая выступившие скупые слезинки, ведет его в дом.

«Как сильно она постарела! Или он раньше этого не замечал? Ничего в доме не изменилось. Только вот новые дорожки на полу».

– Это на 8 марта, на премию, – заметив его взгляд, говорит она и сразу добавляет, – как Витя, ты видел его?

«Боже! Как она его любит, если даже забыла сказать где отец!» – немного с обидой думает Василий. Если ему, старшему, в детстве только изредка доставались материнские ласки, то младшенький Витя был ее любимцем.

– Да, я был у него. Он поступил, сейчас достану письмо, – Василий наклоняется над чемоданом. Но мать останавливает:

– Потом, иди, умойся, переоденься, а я на стол накрою.

Не успевает Василий заправить лезвие в бритвенный станок, как слышит:

– Садись, пока борщ не остыл.

На столе уже дымится малиново-багровая с белым сметанным пятном тарелка борща, желтеет, накрытая котлетой, величиной с кулак, вареная картошка, горкой краснеют соленые помидоры, а из хрустального запотевшего графина просится в стакан рубиновый вишневый компот. Василий так явственно представил себе эту картину, что обманутый им пустой желудок гневно заурчал в ответ, а рот, предвкушая несуществующие яства, наполнился слюной.

– Ну, ты, наверное, уже взрослый, тебе можно, – говорит мать и достает из холодильника запотевшую поллитровку. Василий знает, как отрицательно она относится к крепким напиткам. Все это только ради него. О том, что Виктор поступил, родители уже знают, мама показывает ему телеграмму.

– Ну, расскажи еще, как он там? – просит она. И только выведав все, что он знает о младшеньком, спрашивает:

– Жениться-то еще не решил? А то может, окрутила какая питерская?

– Да нет мам, рано мне еще …, – смущаясь, успокаивает ее Василий. Мать рассказывает, почему не приехали на выпуск. Собрались вместо деревянной веранды кирпичную пристройку делать, а на кирпичи нужны большие деньги. Василий узнает о друзьях-одноклассниках:

– Остался ты один-одинешенек, переженились все.

Наконец приходит с ночной смены отец. Обнялись. Подняли стопки за приезд. Разговор продолжился. Снова пришлось рассказывать о брате. Потом втроем идут в сад. Отец показывает посаженные им яблоньки, которые в этом году должны дать первый урожай, рассказывает, где и как он покупал саженцы клубники и помидоров. Чтобы не обидеть отца, Василий, дымя сигареткой, делает вид, что ему это очень интересно, а сам думает про совершенно другое: «Как здесь хорошо! Почти как у Сереги Есенина – «тихое счастье, окнами в сад». Бросить все к «чертовой матери» и никуда не ехать». Расспросив обо всем, что их интересовало, родители наперебой начинают рассказывать о родне. Потом просят надеть лейтенантскую форму. Мать с интересом оглядывает его со всех сторон, взяв под руку, смотрится с ним в зеркале и просит:

– Сходи завтра в форме к бабушке, она очень будет рада.

Василий сначала отнекивается, но все же уступает ее настойчивым просьбам. Чего-чего, а привлекать к себе внимание он не любил. Что значит форма морского офицера на улице города в глубине России, где каждый второй мальчишка в детстве мечтает быть моряком! Это значит, что каждый встретившийся будет таращить на тебя глаза. Но посещение родственников – это святое.

Последующие дни отпуска были также посвящены хождениям по родственникам. У мамы их много. Это родные и двоюродные сестры, братья, тети и дяди. Кроме этого, целый день был отдан посещению старинного городского кладбища, на котором похоронены дед и крестный Василия – дядя Сергей.

Написал два письма Лене, два раза звонил ей с переговорного пункта и, наконец, получил тоже два письма. В одном была фотография. На обратной стороне она написала: «Очень скучаю. Лена». Письма были бесхитростные, чувствовалось, что их автор стеснялся выражать свои чувства. Но каждое прочитанное слово вызывало в нем чувство умиления и восторга. Он бесконечно перечитывал их, каждый раз находя в словах новый, как казалось ему, скрытый, только ему понятный подтекст. От матери не укрылось, что с сыном что-то не то. На соседских девиц не смотрит, все время о чем-то думает. Как-то попросила:

– Ну, фотографию-то питерской, покажи!

Смущаясь, Василий достал спрятанную на полке книжного шкафа фотографию. Мать долго смотрела, потом сказала:

– Интересная! Только смотри, молодые все такие! Ты не думай! Я это просто так.

Пытался помогать родителям в уходе за птицей и двумя кабанчиками, но мать категорически запретила:

– Что соседи подумают! Ты же офицер!

Июль был прохладным и понежиться, на речном пляже ему не удалось, но в реке накупался в свое удовольствие. Рано утром, еще до того как вставали на работу родители, он, прихватив полотенце, на цыпочках, стараясь не шуметь, проскальзывал в калитку и шел по пустынной улице к берегу реки. Там, размявшись, разгоряченный упражнениями, пробежав по берегу метров пятьсот против течения, на быстрине бросался в прохладные струи и плыл вниз.

Отец, насмотревшись, как он изнывает от скуки по вечерам, как-то положил на стол перед ним пакет из старых, пожелтевших от времени газет:

– Посмотри, может что интересное!

И пояснил:

– Менял лист железа на крыше и под балкой нашел!

В пакете лежали: «Введение в акушерство и гинекологию» – 1946 года, «Строевой Устав РККА» – 1939 года, «Выведение новых культурных сортов плодовых деревьев и кустарников на Севере» И.В. Мичурина – 1915 года издания и «Курс русской истории» В.О. Ключевского, изданный в 1906 году Московским Государственным Университетом. Как и почему такие разные книги оказались вместе?

С трудом, привыкая к «ятям» и «ижицам», Василий начал с Ивана Владимировича Мичурина. Не нужно думать, что он был заядлым садоводом, и его интересовали все эти «прививки», «менторы» и «подвои». Его интерес к книге был подогрет отголосками событий двухлетней давности. Тогда, в Москве, находясь в компании знакомых одноклассника Сережи Коробицына, он серьезно, чуть не до драки, поспорил с его другом, студентом Тимирязевской Академии. Случилось так, что за застольем возникла тема культа личности Сталина. Друг Сергея, претендующий на лавры диссидента (Василий это понял, когда увидел у него в туалете, лежащий для известных нужд томик избранных произведений Л.И. Брежнева), неожиданно завел разговор о разгроме генетики в Советском Союзе. При этом он обвинял не только Сталина и Лысенко, но и Мичурина, называя его «сталинским холуем». Василию тогда было очень обидно, что он ничего не знает об этом деле. Но он был уверен, что человек, выведший более трехсот сортов новых культурных растений, результатами трудов которого, пользуется все человечество, не заслуживает подобных оскорблений. Тогда, Серега с трудом их разнял. Уже прочитав предисловие, Василий окончательно убедился в правоте своих мыслей. Иван Владимирович, был уверен в своих взглядах еще задолго до того, как узнал о существовании Сталина и Лысенко, и умер в 1937 году, когда генетиков еще никто не преследовал.

Книги по истории были страстью Василия. Правда, Ключевского он никогда не читал и ничего о нем не слышал. В школе говорили о Татищеве, Карамзине, но про этого историка – ничего. Приступив к чтению, он понял с первой страницы, что эта история России совсем не такая, какую давали в школе. Словно с нее, как со сверкающей безделушки, сняли весь лак и позолоту, обнажив грубую суть. Встречая на страницах книги упоминания о своем городе и его жителях, Василий чувствовал, как для него стираются временные рамки и ограничения, и он вдруг начинает понимать поступки и дела соотечественников, как непосредственный участник этих событий. Ему стало понятно, почему центральный и кооперативный рынок, забыв истинный смысл, горожане уже полтора века называют «мужским» и «женским». Эти названия сохранились с того позорного периода истории России, в котором существовало крепостное рабство. На «мужском» рынке продавали крепостных рабов мужского рода, а на «женском» – разлученных с ними, жен и детей. Известно стыдливое признание Петра I, о том, что крепостных продают: «Яко скотов, чего во всем свете не водится». Пытки, которым подвергала своих крепостных Салтычиха, повергли в ужас даже императрицу. А что творилось в глухих местах России? Какие человеческие трагедии разыгрывались в «дворянских гнездах», кроме тех о которых он знал из истории и художественных произведений? Бобылев никак не мог понять, как великий народ, впервые заявивший о своей свободе на Куликовом поле, покоривший за неполных сто лет пространство от Урала до Тихого океана, вышедший победителем из многочисленных жестоких войн, позволил закабалить себя!

Ему представилась картина горящей помещичьей усадьбы. Языки пламени выхватывают из темноты фигуры вооруженных вилами и топорами крестьян. Двое казаков волокут упирающегося, со сбитым на бок париком, барина и бросают у его ног.

– Где Лена! – спрашивает грозно он. Барин хватает его за ноги:

– Не губи, все отдам.

Василий не сохранив равновесие, падает и кто-то из казаков, почти вплотную приблизив к нему, украшенное роскошными запорожскими усами лицо, кричит:

– Вставай парень, вставай!

Василий хочет встать, но не может. Лицо казака ему кого-то очень сильно напоминает, он пытается вспомнить и просыпается.

В нос ударяет острый запах еды. Перед ним смеющееся лицо одного из попутчиков, только что виденное во сне:

– Хватит спать, присоединяйся к нам, командир!

Василий свесил голову вниз. На столике, накрытом газетой, бутылка минералки, в окружении нехитрой еды, состоящей из рыбных консервов, колбасы, сыра, каких-то, явно домашнего приготовления, пирожков и громадного шмата сала.

– Не надо церемониться! Мы сами попадали в такие ситуации, когда хоть караси жуй! – советует второй попутчик, скрытый в полумраке нависшей над ним верхней полки.

«Откуда они знают, в какой я ситуации? – насторожился Василий, но все же спустился вниз. С трудом нашел полотенце:

– Я сейчас! Умоюсь и вернусь!

От продолжительного сна голова плохо работала. Только резкий запах туалета, и холодная вода окончательно разбудили его.

«Ничего себе! За окнами уже темно!», – это значит, он пролежал на койке как минимум часов шесть.

Когда Василий вернулся, то с удивлением обнаружил, что попутчики ждут его, никто к еде не приступил.

– Давай знакомиться! Петро! – с каким-то непонятным акцентом, сказал тот, что с запорожскими усами, и протянул руку. Ладонь его руки была шершавая и мозолистая, а рукопожатие таким сильным, что Василий с трудом сделал вид, что не чувствует боли. Такие руки обычно принадлежат людям, постоянно занимающимся тяжелым физическим трудом.

– Не пугай людей Петя, – посоветовал второй и тоже представился, – меня зовут Николай. – Не стесняйся, садись к окну! Василий назвал себя и расположился на удобном месте у окна.

Увидев, что он сел, Николай, с серьезным видом оглядев всех, произнес:

– Сегодня у нас два важных события, знакомство с Василием и встреча утром с Володей.

«Какой еще Володя? – с недоумением подумал Василий, но благоразумно промолчал. – Может еще, кто подсядет!».

– Знакомство мы отметим хорошим армянским коньяком! – объявил Николай, доставая из-под стола подарочную коробку, на которой была нарисована бутылка дорогого пятизвездочного коньяка. Пока Николай открывал бутылку и разливал ее содержимое, Василий успел разглядеть попутчиков. Николай, худой, с интеллигентными усиками и аккуратным пробором прически и угловатый, с торсом штангиста – тяжеловеса, как будто сошедший с известной картины Репина «Казаки пишут письмо турецкому султану», Петр. Объединяла их только одежда, да и то только потому, что у обеих она была иностранная и пестрела разноцветными лейблами. Видно было, что это не простая подделка, а настоящая «фирма». На этом сходство заканчивалось. Если на Петре дорогой костюм с крикливым, явно не подходящим к нему и рубашке желтого цвета разноцветным галстуком с пальмами сидел мешковато, то Николай как будто родился в джинсовом костюме «Levi Strauss» с модной, японской рубашкой стиля «апаш».

«Кто они? Аферисты дорогой коньяк на стол не поставят. Чего с него возьмешь! Простым людям на такую одежду и коньячок не потянуть. Остаются моряки. Гражданские моряки, которые ходят в загранку!» – немного поразмышляв, решил Василий.

Алкоголь почти мгновенно ударил в голову и разлился теплом по всему телу. Наверное, сказались сутки вынужденной диеты.

– Не стесняйся! Здесь все свои! – почти в один голос напомнили ему попутчики, видя, как он, нерешительно управляется с вилкой.

Бобылев угадал. Он действительно встретился с гражданскими моряками. Только не из Владивостока, а из Одессы. Николай – начальник радиостанции, а Петр – простой рулевой-моторист. Вместе со своими товарищами они должны были сменить во Владивостоке экипаж сухогруза Одесского морского пароходства, который больше года находился в рейсе. С билетами на один рейс самолетом до Владивостока не получилось, поэтому добирались, как могли. До Хабаровска самолетом, а дальше – поездом. А когда проводник сказал им, что в вагоне едет какой-то моряк, они решили что это один из их товарищей. Надо отдать должное их интуиции и такту, они сразу поняли, в каком положении находится Василий.

Стало понятно, откуда незнакомый акцент. Оба, и Петро, и Николай родом с западной Украины.

О себе Василий особо распространяться не стал. Сказал, что едет служить на дизель – электрических подводных лодках. Ложь оправдывалась тем, что в училище все касающееся атомных подводных лодок проходило под грифом «Совершенно секретно», и выпускники давали подписку о неразглашении государственной тайны. Правда, злые языки утверждали, что в английском морском справочнике «Джейн» без всякого грифа можно найти тактико-технические данные на любой советский атомоход.

От очередной рюмки Василий вежливо отказался:

– Завтра у меня очень тяжелый рабочий день!

Попутчики настаивать не стали:

– У нас тоже!

Перекурив в тамбуре, напомнили проводнику, чтобы разбудил заранее. Проспавшему целый день Василию не спалось.

Когда его все-таки потянуло в сон, пришел будить проводник. Василий посмотрел на часы: «Ровно три часа ночи». Собрались быстро. Уже через двадцать минут стояли с вещами в тамбуре.

– Ну что, перекурим! – предложил Петр и открыл дверь вагона. Волна теплого, влажного, пахнущего водорослями и еще какими-то неизвестными, для никогда не бывавшего на юге Василия, ароматами воздуха, ударила в лицо. Поезд медленно спускался с какой-то сопки, а слева уже начинали выползать из темно-фиолетовой мглы ярко освещенные улицы Владивостока.

– Здравствуй, Володя! – совершенно серьезно, выкрикнул Николай, глядя в сторону электрического зарева.

«Вот и Володя – Владивосток!» – вспомнил Василий.

Прощание было недолгим. На привокзальной площади попутчиков ждал служебный автобус. Обменялись адресами, обнялись напоследок. Николай поинтересовался, не нужны ли деньги. Предложил:

– Может с нами? Поспишь до обеда на судне, а потом в дорогу!

Василий отказался.

С началом движения, он доехал на троллейбусе до автовокзала. Купил билет на рейсовый автобус «Владивосток-Находка». «ЛИАЗ» был почти пустой. Кроме Василия, в этот ранний автобус сели еще четыре пассажира. Выбрав сиденье с правой стороны, Василий с интересом уставился в окно. Дорога шла в основном по берегу залива Петра Великого. Большая часть увиденных им на побережье строений, имела неприглядный, неухоженный вид. Окна покрыты полиэтиленовой пленкой, а стены и крыши – кусками рваной толи. Насколько убого смотрелись хижины жителей, настолько был живописен и великолепен окружающий их ландшафт. Слева от автобуса то возникала болотистая равнина, обрамленная на горизонте безлесными сопками, то горные вершины нависали прямо над ним и он или поднимался или спускался по крутому серпантину среди циклопических глыб. На склонах сопок, среди густой высокой травы, виднелись редкие низкорослые деревья, кроны которых своими причудливыми очертаниями напоминали о старинных японских гравюрах. Справа, то появлялся, то исчезал вид на залив с пологим песчаным или каменистым обрывистым спуском к воде. Через два часа, над всем этим великолепием, в синей ряби волн, окутанные легкой дымкой, появились потухшие вулканы-сопки острова Путятина. Василий с восторгом наблюдал из окна длинноногих цапель, прогуливающихся по болотам и фазанов, клюющих что-то на обочине дороги. А на одном из поворотов, на тропе, среди густого кустарника, он увидел дикого оленя!

Василий знал, что в 30-х годах здесь не было спасения от тигров. По ночам они приходили к землянкам лесорубов, и, пытаясь достать людей через щели в бревнах, наводили на них ужас. Тогда, чтобы избавиться от ненасытных хищников, собирали охотников со всего Советского Союза.

«Жаль, что истребили тигров! – с иронией подумал лейтенант. – Стоял бы сейчас на сопках благородный кедровый лес, а так ни тигров, ни леса!».

Автобус выскочил на прямой участок дороги, проходящий по пологому берегу залива. Натренированный взгляд военного, выхватил из общего вида сливающийся с поверхностью моря силуэт подводной лодки. Она шла в том же направлении, что и автобус. По выступу РДП (устройство для обеспечения работы дизеля под водой или «шнорхель», как называли его немецкие подводники) в кормовой части рубки он определил: «Дизельная. Идет на выход из залива».

Беззаботное настроение сменилось тревожным: «Что его ждет в дивизии? Конечно, его попытаются запихнуть на какую-нибудь старушку. Насколько он помнит у них там, кроме устаревших атомных подводных лодок с крылатыми ракетами, ничего нет! Надо будет отказаться. Пусть отправляют в распоряжение командующего флотом! Предположим, отправят. Что толку! Ехать опять во Владивосток. На что жить это время? Денег то у него нет!».

Василий тяжело вздохнул: «Тупиковая ситуация!».

Так, смирившись с безысходностью своего положения, размякший от жары в разогретом солнцем и двигателем автобусе, Василий незаметно для себя доехал до очередного пункта назначения.

– Техас! Стоянка пять минут. Не забывайте вещи! – громко объявил водитель. Василия ничуть не удивило ни объявление о том, что он попал на родину ковбоев, ни указатель на развилке дороги с надписью «Крым», который они проехали пятью минутами раньше.

Лейтенант, будучи курсантом, был здесь на зимней практике и знал, что поселок Тихоокеанский, в который приехал он, местные жители называли «Техасом» по двум причинам. Первая причина заключалась в созвучии букв, входящих в оба названия. Вторая – в том, что никакой власти в поселке не было. Не было поселкового совета, не было суда и милиции. Но была военная комендатура. Порядок поддерживался военными патрулями, каждый из которых состоял из офицера и пяти-десяти матросов комендантской роты. Нарушитель спокойствия, будь-то гражданский или военный – любого чина и звания, предварительно испытавший на себе силу увесистых кулаков детин из патруля, помещался на гарнизонную гауптвахту. Здесь он мог ожидать своей участи сутки, а то и более. Жаловаться было некому, потому что, как уже было сказано, в данном населенном пункте не было советской власти. Что касается названий «Крым», так назывался небольшой поселок недалеко от Тихоокеанского, а по дороге в Находку была еще и «Ливадия», то они попали сюда вместе со столыпинскими переселенцами. Горный ландшафт, такое же теплое в летние месяцы, как в Крыму – море, наконец, изобилие дикого винограда – разбудило воображение измученных долгой дорогой людей, которое выразилось в этих названиях.

Автобус, подняв столб пыли, вывернул на асфальт и вскоре скрылся за вершиной сопки, по которой проходила дорога. Василий огляделся. Скособоченный, почерневший деревянный навес, – по всей вероятности, заменявший то, что должно быть автовокзалом, металлическая будка кассы и несколько автобусов на покрытой щебнем площадке. Прямо через дорогу открывался вид на три девятиэтажки, у подножия которых располагался комплекс из одно и двухэтажных зданий. На одном из них даже была видна надпись «Дельфин». Так во всех флотских поселках почему-то называли столовые и рестораны. В поселке у Василия не было знакомых. Надо было думать, как ехать дальше. У одного из автобусов стояла группа военных моряков. Не упуская из виду своего чемодана и сумки, Василий подошел к ним ближе. Капитан 3 ранга, к которому он обратился с вопросом, переспросил номер войсковой части и ответил, что этот автобус идет на Новый пирс, а Василию надо в Петровск, куда автобус будет только через час.

– Вам повезло, товарищ лейтенант, – улыбаясь, добавил офицер, – сегодня воскресенье, и поэтому в обед они присылают транспорт для заступающей вахты, а так бы сидеть вам до вечера или добираться на перекладных! А вообще, езжайте с нами, мы Вам должность найдем!

Окружающие засмеялись, но Василий не растерялся, ответив, что он не против, и поедет с ними, если среди присутствующих найдутся чины способные отменить приказ министра обороны.

Веселые надводники уехали. Василий, сев на чемодан, остался ожидать свой автобус. Сидеть долго не пришлось. Кто-то хлопнул его сзади в левое плечо, да так, что если бы не правая рука, которой он инстинктивно оперся на грязную щебенку, валяться бы ему на этой самой щебенке. Кровь прилила к голове. Не обращая внимания на боль, исходящую из ладони руки, Василий оттолкнулся ею от земли и полусогнутый резко развернулся вправо, нанеся удар левой рукой туда, где как он предполагал, должен был находиться противник.

– Идиот, я же пошутил! – услышал он. Перед ним, тяжело дыша, держась за правый бок, в полной парадной форме стоял лейтенант. Такой же, как и он выпускник.

– А кто сказал, что я не шучу? – с приготовленной для удара правой, ответил разозлившийся Василий.

– Ну, хватит, мир. Квадрат! – поспешил предложить неизвестный, протягивая в знак примирения руку. Василий протянул свою:

– Василий!

Не удержался, чтобы не съязвить:

– У тебя батю не Пифагором зовут?

– Да нет! Вертинский! Александр! – ничуть не обидевшись, еще раз представился Квадрат. Приглядевшись, Василий обнаружил, что прозвище собеседника удивительно точно соответствует его фигуре. Тяжелая квадратная голова, с массивной жилистой шеей борца, лежала на внушительном квадрате плеч и мощной грудной клетке. Небольшой рост их обладателя еще больше усиливал это сходство. Во всей его фигуре чувствовалась мощь быка. Но лицо, с широким лбом, прямым носом, тонкими губами с узкой полоской рыжих усиков и мужественным подбородком, притягивало к себе и говорило о том, что их обладатель справедлив и не злопамятен.

– Инженер? – спросил Квадрат.

– А почему ты так решил?

– Своих из Баку я знаю, «Ленком» и «Фрунзе» выпускников на ТОФ не посылают, здесь «товмушников» хватает, да и они приезжают в самую последнюю очередь. Значит, ты инженер из Питера или Севастополя!

– Угадал, я из Дзержинки. А ты химик!

– Не химик, а начальник химической службы атомной подводной лодки, товарищ командир группы, – важно поправил Квадрат.

«Химон несчастный, – подумал Бобылев, – вся служба-то он и два мичмана!».

Квадрат, указывая на чемодан и сумку Василия, спросил:

– Спиртное есть?

– Нет, все уже выпито. Ты что алкаш?

– Шутишь! Просто на КПП твои вещички вывернут наизнанку и спиртное конфискуют!

– Какое удовольствие офицеру копаться в моем барахле?

– Офицеру нет, а вот матросу – да!

– А кто ему даст такое право?

– Приедешь и увидишь! Здесь нет никакого права! «Дикая» дивизия!

Все знали, что «Диким» соединение называют за царившие в нем муштровщину и солдафонство. Дивизия, из-за своего близкого соседства к штабу Тихоокеанского флота, была назначена быть показательной. Многочисленным комиссиям из Москвы, возглавляемым престарелыми генералами и маршалами, делегатам различных съездов, любопытным космонавтам представлялась единственная, ближайшая к Владивостоку, дивизия атомных подводных лодок. Что могли понять в специфике морской боевой подготовки одетые в зеленую форму, к тому же живущие воспоминаниями о прошедшей войне, высшие офицеры? Ничего! Но они могли сделать выводы по универсальному для всех родов и видов Вооруженных Сил всех стран, существовавшему, наверное, еще со времен первобытного человека, показателю – строевой подготовке. Ничто так не радовало их глаз, как прохождение колонн торжественным маршем, под звуки оркестра, с пением разудалых строевых песен. Для того, чтобы угодить бесчисленным комиссиям, командование соединения, только что пришедшие с моря экипажи, часами, в зной и стужу, под удары барабана, заставляло заниматься ненавистными строевыми занятиями. Офицеры и мичманы даже считали, что на выходе в море больше возможности для отдыха, чем на берегу. Шутники острили: «Так должно и быть. Еще Степан Осипович Макаров говорил: – В море – дома, на берегу – в гостях!».

Автобус для вахты подъехал совсем не с того направления, с которого его ожидали. Из него, оставив дверь автобуса открытой, вывалился водитель, старшина 1-ой статьи и пошел в сторону обрамляющих границы площадки хилых, покрытых плотным слоем пыли кустов сирени.

– База! – проводив старшину критическим взглядом, сказал Саша-Квадрат. – Занимаем места. Сейчас начнет подходить «народ».

Квадрат знал, что говорил. Минут через десять в «пазике» не было ни одного свободного места. Пришел старший автобуса, высокий, худой капитан-лейтенант. Спросил о водителе. Пробурчав:

– Я же его и так на два часа отпустил, – пошел искать водителя.

Потом пришел водитель и стал ждать старшего. Наконец все уладилось. Автобус тронулся. Василий задремал, и совершенно не следил за дорогой. Он только чувствовал, как поднимается на подъемах или опускается на спусках вместе с автобусом. Очнулся, услышав:

– Всем выйти для проверки документов!

На выходе из автобуса стоял дежурный старший матрос с нарукавной повязкой красного цвета с белыми буквами «Дежурный по КПП», которому выходящие предъявляли пропуска. Василий достал командировочное удостоверение и удостоверение личности. Матрос долго и старательно, беззвучно шевеля губами, изучал содержимое документов.

– Ваши вещи? – скользнув взглядом по чемодану и сумке, спросил он. Василий кивнул.

– Предъявите для досмотра!

Василий вспомнил предостережение Квадрата: «Будут искать спиртное, чтобы присвоить себе. Но у него ничего нет! Только, как потом тщательно уложенные для дороги вещи запихнуть обратно? С ним этот номер не пройдет! Тем более, его могут подвергнуть досмотру только в присутствии дежурного офицера!».

– Вызовите для досмотра дежурного по соединению! – потребовал он.

– Требуете порядка, а сами его нарушаете! Почему Вы не в форме на территории части? – в разговор вступил старшина 2-ой статьи с такой же, как и у старшего матроса, повязкой на рукаве. Он все это время стоял рядом и внимательно наблюдал за процедурой проверки.

Старшина хамил. Во-первых, въезжать на территорию дивизии и выезжать с нее в гражданке, офицерам разрешалось. Во-вторых, он не имел право делать замечание офицеру.

– Много будете знать, быстро состаритесь, товарищ старшина 2-ой статьи! – не желая ввязываться в ненужные пререкания парировал Василий.

– Пройдите с вещами на КПП! – нахмурившись, потребовал старшина. Бобылев, понимая, что спорить бесполезно, молча забрал из автобуса вещи и занес их в помещение КПП, небольшой белый домик рядом с воротами и невысоким, заканчивающимся колючей проволокой забором.

– Ну, что, будем предъявлять или ждать дежурного, товарищ лейтенант? – упиваясь собственной властью, произнес старшина, пройдя за деревянный барьер, за которым стояли стол, обитый куском неопределенного цвета линолеума, стул с поломанной спинкой и зеленый, ощетинившийся слоями отслоившейся краски, металлический сейф.

– Ждать, – однозначно ответил Василий.

– Ждите! А вещички все равно придется предъявить!

Словно услышав слова старшины, в помещении появился озабоченный Квадрат:

– За тобой прислали. Давай, старшина, заканчивай, и так опаздываем!

– Здесь и не начинали. Можете ехать без него! – распорядился за Василия старшина.

– Соболезную, брат, три километра пешком, с вещами! – обращаясь к нему, ухмыльнулся Квадрат и выскочил наружу. Послышалось урчание мотора автобуса, металлический скрип открываемых и закрываемых ворот и пение какой-то птицы в наступившей затем тишине.

«Ну, вот! Допрыгался! – корил себя Василий. – Сам себе хуже сделал. Дежурный по дивизии может приехать и ночью! На кого обиделся? На базу? Они и своего брата, моряка срочной службы, вывернут наизнанку. Не только потому, что их для этого натаскивают. Он плавсостав, а база, хоть и носит морскую форму, всего лишь береговая служба! Вековая неприязнь солдата к моряку! За романтику флотской службы, за сытный морской паек, за красивую девчонку из поселка, которая любит не его, а рулевого с подводной лодки, и за то, что, оправдывая выпрошенный у старпома с атомохода знак «За дальний поход», придется врать дома про автономки, в которых он никогда не бывал».

Вынеся вещи на площадку перед КПП, и подойдя к ее краю, там, где забор заканчивался колючей проволокой, он обнаружил, что стоит на вершине самой высокой из ближайших к морю сопок. Перед ним, открылся вид, от которого дух захватывало. С высоты птичьего полета просматривалась вся военно-морская база. Словно на макете с кафедры боевых средств флота четкими линиями выделялись бухта, огороженная забором со сторожевыми вышками зоны режима радиационной безопасности, береговая техническая база, судоремонтная база и соединяющие их дороги. Корпуса жилых и служебных помещений ступенями поднимались на сопки из заболоченной равнины. В бухте, по обеим сторонам выступающих в нее пирсов, стояли подводные лодки. С высоты сопки лодки казались игрушечными. Казалось, их можно взять в руки, чтобы лучше рассмотреть как они устроены?

– Красота!

Василий обернулся. Прямо перед ним стоял высокий, стройный капитан 2 ранга, а чуть поодаль, темно-зеленый «УАЗ».

«Дежурный по соединению, – отметил Василий, заметив сине-бело-синюю повязку на его руке, – странно, что я не услышал, как подъехал «УАЗ». Представился:

– Лейтенант-инженер Бобылев! Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

– Капитан 2 ранга Колесников. Что вы здесь делаете?

– Жду дежурного офицера для проверки моих вещей!

– Понятно, гордыня заела! Если не хотите идти пешком, садитесь в машину, минут через пять тронемся вниз.

Сидеть пришлось минут двадцать, потому что появление дежурного по соединению оказалось неожиданным не только для Василия, но и для дежурных по КПП. Наконец, дверь домика открылась, и из него вышел Колесников. За ним выскочил взъерошенный старшина. Он что-то говорил, нервно жестикулируя руками. Василий услышал только брошенную в ответ фразу офицера:

– Всех сниму! Десять минут на устранение!

В машине «кап-два», повернувшись к Василию, сказал:

– Значит так, товарищ лейтенант. Вас здесь никто не ждал, поэтому я передам, чтобы Вас накормили, а в гостинице, если возникнут вопросы, скажете дежурной позвонить мне. Надеюсь, свободное местечко найдется. Завтра можете спать до обеда. Строевые! После обеда – в отдел кадров.

– А вещи? – спросил Василий.

– Какие вещи?

– Мои, будете проверять?

– Такое впечатление, что Вас в училище совсем заучили. Я офицер военно-морского флота, а не корпуса жандармов! Надеюсь, Вы поняли, лейтенант!

Василий кивнул головой.

Водитель осторожно провел «УАЗ» по крутому серпантину спуска с сопки и стал набирать скорость на горизонтальном участке дороге.

– Глуши двигатель и к караулу, – скомандовал дежурный. Теперь Василий понял, почему он не услышал шум подъезжающей машины. На этот раз задержка была небольшой. Через несколько минут «УАЗ» уже стоял на площадке у подножия сопки, перед большим двухэтажным зданием – столовой. У входа, в надетой на китель, белой хлопчатобумажной куртке, покуривая сигарету, прогуливался дежурный по столовой.

Как и обещал капитан 2 ранга Колесников, Василия накормили, да еще и дали с собой завтрак: батон, полпачки сахара, колбасу, сыр и завернутое отдельно в бумагу масло и кулечек с чаем.

– Гостиница вниз по лестнице и налево, – показал, прощаясь, дежурный по столовой, – а, если что нужно, прямо по дороге – магазин. Кстати, сегодня работает до шестнадцати. Василий посмотрел на часы: «Без двадцати четыре!».

За отсутствием денег ему в магазине ничего не было нужно, но в порядке знакомства решил зайти. Тем более рядом.

Магазин размещался в небольшом одноэтажном здании с плоской крышей.

– Здравствуйте, что вы хотите купить? – услышал он ангельский девичий голосок, пытаясь войти в магазин с сумкой и чемоданом, не получив удар от хорошо подпружиненной двери. За прилавком стояла одетая в голубой сарафан, обладательница ангельского голоса. Румяные щеки, пухлые губки бантиком, огромные голубые глаза, неестественно длинные ресницы, ладная миниатюрная фигурка. Наконец русая коса до пояса. Казалось, что эта девушка само олицетворение женской чистоты и невинности.

«Куколка, Мальвина, нет, «тургеневская девушка!» – от восхищения пронеслось в сознании Василия, прежде чем он смог ответить:

– А просто посмотреть можно? Скажем, на Вас!

– Можно, только недолго, – ничуть не смутившись, отреагировав на комплимент скромным опусканием ресниц, ответила «тургеневская девушка», – мне пора закрывать магазин!

– Тогда не буду мешать, зайду как-нибудь в другой раз. До свиданья!

– До свиданья. Непременно заходите, – кротко улыбясь, проворковала она, и Василию показалось, что в помещении стало чуть-чуть светлее.

С гостиницей проблем не возникло.

– Здесь Вы будете жить, – бесстрастным голосом, открыв дверь двухместного номера, проинструктировала дежурная.

– Это Ваша кровать. Некоторое время будете один, Ваш сосед в море. Располагайтесь. Увидев пакет с завтраком, заметила:

– Пользоваться кипятильником запрещается. Электрический чайник можете взять у меня. И утюг тоже!

Не успела закрыться дверь за дежурной, как Василий, не раздеваясь, в чем есть, упал на кровать. Спал недолго, проснулся от холода. Несмотря на то, что на улице стояла тридцатиградусная жара, в комнате было промозгло и холодно. И все же Василий не рискнул открыть окно. Лучше замерзнуть, чем быть заживо сожранным комарами. Решил привести себя в порядок. Горячей воды в душе не было, да и с холодной не без проблем. Поток воды то увеличивался до нормальных размеров, то уменьшался, превращаясь в еле видимую нить. С трудом удалось освежиться. Под кроватью отсутствующего соседа нашелся небольшой металлический эмалированный тазик, в котором замочил для стирки набравшееся за дорогу грязное белье. Посмотрел на часы – только половина восьмого. Надев плавки, тренировочные брюки, спортивную майку и взяв полотенце, спустился вниз.

– Не забудьте сдать ключи, – напомнила дежурная. Василий положил ключи на стол перед ней и спросил:

– Как мне пройти к морю?

Дежурной не пришлось долго объяснять дорогу, Василий хорошо запомнил увиденную с сопки панораму.

На улице было жарко и влажно. Ни души! Только где-то слышались гулкие удары по волейбольному мячу. Василий вышел на дорогу к морю. Параллельно ей, с правой стороны, через пустырь, тянулся деревянный забор зоны радиационной безопасности с вышками и колючей проволокой. На вышках скучали силуэты часовых. Мимо него лениво промаршировала небольшая группа моряков, возвращающихся с корабельной вахты. Воздух был наполнен терпкими запахами трав и непрекращающимися трелями цикад. Свернув с дороги на тропинку, Василий пошел навстречу нарастающему шуму прибоя. Наконец, с высокого, обрывистого берега увидел сам прибой. Волны лениво накатывались на узкую полоску песчаного пляжа, окаймляющего желтой дугой границы небольшой бухточки. Почти никого, если не считать нескольких одиноких фигурок, прогуливающихся по берегу. Не разбирая дороги, сквозь заросли травы в рост человека, Василий сбежал вниз, быстро разделся и бросился в прибой. Вода – парное молоко! Прозрачная, как стекло. Даже на достаточной глубине видны отдельные камушки и водоросли. Проплыв всего несколько метров, Василий почувствовал могучее дыхание где-то прошедшего шторма. Невидимая волна нежно поднимала и опускала его. Потухла заря. Быстро наползли сумерки, и тут он увидел то, о чем когда-то только читал. Любое его движение в воде вдруг стало заставлять светиться ее. Свет стекал с его головы, плеч и рук, рассыпался брызгами. Мириады микроорганизмов планктона, ощутив его присутствие, почему-то начинали светиться. Фантастическое зрелище на фоне бездонного, усыпанного яркими крупными звездами чистого неба!

В гостиницу вернулся почти в полночь. Аккуратно, чтобы не разбудить задремавшую дежурную, снял с доски ключи.

Не заходя в номер, заглянул в душ. На этот раз с водой было все в порядке, не только с холодной, но и с горячей. В соседней кабинке уже кто-то плескался. Сходив в номер за мылом и мочалкой, долго мылся, с наслаждением выскребая с себя накопленную за одиннадцать суток дороги грязь. После душа, оставляя шлепанцами мокрые следы, с трудом дошел до номера. Чуть ли не с закрытыми глазами застелил постель лежавшим на тумбочке свежим бельем, забрался под одеяло и, свернувшись калачиком, забылся крепким, почти полмесяца невозможным, сном.

Глава II

Он проснулся от громких звуков духового оркестра и выкриков, напоминавших пение. Прислушавшись, смог разобрать слова:

И когда маяк Скрыплева,

Вспыхнет как ночной цветок,

Под баян споем мы снова,

Здравствуй, наш Владивосток!

«Строевые занятия, – сообразил Бобылев, – до обеда часик можно еще поспать!» – но, вспомнив о пакете с завтраком, решил вставать. Потягиваясь, подошел к окну. Прямо напротив окна, внизу, на асфальтированной аллее, расположился оркестр, мимо которого, строевым шагом, горланя песню, чеканила шаг очередная коробка. Часы показывали половину девятого. Умывшись, он спустился на первый этаж за чайником. Заодно решил взять и утюг. Внизу шла пересменка, и пришлось долго ждать, пока им займутся. Новая дежурная, окинув Василия недовольным взглядом, мол, что он здесь делает, когда все на плацу, выдала утюг и чайник.

С удовольствием, съев половину завтрака (вторая должна была заменить обед), Василий занялся хозяйственными делами: стиркой белья, глажением, доставанием из сумок и размещением в шкаф и тумбочку своих вещей. Наткнулся на письма Лены, все бросил и сидел, перечитывая их, вспоминая все то немногое, что было связано с ней. Наконец стал собираться. Долго выправлял поля фуражки с белым верхом и погоны тужурки, смятые долгим лежанием в чемодане. Оделся. Посмотрел в зеркало. На него смотрел незнакомый, с серьезным выражением лица, стройный молодой офицер в морской форме.

«Пижон!» – довольно хмыкнул Василий и направился к двери.

Отдел кадров он нашел без труда. Подошел спросить к стоявшей у одного из зданий группе офицеров и увидел табличку с надписью «Отдел кадров в/части 31120». Офицеры, сплошь лейтенанты, пришли сюда за тем же, что и он. Оказалось, что перерыв в отделе кадров еще не закончился, и поэтому образовалась небольшая очередь. Из разговоров стоящих Василий понял, что Квадрат был не прав, сказав, что выпускники ТОВВМУ им. Макарова приезжают в последнюю очередь. Почти вся группа состояла из них. Это были женатые офицеры, в семьях которых уже были дети. Приехав раньше других, они надеялись получить жилье или, в крайнем случае, быть первыми в очереди на него.

Перерыв быстро закончился и дневальный у входа в здание стал по одному пропускать выпускников внутрь. Через час дошла очередь Василия. Дневальный, старшина 2-ой статьи, объяснил, куда ему нужно пройти. В кабинете первое, что увидел Василий, был большой, на жаргоне бюрократов, «министерский стол», заставленный бордового цвета папками с личными делами. Сухощавый капитан 3 ранга молча протянул через стол для рукопожатия руку и привычным жестом указал на стоявший у стола стул:

– Садитесь! Давайте Ваши документы.

После недолгого ознакомления с документами, он спросил:

– Где хотите служить?

– На подводной лодке нового проекта! – не задумываясь, ответил Василий.

– Похвальное желание! – одобрил кадровик, сделав, на лежащем перед ним листке какую-то пометочку. – У нас как раз набирается экипаж на новое формирование. А, кем?

Василий задумался. Собственно говоря, большого выбора не было. Его могли назначить или командиром турбинной группы – КТГ или командиром группы дистанционного управления – КГДУ. У командира турбинной группы в подчинении около десятка машинистов-турбинистов, мичманов и моряков срочной службы, в заведовании вся паротурбинная установка. Множество обязанностей, личный состав и капризная техника. У командиров групп дистанционного управления такие обязанности возникали только во время несения вахты. Им подчинялась смена, обслуживающая главную энергетическую установку. Правда, по корабельному расписанию только двое из них, самые опытные, целиком и полностью были освобождены от обязанностей, не связанных с эксплуатацией ядерных реакторов. Остальные назначались командирами отсеков, которые закреплялись за ними вместе с личным составом различных боевых частей, расписанных в отсеке по боевой тревоге. И все же, предпочтительней считалась должность КГДУ. Василия трудности не пугали. Он считал, что начинать нужно с самого трудного.

– Командиром турбинной группы, – ответил он. Капитан 3 ранга заулыбался:

– Не часто, выпускники сами просятся на эту должность. Я бы все-таки посоветовал должность КГДУ.

Кадровик внимательно посмотрел на Бобылева:

– А в дальний поход Вы не хотите сходить? На девять месяцев? С заходом в иностранный порт. Есть свободная вакансия командира группы дистанционного управления!

У Василия захватило дух. Кто из выпускников не мечтает о дальних походах!

– Правда, корабль не нового проекта. Но экипаж отличный! – добавил кап-три. – Ну, как?

– На новый проект можно попасть и после автономки! – решил Василий. – Согласен!

– Одного Вашего согласия мало, – заметил кадровик, – сейчас придет командир корабля, он и решит, брать Вас или нет! Взяв трубку телефона, кап-три набрал номер:

– Пригласите командира к телефону. Капитан 3 ранга Иванов.

Очевидно, командир корабля был рядом с телефоном, потому что, совсем немного помолчав, Иванов продолжил:

– Здравствуй, Геннадий Викторович, кажется, я нашел того, кто тебе нужен. Да! У меня. Жду!

Кадровик положил трубку и занялся своими делами. Несколько раз в кабинет кто-то пытался войти, заставляя Василия каждый раз внутренне напрягаться.

Наконец пришел, тот, кого он ожидал. В кабинет, поздоровавшись с кадровиком, вошел среднего роста и телосложения капитан 2 ранга, с командирской лодочкой на кителе. Не обращая внимания на Василия, он сел на свободный стул и завел разговор с Ивановым на темы, совсем не имеющие к нему отношения. Василий, как ему казалось, незаметно, делая вид, что ему все это безразлично, рассматривал того, от которого зависела его судьба. На вид ему было лет 35–40. Лицо с монгольскими скулами свидетельствовало о том, что без потомков Чингиз-хана здесь не обошлось. Скорее всего, он родом с Алтая или из Бурятии, где такой тип лица не редкость для русских, смешавшихся с местными жителями. Пронизывающий насквозь взгляд, гордая осанка и волевое выражение лица говорили о том, что это человек бывалый, знающий себе цену, умеющий повелевать и не терпящий возражений.

– Капитан 2 ранга Завирухин Геннадий Викторович, командир крейсерской подводной лодки К-30. Мне сказали, что вы хотите служить на моем корабле. Расскажите о себе: где родились, кто ваши родители, почему выбрали профессию военного инженер-механика, – неожиданно обратился к нему командир. Василий, стараясь не ляпнуть, чего-нибудь лишнего, аккуратно подбирая слова, начал излагать, то, о чем его попросили. Завирухин, расположившись на стуле в барской позе, слушал, глядя куда-то мимо него. Очевидно, рассказ Василия устроил командира. Через несколько минут последовало повелительное:

– Достаточно! Я беру Вас. Но это еще не все. Вы должны оправдать оказанное Вам доверие и проявить свои профессиональные качества. Хотите знать, что нужно для этого сделать?

Геннадий Викторович сделал паузу, бросив на лейтенанта невидящий взгляд:

– Через три месяца, для выполнения поставленных задач, корабль должен выйти в длительное автономное плавание. К этому времени, Вы должны совершить почти невозможное! Необходимо сдать на самостоятельное управление группой и выйти в море полноправным членом экипажа. Хватит ли у Вас сил и знаний, товарищ лейтенант-инженер?

– Так точно, товарищ капитан 2 ранга, хватит!

– Другого ответа я и не ожидал. Но все же хочу предупредить! Если Вы не сможете к установленному сроку сдать на самостоятельное управление, я без сожаления с Вами расстанусь. Сейчас, с продаттестатом и аттестатом на оружие, в казарму, к моему помощнику. Казарма размещается на первом этаже следующего за отделом кадров здания. Он Вам все расскажет. Завтра представлю экипажу. Вам все понятно?

– Так точно, – заученно ответил Василий.

– Тогда свободны, – сказал Завирухин и равнодушно отвернулся в сторону кадровика. Василий встал, и по-строевому повернувшись, вышел из кабинета.

Казарма полностью занимала первый этаж здания, и представляла собой длинный коридор, по обе стороны которого, в начале и конце, размещались туалет, баталерки, бытовая и Ленинская комнаты, каюты офицеров и мичманов. В центральной части, разделенной колоннами, по обе стороны коридора, располагались двухъярусные койки личного состава. Дневальный, козырнув, показал каюту помощника. Его уже ждали.

– Дверь не закрывать! – приказал помощник командира, долговязый, с рябым, деревенским лицом капитан-лейтенант, и громко выкрикнул в открытый дверной проем: – Интенданта ко мне!

– Представьтесь! – обращаясь к Василию, потребовал он.

– Лейтенант-инженер Бобылев.

– Меня зовут Александр Васильевич Рысаков. Ко мне обращаться по званию. Мне, Ваш аттестат на кортик и две фотографии на пропуск, интенданту – продовольственный аттестат. Ужинаете и завтракаете с экипажем на базе. Кстати, где остановились?

– В гостинице.

– Пропуск будет готов через день. Но я думаю, в ближайшие полгода он Вам не понадобится. Командир приказал с завтрашнего дня Вам постоянно жить на корабле. Сход – только с его личного разрешения. Завтра на корабль без пропуска не пропустят, поэтому утром перемещаетесь в составе экипажа.

Василия поразила напускное высокомерие, с которым решил обращаться с ним этот капитан-лейтенант. А эта ехидная улыбка после слов о пропуске, который ему не понадобится? Ладно, пока промолчим!

Со словами:

– Прибыл по Вашему приказанию! – в каюте появился интендант – упитанный, краснорожий, стриженный наголо мичман.

«Татарин», – определил для себя Василий.

– Володя, забирай пополнение. Сегодня покормишь, а с завтрашнего дня поставишь товарища лейтенанта на довольствие. Выдай разовое постельное белье, спецодежду, пилотку и тапочки «РБ». Жить он будет на корабле. Помоги с клеймением.

В баталерке Василий с трудом подобрал нужного размера пилотку. С тапочками и синего цвета хлопчатобумажными курткой и брюками было легче. Имелись все размеры.

– Вот клеймо, а краску спросите у боцманов, – всучив Василию клеймо «РБ», покрытое слоями засохшей белой краски, выпроводил его из баталерки интендант. Василий с полученной одеждой вышел в коридор: «Где искать этих боцманов?».

– Дайте мне клеймо, – неожиданно услышал он чей-то добродушный голос. Перед ним стоял, розовощекий, плотный и ладный, как молодой огурчик, морячок. Василий отдал ему клеймо. Морячок пропал где-то в коридоре, но быстро вернулся с очищенным от краски клеймом, вырезанным из листа бумаги трафаретом треугольника, баночкой белой краски и кусочком поролона.

– Пойдемте со мной, – предложил он и привел Василия в комнату бытового обслуживания. Здесь, на гладильной доске, он аккуратно проштемпелевал соответствующими знаками всю одежду.

– Кому я должен? – спросил Василий.

– Не стоит, товарищ лейтенант, Сажин, моя фамилия, рулевой-сигнальщик, – ответил морячок. Его полные щеки зарделись как у девушки.

На ужин Бобылев решил не ходить. Попив чай с тем, что осталось от завтрака, он занялся подготовкой к жизни на корабле. Уж если приказано ему безвыходно находиться на корабле, то для этого все должно быть приготовлено. Собравшись, не зная, куда себя деть, он спустился на первый этаж, где в холле, стоял черно-белый телевизор. Вязавшая на спицах, дежурная и двое постояльцев гостиницы, одетые в спортивные костюмы, с интересом смотрели очередную серию «Семнадцати мгновений весны». Василий подсел к ним на широкий, покрытый темно-коричневым кожзаменителем диван, и погрузился в размышления штандартенфюрера СС Штирлица о том, кто из главарей третьего рейха способен пойти на контакт с Западом. Фильм закончился, и на экране, под привычную музыку появилась заставка новостей. Внезапно зазвонил телефон.

– Бобылев есть? – взяв трубку и что-то ответив, громко спросила дежурная.

– Я! – Василий поднял руку.

– Вам, в кубрик экипажа.

– Зачем?

– Откуда я знаю, – отмахнулась дежурная.

«И кому я понадобился, на ночь глядя!» – недовольно подумал Василий.

В кубрике, под наблюдением мичмана, дежурного по команде, шла подготовка к отходу ко сну.

– Вам к помощнику командира, – заметив его, сообщил дежурный.

– Можно? – постучав, в дверь спросил Василий. – Зачем вызывали?

– Я же говорил Вам, ко мне обращаться «товарищ капитан-лейтенант» и представляться. Вас что, этому не учили, товарищ лейтенант-инженер? Повторите все сначала!

– Товарищ капитан-лейтенант, лейтенант-инженер Бобылев по Вашему приказанию прибыл! – повторил покрасневший Василий.

– Хорошо, товарищ лейтенант-инженер. Теперь к делу. Завтра смотр кубрика, который как вы знаете, является одним из элементов сдачи задачи один. Кубрик должен быть в образцовом состоянии. К сожалению, у нас не все тумбочки застланы, свежей бумагой. Я надеюсь на Вас. Берите ножницы, бумаги у меня сколько угодно, и приступайте к работе. Вопросы есть?

Василий с трудом сдержал себя, чтобы не нахамить рябому помощнику. Не в его интересах с первого дня идти на конфликт!

– Вопрос можно? Почему я должен за моряков резать бумагу? Хозяева тумбочек обязаны справиться с этим заданием. На худой конец есть подсменные дневальные! Целых два человека.

– Зарубите себе на лбу! Мои приказания не обсуждаются! Идите и выполняйте, товарищ лейтенант-инженер! – грубо оборвал Рысаков и протянул ему ножницы. Нервы не выдержали. Выхватив у капитан-лейтенанта ножницы, Бобылев размахнулся и с силой бросил их ему под ноги. Ножницы со звоном отрикошетили от упругой половицы, и, пролетев мимо испуганно отпрянувшего в сторону помощника командира, приземлились на рядом стоящую кровать. Развернувшись, Василий выскочил из каюты. На выходе из кубрика, услышал в спину крик помощника:

– Товарищ лейтенант, вернитесь! Я это так не оставлю. Вы будете наказаны!

В вестибюле гостиницы он задержался, чтобы записаться у дежурной на шесть утра. Поднялся в номер. Не раздеваясь, лег на кровать. Не ожидал он такого начала службы. Откуда у каплея столько спеси и чванства? Только дурак не догадается, что все приказания помощника, презрительное обращение к нему от одного, желания Рысакова с первого дня, неважно в чем, унизить и оскорбить его.

Так и не раздевшись, бесконечно перебирая в уме, различные варианты своего поведения в отношениях с помощником и решив не при каких обстоятельствах не давать ему спуску, поворочавшись часа три, он заснул.

Утром проснулся от назойливого стука в дверь:

– Встаем!

Это дежурная обходила тех, кто записался вчера. Безразлично подумал о вчерашнем: «Черт с ним! Даже если нажалуется командиру». Между тем страшно хотелось спать. Только после холодного душа, Василий почувствовал себя к чему-то способным.

В столовой, за столиками на четырех человек, кое-где уже сидели мичманы и офицеры. За одним из них он увидел знакомое лицо. Это был вчерашний дежурный по команде.

– Доброе утро! – поздоровался Василий. – Куда можно сесть? Тот указал на стол с табличкой, на которой аккуратно было выведено плакатным пером «КГДУ». На белоснежной скатерти, вокруг столовых приборов, масленки и сахарницы, стояли четыре тарелки, на каждой из которых лежали вареное яйцо и горкой, нарезанные – бекон, сыр. Рядом стояли стаканы для чая, в мельхиоровых подстаканниках, стаканы с кефиром и чашечки с медом.

«Неплохо быть подводником, даже если стоишь в базе!» – подумал он. Вспомнил курсантский завтрак – хлеб, чай, двадцать граммов масла, три кусочка сахара. По воскресеньям и праздникам дополнительно давали вареное яйцо! Правда, овсяной каши, которую называли «клейстером», можно было съесть даже с добавкой. Про нее шутили: «Каша обволакивает стенки желудка и создает ощущение сытости». Не отличались особой калорийностью обед и ужин. Поэтому, при росте 176 сантиметров Василий весил всего 52 килограмма. Конечно, это кем-то учитывалось, и всем – перед водолазными спусками, и тем, кто занимался спортом – перед соревнованиями, выдавали по специальной ведомости паек, состоявший из нескольких дополнительных граммов мяса и масла.

– Вам чай сейчас или позже? – предупредительно спросил подошедший с чайником, одетый в белую форменку и брюки, старший матрос – вестовой.

– Спасибо, наливайте, – ответил Василий, подставляя стакан под носик чайника. С аппетитом у него все было в порядке, поэтому с содержимым тарелки и чашечки справился быстро. С наслаждением, выпив медленными глотками обжигающий холодом, кефир, нашел глазами вестового:

– Спасибо за завтрак!

– На здоровье, – ответил старший матрос.

У выхода пришлось задержаться и пропустить плотной массой входивших в столовую офицеров и мичманов.

«Из Тихоокеанского автобусы пришли! – догадался он. – Пора за вещами в гостиницу».

Он едва не опоздал на построение. Команда «Экипаж К-30, в колонну по четыре, становись!» застала его еще поднимающимся по широкой, выстланной плиткой лестнице, которая вела от казарм расположенных в низине, к столовой. Пробежав по ступеням лестницы, Василий едва успел дополнить недостающую шеренгу офицеров и мичманов в голове колонны до начала движения.

– Равняйсь! Смирно! Прямо! Шагом марш! – строем командовал какой-то старший лейтенант, а дежурный по команде и помощник командира, неторопливо переговариваясь, шли рядом с ним. Пройдя по уже знакомой дороге к морю, строй без команды повернул вправо, к пропускному пункту зоны РРБ.

– Экипаж! Стой! – скомандовал старлей, не доходя нескольких метров до ворот.

Из домика контрольно-пропускного пункта выбежал матрос в спецодежде «РБ», с красной нарукавной повязкой, и ничего не спрашивая, открыл ворота.

Василий с интересом посмотрел в открывшийся проход. Асфальтовая дорога идущая под уклон, пропадала где-то внизу. Справа от видимой части дороги, стояли одноэтажные домики лабораторно-технического комплекса службы радиационной безопасности, слева – громадное двухэтажное здание санпропускника, расположенное ступенями на крутом спуске сопки.

У здания строй распустили, и он в общем потоке поднялся на второй этаж в санпропускник экипажа. Внутри стояли металлические шкафы, в которых можно было, переодевшись в спецодежду «РБ», оставить свою обычную одежду и наоборот.

Дежурный по санпропускнику показал свободный шкафчик, с надписью «КГДУ-6»:

– Кажется, он у нас уже не служит.

Боясь отстать, Василий быстро переоделся и пошел вслед за выходящими из помещения членами экипажа. Он долго шел за ними по каким-то коридорам вниз. Дважды с трудом сумел сохранить равновесие, пока приноровился к тапочкам, скользящим новой гладкой кожаной подошвой по полу, который был покрыт сваренными между собой листами пластика. Пройдя стационарную установку радиационного контроля, наконец, достиг выхода из санпропускника.

«Как будто из лабиринта Минотавра вышел», – подумал он, радуясь солнечным лучам. Широкая, асфальтированная дорога вывела Василия на короткий бетонный пирс, который продолжался плавучим пирсом, состоявшим из нескольких металлических понтонов.

Слева, к плавучему пирсу была пришвартована подводная лодка, на которой ему предстояло служить. Такую атомную подводную лодку он видел впервые. Она была совершенно не похожа на атомоход, который всегда можно узнать по обтекаемой сфере носовой части. Прямой форштевень, переходящий в бульбу гидроакустической станции делал ее похожей на укрупненный проект известной дизель-электрической подводной лодки. Как сказали бы корабелы, подводная лодка с штевневой носовой частью! Неужели его обманули?

«Ничего! Посмотрим, что внутри», – обнадежил себя лейтенант.

– Экипаж, в две шеренги становись! – Василий по команде занял место в конце строя.

– Равняйсь! Смирно! Равнение налево! – снова раздался голос помощника командира. Печатая шаг, с приложенной к пилотке правой рукой, Рысаков двинулся навстречу приближающемуся к строю командиру корабля. На середине строя они встретились.

– Товарищ командир! Экипаж К-30 для подъема военно-морского флага построен! – доложил помощник Завирухину. Командир корабля повернулся к строю:

– Здравствуйте, товарищи!

В ответ по бухте, одновременно с эхом от других пирсов, разнеслось:

– Здравия желаем, товарищ капитан 2 ранга!

После команды «Вольно», он медленно обвел взглядом строй. Остановившись на стоящем, на правом фланге Василии, жестом приказал подойти к нему:

– Представляю Вам, назначенного приказом Командующего флотом, номер…, – командир протянул руку к рядом стоящему помощнику командира за листком с номером приказа.

– Приказа еще нет, – торопливо зашептал Рысаков. Завирухин махнул рукой:

– … на должность командира группы дистанционного управления БЧ-5 нашего корабля, лейтенанта-инженера Бобылева Василия Васильевича, выпускника Высшего военно-морского инженерного училища имени Дзержинского. Прошу всех оказывать ему померную помощь в быстрейшем становлении в качестве члена экипажа!

– Механик, принимай пополнение – закончил он, легонько подтолкнув Василия к строю, ладонью руки. Строй раздвинулся, образовав свободное место рядом с офицером, у которого на кармане куртки и пилотке были надписи «К-р БЧ-5». Он молча протянул Василию руку.

– На флаг и гюйс, смирно! – раздался с высоты рубки голос дежурного по кораблю. Все замерло, застыли как изваяния моряки с флагами у флагштоков в носу и корме. Наконец в тишине, из колокола репродуктора, закрепленного на трапе, послышалось четкие удары секунд последней минуты.

– Товарищ командир! Время вышло! – доложил Завирухину дежурный.

– Флаг и гюйс поднять! – разрешил командир.

– Флаг и гюйс поднять! – опять последовала команда сверху, и строй одновременно всколыхнулся руками офицеров и мичманов, отдающих честь флагу. Флаг и гюйс весело заплескались на ветру, прозвучало облегченное:

– Вольно!

Потом еще раз было «Смирно» и «Вольно». Это дежурный докладывал командиру корабля.

– Всем вниз! – опять последовала команда и поток подводников, раздваиваясь в районе рубки, устремился к рубочному и кормовому люкам.

– Передаю Вас вашему непосредственному начальнику, – сказал командир БЧ-5, указывая жестом руки на стоящего рядом офицера, – командир дивизиона движения капитан 3 ранга Примак Владимир Федорович, тоже дзержинец!

– Лейтенант-инженер Бобылев! – представился Василий своему начальнику.

– Здравствуйте! – широкой открытой улыбкой и крепким рукопожатием ответил Владимир Федорович. – Идемте со мной на пульт.

Так подводники для краткости называли пост управления главной энергетической установкой, на котором размещался и пульт управления реакторами. Василий пошел за ним. Шахта кормового люка дохнула специфическим отсечным запахом. Василий неумело, ударяясь коленями о балясины трапа и больно задев спину чем-то выступающим в шахте, спустился вниз. Глазами, не привыкшими к искусственному освещению после ярких солнечных лучей, увидел спину Примака в просвете носовой переборочной двери. Боясь потеряться, поспешил за ним. Зрение улучшилось, и по электрическим щитам со штурвалами по обе стороны прохода, Василий понял, что он попал в электротехнический отсек. Аккуратно закрыв переборочную дверь на кремальерный затвор, Василий повернулся, чтобы идти за начальником дальше. Но его и след простыл.

«Да никуда он не мог уйти, – уверил себя он, – здесь всего один проход!». Василий пошел по нему вперед, спустился по ступенькам куда-то вниз и, пройдя через тамбур-шлюз и очередную переборочную дверь, вошел в следующий отсек. Справа и слева, проходя к сверкающим нержавейкой громадным цилиндрам турбин, стальной синевой отливались между корпусами, выкрашенных слоновой краской, главных упорных подшипников и шинно-пневматических муфт линии валов левого и правого бортов. Весь верх отсека был занят висящими на компенсаторах, покрытыми теплоизоляцией белого цвета, внушительных размеров паропроводами с такими же, поражающими сознание своими габаритами, арматурой и воздухоохладителями. В носу виднелись переплетенные многочисленными трубками и трубочками, маневровые устройства с выделяющимися на них выкрашенными в красный цвет размерами с колесо «МАЗа» штурвалами ручного управления. Возле них, чем-то занимались, судя по возрасту, моряки срочной службы, а посреди отсека, на кожухе турбины правого борта, ногами заслонив проход, полулежал, очевидно, начальник этих моряков. Ловко орудуя маленькой пилочкой, не обращая ни на кого внимания, он приводил в порядок ноготь указательного пальца на своей левой руке. Не был удостоен вниманием и подошедший Василий, как будто его совсем не существовало.

«На подлодке есть турбина, а на ней лежит дубина», – недовольно подумал Василий строкой, ходившего по рукам стишка, ожидая, когда на него обратят внимание, или хотя бы уберут ноги с прохода! На куртке разглядел буквы «СКТ» – старшина команды турбинистов. Не выдержав, Василий спросил:

– Вы командира первого дивизиона не видели?

Даже не подняв кудлатую, нестриженую голову, старшина рукой с пилочкой нажал на тумблер, закрепленного над ним устройства громкоговорящей связи «Каштан». Индикаторная лампочка устройства загорелась, и чей-то голос с хрипотцой спросил:

– Ну что там у Вас, Кошелев?

– Комдив-раз есть?

– Слушаю! – ответил «Каштан» голосом Примака.

– Тут Вас молодой лейтенант спрашивает!

– Отправьте его ко мне! – лампочка потухла.

– Вы заблудились, товарищ лейтенант. Вам нужно было попасть на пост управления главной энергетической установкой. Там, где Вы спускались к проходу в тамбур-шлюз, справа есть трапчик на площадку, с которой можно попасть на пульт и в выгородку водно-химической лаборатории. И как Вы вход на пульт не заметили, там же дверь восемьсот миллиметров в свету? – подозрительно простодушно произнес Кошелев, примеряясь к очередному ногтю. Василию стало стыдно. Он видел эту переборочную дверь, но почему-то подумал, что если выгородка поста управления главной энергетической установкой находится в турбинном отсеке, то и вход в нее должен быть там же.

– Заблудились! – услышал он, добродушный голос Примака, перешагнув комингс переборочной двери пульта управления. В глаза бросилась висящая над пультом, цвета слоновой кости, мнемосхема главной энергетической установки, разукрашенная как новогодняя елка огнями миниатюрных лампочек красного, зеленого, желтого и белого цветов. За ней, возле носового щита, состоящего, от пайол палубы до подволока, из квадратных ячеек приборов, спиной к нему стоял человек, по всей вероятности менявший ленту самописца. Оператор правого борта что-то записывал в журнал, периодически делая какие-то расчеты на логарифмической линейке. Второй оператор сидел, повернувшись в пол-оборота к комдиву-раз, который расположился с левой стороны пульта на откидном стульчике для резервного управления маневровым устройством.

«Тесновато», – подумал Василий.

– Располагайтесь, – предложил Владимир Федорович, рукой показывая на аналогичный стульчик, только на правом борту. Василий, стараясь не задеть оператора правого борта, протиснулся в узкий проход между пультом и выступающим шпангоутом прочного корпуса, туда, где находился стульчик.

– Давайте для начала познакомлю Вас с нашими офицерами. Командир группы КИПиА Григорий Александрович Картонов. Гриша, отвлекись на минутку!

Менявший ленту самописца Картонов с трудом, потому что стоял на коленях, повернулся к Василию и протянул через пульт запачканную чернилами руку:

– Григорий!

Оператор правого борта, оторвавшись от журнала, сухо представился:

– Файзуллин Вячеслав!

– А это Ваш наставник, первый управленец Витольд Петрович Михайлов, – взглядом показал Примак на оператора левого борта.

– Надеюсь, не откажешь, Петрович!

Петрович внимательно оглядел Василия и, пожав руку, сказал:

– Вообще-то в экипаже меня зовут Марат!

Василий пригляделся. Где-то около сорока. Широкий лоб, прямой нос, широко расставленные серо-голубые глаза, спокойное красивое мужественное лицо. Под спецодеждой угадывались накачанные тренировками мускулы. Как будто сошел с картины Васильева! И, судя по возрасту, не карьерист. Загадочная личность.

Между тем голос в динамике «Каштана» объявил:

– Оружие и механизмы провернуть в электрическую, гидравликой, воздухом! Марат Петрович повернулся к переговорному устройству и продублировал команду в реакторный отсек. Затем скомандовал в турбинный отсек:

– Обе турбины взять на ВПУ, провернуть на передний и задний ход!

Из отсека отрепетовали команду.

– Заниматься будете здесь. Я буду получать всю необходимую Вам литературу на пульт, – Примак показал, на встроенный в нишу блока СУЗ сейф, – а Вы по ф-7 у меня. Сейчас нет необходимости выставлять здесь вахту, да и людей недокомплект, не все вернулись из отпуска, так что недельку-другую Вы – бессменный дежурный по главной энергетической установке. В общем, потихоньку войдете в курс всех дел. А теперь запишем Ваши данные, – он вытащил из кармана синий блокнотик с потертым силуэтом Петропавловской крепости, и приготовился записывать в него ответы Василия.

Периодически их диалог заглушался пронзительным звуком вызова «Каштана», и Марат Петрович отвечал или сам подавал куда-то команды. Василий прислушивался к этим разговорам, пытаясь понять смысл происходящего, но сбился и потерял всякий интерес. В один из вызовов краем уха уловил:

– Петрович, пусть лейтенант зайдет к нам!

«К нам» означало корабельный радиационно-химический пост (КРХП), который размещался рядом.

– Ермошин, – представился стоящему у входа Василию, начальник химической службы, – проходи! Василий и рад был бы войти внутрь КРХП, но этого не позволяли крохотные размеры помещения. Ермошин не церемонясь, заставил Василия расписаться в каком-то журнале за инструктаж и получение дозиметра.

– Не потеряй, раз в неделю проверка, – предупредил начхим, вручая дозиметр в цилиндрическом алюминиевом корпусе с держателем для крепления.

Проворачивание закончилось, и по трансляции объявили отработку по борьбе за живучесть.

– Лейтенант-инженер Бобылев есть? – опять раздалось в пультовой выгородке. – Прибыть в девятый отсек. Василий узнал теперь уже ненавистный голос Рысакова.

– Началось! – раздраженно подумал он.

– Не потеряйтесь! Это последний отсек. Ключи от пульта возьмете у дежурного, – услышал Василий вдогонку голос командира дивизиона. В отсеке его ждали.

– Смирно, новому командиру отсека! – сверкнув белозубой улыбкой под, аккуратными щегольскими усиками, скомандовал четырем подводникам, прижавшимся почти вплотную к стабилизаторам стеллажных торпед, высокий старший лейтенант в кителе и белой фуражке.

– Александр, – коротко представился старлей и объяснил для чего он здесь. Это был, тот самый КГДУ-6, про которого дежурный по санпропускнику сказал, что он на корабле вроде бы не служит. Старшего лейтенанта Ковтукова назначили на новое формирование в экипаж строящегося корабля. Для того, что бы полностью рассчитаться с К-30, как бывшему командиру девятого отсека, ему осталось сдать аварийное имущество и водолазное белье, которое числилось за ним. Довольно быстро он познакомил Василия с личным составом отсека. Представил своего заместителя, старшего специалиста-торпедиста мичмана Крутикова.

Коротко стриженный, с аккуратным чубчиком, худенький Крутиков, выглядел школьником даже на фоне моряков срочной службы.

«Интересно, сколько ему лет?» – засомневался по поводу его возраста Бобылев. Спокойный и рассудительный, атлетически сложенный, трюмный-машинист Денисов смотрелся куда серьезней и старше Крутикова. Особенно обрадовался Василий уже знакомому ему рулевому-сигнальщику Сажину, который к тому же оказался его тезкой. Представив кока-инструктора, Ковтуков отпустил его, сказав что, выдернул кока с камбуза только для того, чтобы показать, что и он должен быть здесь.

– Проку от него никакого, хотя по боевой тревоге расписан на посту аварийного управления вертикальным рулем, – презрительно сморщив губы, пояснил Александр. Затем он сообщил в центральный пост о прибытии Василия.

– Занимайтесь! Как закончите – мне письменный рапорт! – ответил динамик громкоговорящей связи голосом помощника командира. Около часа заняла сверка аварийного имущества: комплектов легководолазного снаряжения ИСП-60, шерстяного водолазного белья, бачков с аварийным запасом пищи и воды. Аварийный инструмент Ковтуков предложил не считать:

– Честно говорю, кое-чего не хватает. Напишешь заявку на пополнение.

Василий согласился и подписал тут же написанный рапорт о приеме отсека. Пока они занимались передачей дел, по трансляции объявили о начале работ по планам командиров боевых частей.

– Ну что, перекур! – предложил Александр. – Поднимайся наверх, курилка в корне пирса, а я выйду через центральный пост! Отдам Рысакову рапорт.

Скамейка рядом с вкопанной в землю бочкой для окурков была пуста. Курить не хотелось. Теплый ветер приятно обдавал тело. В шум волн врывались жалобные крики парящих в воздушных потоках чаек. Василий остановил свой взгляд на подводной лодке, привязанной ослепительно белыми нейлоновыми канатами к сияющим блеском круглоголовых черных лысин кнехтам. Словно загадочное живое существо, мощным, черным телом она покачивалась на волнах, и дышала, периодически с шумом выбрасывая через оранжевые отверстия шпигатов водопады воды. Теперь она казалась лейтенанту не такой безобразной, как представлялось вначале. Он задумался. Изящные изгибы обводов корпуса. Строгое совершенство ходовой рубки. Очерченные кокетливыми белыми линиями на сплошном черном фоне легкого корпуса, контуры выгородок и цвета старого серебра поверхности отражателей гидроакустической станции. Эту подводную лодку никак нельзя назвать кораблем. Она не может быть мужского рода. Природа другая! Не зря же древние кораблестроители на форштевнях самых удачных своих творений размещали на одних фигурку какого-нибудь сказочного чудовища, а на других скульптуры богинь. Они чувствовали их естество. Почему с самого начала появления подводных лодок, не прижились названия «подводный корабль» или «миноносец», как их именовали первоначально в Морском Ведомстве? Потому что корабль – он. А это – она.

– А вот и я, – вывел Василия из задумчивости, голос Ковтукова.

– Угощайся! – сказал он, и протянул Василию открытую пачку «Мальборо».

– Неплохо живешь! – заметил Василий, беря сигарету.

– Как умеем!

– Все в порядке?

– Без вопросов. Ты Дзержинку закончил?

– Да.

– То-то я смотрю лицо знакомое!

– Я тебя тоже узнал!

– Мир тесен! Ты где остановился?

– В гостинице.

– Советую, как обживешься, найти жилье в Техасе. В гостинице не отдохнешь. По любому поводу будут выдергивать!

– Я уже это понял.

– А как первые впечатления о дивизии?

– Да ничего, порядок, даже девчонки красивые есть!

– Это ты где таких красавиц встретил?

– В магазине, – признался Василий.

Ковтуков хмыкнул:

– Светик! Продавщица в магазине! Во-первых, она замужем. Муж на Новом пирсе, надводник – старлей. Во-вторых, это ничего не значит, потому что она принадлежит начпо! Вместе с магазином. Говорят, она этого даже перед мужем не скрывает. Он пытался ей взбучку за это устроить, а она: «Видишь квартиру, кто ее нам дал? Александр Николаевич! Видишь стенку! Тебе выделили? Нет, мне ее дал Александр Николаевич! Без Александра Николаевича пришлось бы даже на голом полу спать!». Такая вот она Светик! Вся дивизия знает. Есть только один вопрос! Ты Артющенко видел?

– Еще не пришлось, – помрачнев, ответил Василий.

– Ничего. Увидишь – поймешь! Как он с таким животом ее ублажает? – закатился раскатистым смехом Ковтуков. Увидев, как изменилось настроение Василия, Александр, похлопав его по спине, остановился:

– Не обижайся, у нас кроме этой Светик полно шикарных девчонок!

Успокоившись, он спросил:

– Говорят, ты с нашим Рысаком поцапался?

– Было дело.

– Зря. Его не изменить. Ты же инженер. Для него, офицер второго сорта.

– Я думаю, это зависит не от служебного положения, а от того, какой ты человек!

– Верно. Не переживай! Он, наверное, уже понял, что переборщил!

Ковтуков замолк.

– Саш, – прервал молчание Василий, – ты, наверное, рад, что будешь служить на новых лодках?

– Нисколько! Два года прослужил на К-30 и более лучшего экипажа, наверное, никогда не увижу!

– А как же ты попал на новый проект? Туда насильно никого не загоняют!

– Это, Вася, личное. Я тебе очень благодарен за отсек, приезжай в субботу в Техас. В 19 часов отходная в кафе. Жду!

– Спасибо! Сам понимаешь, не могу!

– Ну, как знаешь, я был бы очень тебе рад. Если решишь, приезжай! А пока, прощай!

Они обменялись рукопожатием, и пошли в разные стороны, каждый навстречу своей судьбе.

Глава III

Для Василия начались трудные рабочие будни. До обеда в девятом отсеке – проворачивание оружия и технических средств, отработка по борьбе за живучесть и уход за отсеком, после обеда – изнурительные занятия по специальности на пульте. Вечером, в опустевших отсеках – практика на боевых постах. Даже ночью приходилось спать с перерывами. Дежурные по кораблю были обязаны для отработки вахты проводить в ночное время не менее двух учебных аварийных тревог. Но, понимая положение Василия, они не напрягали его. Другое дело вводные проверяющих – дежурного по соединению и дежурного по живучести. Хочешь, не хочешь, а обязанности дежурного по ГЭУ выполняй. Привык спать урывками.

Выпросил у интенданта Володи Шахисламова бэушный комплект «РБ». Обстоятельства потребовали, сухой и чистой одежды не напасешься. Дотошный комдив, принимая зачеты, требовал досконального знания материальной части. Расскажет, допустим, Василий устройство системы регулировки, управления и защиты турбинами, ответит на вводные по боевому применению, а Владимир Федорович вопрос:

– Где находится перепускной клапан гидравлического манипулятора отсечной арматуры резервного питательного насоса? Или слив водяных реле? Василий объясняет.

– Покажите!

Идут в турбинный отсек, где экзаменуемому приходится лезть с переносной лампой в трюм отсека, извиваясь всем телом между трубопроводами и арматурой. Наконец малюсенький маховичок найден. И повернувшись на спину, изрядно накупавшийся в скопившемся между шпангоутами конденсате, Василий радостно кричит через переплетения трубопроводов в находящийся на высоте трех метров от него узенький просвет лаза палубы:

– Нашел!

Сначала раздраженный педантичностью начальника, он постепенно начал понимать, что тот прав, и все это делается для него же. Хаотические знания начали выстраиваться во взаимосвязанные цепочки, скрепленные железной логикой приобретенного опыта. Василий никогда не жаловался на недостаток памяти, но, честно говоря, немного испугался, когда понял, что от него требуется. Теперь же, день ото дня, он чувствовал, как растет его уверенность в своих силах. Конечно, не последним было то, что Василий окончил Дзержинку. Не зря высшее Военно-морское инженерное училище имени Дзержинского называли «кузницей кадров». Оно вело свое начало с августа 1798 года, когда указом императора Павла I, в Санкт-Петербурге было основано первое в мире военно-морское инженерное учебное заведение – Училище корабельной архитектуры. Вполне обоснованно считалось, что выпускник этого училища имеет более высокую квалификацию, чем инженер-механики, подготовленные в других учебных заведениях.

Как-то вечером, Примак, стоявший дежурным по живучести, после приема зачетов, спросил у него:

– Как там Дзержинка?

Услышав несколько знакомых фамилий, заулыбался:

– А Забавин еще преподает?

– Вроде бы да. Только я его ни разу не видел, – ответил Василий.

– Жаль, это же человек-легенда! – восторженно произнес комдив.

Когда Примак был курсантом, наверное, не было ни одного выпускника, который не знал бы хотя бы одной из многочисленных анекдотичных историй про старшего преподавателя кафедры морской практики капитан 1 ранга Алексея Александровича Забавина, скорее всего большей частью придуманных самими курсантами. Участник довоенных дальних походов на крейсере «Аврора», высокий и грузный, с лицом изрезанным глубокими морщинами, как будто вырубленным из необработанного полена неумелым дровосеком, всегда загорелым, Примаку он почему-то напоминал огромного, покрытого ракушками кита. Это сходство усиливала картина, увиденная им однажды в бассейне, находившемся в бывшем здании лютеранской церкви на Невском проспекте. Забавин нырнул с тумбочки, без брызг вошел в воду, и от его огромного тела вода в бассейне поднялась так, что часть ее захлестнула его края. Вспоминая себя молодым, он говорил: «Курсант нынче мелкий пошел, пузатый, не то, что раньше». Но курсантов он уважал. Владимир Федорович хорошо помнил случай, когда в летнем лагере Дзержинки его, стоявшего рассыльным, вызвали к Забавину. Капитан первого ранга сидел на складном стульчике, на берегу залива, и, закрыв глаза, с удовольствием подставлял свое коричневое от загара лицо потокам нагретого солнечными лучами морского воздуха. Примак доложил о прибытии. Забавин, не прекращая солнечных процедур, объяснил задачу:

– На КПП находится моя дочь. Будьте добры, сопроводите ее ко мне.

Примак заерзал на месте: «Как он ее узнает? Посетителей на КПП и в будние дни бывает много! Особенно девушек!». Словно угадав мысли рассыльного, Забавин пояснил:

– Узнаете! На меня похожа!

Девушку с лицом Забавина, молодой курсант на КПП, слава Богу, не нашел, зато на его вопрос: «Кто здесь к капитану первого ранга Забавину?» – откликнулась симпатичная невысокая девушка лет шестнадцати.

Примак с удовольствием проводил ее к отцу. Увидев отца, девушка бросилась ему на шею и расцеловала его. Курсант, чтобы не мешать трогательной семейной сцене, отвернулся к заливу.

– Тебе придется минут двадцать подождать меня. Я, как говорится, сегодня старший на рейде. Можешь взять бинокль. Чтобы не скучно было, посмотри, как гребут курсанты! – услышал он обращавшегося к дочери Забавина.

«Неужели возьмет бинокль!» – Примак с удивлением повернулся к Забавиным. Дело в том, что еще никто не греб. Раздетые до гола курсанты, по пояс в воде, несколько кабельтовых должны были вести пустые ялы по мелководью Финского залива для того, чтобы выйти на глубину. Раздевались специально, потому, что мокрые трусы или плавки, за полчаса гребли тяжелым веслом, превращали ягодицы в кровавую рану. Девушка, не стесняясь отца, с интересом рассматривала в бинокль обнаженных ребят. Заметив недоуменный взгляд Примака, Забавин спокойно изрек:

– Пусть посмотрит! Будет знать, каким должен быть настоящий мужик!

Алексей Александрович никогда не стеснялся своего деревенского происхождения. Самым уважаемым человеком для него был печник. Иногда на лекциях он отвлекался, рассказывая, как ценился в деревне умелый мастер. Когда курсант Примак сдал зачеты по навигации, Забавин сказал ему: «Штурман из тебя, конечно, как из меня печник, но моряком ты будешь хорошим». Владимир Федорович считал, что именно ему он обязан «путевкой в жизнь». При поступлении в училище, после занятий по управлению шлюпкой, он, с натертой до крови ладонью руки, заступил в наряд на камбуз. На другой день рука начала распухать, образовался гнойник. Примака отправили на операцию в Ленинград, в первый Военно-морской госпиталь. Руку несколько раз чистили, и ему пришлось пролежать там три недели. Когда приехал обратно в лагерь, ему сказали, что если не будут сданы зачеты по шлюпочной практике, он будет отчислен. Как их сдавать, если занятия уже закончились? С чувством обреченного Володя Примак все же пришел к Алексею Александровичу. Тот буднично спросил о здоровье, взял зачетку и молча расписался. А ведь прецеденты по безжалостному отчислению кандидатов в курсанты, не прошедших так называемый «курс молодого краснофлотца», были!

– На пенсии. Болеет часто! Поэтому и не видели его! – сделал вывод Владимир Федорович. – А как сдавали гидромеханику?

Расчувствовавшись, он рассказал, как было в его время. Требуя безукоризненных знаний, преподаватели, тем не менее, всегда оставляли даже самому нерадивому курсанту последнюю надежду на сдачу предмета. В этом случае были показательны экзамены на кафедре гидромеханики. Прекрасно зная подготовку своих слушателей, на экзамен в наиболее слабую группу преподаватели приглашали «отца русской гидромеханики», профессора, капитана 1 ранга Патрикеева. Его усаживали в специально приготовленное кресло, где он, в силу преклонного возраста, не обращая ни на что внимания, дремал. Время от времени его будили, представляя засыпавшегося курсанта. Скользнув взглядом по соискателю положительной оценки, Патрикеев задавал всегда один и тот же вопрос: «Нарисуйте силы, действующие на подводную лодку!». Как правило, все рисовали, рассказывали, и некоторые даже доходили до дифференциальных уравнений. Удовлетворенный ответами в большинстве случаев, Патрикеев констатировал: «Этот курсант для науки не опасен! Поставьте ему троечку!».

Василию помогали. Несколько дней в девятый отсек, на отработку по борьбе за живучесть приходил командир дивизиона живучести капитан лейтенант-инженер Лавров.

– Старпом приказал помочь в освоении, сами можете не успеть, – пояснил он.

Лавров не вмешивался в действия Василия, просто сидел на диванчике поста резервного управления рулями, заполняя какие-то приносимые с собой журналы. После отработки, когда личный состав уходил на перерыв, и они оставались одни, высказывал, что ему не понравилось: «Личный состав разболтался, в отсеке ходит без ПДУ. Чем это грозит? Тем, что он в случае возгорания погибнет, наглотавшись угарного газа, и не сможет выполнить свои обязанности. А это чревато необратимыми последствиями для всего корабля. Ваш отсек – одна девятая подводной лодки. Мало ли, что ему неудобно ходить с ним. Необходимо заставить, чтобы и спал с ПДУ! Тогда не только он, но и мы будем живы». В другой раз, увидев, что личный состав по вводной, накинув на себя ИДА-59, не надевает шлем-маски, он возмутился: «Они у Вас отработанные. Каждый по полтора года прослужил! Обязательно нужно тренировать их в аппаратах включенных «на атмосферу»! Много интересного, кроме того, что есть в технической документации, он рассказал ему об использовании аварийно-спасательных устройств и станций пожаротушения: «Практика! Написано кровью!».

Между тем подводная лодка готовилась к сдаче задачи Л-1 “Подготовка подводной лодки к плаванию и решению боевых задач по предназначению”, одним из элементов которой было содержание корабля. Василию все больше времени приходилось уделять отсеку. Личный состав отсека оказался добросовестным и исполнительным. Чувствовалась школа бывшего командира отсека старшего лейтенанта Ковтукова. Бобылев сразу нашел с моряками общий язык. Все чистилось и красилось. Приводилась в порядок отсечная документация. В субботу, перед окончанием большой приборки по трансляции объявили:

– Корабль к смотру!

– Старпом с комиссией будет проверять! – сообщил Василию мичман Крутиков. Когда комиссия прибыла в восьмой, всем отсеком, дыша, друг другу в затылки, с любопытством столпились у чуть приоткрытой переборочной двери. Сначала слышались глухие, еле различимые разговоры, шум поднимаемых пайол – это комиссия работала на нижней палубе. Потом голоса усилились и стали отчетливо слышны.

– Подведем итоги. Ржавчина на трубопроводах, грязь под рундуками в каютах, в носовом трюме лягушки квакают! Чем вы только здесь занимаетесь? – узнал Василий голос старшего помощника командира капитана 3 ранга Рязанова.

– А что я сделаю? Интендант коков забрал! У трюмных клапан подсушки пропускает! – отвечал ему командир отсека.

– Снимите розовые очки и белые перчатки, товарищ командир отсека! Поддержанием порядка в отсеке Вы должны заниматься постоянно, а не только на большой приборке. Оценка «неудовлетворительно» – отрезал невидимый старпом. И кому-то добавил:

– Прямо страна не пуганых идиотов! Такое впечатление, что их за вымя еще никто не трогал!

Едва успев отскочить от переборки, Василий подал команду «Смирно!» отбежавшему от двери личному составу отсека. Срывающимся голосом, он доложил Рязанову о готовности к смотру. Кроме старпома в комиссию входили два мичмана: секретарь парторганизации Ефремов и боцман Орлов, а также хорошо известный ему помощник командира капитан-лейтенант Рысаков.

«Сейчас начнет копать», – подумал про Рысакова Василий. К его удивлению, проверка прошла спокойно, если не считать два несерьезных замечания. Старпом даже поблагодарил его: «Хорошо начинаете службу, товарищ лейтенант!». Василий был на «седьмом небе» от счастья: «Этот Рязанов настоящий старпом – суров, но справедлив! Да и Рысаков не злопамятен!»

Похоже, правы те, кто считает, что жизнь, как шкура зебры, состоит из светлых и темных полос. Василию опять пришлось пройти по закрашенной полоске судьбы. Уходя, Рысаков протянул ему темно-синюю корочку:

– Вот Ваш пропуск для прохода на территорию дивизии. По номеру указанному в нем, на КПП обменяете его на другой пропуск, по которому Вас пропустят на территорию зоны строгого режима. В понедельник в 8.00 строевой смотр перед штабом соединения. Повторите функциональные обязанности и статьи уставов. После опроса жалоб и заявлений прибудете в кубрик на итоговые политзанятия за летний период обучения.

– Но ведь у меня зачет. Я окончил училище! – не выдержал Василий.

– Ничего, посидите для комплекта, может, что-то новое расскажете, – отрезал Рысаков и повернулся к нему спиной, давая понять, что все возражения лишены смысла.

Вечером воскресенья, с чувством человека, возвратившегося из длительной командировки, Василий пришел в свой номер в гостинице. За две недели ничего не изменилось, сосед еще с моря не вернулся. Вечер ушел на подготовку к смотру и выполнение рутинных обязанностей холостяка – стирку белья. Писать никому Василий не стал. Не о чем!

Строевой смотр проходил на плацу перед казармами. За время учебы Василий привык к таким мероприятиям. Время тянулось долго и нудно. И только на опросе жалоб и заявлений произошло событие, вспоминая которое, каждый раз Василий не мог удержаться от смеха.

– Смотри вправо, – толкнув локтем, прошептал ему, стоявший рядом Файзуллин Слава, – Стеблов в своем амплуа! Василий скосил глаза. Справа, в коридоре между двумя шеренгами стоящих лицом друг к другу младших офицеров, в окружении свиты специалистов штаба и политработников, медленно двигался в их направлении командир дивизии контр-адмирал Храпов. Возле кого-то из опрашиваемых он останавливался, и тот докладывал о том, что он такой-то – такой-то, жалоб и заявлений не имеет, или имеет. Жалоба выслушивалась Храповым и записывалась старшим помощником начальника штаба. Сначала Василий не понял, зачем его толкал Слава. Затем догадался, что смотреть надо на лейтенанта богатырского вида, с ярким румянцем щек над пшеничными усами, стоящего в шеренге напротив. Воротник кителя, который казалось, разойдется по швам на могучей грудной клетке молодого офицера, был расстегнут. Лицо лейтенанта излучало такое изумительное спокойствие, как будто он всегда ходил на строевые смотры только с незастегнутым на крючки воротом.

«Ну, это наглость! Неужели он не понимает, что ему влетит от командира дивизии», – возмутился Василий. Очевидно об этом же думали офицеры штаба, все чаще, по мере приближения комдива, бросавшие на лейтенанта тревожные взгляды. Не закрытую воротником шею видел и Храпов, но ничего не предпринимал, продолжая размеренное движение между шеренгами. Только лицо его, как показалось Василию, из бледно-серого стало красным.

– Почему у Вас расстегнут воротник? – не обращая на лейтенантское «Имею жалобу», спросил Храпов у наглеца. Шеренги и свита затихли.

– Мне мал китель, товарищ контр-адмирал!

– Я у Вас спрашиваю не про китель, а про воротник!

– Воротник тоже мал, товарищ адмирал!

Чувствуя, что он проигрывает словесную дуэль какому-то лейтенанту, который наверняка врет, Храпов предложил:

– Вытяните шею, воротник обязательно сойдется.

Лейтенант, изобразив, как он вытягивает шею и застегивает воротник, развел руками:

– Все равно не застегивается, товарищ адмирал!

– А хотите, я Вам застегну? – ядовитым тоном спросил комдив.

– Попробуйте! – ответил хитрец, уверенный в том, что все закончилось. Но адмирал думал по-иному. Он протянул свои руки к шее лейтенанта и попытался свести кромки воротника. По комплекции адмирал ничуть не уступал лейтенанту. Со стороны было видно, как напряглась шея Стеблова. Шеренги с интересом ждали результата поединка двух богатырей. Воротник не сходился. Треск материи заставил Храпова опустить руки.

– Ну, что там у Вас, Стеблов? – тяжело дыша, спросил адмирал. Подбежавший к адмиралу командир корабля, интеллигентного вида капитан 2 ранга, с лету доложил за лейтенанта:

– Лейтенант-инженер Стеблов хотел заявить жалобу. Второй год на новый китель пошивочные не выдают!

– Начальник тыла! Решить вопрос с пошивочными! – приказал Храпов. Даже не взглянув на капитана второго ранга, адмирал направился к шеренгам мичманского состава. Свита засеменила за ним.

– Пора Вас снимать с довольствия, Стеблов! Что это такое? Воротник на Вашей шее даже комдив свести не может! – рассерженно заявил командир корабля.

– Никак нет, товарищ командир! – нарочито испуганным голосом ответил, виновник переполоха, медленно застегивая воротник на крючки. Из шеренг младших офицеров, в адрес шутника полетели соленые замечания:

– Отъелся, бычара!

После окончания смотра строем, молча промаршировали до казармы.

– Итоговые политзанятия офицеров в кубрике личного состава, – объявил дежурный по команде, собравшимся в курилке за казармой офицерам. В кубрике все было приготовлено. Там, где обычно выстраивался личный состав для вечерней поверки, стояли два стола, соединенные вместе, накрытые кумачовой скатертью. Перед столами рядами были поставлены стулья, снесенные сюда из кают. Василий сел, и от нечего делать стал рассматривать стоящую на столе, рядом с графином и двумя стаканами, бирюзовую вазу с полевыми цветами.

– Товарищи офицеры, – подняла и повернула всех к проходу команда, поданная кем-то из сидящих.

– Товагггыщи офицегггы, – буднично програссировал «р» в ответ чересчур полный, с животом, который уже давно перестал быть животиком, капитан 1 ранга. В компании Рысакова, замполита Астапова, с которым Василий познакомился, становясь на комсомольский учет, и смазливого, совсем не похожего на корабельных офицеров, капитана 3 ранга, он направился к столам.

– Кап-раз это начпо, а майор – проверяющий, – пояснил Файзуллин.

«Так вот он, какой Артющенко», – подумал Василий и уставился на живот капитана 1 ранга, пытаясь определить, прав ли был Ковтуков. Но офицеры сели за стол, и интересующая его часть тела начальника политотдела стала недоступна для обзора.

– Разрешите начать, – спросил у Артющенко Астапов, и, получив удовлетворительный кивок головой, зачитал тему семинара с отпечатанного на пишущей машинке листа. Семинар проходил как по нотам, для ответа на каждый вопрос поднималось несколько рук. Офицеры, одни по бумажке, другие без нее успешно отвечали по теме.

– Молодец зам, здорово распределил вопросы! – думал Василий, уверенный в том, что ему отвечать не придется, и он спокойно отсидит до конца семинара. Но человек предполагает, а Бог располагает. Не успел Василий успокоиться, как проверяющий заметил Астапову:

– Почему у Вас молодежь не участвует в семинаре?

– Как не участвует? Только что раскрыл вопрос об экономической интеграции стран СЭВ командир электротехнической группы лейтенант Петров! А перед ним выступал начальник химической службы старший лейтенант Ермошин, – нашелся замполит.

– А вот этот товарищ лейтенант почему молчит? Я ни разу не видел его поднятой руки! – указав на Василия, сказал капитан 3 ранга.

– Да, да, – поддержал его Артющенко, – прямо как воды в рот набрал.

– Бобылев! Есть у Вас, чем дополнить ответ лейтенанта Петрова? – спросил Астапов.

Василий ломал голову, не зная, что сказать по этому вопросу.

– Смелее, товарищ лейтенант! Вы же инженер. Неужели Вам как специалисту ничего неизвестно о взаимодействии стран Совета Экономической Взаимопомощи в технической области, – подталкивал замполит.

«Кажется, что-то есть», – решился он. Василий начал рассказывать об интеграции в области ядерной энергетики, где и с чьей помощью в социалистических странах строятся и эксплуатируются построенные атомные электростанции. Привел различные примеры, в том числе об изготовлении парогенераторов для атомного реактора на быстрых нейтронах для электростанции в г. Шевченко, на заводах ЧКД «Прага» в Чехословацкой социалистической республике. Когда Василий смолк, проверяющий спросил:

– Не совсем понятно, для чего понадобилось столь важное для нашей страны оборудование, плод инженерной мысли советских ученых, изготавливать где-то в Чехословакии? Поясните!

– Заводы ЧКД «Прага» традиционно известны экономичным производством и высокой технической культурой. Следовательно, выбрав эти заводы, мы не только снижаем ценовые показатели парогенераторов, но и увеличиваем гарантию их безаварийной эксплуатации.

Проверяющий задумался.

– Вы хотите сказать, что на наших заводах не идет борьба за экономию, а нашему рабочему классу недоступна высокая техническая культура?

– Нет. Я этого не говорил. Но исторически сложилось так, что эти заводы обладают более высоким техническим потенциалом.

– Достаточно! Ход Ваших мыслей ясен! У меня больше вопросов нет.

Возвращаясь с перерыва, Василий обратил внимание на то, что стоявшая у входа троица – Артющенко, Астапов и проверяющий, как-то странно смотрят на него.

Смысл этих взглядов стал понятен ему только после заключительного слова проверяющего.

Капитан 3 ранга похвалил экипаж за подготовку к семинару, выделив ответы отдельных выступающих. Отметил в этом заслугу командования корабля, партийной и комсомольской организаций. Но дальше было то, что называется ушатом грязи, который он целиком и полностью вылил на Василия.

– Мне очень не понравилось выступление лейтенанта– инженера Бобылева. Наша страна является лидером во многих областях науки и промышленного производства не только среди стран СЭВ, но и в мире. Достаточно вспомнить наши космические достижения, успехи оборонной промышленности по созданию самого лучшего в мире вооружения и техники. А Бобылев в своем выступлении принижает возможности нашего рабочего класса и интеллигенции. Он говорит, что на наших заводах нет высокой технической культуры. Что он хочет этим сказать? Что наши рабочие и инженерно-технические работники отсталые, малокультурные люди! Разве это так, товарищи офицеры?

Василию стало не по себе. Он уже не различал, что говорит проверяющий, и только отдельные фразы и слова – «аполитичность», «дезориентировать нашу молодежь, отравить ее сознание», «уничижение», «безыдейность», «политическая близорукость», «ложная оригинальность» острыми железными занозами вонзались в мозг, заставляя его страдать от несправедливого перевертывания фактов и собственного бессилия.

– Я думаю, – сказал капитан 3 ранга, обращаясь к Астапову – товарищ лейтенант не настолько потерянный в идейном плане офицер, чтобы партийная и комсомольская организации корабля не смогли оказать на него свое благотворное влияние. Мне известны фамилии многих партийцев на вашем корабле, верных проводников идей партии в массы.

– Да! Да! – поспешил его заверить, совсем было поникший замполит.

– Давайте завегггим нашего пговеггяющего, – обращаясь к офицерам, сказал начпо, – что офицер Бобылев сделает пгггавильные выводы, а мы поможем ему, – начпо наморщил лоб, – годика так чегггез два стать кандидатом в члены КПСС!

– Товарищи офицеры! – подал команду Астапов, и офицеры, подождав, когда начпо и проверяющий, в сопровождении Рысакова выйдут из кубрика, захватив стулья, начали расходиться по каютам.

Василию казалось, что все на него осуждающе смотрят, обсуждают между собой, но ему ничего не говорят.

– Ну, хоть кто-нибудь что-то сказал! – переживал он, решив зайти в каюту командиров групп.

– Какие люди! Кандидаты на лесоповал, – услышал Василий, едва открыв дверь. Следующая фраза «Не экипаж, а антисоветское логово!» потонула в громком хохоте присутствующих. Кроме автора этих фраз, киповца Гриши Картонова, в помещении находились Файзуллин и лысый, выглядевший старше своих лет КГДУ-5, командир 8-го отсека Иванченко. Василий мрачным взглядом обвел смеющихся. Под его взглядом смех стал затихать.

– Да ладно, не тушуйся! – взяв за плечи, потряс его Гриша Картонов. – От инженеров человеческих душ можно ожидать всего. Лучше скажи, как дела с зачетами!

– Процентов пятьдесят!

– Понятно! Мы тут гадаем, когда представляться будешь!

– Не торопи мужика, люди по году сдают! – заметил Иванченко.

– По году водку пьют, а Вася с корабля не сходит!

– Лучше водку пить, чем гнить на корабле и получать за это ярлыки от политрабочих!

– Ребята, успокойтесь, я не маленький, разберусь, – огрызнулся Василий и вышел из каюты. После разговора с управленцами, на душе стало немного легче.

Стараясь забыть происшедшее, он с еще большим упорством продолжил свои занятия. В сейфе на пульте появилась «Инструкция по использованию средств движения ПЛА». Владимир Федорович предупредил Михайлова:

– Марат Петрович, пора натаскивать лейтенанта. По слухам, на следующей неделе выходим на сдачу второй задачи. В ТГ-режиме будем сажать Василия за пульт. Под твоим наблюдением, разумеется!

С этого момента, после проворачивания и отработки Марат стал задерживаться на корабле. Михайлов никогда не ругался и не вспыливал. Если у Василия что-то не получалось, в мягкой манере ненавязчиво показывал, как делать правильно или советовал еще раз найти в литературе описание этого маневра. Объясняя какие-нибудь моменты, он мог по памяти нарисовать любой узел главной энергетической установки со всеми конструктивными изменениями за весь период эксплуатации корабля. Кое-чего Марат Петрович рассказал о себе. Ему сорок два года. Казалось бы, отличному специалисту и дисциплинированному офицеру открыты все пути. Командиры кораблей наперебой зазывали его к себе. Командование ЭМС соединения чуть ли не силком пыталось назначить Марата Петровича на вышестоящую должность. Но карьера никогда не привлекала его. На все предложения он отвечал неизменным отказом. Василий, думая об этом, мысленно соглашался с Михайловым, но не понимал его.

«Может, я просто не все знаю о жизни этого человека», – пытался убедить себя он. Кроме этого, Марат Петрович был холост. Различного рода кумушки пытались, как он говорил сам, «охмурить» его, но из этого ничего не выходило. Это было тем более странно, что каждый свой отпуск убежденный холостяк посвящал туристическим маршрутам и восхождениям на труднодоступные горные вершины, которые покорял, судя по привезенным фотографиям, в окружении симпатичных спортивных девиц. Некоторые из них приезжали к нему, но, прожив дня два-три, ни с чем уезжали обратно. Впрочем, и эту странность Василий отнес на свое непонимание жизни. Вся жизнь Марата Петровича, на данном этапе, была направлена на подготовку к единственному желанному событию, которое должно было наступить через 3 года, ДМБ как он говорил, или увольнению в запас, как сказано в законе о прохождении воинской службы. К нему он должен был подойти, сохранив здоровье и молодость. Марат Петрович постоянно поддерживал высокую физическую форму, о чем свидетельствовали играющие под спецодеждой бугорки мышц, в своем рационе использовал хитроумные различные диеты и вел исключительно здоровый образ жизни. Офицеры беззлобно подшучивали над ним, особенно над его диетами. Марат относился к шуткам спокойно. Старый управленец посочувствовал Василию, когда узнал о происшедшем на семинаре. Сам он в это время руководил вводом корректирующих добавок в первый контур реактора и на итоговых политзанятиях не присутствовал.

– Не повезло тебе, – участливо произнес он. – Сделать они тебе ничего не сделают, сейчас не 37-ой год, но вспоминать будут при каждом удобном случае. Майоришка этот, наверное, от радости руки потирает, везде тишь да гладь, вроде бы все хорошо, а он вот оказался самым бдительным, и ересь в самом центре атомного флота узрел. Непременно пойдет на повышение!

– Какие-то вы, молодые невезучие! – вздохнул Марат Петрович.

– А кто еще? – удивился Василий.

– Как кто? Твой прямой предшественник – Шура Ковтуков. Я ему всегда говорил, девки до добра не доведут!

– А что с ним?

– Не хочется говорить, но я расскажу. Все равно весь корабль знает и тебе может урок будет. Ты его видел, парень красивый, девки к нему липнут со всех сторон. И он ни одной не пропускает. Познакомился Шура с такой на танцах в клубе офицеров. Девица без комплексов, сразу в постель. Шура думал на этом все, у него таких подруг много было. А она ему на следующий день:

– Моя мама хочет с тобою познакомиться.

– По какому поводу?

– Она тебе все скажет!

Ну, Шурик парень понятливый:

– С твоей мамой нам не по пути!

На следующий день Шуру вызывают в политотдел вместе с командиром. Артющенко командиру сразу в лоб:

– В вашем экипаже служит аморальный тип, растлитель несовершеннолетних старший лейтенант Ковтуков. Лишил чести девушку, которой только через неделю исполнится 18 лет. Родители согласны закрыть глаза на этот вопиющий факт, если Ковтуков женится на ней.

Шура стал отпираться:

– Она мне не сказала когда у нее день рожденья, да и не девочка она была. Я лучше повешусь, чем женюсь.

Завирухин тоже возмутился: причем тут он? Ничего не добившись, начпо отпустил их. А дальше стал вызывать через день. Родители у этой девицы не простые. Папа – начальник политотдела спецчастей, а мамочка председатель женсовета гарнизона. Вот здесь какой-то умный человек посоветовал отправить строптивого жениха на новое формирование.

«С гонором этот Шурик, если мне эту фигню не мог рассказать», – с обидой подумал Василий, узнав истинные причины назначения Ковтукова на новый проект.

Постепенно случай, происшедший с Василием на итоговых политзанятиях начал забываться, но иногда ему стал сниться один и тот же странный сон. Будто где он во сне не бывает, всегда с ним рядом эта троица, начпо с замполитом и проверяющий капитан 3 ранга. Они ничего не говорят, только смотрят на него с укором. А его постоянно свербит одна и та же ужасная мысль: «Неужели эта троица с ним на всю жизнь?»

Глава IV

«Даю тебе квартиру! Береги ее и не отдавай никому!» – громовой голос, казалось, исходящий со всех сторон, сотрясал все тело.

«Приснится же такое!» – придя в себя, подумал Лавров, вытирая ладонью выступивший на лбу холодный пот. В комнате еще было темно, но за окном уже брезжил запоздалый августовский рассвет. Часы на стене показывали половину седьмого. Стараясь не разбудить молодую жену, он потихоньку выбрался из-под одеяла. На секунду остановил взгляд на ее лице. Люба спала крепким сном набегавшегося за день ребенка, разметав по подушке густые каштановые локоны, вокруг нежно-розового овала лица, с длинными черные ресницами и пунцовыми губами.

С Любой он познакомился почти год назад, когда был в отпуске. На новогодней вечеринке, по приглашению школьного друга. Хотя как сказать! Заочно он узнал о ней гораздо раньше. Сразу после выпуска молодой лейтенант решил жениться. Родители девушки были не против брака, только просили спросить его согласие у своих родителей. Дома он получил решительный отказ.

– А, что тебе мешает подождать год, – недовольно ответила мать, – проверите чувства разлукой! Да и рано тебе, твои невесты еще в куклы играют. Сказав так, она для убедительности показала в открытое окно, в котором была видна улица с идущей по ней девочкой в желтом платьице. Как потом выяснилось, это была Люба. Поверишь в то, что браки свершаются на небесах!

Через три месяца Лавров приехал для того, чтобы сделать предложение. Свадьбу по традиции сыграли на Красную горку. Зная, что с жильем будет трудно, он пытался отговорить Любу от поездки с ним, пока не найдет крышу над головой. Но она не согласилась.

Он осторожно приоткрыл дверь на балкон и, выйдя на него, также неслышно закрыл. Даже не скрипнула! Поежился от утренней прохлады: «Надо было что-нибудь накинуть!». С высоты девятого этажа открывался вид на поселок, расположенный в долине среди сопок. Он состоял из старой и новой частей, которые разделяла речушка, весной и после дождей бурная и полноводная, летом и в засуху – тихий ручей. Поселок носил название Тихоокеанский, но старую его часть называли, как и речушку – Промысловкой. В Приморье много Промысловок. Этим словом помечали на картах рыбаки всякое подходящее для жилья, обработки и хранения рыбы место на берегу. Старая Промысловка сохранилась в своем первозданном виде. Она состояла из одноэтажных кирпичных и деревянных домов, и ничего нового в ней не строили. Однако с балкона старого поселка не было видно. С него можно было наблюдать только новую его часть. Слева – новостройки и прилегающий к ним, истоптанный и обхоженный участок тайги с началом речушки, на берегах которой жители обычно проводили свои пикники. Справа – сам Тихоокеанский, в большинстве своем состоящий из похожих на казармы, четырехэтажных домов, построенных к приходу кораблей в конце 50-х годов. Но уже полным ходом шло строительство новых домов, и все чаще, на фоне неба можно было увидеть стрелы кранов и растущие вверх этажи многоэтажек.

Жилье строилось, но его все равно не хватало. Почти четыре месяца назад, полные надежд они приехали сюда. Неужели ничего не найдется для дослужившегося до капитан-лейтенанта офицера? Не нашлось! Заместитель командира по политчасти взял у Лаврова заявление о постановке в очередь на квартиру. Сказал, что он будет в дивизии четыреста шестьдесят седьмым.

– Как быстро движется очередь? – поинтересовался Лавров.

– Ну, человек десять в год, – буркнул Астапов, – если будут дети, что-нибудь придумаем!

«Почти сорок семь лет ждать!» – машинально подумал Лавров.

Неделю жили в гостинице. Потом нашли одинокую, как им показалось, тихую и опрятную бабу Аню, лет шестидесяти. Она сдавала маленькую, на семь квадратных метров, комнату в своей двухкомнатной квартире, оставшейся от умершего мужа. Первое время было тихо. Наверное, баба Аня стеснялась постояльцев. Только по выходным у нее собирались подруги, ее же возраста, человек пять-семь. Выпив по стопочке, да много ли им надо, посудачив, начинали петь дурными голосами известные застольные песни: «Вот кто-то с горочки спустился», «Шумел камыш» и т. д. Заканчивалось застолье всегда одинаково: чьими-то слезами и громким воем о несчастной бабьей доле. К этому Лавровы привыкли. Они уходили гулять и приходили очень поздно, когда бражничающие бабки расходились. Однажды Люба пожаловалась, что ей приходится запираться в комнате от пьяных стройбатовцев, которым баба Аня продает самогон.

– А на что я буду жить, милок? – оправдываясь, замахала руками старушка. Пришлось прибавить плату за квартиру. Скорее всего, баба Аня не отказалась от своего занятия, но солдатни в квартире больше не было. Володька и Люба уже привыкли к этой квартире. Люба решила даже устроиться на работу. Но опять пришлось искать крышу над головой. Как-то в воскресенье, воротившись с прогулки, они увидели открытые настежь двери своего жилища. Столпившиеся у входа соседи объяснили, что ждут приезда следователя, а бабу Аню, с проломленной головой увезли в госпиталь. В их отсутствие, в гости к старушке пришла ее дочь. Как было заведено – выпили. Потом дочь стала требовать деньги у матери. Получив отказ, дочурка ударила пустой бутылкой свою мамочку. Увидев, что та не подает признаков жизни, испугалась и бросилась бежать из квартиры. Бесчувственное тело обнаружила соседка, которую насторожила открытая настежь дверь. Приехавший следователь поинтересовался, кем они приходятся бабе Ане. Спросил, знают ли они что о происшедшем, и посоветовал сейчас же выехать с квартиры, так как ее будут опечатывать.

Они переехали в гостиницу. Только через неделю удалось найти новое жилье. Знакомый минер, с другого экипажа, уезжал на трехмесячную учебу в Питер. Семью повез с собой, благо, что сам ленинградец. Он даже был рад, что Лавровы поживут в их квартире. В поселке были нередки квартирные кражи.

И вот надо снова думать, куда переезжать. Вчера они неожиданно получили телеграмму, о том, что через неделю приезжает семья офицера. Весь вечер собирали вещи, потому что Лаврову в море и Любе одной придется искать квартиру, а если не удастся, опять поселиться в гостинице. Лавровы знали, что когда-нибудь это произойдет. Попытки найти другое жилье были безуспешными. Да и последнюю неделю Володьки вообще не было дома, корабль готовился к сдаче задачи Л-1 и выходу в море. Люба ходила в Дом офицеров на прием к Артющенко. Кто-то из знакомых женщин ей посоветовал, что если хорошо попросить у Александра Николаевича – квартиру дадут! Домой она вернулась расстроенная. Рассказала, что со слов начальника политотдела, квартиру они никогда не получат, потому что только семей с детьми на очереди больше трехсот человек. А когда она в сердцах сказала Артющенко про слухи в поселке о квартирах, в которых живет неизвестно кто, он накричал на нее. Правда, напоследок сказал, что если Лавровы найдут такую квартиру, то могут смело въезжать в нее.

– Пошли завтракать, уже семь, – почувствовав на плече Любину руку, услышал Лавров.

«Значит, все-таки разбудил, – подумал он, – если успела приготовить завтрак». Молча сели за стол. На душе было муторно. Володька вспомнил сон.

– Люб, сон такой странный приснился, будто кто-то дает нам квартиру!

– Вов, не надейся, – сочувственно улыбнулась Люба, – не сбудется, базарный день, к тому же тебе в море!

– Не везет! Даже хорошие сны почему-то с жизнью не складываются! – с наигранным сожалением в голосе произнес он. Люба вздохнула и ничего не ответила.

Собравшись, у двери они поцеловались.

– Ни пуха, ни пера, – сказала Люба.

– К черту! – не оборачиваясь, ответил он.

Только внизу, немного отойдя от дома, повернулся, чтобы посмотреть на знакомый балкон. Люба махала рукой, Володька ответил. Услышал:

– Жду! Все будет хорошо!

На остановку он пришел одним из последних. Несмотря на прошедшую субботу, почти весь экипаж был в сборе, но «коломбины» еще не было. «Коломбинами» почему-то называли все машины, оборудованные самодельными будками для перевозки людей.

«Надоело отдыхать? Рвутся черти в море!» – глядя на ожидающих машину подводников, лениво подумал он где-то слышанной фразой.

– Лавров! Подойдите к нам! – окрикнул его старпом, стоявший в группе военных, собравшихся возле командира корабля капитана 2 ранга Завирухина. Лавров подошел к обступившим командира корабля и старпома заместителю по политчасти Астапову, командиру БЧ-5 Сысуеву, командиру БЧ-4, РТС капитан-лейтенанту Тимченко, неизвестному ему мичману и поздоровался с каждым.

– Как отдохнули, Владимир Васильевич? – спросил командир.

– Ну, разве можно отдохнуть с молодой женой! – встрял в разговор Астапов.

Геннадий Викторович недовольно поморщился, он не любил, когда его прерывали.

– Мы решили дать Вам квартиру, – не дожидаясь ответа Лаврова, сказал он, – в экипаже Вы один бесквартирный! Увидев оторопевшее и ничего не понимающее лицо комдива-три, командир обратился к Тимченко:

– Александр Иванович, введите комдива-три в курс дела. Где-нибудь в сторонке. Пока мы тут свои дела решим!

– Есть ввести в курс дела! – ответил Тимченко, и потянул за рукав Лаврова. – Давай отойдем, Васильич!

– Познакомься, Бабин Сергей, мой хороший знакомый, – представил мичмана Шура, когда они отошли на несколько шагов.

– Мы вместе начинали службу на 675-х проектах, – продолжил он, – год назад все раскладушки перевели в Ракушку. Серега квартиру в Техасе на всякий случай не сдал. Надеялся вернуться назад. Не получилось. Сейчас он увольняется. Квартира здесь ему не нужна, хочет поехать на родину в Белоруссию. Для того чтобы получить квартиру там, ему нужно сдать ее здесь. Парень он хороший, поэтому решил передать жилплощадь нам, своим братьям-подводникам.

– Расскажи, что тебе для этого нужно! – попросил Тимченко Бабина.

Лавров напрягся, стараясь ничего не пропустить. Как он понял из рассказа Бабина, мичман появился здесь отнюдь не из-за горячего желания облагодетельствовать своих бесквартирных товарищей по оружию. Просто, сдать квартиру не такое легкое дело. Бабин уже был в политотделе дивизии у Артющенко. Тот посоветовал обратиться ему в КЭЧ гарнизона в поселке Тихоокеанском. Заместитель начальника КЭЧ, небезызвестная Звонарева, крашенная шатенка лет пятидесяти, сказала Бабину, что квартиру он может сдать технику-смотрителю квартирно-эксплуатационной части. Техник-смотритель, молодая самоуверенная девица, осмотрев помещение, заявила, что не может принять квартиру, так как здесь нужен серьезный ремонт. Бабин и рад был бы сделать ремонт, да только у него не было времени. Уже все было расписано с отъездом. На предложение заплатить деньгами, девушка ответила отрицательно, сказав, что КЭЧ таким ремонтом заниматься не будет. Понимая положение Бабина, она посоветовала найти человека, который примет его жилье. Можно и без ремонта. Только этот человек, должен иметь решение квартирной комиссии дивизии, о том, что жилье выделено именно ему. Встретив своего бывшего начальника, капитан-лейтенанта Тимченко, Бабин попросил его найти такого кандидата. Александру не пришлось долго думать, он прекрасно знал, в каких условиях живет Лавров.

– Шура, а как я получу решение квартирной комиссии дивизии? Тем более, если Артющенко не стал ею заниматься. Значит она уже не нашего соединения? – выслушав Бабина, спросил Лавров.

– Какое тебе до этого дело! Ты что, не знаешь, какие махинации они творят с квартирами, после того как их передали в распоряжение политорганов! – возмутился Тимченко. – Квартира уйдет каким-нибудь шлюхам, а ты с Любахой останешься под открытым небом! О ней ты подумал?

Лавров знал, что раньше распределение и учет жилых помещений находились в распоряжении квартирных комиссий кораблей. Жилья тогда всем хватало. Даже на несколько холостяков давали однокомнатную квартиру. Все знали, сколько квартир у экипажа и как ими распорядились, если жилец выехал. Но кто-то решил, что для усиления роли политотделов необходимо весь жилой фонд передать в их распоряжение. В точном соответствии с анекдотом про политработников, которым не нужно высшее образование! Достаточно знать два арифметических действия – отнять и разделить! Порядок будет, и советскую власть станут больше уважать. Но получилось наоборот. Жилья сразу стало хронически не хватать. В освобождающиеся экипажные квартиры все чаще почему-то вселялись неизвестные в дивизии гражданские. Не редки были случаи, когда холостяк, погуляв в веселой компании на квартире какой-нибудь одинокой подруги, вспоминал, что эта уютная квартирка когда-то принадлежала их экипажу. По соединению ходили слухи о том, что жилье раздается любовницам высоких начальников.

– Подумал, – ответил Лавров, – но ты не ответил на мой вопрос, как быть с решением квартирной комиссии?

– Мы уже обсудили это с командиром и замом. Приедем в Петровск и составим тебе решение квартирной комиссии. Только не дивизии, а корабля. С гербовой печатью! А дальше все зависит от твоей расторопности, количества коробок конфет и бутылок шампанского. Да что тебе рассказывать? Ты что не подводник?

– Что толку от моей расторопности, если завтра утром уходим в море!

– Владимир Васильевич! Как далеки Вы от народа и от источников информации! Двое суток стоим у стенки. Командир пообещал завтра утром отпустить тебя до обеда. Отстоишь подряд две ночных вахты и в дорогу!

Внимательно слушавший разговор Бабин, судя по выражению лица, все понимал с лету.

– Давайте договоримся, – предупредил он Лаврова, – если у Вас ничего не получится с получением документов о сдаче квартиры, я буду искать другого человека!

– Не трынди! У него все получится! – одернул мичмана Тимченко. – Поможешь перенести вещи в свою бывшую квартиру! Понятно?

– Так точно! Все понятно товарищ командир боевой части! – улыбаясь, ответил Бабин, вытянувшись и шутливо взяв «под козырек».

Визжа тормозами, обдав всех пылевым облаком, на пятачок лихо влетела «коломбина».

– Сергей! Давайте Ваш адрес. Меня ждите дома. Я подойду к восьми за Вашими бумагами. Договорились? – достав ручку с блокнотом из приготовленного в море «дипломата», поспешил Лавров, видя, что посадка в фургон уже началась.

Бабин продиктовал адрес и, протянув на прощание руку, уточнил:

– У меня!

До самого корабля, трясясь на ухабах в полумраке будки «коломбины», идя по коридорам санпропускника и спускаясь по трапу в центральный пост, Лавров думал о том, что ему предстоит. Мысли, как синусоида, то достигали максимума уверенности в успехе затеянного, то опускались до полного неверия.

Только с объявлением учебной тревоги для приготовления подводной лодки к бою и походу Лавров успокоился. Надо было работать. У него в заведовании не только дивизион, но и третий отсек. «Если что-то плохое должно случиться, то оно обязательно случится!» – вспомнил Лавров поговорку мудрого Марата Петровича! Казалось бы, пустячок, что при погрузке продовольствия, неделю назад, морячки случайно задели бочкой с подсолнечным маслом по зеркалу комингса рубочного люка. А выявилось все сейчас, во время проверки прочного корпуса на герметичность глубоким вакуумом. Часа полтора, пастой ГОИ будет шлифовать и проверять «на краску» зеркало комингса трюмный Кизылбеков. С подачей пара на испаритель и холодильные машины прибавились новые проблемы. Пришлось побегать по отсекам – не удается улучшить анализы питательной воды. Матрос Ващенко, химик-водоподготовщик, с периодичностью в несколько минут, мечется между четвертым и седьмым отсеками. Наконец, все в норме, и комдив-три перемещается в девятый, где, как кажется интенданту Володе Шахисламову, плохо морозит провизионку фреоновая холодильная машина УФП-2. Там уже Якутов, старшина команды рефрижераторщиков, ругается с интендантом, из-за того, что тот, долго держит открытой дверь провизионной камеры.

Неизвестно сколько времени провозились с фреонкой, как по трансляции объявили об отбое учебной тревоги. Вслед за объявлением боевой готовности «№ 2 – надводная», «Каштан» голосом Сысуева вызвал его в ЦП:

– Пора на вахту, Владимир Васильевич!

Третий отсек встретил его тишиной и приятной прохладой.

«Градуса два температура рабочей воды, – решил Лавров, обратив внимание на закрытые напорные лючки системы кондиционирования, – можно выводить из действия носовую холодильную машину». Кроме командира БЧ-5 и вахтенного поста погружения-всплытия, в центральном посту находились старпом Рязанов и заступающий вахтенным офицером Тимченко.

– Принимайте вахту! Мощность реактора левого борта 25 %, правый реактор на МКУМ. Обе турбины в ТГ-режиме, принята нагрузка на оба турбогенератора. В работе обе холодильные машины, испаритель работает на питательную воду. Запас ВВД – 95 %. Радиационная обстановка в норме. Остальные запасы уточните при приеме докладов. О заступлении доложили все, кроме энергоотсеков, – сообщил командир БЧ-5, вставая из-за стола вахтенного инженер-механика.

– Михаил Тимофеевич, может, выведем испаритель и носовую холодильную машину? Сколько насосам крутиться? Анализы и температура в норме, – предложил механику Лавров, усаживаясь вместо него.

– Подождите, нас еще электромеханическая служба не проверила. Принимайте пока вахту!

Лавров нажал на тумблер вызова поста управления ГЭУ.

– Есть пульт, – ответил динамик «Каштана».

– Сколько Вас еще ждать! Чего тянете с приемом вахты?

С пульта, сделав большую паузу, ответили:

– Принимаем доклады!

– Журнал протечек ведете? – спросил Сысуев. Опять возникла пауза. Очевидно, не вели.

– Перед сдачей вахты отчитаетесь мне за воду, – пригрозил командир БЧ-5.

– А кто проверяет от ЭМС, – спросил у механика старпом.

– Я точно не знаю, но не дай Бог, если это будет Белоногов!

– Глубоко копает?

– Нет. Но на всех кораблях знают, стоит ему появиться, как при самом спокойном вводе обязательно что-нибудь случится!

– Что Вы там буровите, механик! – раздался из шахты люка возмущенный резкий голос, одновременно с показавшимися на уровне тубуса ногами в полуботинках на резинках. Запоздало заверещал «Каштан», и верхний вахтенный бодро доложил о прибытии на корабль капитана 1 ранга Белоногова – начальника электромеханической службы соединения.

Белоногов, высокий, еще крепкий, с поседевшими висками мужчина, лет сорока пяти-пятидесяти, в накинутой на китель куртке «РБ», недобрым взглядом окинул находящихся в центральном посту и, не дожидаясь доклада, быстрым шагом двинулся в направлении носовой переборки 4-го отсека. Сысуев покраснев, подскочил с диванчика и бросился следом, но был остановлен НЭМСом:

– Меня не сопровождать, я сам разберусь, кто Вам приносит несчастья!

Переборочная дверь глухо ударила по переборке, ручка кремальеры бесшумно опустилась вниз. Помрачневший механик, не рискнув ослушаться оскорбленного в лучших чувствах Белоногова, потоптался для вида у РЩ-1, и понуро поплелся назад, на свое прежнее место. В этот момент тишину отсека разорвал аварийный вызов «Каштана»: «Аварийная тревога! Пожар в четвертом отсеке, горит насос судовой гидравлики!» Лавров еще не успел до конца отбить рычажком звонковой сигнализации звенящую дробь аварийной тревоги, а вахтенный трюмный матрос Кизылбеков, закрыв кормовые клинкетные задвижки общесудовой системы вентиляции, уже подпирал плечом ручку кремальеры переборочной двери: «Кормовая переборка загерметизирована!» Объявить голосом по «Каштану» тревогу Лаврову не дали. Это сделал Сысуев, заняв его место. В это же время поступил аварийный запрос с пульта.

– Неужели и у них пожар? – озадачился механик.

– Центральный! В пятом раненый. Что делать?

– Эвакуировать наверх через люк восьмого отсека. Шестой, седьмой, восьмой! Приготовиться принимать раненого из пятого отсека. Пульт! Передавать раненого в шестой.

– Центральный! Докладывает четвертый. Насос гидравлики обесточен. Возгорание потушено. Газовый состав в норме. В отсеке небольшое задымление.

– Дежурного по дивизии и дежурного по живучести оповещать? – держа в левой руке трубку и указательный палец правой руки на телефонном диске, спросил Лавров. Механик отрицательно покачал головой:

– Не надо! Четвертый! Выставить вахтенного у места возгорания. Приготовить систему вентиляции для вентилирования в атмосферу.

– Тимофеич! А кто пострадавший-то? Степень тяжести полученных травм? – недовольным голосом спросил старпом. Механик нажал тумблер пульта:

– Почему не доложили, кто пострадал и в каком он состоянии!

– Центральный! Пострадал начальник ЭМС. Разбил голову. Он уже поднимается наверх.

Переглянувшись, старпом с вахтенным офицером исчезли в шахте люка. В это время поступил запрос от верхнего вахтенного.

– Центральный! Докладывает старший специалист дозиметрист старший мичман Сибирцев. Капитану 1 ранга Белоногову оказана первая медицинская помощь, наложена марлевая повязка на поврежденный участок головы. Состояние больного среднее – возможно легкое сотрясение мозга. Он наверху. Прошу вызвать скорую помощь с базы.

– Вызывается! Почему докладываете Вы, а не доктор?

– Его флагманский, еще два часа назад в медсанчасть вызвал!

– Вот негодяй Айболит, – в сердцах выругался механик, – и тревога ему не указ!

– Отбой аварийной тревоги, механизмы в исходное положение, аварийный инструмент на штатные места, – объявил Сысуев по трансляции.

Лавров заступил, но Сысуев наверх подниматься не стал.

– Схожу-ка я в четвертый, посмотрю, что там с насосом электрики делают, – сказал он Лаврову. – Дежурного по живучести о пожаре проинформируй!

Пришла санитарная машина и забрала пострадавшего. В центральный пост спустились Тимченко и Рязанов.

– Командиру БЧ-5 прибыть в центральный пост! – первым делом объявил по трансляции Тимченко. Вошедшего в отсек Сысуева он встретил ехидной улыбкой:

– Тимофеич, ты чего по отсекам прячешься!

Механик отведя глаза в сторону, промолчал.

– Вогнал своими предсказаниями НЭМСа в гроб! Знаешь, как в средние века поступали с такими прорицателями? Заливали глотку расплавленным свинцом.

– Попробуй! – огрызнулся Сысуев. – Ты лучше командира оповести.

– Поделикатнее! Чтобы он не обиделся на то, что сразу не доложили, – добавил Рязанов. – Ты на него Михаил Тимофеевич не обижайся, это он зря про расплавленный свинец, у нас заливают только шилом!

Офицеры заулыбались. Сысуев рассказал, как все произошло.

– Стечение обстоятельств! – объяснил он. – Белоногов был уже в пятом, когда произошло возгорание в четвертом. Услышал сигнал аварийной тревоги и прибавил шагу, чтобы быстрее узнать обстановку по «Каштану» реакторного. Ну, а там, при выходе из коридора правого борта, стоит знаменитый плафон, крепость которого своими лбами проверило пол-экипажа. Не повезло человеку!

– Да вроде бы он ничего! Улыбался! А почему вы этот проклятый плафон до сих пор не перенесли в другое место? – поинтересовался Тимченко.

– Технологи не дали, когда стояли в заводе. Якобы будет нарушена ядерная безопасность. Все должно быть в строгом соответствии с чертежами, – ответил Сысуев. Вспомнили проверку корабля инспекцией по ядерной безопасности, и разговор перешел в плоскость обыкновенной флотской травли.

Лавров участия в разговоре не принимал. Он руководил устранением последствий неумелого вывода из действия носовой холодильной машины. Переполнили испаритель кормовой холодильной машины. В центральном посту изменение температуры воздуха было незаметно, но в энергоотсеках могло привести к запариванию. Запаривание создавало условия для снижения сопротивления изоляции электродвигателей и кабелей основной силовой сети. А уж тут рукой подать до пожаров. Параметры рабочей воды восстановили через полчаса.

«Ивлева надо тренировать. Сырой еще, – подумал Лавров о старшем специалисте рефрижераторщике БП-45. – А пока, обязать Якутова лично присутствовать на каждом вводе и выводе!».

Разговоры в центральном посту прервал доклад верхнего вахтенного:

– На пирс прибыли командир корабля, заместитель командира по политчасти и помощник командира!

Вахтенный офицер поспешил подняться наверх. Сидящие внизу услышали команду «Смирно» и доклад Тимченко. Спустя несколько минут командир был в центральном посту. За ним спустились Астапов, Рысаков и СПС, мичман Никулин с металлическим, опечатанным пластилиновой печатью чемоданчиком. Лавров доложил состояние ГЭУ и о случившемся.

– Видел я его, ничего страшного, следующий раз будет смотреть куда надо! – забыв о возгорании, высказал свое мнение Геннадий Викторович. И, обратившись к Рязанову, приказал:

– После обеда соберите в кают-компании командиров боевых частей и дивизионов.

Командир пошел к себе в каюту. Лавров почему-то не сообразил спросить Завирухина, как с ним. Жизнь на корабле продолжилась по установленному распорядку – приборка, обед, адмиральский час, работы по планам командиров боевых частей и т. д.

Перед самой сдачей вахты Тимченко вызвали к командиру. Вернулся он улыбающийся, с каким-то листком бумаги:

– Решение квартирной комиссии! С тебя бутылка!

По секрету поделился с ним, что зам не хотел подписывать. Боится, что это творчество когда-нибудь окажется на столе Артющенко. Договорились, его на корабле не было, и он ничего не видел. Расписался за Астапова секретарь парторганизации корабля мичман Ефремов. Сказал: «Если начпо спросит, я найду что ему ответить!». Вот это мужик!

Сдавая вахту, Лавров договорился с командиром электротехнического дивизиона о заступлении на вахту еще раз после вечернего чая, вместо него. Ночная вахта прошла без замечаний. На всякий случай записался у Примака на пять утра. Вдруг заснет. Думая о том, что лучше сделать в Тихоокеанском, он пролежал до стука вахтенного в дверь каюты:

– Товарищ капитан-лейтенант, Вам пора вставать!

Быстро переоделся. Прошел в центральный пост. Вахтенного офицера не было видно. Наверное, спал в одной из рубок ЦП. Вахтенный инженер-механик, капитан 3 ранга Примак что-то читал, а вахтенный БП-35, матрос Казенас возился с разобранным запасным редуктором воздуха среднего давления. Увидев его, Володя Примак заулыбался:

– Зачем ты идешь в такую рань? Автобусы пойдут в шесть часов!

– А если уйдут раньше? На чем я поеду? – вопросом ответил Лавров. – Мне нельзя рисковать!

– Тогда, ни пуха, ни пера!

– К черту.

В половине шестого он уже стоял на остановке, асфальтированной площадке, там, где дорога из поселка разветвлялась на две, идущие к гаражу и в сторону моря. Темнота и ночной покой окружали неровный прямоугольник площадки, освещенной лампами неонового света на бетонных фонарных столбах. Рассвет еще не наступил. Только на востоке, там, где вершины сопок непроницаемой чернотой окаймляли небосвод с мерцающими звездами, уже начинало светлеть. Предрассветную идиллию нарушил шум двигателя легкового автомобиля. От штаба, по главной аллее, на дорогу выруливали красные «Жигули». Возле Лаврова машина затормозила.

– Лавров! Что Вы здесь делаете? – услышал он из открытого окна автомобиля. По голосу Лавров узнал заместителя начальника ЭМС капитана 2 ранга Серова. Вчера он проверял, вместо пострадавшего Белоногова, готовность электромеханической части корабля к выходу в море.

– Я, с разрешения командира. Отпущен до обеда в Тихоокеанский для решения личных вопросов.

– Садитесь, подвезу!

Больше ничего он у комдива-три не спрашивал, только рассказал, словно ища его сочувствия, почему он здесь:

– Меня срочно вызвали из отпуска. Думал, проверю, и отпустят. А, оказывается, пойду с вами в море. Вместо Белоногова. Хотя бы предупредили! Нет, не сказали ни слова. Теперь надо отгонять машину в поселок. Здесь оставлять негде.

В Тихоокеанском Лавров, поблагодарив флагманского, поспешил к Бабину. На стук в дверь никто не ответил. Его не было дома. Наверное, ушел в гости и заночевал там. Часа полтора Лавров просидел на лавочке перед домом, переживая отсутствие хозяина: «А вдруг он какой-нибудь пропойца, который может пить неделями, пока не закончатся деньги?».

Наконец, Бабин пришел. От него пахло свежим шилом и женскими духами.

– Извиняюсь, пять минут, и я готов. Пойдемте в квартиру, – предложил, икая, гуляка. Посоветовав мичману выпить от икоты воды, Лавров последовал за ним.

Квартира была пуста. Дневной свет с трудом проникал в большое окно через листву разросшихся тополей. Чувствовались сырость и прохлада давно покинутого жилья. Лавров зашел в совмещенный санузел. Облезшие, покрытые грибком стены, титан с остатками дров, пожелтевшая ванная и унитаз, с трещиной, заклеенной эпоксидной смолой.

– Сам клеил, как железный, еще пять лет простоит, – заметив взгляд Лаврова, прочавкал чистящий над умывальником зубы Бабин.

У двери КЭЧ Лавров остановил мичмана:

– Посидите где-нибудь, пока я договорюсь.

Его направили к той самой девушке технику, которая отказалась принимать квартиру у Бабина. Внимательно просмотрев представленные бумаги, она, показав на отложенное в сторону решение квартирной комиссии, спросила:

– Что это такое?

– Решение квартирной комиссии! – уверенно ответил он.

– Я вижу. Только должно быть решение квартирной комиссии дивизии!

– Мне такое дали! – решил схитрить Лавров.

– Я могла бы принять и такое, если бы на нем стояла печать дивизии и подпись Артющенко, а так ничего не выйдет!

Он понял, что пора менять тактику.

– Девушка, Вас как зовут?

– Вера, а Вам зачем, я замужем!

– Какое красивое и символичное у Вас имя. Вселяет надежду в каждого, кто видит Вас! – неуклюже польстил Лавров. – Понимаете, все дело в том, что у нас нет времени. Товарищ, который сдает квартиру, уезжает послезавтра. Может, решим вопрос сейчас! За ценой не постоим!

– О чем Вы говорите! У меня двое детей! За это Ваше решение меня уволят! Я не хочу из-за Вас терять свою работу! – вырвалось у нее. – Обратитесь к Звонаревой. Она может решить все!

Лавров понял, что переговоры зашли в тупик.

– Вера, а где ее кабинет?

– На втором этаже, там увидите табличку! Только ее сейчас нет, она будет часа через два.

Лавров вышел на улицу.

– Как успехи? – спросил его Бабин.

– Надо ждать Звонареву, она будет через два часа! – ответил Лавров, благоразумно решив, что лучше промолчать про неудачу переговоров с техником.

– Тогда я схожу в универмаг за водичкой, что-то горло пересохло! – сказал Бабин. Лавров утвердительно кивнул и сел на скамейку.

Дело провалилось. Визит к Звонаревой не поможет. Та просто выгонит его из кабинета и, возможно, позвонит Артющенко. Сдаться? Нет, он обязан использовать каждый малейший шанс, любую ниточку, которая может привести его к успеху! До Звонаревой надо еще что-нибудь придумать. Может попробовать через мужа этой Веры? Мужики сговорчивее. А он уговорит ее. Пойти узнать, кто он и найти его!

– Володя, здравствуй! – направлявшаяся в КЭЧ хрупкая, беленькая женщина, остановилась возле него.

Лавров непонимающим взглядом окинул ее: «Откуда она его знает?»

– Это я, Тамара! Помнишь, на свадьбе у Смирнова Жени вместе были. Соседка за столом, рядом с тобой!

– Здравствуй, Тамарочка, как твои дела! – выказал показной интерес Лавров, пытаясь вспомнить прошлогоднюю свадьбу инженера КИП с плавучего ремонтного завода. Девушек было много, а вина еще больше.

– Помнишь, я тогда разревелась, как тяжело с ребенком быть одной. А ты успокаивал меня, говорил, что у меня все будет хорошо, и в следующем году я обязательно выйду замуж.

– Помню! – подтвердил Лавров, хотя и этого он не помнил.

– Спасибо тебе. Я вышла замуж. Уже ездила к мужу домой. Его родителям я понравилась. Мама даже сказала: «Наконец-то повезло моему Колюшке!». А у тебя как?

– Я тоже женился, в апреле свадьбу сыграли!

– Местная?

– Нет, с моей родины!

– Бедняжка, как ей тяжело и непривычно! Квартиру дали? Ты все-таки капитан-лейтенант!

– Нет!

– А где живете!

– Где придется!

– Жаль, что я ничем Вам помочь не могу, а так бы хотела! Извини, спешу! Желаю удачи!

Тамара уже повернулась к двери, как его осенило:

– Тамар, ты ни в КЭЧ работаешь?

– Последний день! Коля нашел работу рядом с ним. Кладовщицей на складах в Разбойнике. И зарплата выше, и работать будем вместе.

– Ты Веру знаешь?

– Знаю!

– А кто у нее муж?

– Старлей, штурман с тральщика. Они сейчас на разминировании в Красном море! А что ты хотел!

Лавров рассказал ей о возникшей проблеме.

– На нее не обижайся. Выгонят в два счета. А я тебе помогу. Мне ничего не будет. Все равно с завтрашнего дня не работаю. Говоришь, дело только в решении квартирной комиссии, а так все есть? Давай быстрее свои бумаги. Подойдешь через часик. Жди здесь, я к тебе выйду. Я побежала, надо поставить печати до приезда Звонаревой.

Простучав каблучками по ступенькам, Тамара исчезла за обитой коричневым дермантином дверью КЭЧ. Лавров остался ждать Бабина. Мичман появился минут через тридцать. Чувствовалось, что кроме лимонада он промочил горло еще кое-чем покрепче.

– Бумаги будут минут через сорок. Я за конфетами и шампанским. Просьба! Если не успею вернуться, забрать документы у девушки, которая подойдет сюда и ждать меня, – передал он ему и побежал в направлении универмага.

Лавров успел вернуться до прихода Тамары. Мичман дремал сидя на скамейке. Он даже не пошевельнулся, когда она пришла.

– Это справка тому, кто сдавал, не перепутай, а это твои, ордер и паспорт квартиры, – пояснила Тамара, отдавая бумаги Лаврову, – распишись здесь и здесь. Он молча передал ей коробку конфет и бутылку шампанского.

– Удачи тебе и твоей жене! – чмокнув его в щеку, попрощалась Тамара.

Лавров разбудил спящего Бабина:

– Все готово, вот Ваша справка, можно идти. Заберете с квартиры свои вещи и передадите мне ключи.

– А помогать? – заморгал глазами мичман.

– Не надо! – отказался от помощи Лавров. – Нет большего удовольствия, чем переезжать в свою собственную квартиру!

Забрав вещи, бывший владелец квартиры отдал Лаврову ключи:

– Везет Вам, я, честное слово думал, что ничего не получится.

– У нас все всегда получится, – уверенно ответил Лавров, имея в виду себя и Любу. – Счастливо доехать на родину!

С замиранием сердца Лавров нажал на кнопку звонка. Увидев его, Люба всплеснула руками:

– Что-то случилось?

– Да, так, маленький пустячок, – ответил он, доставая из чемоданчика ордер и паспорт на квартиру с ключами. – Посмотри, пожалуйста!

– Вов, – пройдя в комнату, услышал он, почему-то испуганный голос Любы, – я ничего не вижу, прочитай мне, пожалуйста! Володька сел за стол и прочитал.

– Расскажи, как это получилось? – попросила она.

– Помнишь, я тебе вчера утром рассказывал о том, что приснилось. Что нам кто-то дает квартиру. Прихожу на остановку, а мне зам говорит: по поручению всевышнего тебе, Лавров, положена квартира и вручает ордер на заселение!

– Володя, не надо шутить, я не ребенок, и так вся трясусь. Наверное, ты знал заранее и решил разыграть меня, – обиженно высказала она. Володька рассказал все как есть.

– Странно это все! – выслушав его, выразила свое мнение Люба. – Даже не знаешь, радоваться этой квартире или нет.

– Чего думать, одевайся, перенесем вещи, будешь жить там! – решил он.

– Может, поешь сначала, – предложила Люба.

– Ну, если только чай попью, у меня в распоряжении очень мало времени!

Вещи они перенесли в два этапа. За время жизни в поселке кое-чего приобрели.

– Какая заброшенная квартира, – сказала Люба, походив по ней.

– Зато своя. Наведешь порядок пока я в море. Дрова для титана есть, можно искупаться. Приду с моря, займемся ремонтом, – пообещал Володька. На прощание предупредил:

– Здесь, денька через два, появятся ходоки от Артющенко. Дверь не открывай. Будут спрашивать про квартиру, скажи, что ты ничего не знаешь, все вопросы к мужу, когда придет с моря. Договорились!

– Договорились! – ответила Люба. – А если будут настаивать?

– Не будут! У нас есть все документы на заселение квартиры. Самое большое, что они смогут сделать, это попугать тебя через дверь, – заверил он ее, – во всех случаях посылай их ко мне!

Люба хотела проводить его до остановки, но Володька попросил этого не делать.

– Мне будет гораздо спокойнее, зная, что я простился с тобой дома, – сказал он ей, прощаясь.

Уже через два часа Лавров был на корабле. Повезло с транспортом. Подходя к остановке, услышал объявление о начале посадки на автобус «Владивосток-Находка». Не простояв и двух минут на развилке на Петровск, был подобран «газиком» главного инженера судоремонтного завода. Даже въехал вместе с ним на территорию зоны режима радиационной безопасности в обход КПП санпропускника.

Стоявший ВИМом командир электротехнического дивизиона капитан-лейтенант Ермолаев страшно обрадовался:

– Я думал, не увижу тебя до вечера! Ну, как твои дела?

– Все хорошо. А что здесь новенького?

– Были замечания по отработке корабельного боевого расчета. Люксы до обеда из учебного центра не вылазили. Только сейчас оперативный дал «Добро» на выход в 22.00.

Комдив-три знал, что корабельный боевой расчет К-30 лучший на соединении. Скорее всего, «неуд» за отработку связан с назначением нового командира дивизии. Новая метла по-новому метет! В прошлую среду контр-адмирал Храпов представлял соединению нового командира дивизии капитана 1 ранга Самсонова. А Храпова направили на учебу в Москву, в Академию Генерального штаба. По слухам, он, после обучения, должен пойти на флотилию.

Сдача задачи Л-2 «Плавание подводной лодки» всегда считалась нелегким делом. За десять суток плавания необходимо отработать управление подводной лодкой в различных условиях плавания, применение оружия и средств радиоэлектронного противодействия, тактические приемы ведения боевых действий, все виды обороны и борьбу за живучесть. Плотный график выполнения поставленных задач требовал самопожертвования. Бесконечные всплытия и погружения, учебные и фактические аварийные тревоги изматывали бессонницей так, что личный состав отказывался от еды в пользу сна, падая тут же, на боевых постах. Напряженность физическая сказывалась на взаимоотношениях личного состава. Обострилась нетерпимость ко всему тому, что, казалось, могло помешать выполнению поставленных задач.

Седьмые и восьмые сутки подводная лодка находилась в подводном положении. Вечером, после ужина, Лаврову было приказано убыть в восьмой отсек для организации стрельбы из устройства ДУК (для удаления контейнеров). ДУК, в понимании рядовых членов экипажа, не знакомых с тонкостями устройства торпедного аппарата и некоторых, хорошо осведомленных, но язвительных личностей, представлял собой почти полный аналог этого устройства, только стреляющий не торпедами, а специальными, заполненными отработанными пластинами регенерации и различными отходами, пластиковыми мешками. Кроме того, ДУК отличался от торпедного аппарата тем, что располагался не горизонтально, а вертикально. Работа была тяжелая. Прибывающие из отсеков мешки весом под сорок килограммов нужно было спустить с палубы в трюм, дополнить незаполненные и разместить в корпусе ДУК. В районах боевой подготовки ДУК почти не использовали. Лодки достаточное время находились в надводном положении. В этом случае, мешки выбрасывались за борт через открытую рубочную дверь. Так можно было поступить и сейчас, дождавшись всплытия, но кто-то из флагманских специалистов предложил провести учения по стрельбе из ДУК.

С мешками расчет справился довольно быстро. Лавров проследил закрытие крышки аппарата замком, доложил в ЦП и, вымыв руки в умывальнике душа, стал подниматься по трапу на верхнюю палубу. Его чуть не сбил заместитель командира девятого отсека мичман Крутиков:

– Там Шах боцмана зарезать хочет!

Шахом на корабле звали интенданта Володю Шахисламова. Комдив-три бросился наверх. В проходе восьмого отсека никого еще не было. Не все после отбоя тревоги успели дойти до своих кают. Переборочная дверь в девятый отсек была приоткрыта, и из него слышались какие-то крики. Лавров с ходу перепрыгнул через комингс двери. В отсеке, прижавшись к дифферентометру поста резервного управления горизонтальными рулями, стоял бледный как мел, готовый защитить себя кулаками боцман Орлов, а напротив него интендант Володя Шахисламов с предназначенным для разделки мяса тесаком. Обоих сдерживал, растопырив между ними руки, командир девятого отсека Бобылев.

– Вы что! С ума сошли! – дико закричал на них Лавров, схватив интенданта за руку с ножом. – Володя! Отдай нож!

Шахисламов послушно разжал кисть руки, и нож, ударившись о покрытую линолеумом палубу, издал глухой звук.

– Вот так лучше, – обрадовался Лавров, поднимая тесак, не уступающий размерами мечу древнеримского легионера. В этот же момент в отсек влетели несколько мичманов во главе с Крутиковым, и быстренько скрутили Шахисламова. В дополнение ко всему прибежал заместитель командира по политчасти Астапов.

– Шахисламова в каюту старшин команд, я с ним разберусь, – приказал он мичманам, держащим интенданта, – а потом Орлова!

Шахисламова вывели в восьмой отсек. За ним ушли остальные. На верхней палубе отсека остались только Лавров и Бобылев.

– Василий Васильевич! Из-за чего эта свара! – поинтересовался Лавров.

– Да здесь целая детективная история, – ответил Бобылев. И он рассказал, как это все получилось. На К-30 существовала негласная традиция – в подводном положении не курить. На других кораблях имелись официально разрешенные места для курения под водой. Чаще всего для этого предназначались выгородки СУЗ в реакторном отсеке. Из оборудования там только герметичные распределительные коробки системы управления и защиты реакторов. Гореть нечему, куда не кинь взгляд – нержавеющая сталь. И самое главное – автономная вентиляция, с многочисленными хитроумными фильтрами. Кури, не хочу. На нашей же подводной лодке сигналы ревуном на открытие клапанов вентиляции цистерн главного балласта означали для курильщиков только одно – забыть о сладких затяжках до очередного всплытия. Иногда находились хитрецы, считавшие, что система вентиляции в состоянии справиться с дымом сигареты одного единственного человека. Это были новички, полагающие, что если их не видят, значит, не поймают. Наивные, они еще не знают, как обостряется обоняние в замкнутом объеме, а запахи по трубопроводам вентиляции распространяются в самые невероятные места. Провинившегося предупреждали так, что он раз и навсегда понимал, на К-30 курить нельзя!

Интендант Шахисламов как раз был таким новичком. Володя считал, что ночью, когда коки под его руководством на камбузе пекут хлеб, он имеет полное право отвести душу в сигаретном дыму. Интенданта предупредили, но он продолжал делать все по-своему. Всего три месяца прошло с того момента, как он окончил школу техников ВМФ на Русском острове, но уже считал, что неограниченный доступ к провизионке, дает ему право не считаться с мнением простых смертных! Но не так думала кают-компания мичманского состава и, прежде всего, возглавлявший ее старшина команды рулевых-сигнальщиков старший мичман Орлов. По праву считавшийся хранителем традиций корабля, он ревностно следил за их соблюдением и сурово пресекал любые попытки нарушения. Стоявшему на вахте в ночь специалисту-рефрижераторщику, обслуживающему кормовую холодильную машину, было дано задание держать под давлением баллон гальюна. Расчет был такой, что любой подготовленный подводник, прежде чем нажать на педаль смыва, посмотрит на манометр, показывающий давление в баллоне, и откроет клапан вентиляции. Закончив выпечку хлеба, накурившийся, ничего не подозревающий Шахисламов, спустился в находящийся на нижней палубе восьмого отсека гальюн. Посидев минут пять на чаше унитаза, как и все порядочные люди, интендант наступил ногой на педаль, для того чтобы смыть его дурно пахнущее содержимое. Дальше, те, кто не спал, услышали дикий мат и почувствовали расползающееся по отсеку зловоние.

– Вахтенный! – орал, вперемежку с нецензурными выражениями, благим матом интендант. – Позови кого-нибудь из коков, нагрузи цистерну на душ!

– Душ только с разрешения центрального поста, – зажав нос пальцами и держась на почтительном расстоянии от высовывающегося из кабинки Шахисламова, – отвечал вахтенный. Интендант попытался выйти из душа к динамику «Каштана», но наткнулся на предупреждение вахтенного:

– Стойте, а кто убирать будет? Я сам доложу!

Из динамика послышался хохот в центральном посту, и разрешение:

– Ну, если он такой засранец, нагрузи!

Дежурный кок опасливо передал своему дурно пахнущему начальнику разовое белье и мочалку с мылом:

– Где это Вы так, товарищ мичман?

На следующий день половина корабля от смеха держалась за животы. Некоторые при появлении Володи Шахисламова зажимали нос: «Откуда-то пованивает!» А во время вечерней приборки, Орлов ненароком заметил интенданту, что если тот еще раз закурит, вообще из дерьма не вылезет. Шахисламов наконец понял, что все было подстроено, да и ему наверняка уже кто-нибудь рассказал, чья это задумка. Схватив тесак на камбузе, он бросился на боцмана. А дальше было то, что уже Лавров видел.

Интендант простил боцмана, а тот извинился перед ним. Они даже стали друзьями. Но после этого случая Шахисламов в подводном положении больше не курил и каждый раз, прежде чем воспользоваться гальюном, внимательно осматривал манометры.

Возвращение с моря всегда приятно. Не только предчувствием встречи с родными и любимыми, но и первым глотком свежего воздуха, запахом сигаретного дыма, смешавшегося с ароматами моря. В голове только одно – «Домой, домой, домой!!!». Уже не собирает морячков гитара под нарочитые отчаянно-грустные слова песни:

Зачем нам жены, зачем нам дети?

Земные радости не для нас.

Все чем живем мы на белом свете, —

Глоточек воздуха и приказ!

Уходим в море служить народу,

Но только нет вокруг людей.

Подводная лодка уходит в воду, —

Ищи ее неизвестно где!

В отсеках какая-то особенная, торжественная атмосфера! Каждому кажется, что на берегу его ждет что-то новое, другое, интересное.

Лавров не был исключением. Но на этот раз он всерьез переживал за Любу. Как она там, в новой квартире? Переживания его усилились, после того как его, еще на траверзе Находки, вызвали в центральный пост. СПС ознакомил с содержанием радиограммы, о том, что ему необходимо после швартовки немедленно прибыть в политотдел к капитану первого ранга Артющенко. Лавров не стал спрашивать зачем, он это и так знал.

К родному пирсу пришвартовались где-то в районе семнадцати часов. Зам с вещами поторопил:

– Владимир Васильевич, нас ждет начальник политотдела!

Но командир остановил Астапова:

– Пока не сбросим АЗ, никто с корабля не уйдет.

Только через полтора часа, вместе со съезжающими сменами, комдив-три смог сойти с корабля. Готовясь к длительной беседе с начпо, он оставил надежду уехать на корабельной «коломбине». Дежурный по политотделу, седой, худой и высокий, строгого вида мичман, сказал ему, что Артющенко срочно вызвали в штаб соединения.

– Ваша фамилия случайно не Лавров? – поинтересовался он.

– Лавров! – ответил комдив-три.

– Езжайте домой, Александру Николаевичу сейчас не до Вас.

– А что случилось?

– До Вас доведут!

Лавров не стал допытываться до сути загадочных заявлений дежурного и, развернувшись, побежал, чтобы успеть на отходящий транспорт.

Через час подводников привезли в поселок. Думая о завтрашней встрече с начпо, Лавров незаметно дошел до двери у которой он простился с Любой одиннадцать дней назад. На стук ответил знакомый голос:

– Кто там?

– Я! – произнес он, и услышал звук открываемого замка. Нежные руки обняли его. Соскучившиеся губы нашли друг друга и слились в поцелуе.

– Ну, хватит, – через некоторое время сказала она, отстраняя его, – ты, наверное, голодный, а у меня как раз жареная картошка!

Володька прошел в комнату. На окне висели занавески, а у стены стояла новая двуспальная кровать.

– Другой не было! – заметив его взгляд, сказала она. – Еще четыре табуретки купила!

Ужинали на кухне. Столом были табуретки поставленные рядом. Вся кухонная утварь размещалась на широком подоконнике и электроплите.

– Как ты одна? – спросил он, когда они сели за импровизированный стол.

– Ничего! Скучно без тебя!

– Кто-нибудь приходил?

– Приходили двое в форме, я в окно разглядела. Один мичман, а второй офицер, с одной большой звездой!

– Что им было нужно?

– Они хотели посмотреть документы на квартиру.

– А что ты им сказала?

– То, что ты говорил. Ничего не знаю, разговаривайте с мужем.

– Не пугали?

– Нет, только сказали что, квартира заселена незаконно!

– Все законно! – успокоил ее Володька, с тревогой подумав о завтрашней беседе с начальником политотдела. Он еще не знал, что их беседе уже не суждено состояться. Ни завтра, ни на неделе. Чужая общая беда, несоизмеримая своими масштабами с обычным человеческим горем, заставила Артющенко на время забыть о них.

Глава V

Соленый пот раздражал глаза, растекался щекотливыми струйками по спине и груди. Создаваемые вентиляторами мощные, но влажные и теплые потоки воздуха не спасали от жары. Василий, сидя на месте оператора правого борта, писал письмо Лене, нещадно перечеркивая неудачные фразы. Письмо все равно нужно было переписывать начисто, потому что на листе, то там, то здесь виднелись кляксы от капающего со лба пота. Шел шестой час после сброса аварийной защиты реакторов – постановка парогенераторов на хранение. Рядом, положив голову на пульт, дремал Марат Петрович, которому, как и Василию, некуда было спешить. Он остался дежурным по ГЭУ вместо командира реакторного отсека. Только что ушел на базу командир первого дивизиона.

– Иди, отдохни! Ничего с твоим железом не случится! – напутствовал его Михайлов.

Василий писал о том, что дела его идут успешно. Это было правдой. Во время выхода в море он, наконец, смог посидеть за работающей установкой. Все было понятно и все получалось. Михайлов сказал комдиву-раз: «Еще один выход, и можно разрешить работу под наблюдением!» Это он так похвалил его! На самом деле не закрыто больше половины зачетного листа. Написал про показавшийся смешным случай на смотре, как адмирал пытался застегнуть воротник кителя у лейтенанта. О взаимоотношениях с помощником и злополучных политзанятиях писать не стал. Зачем портить настроение. В конце письма сделал приписочку: «Целую, люблю!». Засомневался! Слишком много телячьих нежностей! Вычеркнул «люблю». Тщательно вытерся полотенцем для того чтобы приступить к написанию чистового варианта. Только полез в сейф за бумагой, как динамик «Каштана» прохрипел:

– На корабль прибыл дежурный по живучести!

Затем голос из него спросил:

– Михайлов есть?

Через несколько минут дежурный по живучести, белобрысый капитан 3 ранга, хлопал Михайлова по плечу:

– Привет старому морскому бродяге! Ну, как у тебя дела?

По фамильярности обращения чувствовалось, что они с Маратом Петровичем старые знакомые. Михайлов пожаловался, что анализы питательной воды пока никакие, и сколько времени они протянут с постановкой парогенераторов на хранение, неизвестно.

– Хорошо! Не буду Вам мешать, тревогу просто запишем, – войдя в положение сказал капитан 3 ранга, – хотя обстановка к «лапше» не располагает!

– Что-то случилось? – насторожился Марат Петрович!

– Да не что-то! Вчера всех командиров внезапно в штабе собрали. Экипаж сто пятьдесят второй экстренно вызвали!

– Зачем? Они же в ремонте, только с автономки пришли!

– В поселке говорят, наши горят в Корейском проливе. Есть погибшие!

– А кто у нас там? Двести двадцать первая?

– Она!

– А в поселке, откуда знают?

– Вражьи голоса! «Голос Америки», «Би-Би-Си»!

Дежурный по живучести ушел в направлении 8-го отсека и вскоре вахтенный сообщил о его убытии, а Михайлов еще долго, почесывая затылок, переваривал мрачные новости.

– Вы считаете, что это правда? – решился спросить Василий.

– Хотелось бы верить тому, что это ложь! Подождем делать какие-либо выводы. Если что-то серьезное, то днем уже будет известно!

Василий знал, что К-221 входила в ту же серию из шести атомных подводных лодок, что и К-30. И хотя противник презрительно называл эти корабли из-за их высокой шумности «слепыми бандитами, вооруженными до зубов», атомные подводные лодки этого проекта хорошо зарекомендовали себя в противостоянии авианосным ударным группам 7-го флота ВМС США.

Днем новостей не прибавилось, и приехавшие из поселка офицеры и мичманы знали только то, что уже было известно Василию. Через три дня, утром, после проворачивания оружия и технических средств, старпом собрал экипаж в торце пирса. Он рассказал, что 21 августа, на подводной лодке К-221, находившейся на боевой службе в Филиппинском море, произошел пожар. В результате пожара погибли четырнадцать человек, имена и фамилии которых уточняются. Причины пожара расследуются. Это все, что он об этом знает. За старпомом выступил зам. Он объявил о просьбе командования сдать посильную денежную сумму для помощи семьям погибших и организации похорон. Еще через три дня Василий узнал, что он участвует в обеспечении похорон погибших. С напарником, мичманом, он должен был в составе траурной процессии нести один из многочисленных венков к месту погребения погибших, плоской вершине небольшой сопки прямо напротив штаба. На ней, уже день и ночь, работали стройбатовцы. Они сооружали широкую, выложенную мраморной плиткой лестницу, ведущую на вершину сопки, и подготавливали места для могил. Из любопытства Василий забрался по еще недостроенной лестнице на вершину сопки. Место для похорон было выбрано красивое. С сопки открывался вид на бухту Петровского, со стоящими у пирсов подводными лодками. За волноломом виднелся залив Стрелок, остров Путятин и игловидные скалы «Три Брата» на выходе из залива. После похорон на сопке должны были соорудить памятник в виде рубки подводной лодки.

«Хорошее место», – подумал Бобылев, глядя на залив, но передумал, представив, как будет холодно и противно на продуваемой всеми ветрами вершине приморской зимой.

До похорон Василий также обеспечивал приезд родителей. Вернее, в его обязанности входило оказание им помощи, если кому-то станет плохо или кто-то потеряет сознание. Таких случаев, к счастью, не было, но плача, диких криков и проклятий Василий услышал предостаточно. Когда все родители приехали, кто-то из них предложил посмотреть на своих детей в последний раз. Все потребовали отвезти их в морг госпиталя. Прекрасно понимая, что может быть после этого, представитель дивизии пытался отговорить родственников от этой процедуры. Наконец, решили, что поедут одни мужчины. Зрелище было не для слабонервных. Многие после этого не могли передвигаться самостоятельно, а увешанный орденскими планками дед одного из погибших, всю войну прослуживший в знаменитом разведотряде Северного флота, привыкший к смертям, старый боец, потерял сознание. Родственники семерых погибших моряков отказались хоронить их в соединении. Колебались и остальные. В самый канун похорон, мать одного из погибших изменила свое решение. Ее уговаривали весь день и ночь перед похоронами.

День похорон запомнился Василию непонятным и несправедливым по отношению к нему случаем. Стояла отличная приморская погода. Солнце палило, но было не жарко, уже чувствовалось присутствие прохладного осеннего ветерка. Простые, обитые кумачом гробы привезли из госпиталя на автобусах. В соответствии с ритуалом, церемония прощания должна была состояться возле караула, там, где при въезде, за несколько метров до сопки, имелась большая асфальтированная площадка. На ней уже стояли, покрытые скатертями алого цвета столы. Рядом – небольшая трибуна. Перед столами и трибуной выстроились экипажи в парадной форме со знаменной группой и оркестром во главе. В наступившей мертвой тишине уже заколоченные гробы начали ставить на столы. Ветерок лениво таскал полотнище военно-морского флага по знаменосцу и ассистентам, и в воздухе изредка были слышны фразы – «Осторожно!», «Упадет!», «Перехвати снизу», «Не на тот стол ставите!». Василию, стоявшему позади столов, была непонятна последняя услышанная фраза. Какая разница, для них, уже принадлежавших вечности, кто и в каком порядке будет лежать на этих столах. Начальник политотдела, взойдя на трибуну, объявил траурный митинг открытым. Оркестр исполнил гимн Советского Союза. Сменяя друг друга, выступали ораторы. Они говорили о том, какими героями были погибшие, как они, выполняя приказ, не задумываясь, отдали свои жизни во имя своей Родины. При этом каждый оратор заверял, что Родина-мать их не забудет! Митинг объявили закрытым. Оркестр снова сыграл гимн. Экипажи, развернувшись на площадке перед караульным помещением, под музыку «Варяга» прошли торжественным маршем, отдавая честь погибшим. Родители и родственники бросились к гробам. Воздух наполнился плачем и жалобными криками. Группа, несущая венки, застыла на дороге, ожидая приказа к началу движения. Прощание явно затягивалось. Василий, незаметно привыкший за эти дни к чужому горю, переминаясь с ноги на ногу, тупо рассматривал трясогузку, бегающую по протянувшейся параллельно дороге трубе теплоцентрали.

«Уже два часа», – заметил Бобылев, поглядев на часы. Внезапно он почувствовал холодок внутри и нарастающее чувство тревоги. Боковым зрением Василий определил, почему ему стало не по себе. Дикие, безумные глаза наблюдали за ним. Эти глаза принадлежали скромно одетой женщине лет тридцати пяти – сорока, в черном, траурном платке; очевидно, матери того, кто лежал в гробу, от которого ее уже оттеснили. Она искала виновника своего несчастья, повинного в смерти ее сына, которого она родила, кормила, лелеяла. Ведь должен же кто-то за это ответить! Простая и тихая женщина и думать не могла, что им может быть кто-то из присутствующих важных старших и высших офицеров. Она боялась их. Но она все равно нашла его. Вот он – молодой военный, с блестящими погонами и нашивками на рукавах. Такой же молодой, как и ее сын. Только он живет и радуется жизни, а ее сына закопают в землю. Женщина не боялась этого военного. У него доброе и порядочное лицо. Он не сможет поднять на нее руку. Василий не успел подумать, о том, что бы это все значило. Женщина, утробно всхлипывая, уже висела на плече Бобылева, царапала погоны безуспешно пытаясь достать пальцами с острыми ногтями его лицо. Маленький рост не позволял этого сделать, еще больше распаляя ее. Защищаясь, Василий прикрылся свободной рукой.

– Почему ты не с ними, почему ты здесь? – вцепившись в рукав тужурки, истерично кричала ему в лицо разъяренная женщина. Из группы поддержки родителей выбежали два старлея. Схватив женщину под руки, они с трудом оторвали ее от Василия.

– За что? – выдохнул он, обращаясь к оказавшемуся рядом капитану 2 ранга, из числа выступавших на митинге. Вместо того, чтобы поддержать его, тот грубо одернул:

– Идите и не останавливайтесь!

Оркестр заиграл траурный марш, и похоронная процессия двинулась к свежевырытым могилам. Обида на всех захлестнула Василия. Ему стали ненавистны и живые и мертвые. С трудом он поднялся на вершину сопки, и, оставив венок в руках напарника, не обращая ни на кого внимания, под треск автоматных очередей прощального салюта, сбежал вниз. У подножия сопки он опомнился и взял себя в руки.

«Пусть Бог ей будет судьей!» – с горечью в душе решил Василий и пошел в сторону гостиницы.

В его номере во всю хозяйничал Леша Иванченко. Он вскрывал ножом банки с компотом и соком и выставлял их в ряд в начале стола. На столе уже стояли тарелки с нарезанным сервелатом, консервные банки с овощами, тушенкой, рыбой и паштетами. Еще перед похоронами все знали, что на официальных поминках в кафе «Дельфин» в Тихоокеанском, будут присутствовать только члены экипажа, родители, командование соединения и «шишки» с флота. Народ недовольно бурчал: «Такие деньги собрали, а они горсточку риса с изюминкой и пол-стопки на поминки пожалели!». Поэтому офицеры электромеханической боевой части К-30 решили помянуть погибших самостоятельно. Василий не стал противиться, когда его попросили провести это мероприятие в его гостиничном номере. Номер по-прежнему стоял пустой. Сосед Василия, придя с моря, сразу же уехал в отпуск.

– Что так рано? – поинтересовался Иванченко.

– Да так получилось, – махнул рукой Василий.

– Помоги резать хлеб! – попросил Алексей.

– Дай хоть переодеться, – раздраженно буркнул Бобылев.

– Ты что? Не в настроении?

– Ну и что? Я же не со свадьбы!

– Извини. Хлеб, я пожалуй, сам порежу, а ты когда переоденешься, найди еще три-четыре стула.

Василий переоделся в свою голубую олимпийку и пошел по гостинице искать стулья. С трудом нашел два стула. Стулья в этот день были нужны всем. В нескольких номерах собирались ребята с других экипажей. «Ничего страшного, сдвинем койки!» – решил Василий.

Офицеры заполнили номер почти одновременно. Кроме дежурного по кораблю, комдива-два и механика, пришли все офицеры БЧ-5. Иванченко разлил купленную заранее водку по стаканам:

– Начнем!

Все встали и их головы разом повернулись в сторону командира первого дивизиона. Примак, понял – начинать ему.

– Что говорить? Ребята молодые. Им бы жить и жить. Я хоть и член партии, но сейчас могу сказать только то, что в таких случаях говорили наши деды и прадеды – пусть земля будет им пухом, царствие им небесное! – сказал Владимир Федорович. Офицеры, не чокаясь, молча опорожнили содержимое стаканов.

– Ну и, наверное, пора заканчивать, – не закусывая, напомнил всем комдив-раз, – через двадцать минут уходит транспорт в поселок.

– А это все куда? – спросил Иванченко, показав рукой на стол. – Выбрасывать что ли?

– Кто опоздает, будет добираться пешком! – ответил комдив. – Если успеете, пожалуйста!

Офицеры начали выходить из комнаты. Некоторые успели выпить на «посошок».

– А Вы что! Не едете? – спросил Владимир Федорович сидящего на месте Иванченко.

– Нет! Посижу немного. Заодно помогу Василию убраться. Все равно мои с Запада еще не прилетели.

– Хорошо! Завтра, на подъеме флага, чтобы оба были как стеклышко!

Офицеры ушли, а Василий с Алексеем принялись наводить порядок в комнате. Через двадцать минут все было поставлено на свои места, мусор вынесен, лишняя посуда вымыта и убрана в сумку Алексея.

– На ужин идти не имеет смысла. Давай посидим для души и еще раз ребят помянем, – предложил Иванченко.

– А чем? – спросил Бобылев. Из трех бутылок «Петровской», только в одной что-то оставалось на донышке.

– Есть небольшой запас! – ответил Алексей.

Он достал из сумки, в которой принесли посуду, пол-литровую фляжку из нержавейки и небольшую коробку. В коробке лежали крохотные стопочки с нарисованным на них красной краской изображением известной скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница».

– Пора сменить дозу, – пояснил Иванченко, наполняя стопки спиртом из фляжки.

– Не знаешь, зачем водку покупали? Вполне бы обошлись шилом, – спросил Василий.

– Ты что! Начальников не знаешь? Распивать спирт с подчиненными!

Выпили.

– Все-таки, ни за что погибли ребята! – занюхав корочку хлеба, сказал Алексей. – Все могло быть по-другому!

– Почему ты так считаешь?

– Здесь целый набор причин. Я тебе расскажу! – пообещал Иванченко, разливая спирт по стопкам. – У нас впереди еще целые вечер, ночь и пол-утра!

– Не выдержим! – засомневался Василий.

– Под эту закуску, – Леша обвел рукой стоящие в ряд банки консервов и тарелку с сервелатом, – цистерну можно выдержать! Давай еще раз за ребят!

Закусив бутербродом из положенного на хлеб говяжьего языка, и запив вишневым компотом, Алексей продолжил разговор.

– Ты что-нибудь слышал о К-8?

– Конечно! Кто же про нее не знает! Затонула в Бискайском заливе 11 апреля 1970 года на учениях «Океан» в результате потери продольной остойчивости после затопления седьмого и шестого отсеков. Поступлению воды предшествовал объемный пожар в этих отсеках, в результате, которого погибли двадцать девять человек. Затопление произошло, предположительно, через выгоревшие дейдвудные сальники и кабели размагничивающего устройства. Двадцать три подводника во главе с командиром ушли на дно вместе со своим кораблем. Командир получил героя Советского Союза! – отчеканил Василий.

– Тогда ты хорошо знаешь, как погибли те, кто не утонул.

– Конечно! Они отравились угарным газом!

– Правильно! Точно при таких же обстоятельствах, как наши ребята! Отсеки на лодках первого поколения унифицированные. Обе подводные лодки внутри почти близнецы. И пожары на них удивительно похожи! Находясь без средств защиты, ребята с К-8 и К-221, не имели возможность покинуть загазованные восьмые отсеки. В носу – пожар, в корме – концевой девятый. Можно выбраться из восьмого отсека через спасательный люк, но открыть его не удается. Воздух, из потерявшей герметичность в результате высокой температуры системы воздуха высокого давления и продукты сгорания поступающие из аварийного отсека, подняли давление воздуха в восьмом отсеке. Рассчитанный на открытие при давлении снаружи люк заклинило при давлении изнутри. К тому же, сам знаешь, в шахте спасательного люка в нормальных-то условиях не развернешься, а здесь нужно работать в изолирующем противогазе с аварийной кувалдой и в полной темноте. Настоящая ловушка! Странно, что НИИ ВМФ и ЦКБ, разработчик проекта, не ответили на данный случай даже рекомендациями. Я уже не говорю о новых конструкциях люков или специальных устройств для быстрого снятия давления.

– Наверное, они считали, что такое не повторится. Кроме того, методом шлюзования можно было сравнять давление в шахте спасательного люка с атмосферным. Открыть верхний люк и после этого отжать нижний. Из отсека это сделать проще.

– Все верно. Но это могли сделать только хорошо отработанные специалисты. К сожалению, среди находившихся в восьмых отсеках на обеих подводных лодках их не оказалось. На 221-ой могли поступить проще. В 8-ом отсеке расположено устройство для выстреливания имитационных патронов. На всех проектах это устройство находится ниже ватерлинии, а у них прямо на подволоке. Миниатюрный «торпедный аппарат», диаметром почти триста миллиметров. Открывай обе крышки и сравнивай давление!

– Ты забыл о блокировке на одновременное открытие обеих крышек!

– Учи лучше устройство корабля, Вася! Эта блокировка представляет собой латунную пластину на двух винтах. Можно было даже не церемониться с вывинчиванием винтов, взять с аварийного щита молоток с зубилом и срубить ее.

– Так почему же центральный пост не мог подсказать им такое простое решение?

– Затрудняюсь сказать. ГКП 221-ой почему-то принял роковое решение сравнять давление через кормовые торпедные аппараты. Чтобы они вышли из воды, лодку удифферентовали на нос. В девятом отсеке из торпедного аппарата выгрузили торпеду, разблокировали и открыли обе крышки, а потом и клинкетные задвижки системы вентиляции. К этому моменту, восьмой отсек уже был необитаем. Его заполнили через выгоревшие сальниковые уплотнения продукты горения из седьмого отсека. Находившиеся в нем подводники укрылись в девятом отсеке. С началом сравнивания давления ядовитые продукты горения стали поступать из восьмого и в девятый отсек. Результат известен. Давление сравняли, спасательный люк открыли с надстройки. Наверх живыми вышли сорок восемь человек и были вынесены девять тел погибших. Не у всех оказались при себе портативные дыхательные устройства. Через сутки смогли найти еще четыре тела. Все погибшие вели себя геройски. Старшина девятого отсека, например, не только выгружал торпеду и открывал крышки торпедных аппаратов, но и давал подышать кислородом из своего дыхательного аппарата товарищу, у которого его не было. Товарищ остался жив, а он погиб.

– Почему?

– Угарный газ штука коварная. При содержании окиси углерода в воздухе 0,3–0,5 % смерть от паралича дыхательного центра наступает через 20–30 минут. Но может и не наступить. Переносимость отравления у каждого человека разная. Иногда смерть может наступить от инсульта через одну-две недели.

– У тебя прямо энциклопедические знания!

– Зайди на перерыве в медпункт. У «Пилюлькина» такими «энциклопедиями» все полки завалены! Кстати, давай помянем еще раз погибших!

Алексей разлил по стопкам. Не дожидаясь Василия, выпил и, не закусив, мрачно уставился в стену. Василий решил продолжить разговор.

– Мне кажется, у тебя есть какие-то претензии к командованию К-221. Думаю, что ты неправ. Тем более, сам говоришь, что при таких же обстоятельствах погибла К-8. Неизвестно, какие бы ты принял решения, находясь на ГКП, в полностью обесточенной подводной лодке в нескольких десятках милях от Окинавы! Как бы ты себя чувствовал при свете аварийных фонарей, в изолирующем противогазе и температуре больше шестидесяти градусов! Об этом хорошо замечено в песне про К-19!

– Доложить – ерунда. Не уйдешь никуда, А в центральном ведь люди – не боги…

– процитировал Василий.

– Ты прав. В части претензий! А что касается решений, я готов отвечать только за свои. Обстоятельства возникновения пожаров на К-8 и К-221 одинаковые. Только шансы на спасение разные. К-8 была обречена. Системы тушения объемных пожаров (ЛОХ) на подводных лодках тогда отсутствовали. Все, что они могли сделать, – загерметизировать горящий отсек и ждать когда в нем выгорит кислород. Учитывая то, что в отсек поступал воздух высокого давления, пожар продолжался до тех пор, пока он не был затоплен забортной водой. Другое дело двести двадцать первая. На ней станции ЛОХ установили при модернизации. Подав огнегаситель в аварийный отсек, можно было потушить любое возгорание.

– Но ведь они это сделали. Несмотря на это, пожар продолжался.

– ЛОХ подали не своевременно!

– То есть как?

– Согласно руководству по борьбе за живучесть подводных лодок, система ЛОХ включается на аварийный отсек немедленно при быстротечном развитии пожара. ГКП протянул по журналу более десяти минут, а на самом деле неизвестно сколько, прежде чем принял решение на дачу огнегасителя.

– Да, это их ошибка.

– Роковая ошибка! Вполне возможно, что за эти десять минут огонь добрался до комплектов с регенеративными пластинами, которые размещены в трюме и топливной цистерны дизель-генераторов.

– А как ты считаешь, почему они промедлили с дачей огнегасителя?

– Можно только предполагать. Знаю только одно: двести двадцать первую отправили на боевое дежурство неподготовленной. Она стояла в заводе, в межпоходовом ремонте. Экипаж частично находился в отпуске. Должны были произвести кадровые замены. Кто-то поступал в академию, кто-то ждал перевода. И вдруг команда: «Ремонт свернуть, загрузиться и в Филиппинское море!». Экипаж не укомплектован и не отработан. Проблему комплектации личным составом решили. Недостающие были прикомандированы с других кораблей. Кстати, они прекрасно понимали, чем им это грозит. Отказывались, как могли. А что сделаешь, под трибунал добровольно не пойдешь! Отработать экипаж не смогли. Фактически экипаж двести двадцать первой должен был сдавать все задачи «Курса боевой подготовки атомных подводных лодок» заново. Вместо этого, командование дивизии посадило на борт уходящей подводной лодки начальника штаба дивизии и трех флагманских специалистов, проигнорировав старую истину – если собрать вместе девять беременных женщин, дитя все равно за месяц не родится!

– А что у нас подводных лодок мало? Нельзя было другую послать?

– Нет! Многоцелевых подводных лодок у нас почти в полтора раза больше чем у американцев. Только производственные мощности хромают! Они не в состоянии в установленные сроки выполнять запланированные ремонты. Устаревшая техника, низкая квалификация рабочих, финансирование по остаточному принципу! Что говорить, если в заводе атомоходы докуются в доке, в котором проходил ремонт еще броненосец «Петропавловск» в русско-японскую войну. На боевую службу должен был идти атомоход с Камчатки, но он не вышел с завода.

– Тогда я вообще запутался. В самом начале ты говорил, что все могло быть по-другому! А твои доводы утверждают одно: гибель людей на К-221 – следствие несовершенства конструкции и сложившейся порочной системы эксплуатации атомных подводных лодок.

– Правильно. К этому могу добавить еще то, что оба пожара, на К-8 и К-221, возникли на 48–50 сутки боевого дежурства. Поразительно совпадают и места возгораний. Они начинаются в электротехнических отсеках и характеризуются большой интенсивностью и скоротечностью.

– Чертовщина какая-то!

– Точно! Перекурим?

Алексей хотел закурить прямо в комнате, но Василий удержал его:

– Пойдем в туалетную комнату, а то меня потом дежурная съест!

На улице уже стемнело. Из открытого окна тянуло прохладой. Василий почему-то подумал о лежащих на сопке. Наверное, о них же подумал Иванченко. Сделав, несколько глубоких затяжек он задумчиво произнес:

– Все-таки мертвые должны быть среди мертвых!

Василий не стал спрашивать, к чему это он? Перекурив, они вернулись в номер.

– Ты знаешь, – сказал Иванченко, я считаю все, о чем мы перед этим говорили, не самой главной причиной гибели четырнадцати моряков. Их всех, или часть из них, все равно можно было спасти!

– Почему ты так думаешь?

– Не спеши, – остановил его Иванченко, – давай выпьем за то, чтобы никто из нас никогда в такие пожары не попадал. Наливай!

Выпили, почему-то не чокаясь. Алексей заметил:

– Что-то мы с тобой оплошали. Дурная примета. Ну, ладно. Кому суждено стать утопленником, тот не сгорит. Продолжим дискуссию?

Василий, кивнул головой.

– Мне это рассказали ребята со сто пятьдесят второй. Их, вместе со специалистами завода направили на плавбазе для оказания помощи К-221. На третьи сутки после аварии они высадились на борт аварийной подводной лодки и сменили ее экипаж. Заводчане и личный состав аварийных партий запустили дизель-генератор, подали электропитание на вентиляторы и аварийное освещение носовых отсеков, завели буксирный конец для буксировки лодки в базу. Когда аварийные партии осматривали кормовые отсеки, они нашли в трюмах восьмого и девятого отсеков брошенные, неиспользованные ПДУ. Их вполне могло хватить на время сравнивания давления в девятом отсеке и эвакуацию из него. Сколько человек можно было спасти, если бы, личный состав приучили постоянно носить портативные дыхательные устройства? А для этого даже не нужны специальные учения! Необходимо было проявить обыкновенную требовательность к личному составу. Можно только удивляться мягкотелости командования корабля при наличии на борту начальника штаба и трех флагманских специалистов. Не зря еще в царском флоте говорили: «На корабле лучше иметь твердый шанкр, чем мягкий характер!».

– С такими взглядами тебе нужно было поступать в командное училище!

– Перестань паясничать! Так должен думать не только каждый офицер, но и каждый порядочный человек. Давай еще по стопочке, и я пойду «баиньки» в казарму. Нельзя подводить Федорыча!

– Оставайся здесь. Сосед в отпуске. Есть комплект чистого белья!

Алексей согласился. Минут через десять он уже тихо посвистывал носом на койке соседа, изредка шевеля губами, продолжая кого-то убеждать во сне. Василий еще долго не мог заснуть, обдумывая содержание разговора.

В последующие дни, его мысли часто возвращались к этому разговору. Почему никого не интересуют пожары на К-8 и К-221? Наверное, были и другие такие же пожары. А если у них одна и та же не выявленная комиссиями по расследованию причина возгорания? Значит, лодки будут продолжать гореть, а люди гибнуть!

Разговаривая с электриками с двести двадцать первой, он узнал интересную подробность. Пожар возник во время тренировки. При отработке режима перевода нагрузки с турбогенератора одного борта на другой раздался хлопок и повалил дым из щита турбогенератора правого борта. При вскрытии щита из него вырвалась струя пламени длиной около пяти метров и в поперечнике около метра. Получается, что внешние признаки возникновения пожаров на обоих атомоходах одинаковые: сначала услышан характерный хлопок, затем замечено появление дыма. Из курса по кафедре живучести Василий знал, что эти признаки возгорания характерны для легковоспламеняющихся паров горючих жидкостей. Самая распространенная горючая жидкость в седьмом отсеке – турбинное масло. Температура вспышки масла – 197 °C. Этот показатель характеризует температуру вспышки паров. Сама жидкость от вспышки не загорится. А аэрозоль? В трюме при работающей установке постоянно висит масляный туман. Где-то он вычитал, что аэрозоль, будучи электрически заряженным, не опускается вниз, а осаждается на стенках. Значит, все шпации, все электрические кабели, находящиеся в трюме отсека, будут покрыты тонким слоем масла или его фракций. Не сразу, а к концу автономки. Если это масло загорится от вспышки аэрозоля, то одновременно будет гореть все! Но для загорания масла и аэрозоля нужны какие-то особенные условия.

Как-то на перерыве, в курилке, он поделился своими размышлениями с Алексеем. Тот охотно поддержал его:

– Действительно! Больше нечему гореть. Хотя дело темное. Есть мнение, что стенки отсеков покрываются продуктами жизнедеятельности человека, и перерабатываются особыми бактериями в легковоспламеняющееся вещество.

– Тогда объемные пожары должны возникать в отсеках, в которых отдыхают и принимают пищу подводники: втором, восьмом и девятом. А горит постоянно электротехнический!

– Правильно. Теория не стыкуется с фактами. Есть еще одна такая же. Ты что-нибудь о полтергейсте слышал?

– Что-то читал в «Науке и жизни». Это когда по комнате разные предметы без причины начинают летать?

– Примерно. В переводе с немецкого “полтергейст” означает “шумный призрак”, и чаще всего этот феномен проявляется в том, что сами собой летают предметы, что-то стучит или грохочет, происходят самовозгорания. А причиной всему энергия негативных мыслей. Некоторые исследователи полагают, что полтергейст вызывается потоком психической энергии, который исходит от человека, переживающего психологический кризис: тревога, враждебность, отчаяние или озлобленность могут находить выход в подсознательной психокинетической активности. Представь себе, отчитал ты вахтенного электрика за то, что он вовремя не доложил на пульт. Тот стоит на вахте и «волком» в сторону пульта смотрит. В условиях подводного плавания энергии негативных мыслей некуда деваться из прочного корпуса, и она концентрируется до тех пор, пока не материализуется в очаг возгорания.

– Ну, это вообще бред. И то с изъяном. Выходит, что только в седьмом все с постоянно плохим настроением?

– А ты, что не видел какие кислые физиономии у электриков?

– Зато у тебя очень веселая. Хватит дурковать. Вопрос серьезный!

– У нас есть человек, который вполне официально отвечает за пожаробезопасность корабля. Это командир дивизиона живучести. Обратимся к нему.

На следующем перерыве они подошли за помощью к Лаврову. Лавров внимательно выслушал их, но ничего существенного не предложил:

– Что Вы хотите? Официальные комиссии не могут точно сказать! Одни предположения. Я постараюсь подумать. Так сразу ничего сказать не могу.

Лаврова заинтересовала идея лейтенанта. Действительно, почему не предположить, что у однотипных кораблей имеется единственная общая причина возникновения объемных пожаров. Он много размышлял, разговаривал на эту тему с флагманскими специалистами, несколько раз посещал техническую библиотеку, для того чтобы почитать специальную литературу. Но тщетно. Разгадка пришла позднее, а пока, жизнь закрутила его и Бобылева так, что они об этом и думать позабыли.

Глава VI

Бобылев занимался в пультовой выгородке, когда дежурный центрального поста, сообщил по «Каштану», что к нему пришли. Он закрыл выгородку на замок и через люк восьмого поднялся на надстройку. Свежело. Ветер уже срывал с верхушек волн гребешки, которые в наступающих сумерках выделялись какой-то отчетливой белизной. Василий всей грудью вдохнул налетевший плотной стеной прохладный воздух. Он любил штормовую погоду. У трапа никого не было. Спросил вахтенного:

– Кто вызывал?

Тот молча показал рукой в торец пирса. Там, в неясных очертаниях фигуры, появлялся и исчезал огонек сигареты. Не дойдя нескольких шагов до курившего, он услышал:

– Васька, черт, не узнаешь?

– Генка! Это ты! – узнал голос Василий. Конечно он. Генка Попов! Разве можно спутать с кем-то его постоянно охрипший голос, который в минуты отдыха, под аккомпанемент неразлучной гитары, всегда собирал вокруг себя многочисленную курсантскую аудиторию. И хотя Попов учился в параллельной роте, и не были они друзьями – общались друг с другом только по служебной надобности, крепко обнялись как старые знакомые.

– Как ты сюда попал, Ген!

– Лучше не спрашивай, сам не знаю как!

Действительно, как он мог оказаться здесь? В конце четвертого курса Попов женился на дочери преподавателя кафедры морской практики капитана 1 ранга Мигуна. Капитан 1 ранга Мигун для курсантов был образцом морского волка. Морская форма, всегда с иголочки, сидела на нем, как на офицере с плаката в комендатуре. Мужественное выражение лица и правильная осанка добавляли в этот образ необъяснимый шарм, что-то от адмирала П.С. Нахимова. Он знал это, и всячески поддерживал невидимую дистанцию между собой и окружающими простыми смертными. Не одно поколение курсантов, побывав на его первой лекции, на всю жизнь запомнило обидные слова: «Все Вы приехали в славное училище Дзержинского из глубинки, из самых отдаленных сел и деревень России!». Друг другу передавали содержание сценки, когда его презрительная фраза, вывела из себя деятельного начальника патруля, преследовавшего подвыпившего курсанта. Упустив добычу, пехотный офицер сбивчиво обратился к оказавшемуся на КПП дежурному по училищу капитану 1 ранга Мигуну, с просьбой пропустить его через турникет для преследования нарушителя. Тот, не удостоив вниманием капитана, уставился злым взглядом на его начищенные сапоги, словно не понимая, что здесь в царстве родных флотских ботинок делает чужеродная пехотная обувь, и презрительным тоном бросил сквозь зубы:

– Сапогами? И по паркету?

Ни для кого не было секретом, что заботливый отец Гениной жены, используя, свои старые связи, определил местом дальнейшей службы своего зятя, военную приемку одного из заводов города Ленинграда. Но, очевидно, что-то не срослось, и Генино место занял паренек с более серьезными связями.

Геннадий рассказал, как после кадрового краха ему судорожно искали приличное место. Друг тестя, кадровик в отделе кадров флота, предложил ему отправить своего зятя служить на Камчатку. Конечно, это не Северный Флот, но на худой конец не Приморье. В деньгах нужды не будет знать, все-таки двойной коэффициент. Пусть послужит годика два. А штамп в личном деле о прохождении службы на атомных подводных лодках никогда не помешает переводу Геннадия на хорошее место в Питере. Так и поступили. Генка попал на новейшую атомную подводную лодку, вершину творчества советских ученых и конструкторов. Днем, когда его лодка входила в бухту Петровского и швартовалась к соседнему пирсу, Василий целых полчаса простоял наверху, рассматривая ее. Не зря эту подводную лодку прозвали «батоном», корпус напоминал пухлую булку. Несмотря на смешное прозвище, от всех предшествующих советских подводных лодок она отличалась низкой шумностью. Не успев войти в состав флота, на ходовых испытаниях, лодки этого проекта без труда обнаруживали американские «Лос-Анджелесы».

Жена Ирина, как ее не уговаривали, с шестимесячной Настей на руках поехала вместе с мужем. Уж кому, как не ей, была известна, не редкая для молодых интересных мужиков страсть мужа – волочиться за первой попавшейся юбкой.

Месяц они прожили на Камчатке. Гена рассказал, что молодых семейных лейтенантов, из-за отсутствия квартир, поселили в матросском кубрике, в котором семьи жили, отгородившись от экипажа, навешенными на веревки простынями.

– Ты не сможешь понять, какой это кошмар! – с дрожью в голосе объяснял он Василию.

На этом их злоключения не закончились. Всем объявили, что корабль идет в средний ремонт в завод в Большом Камне. Квартиры обещали, но не сразу. Ирина, несмотря на суровый быт, категорически отказалась возвращаться в Питер. Генка не знал что делать! На помощь пришел отец Ирины. Через знакомых им предложили одну комнату в двухкомнатной квартире в Тихоокеанском, владелец которой уехал в Ленинград на годичные командирские классы. И хотя им досталась только одна комната, в другой уже жила аналогичная семья с грудным ребенком, Поповы были счастливы. Когда еще в Камне дадут квартиру?

– Ира в Техасе уже неделю! – доверительно сообщил Попов Василию. – Я отправил ее самолетом еще за три дня до перехода. А нам перед самым выходом в море выдали денежное довольствие.

– Завтра, – Геннадий показал рукой на соседний пирс, где виднелся силуэт рубки «батона», – сажаем заводских специалистов из Камня и на контрольный выход перед постановкой в завод. Суток на трое. А может, больше. Вась, может, ты отвезешь деньги Ирине, у нее сейчас ни копейки! Завтра суббота, короткий день. Туда и обратно. Помоги, будь другом!

Василию не хотелось ехать в Техас, но отказать он не смог. Человек просит о помощи!

– Хорошо! – сказал он. – Что ей передать?

– Я ей все написал, записка в пакете с деньгами. Подожди минут двадцать, принесу деньги!

Генка пришел через полчаса. Взяв пакет с написанным на нем крупными буквами адресом, Василий поинтересовался:

– А как ты меня нашел?

– Просто! Все знают, что ты единственный из нашего выпуска попал в эту дивизию. Прошелся по пирсам – повезло, что вы никуда не ушли! Ну, извини, у нас вечерний чай. Пойду, попью чайку, я твой должник, – добившись своего, поспешил уйти Гена. Через несколько минут его деловито идущая фигура, оставив озадаченного Василия с небольшим пакетом в руках, исчезла за домиком санпропускника.

Как ему не хотелось ехать в Тихоокеанский! Во-первых, не к кому. Придется ночевать в гостинице. Иванченко приглашал в гости, но к нему только что приехала семья. Не хотелось стеснять людей после двух месяцев разлуки. У химика, холостяка со стажем, имелась однокомнатная квартира. Но к нему тоже не сунешься. Начхим переживал бурный роман с очередной подругой, которая жила у него. Во-вторых, корабельная жизнь затягивает своим постоянством, и уже через две недели никуда не тянет. Просто лень.

Утром Василий сообщил о своей поездке комдиву-раз.

– Езжайте, дело нужное, заодно и сами проветритесь. Как никак, вы на корабле больше месяца без съезда. Тяжело! – посочувствовал Владимир Федорович.

Тихоокеанский встретил Бобылева оживленными толпами гуляющих жителей. С кораблей и баз приехала мужская часть населения поселка, повод для женской его половины потратить деньги с получки, которая была на этой неделе. Перед отъездом Василий также взял несколько купюр из тех, которые положил с первой флотской получки в сейф Владимира Федоровича на хранение. Не привык он ходить в гости с пустыми руками. Отстояв несколько очередей в универмаге, Василий вышел из него, неся пакет с бутылкой сухого болгарского вина, большой коробкой шоколадных конфет и маленькой тряпичной собачкой для малышки. Почему-то он решил купить собачку. Ни одна из кукол ему не понравилась. Немного поплутав среди старых четырехэтажных зданий, нашел нужный адрес. Поднялся на второй этаж обшарпанного подъезда. Звонка не было, вместо него торчали обрывки проводов. Постучал. Дверь долго не открывали. Наконец женский голос спросил:

– Вам кого?

– Попову Ирину можно?

– А кто ее спрашивает?

– Ей письмо от мужа.

За дверью затихли, потом он услышал шум уходящих шагов. Простояв минут пять, Василий собрался опять стучать, как услышал звук открываемого замка. Дверь распахнулась, дохнув на Василия кислым запахом детских пеленок. Перед ним стояла, недоверчиво глядя на него, молодая, коротко постриженная небольшого роста женщина в тапочках и шелковом китайском халате синего цвета.

– Вы Ирина? – спросил Василий. Честно говоря, жену Геннадия он никогда не видел.

– Ирина! Проходите, – немного подумав, ответила она. Очевидно, лейтенантская форма окончательно рассеяла ее сомнения относительно целей визита Василия. Закрыв дверь, она провела его на кухню.

– Вот вам, – Василий достал пакет с деньгами, – там же письмо.

– Спасибо, извините, я сейчас, – ответила Ирина и вышла с кухни.

Василий огляделся. Пеленки на веревке над плитой, подоконник, заставленный пустыми коробками из-под детского питания, старый холодильник «ЗиЛ», стандартный набор кухонной мебели. Немного посидев, достал из пакета вино и поставил на стол. Возле бутылки положил коробку с конфетами и собачку.

– Ой, какая симпатичная собачка! – услышал он. В дверном проеме стояла женщина с ребенком на руках, но это была не Ирина. «Наверное, это ее соседка», – догадался он.

– Здравствуйте! Василий! – протянув собачку малышу, представился Василий. Малыш собачку не взял, но с серьезным видом, показав на него пухлой ручкой, сказал:

– Тата!

– Это не папа, это дядя! – ласково поправила малыша, женщина. – Таня!

– Давайте я Вас покормлю! – раздался из-за спины Тани голос Ирины.

– Нет, нет, – начал отказываться Василий, – я пообедал! Ему было неудобно в обществе молодых мам, и он солгал. На самом деле Василий не обедал. Он едва успел на автобус в поселок.

– Нет, Вы обязательно с нами пообедаете, я сварила вкусный вермишелевый суп, – решительно сказала Ирина.

Она захлопотала возле стола, а Таня ушла, но вскоре вернулась без малыша.

– Димка у меня серьезный! Расставишь возле него игрушки, и он целый день может играть один.

– А чего же он собачку не взял, не понравилась?

– Наоборот, даже очень!

– Тогда отнесите ему! – Василий протянул лохматого песика Тане, пожалев, что не купил второго.

– Спасибо, – расплылась в улыбке молодая мама, – как он будет рад!

Наконец втроем сели за стол. Василий обратил внимание, на появившийся на столе графинчик с прозрачной жидкостью.

– Вино нам, а Вам что покрепче! – пояснила Ирина.

В разговоре за столом женщины не только рассказали о своем житье-бытье, но и вытянули все, что можно из гостя. Василий узнал, что живут они дружно. А когда нет мужей, даже еду готовят на всех. Два дня Ирина, два дня Таня.

Василий развлекал собеседниц анекдотами. Такой неприхотливой аудитории он давно не встречал. Даже старые бородатые анекдоты шли на ура. Чувствовалось, что в этой квартире давно не было гостей.

– Вот так и живем, – подытожила разговор Татьяна, – нянчимся с детьми, ждем мужей с моря. А в остальном – скука!

Посмотрев на часы, Василий понял, что пора уходить. Часы показывали двадцать минут шестого. Это означало, что через сорок минут в Петровск уйдет служебный автобус.

– Извините девушки, мне пора на автобус! – решил откланяться Василий.

– А во сколько автобус? – спросила Ирина.

Василий назвал время.

– Мы Вас никуда сейчас не отпустим, здесь идти до остановки пять минут! – капризно заявила она, скользнув взглядом по своим часикам. – Что Вы зря будете целых полчаса стоять на остановке!

Василий с трудом отсидел еще двадцать пять минут, но разговор уже не клеился. Он с радостью распрощался с дамами и поспешил на остановку. Без пяти пять Василий подошел к остановке, но знакомого силуэта дивизионного «ПаЗика» не обнаружил. Оказавшийся там пожилой мичман, увидев ищущий взгляд лейтенанта, догадался, что ему нужно:

– Вон он, уже на сопке.

– Но время-то, только без пяти!

– А что ему ждать, набился полный и пошел. Вам в дивизию или на рейсовых автобусах, или на последнем служебном надо ехать.

– А во сколько последний?

– Как обычно, в двадцать один ноль, ноль!

Сказав мичману привычное спасибо, Василий попробовал сесть на проходящие автобусы. Все попытки не имели успеха. Водители заполненных автобусов на стоячие места не брали, и Василий смирился с мыслью о последнем автобусе в Петровск, решив погулять по поселку два с половиной часа!

Минут через сорок, захотелось куда-нибудь присесть. Ноги, за полтора месяца малоподвижной жизни на корабле, отвыкли от длительных прогулок. Как будто к ним привязали свинцовые водолазные стельки! Найдя первую попавшуюся скамейку, Василий сел. Уже наступили сумерки. Откуда-то слышались звуки музыки и женский смех. Все ясно, он в районе того самого кафе, которое видел с остановки, когда первый раз приехал в Тихоокеанский. Ему стало обидно за себя: «Сидишь как дурак на грязной скамейке, отмахиваешься от комаров и делаешь вид, что не замечаешь любопытные взгляды проходящих мимо жителей! Почему бы ни зайти в кафе и поужинать. Время до автобуса есть. А даже если бы его и не было? Что мешает переночевать в гостинице!».

Кафе не удивило своим интерьером. Все как обычно, типовой проект. В таких заведениях он был не раз. Раздевалка и туалеты на первом этаже, столовая и кухня на втором. Первым делом зашел в туалет. Умылся и причесался. Хотел подняться на второй этаж, но был остановлен девушкой-гардеробщицей:

– У нас с головными уборами в зал проходить нельзя!

Уговоры о том, что он ненадолго, только поужинать, не помогли. Пришлось сдавать фуражку в гардероб. Поднявшись на второй этаж, Василий оглядел зал. Почти все столики заняты женщинами в вечерних платьях и их спутниками в цивильных костюмах. Тихо.

– Ищите место? – спросила подошедшая официантка. – Пойдемте, я Вас посажу.

– Здесь! – она указала на свободный столик почти рядом с небольшой сценой, на которой стояли пюпитры и лежали электроинструменты.

«Местечко не очень», – догадался Василий, – «сейчас перерыв, а возьмутся лабухи за работу – оглохнешь». Словно угадав его мысли, официантка сказала:

– Это дежурный стол, других нет!

– Что будете заказывать, – спросила она, – второе, салаты, холодные напитки?

– Что на второе?

– Люля-кебаб, плов, пельмени, жаркое по-домашнему!

– Мне люля-кебаб, салат из капусты и напиток «Лимонный»! – уверенно сказал Василий, прекрасно осведомленный за пять курсантских лет о возможностях общепита. – По полной порции!

– Спиртное будете заказывать?

– Да, водки грамм сто.

Несмотря на свои недостатки, место у сцены имело и свои плюсы. С него просматривался весь зал. Женщин было больше, чем мужчин. Меньше половины из них пришли со своими мужьями или знакомыми. Большинство столиков занимали чисто женские компании. Василий уже почувствовал на себе их нескромные оценивающие взгляды. Мужчины, все как один были в строгих парах, и только их прически, короткие аккуратные или пышные и длинные выдавали в них военных или гражданских. Его внимание привлекли четыре женщины за стоящим в противоположной стороне зала столиком. Вернее, одна из них. Довольно хорошенькая. Короткая мальчишечья копна пепельных волос, чуть вздернутый носик. И выглядит гораздо моложе своих подруг. Тем всем за тридцать, а этой где-то около двадцати. В полумраке кафе конечно можно обознаться. Подойдешь поближе, а на ней грима на килограмм. И двадцать ей было лет тридцать назад. Василий рассуждал так от нечего делать. У него есть Лена, и больше для него никто не существует!

Официантка принесла заказ. Василий решил сразу же расплатиться. Женщина долго отказывалась, ссылаясь на то, что это можно сделать в конце вечера, но все же уступила настойчивости клиента. Сзади ударил по ушам грохот электронной музыки. Это пришли музыканты. Похоже, что вечер в кафе начался. Через полчаса уже ничто не напоминало ту благопристойную и чопорную обстановку, которую он застал, поднявшись на второй этаж. В воздухе гуляли запахи спиртного, сигаретного дыма, женских духов и разгоряченных человеческих тел. Василий, как и предполагал – оглох от звуков инструментов так называемого вокально-инструментального ансамбля, усиленных огромными колонками. Перед ним, иногда даже задевая столик, в ритме быстрой музыки, дергаясь телами, с десяток мужчин и женщин изображали какой-то непонятный первобытный танец. В ушах стояло: «Ра-ра, Распути́н!». Наконец стали исполнять медленную музыку, и громкий топот сменили заглушаемые музыкой шарканье ног и воркование партнеров. Почти все столики опустели. Их обитатели заполнили пространство перед сценой. В поле зрения Василия опять попала девушка с пепельными волосами. Она сидела одна. Несколько раз к ней подходил высокий сутулый брюнет лет тридцати, с жестким неприятным выражением лица. Судя по прическе – гражданский. Он что-то оживленно говорил ей. Она молчала, всегда отвечая отрицательным поворотом головы. Василий посмотрел на часы. Еще полтора часа. Объявили белый танец.

Загадочная незнакомка встала из-за стола и направилась к его столику.

– Можно, Вас? – наклонившись к нему, спросила она.

– Конечно! – ответил он.

– Давайте знакомиться! Василий! А как Вас зовут? – спросил Василий, с первым шагом танца. Он чувствовал себя неуклюже оттого, что девушка первой выбрала его, и старался перехватить инициативу.

– Наташа! – ответила девушка, наклонив голову к нему так, что Василий почувствовал кожей лица теплоту ее тела и щекотливое прикосновение волос. Дурманящий аромат неизвестных духов закружил его.

– Красивое имя. Нескромный вопрос! Почему Вы не пригласили на танец своего друга?

– У меня нет друга.

– А с кем Вы тогда только что разговаривали?

– Это один из постоянных посетителей этого кафе, он женат и к тому же мне неприятен.

– Вы часто бываете в кафе?

– Нет, я здесь первый раз.

– А как Вы узнали о постоянном посетителе? – с иронией спросил Василий.

– Вы мне не верите! О нем рассказали подруги моей сестры, с которыми я пришла в кафе. У меня в Тихоокеанском нет знакомых. Вот она и попросила их взять меня с собой. Чтобы я не сидела дома одна.

– Так Вы не из Тихоокеанского?

– Нет.

– А сестра?

– Живет здесь. Она замужем за офицером.

Чтобы не показаться занудливым, Василий решил сменить тему разговора.

– Вот Вы говорили, что с женатыми не танцуете! Я тоже женат. У меня трое детей. Один в Саратове и два в Пензе! А Вы пошли со мной танцевать! – решил пошутить Василий.

– Врете вы все. Любая девушка скажет, что нет у Вас никаких детей, и Вы никогда не были женаты, – ответила она с грустной улыбкой.

– А как Вы догадались?

– Это несложно. Только для этого нужно быть женщиной. Можно Вас попросить?

– Можно! О чем угодно!

– Пригласите меня на следующий медленный танец!

– С радостью!

Музыка замолкла и Василий, поблагодарив девушку, проводил ее за свой столик. Подруги Наташи уже сидели на своих местах, с интересом рассматривая его.

Вместо медленного танца следующим был быстрый. Опять перед глазами замелькали руки и ноги, а по ушам ударило что-то из «Бони-М». Но Василий не замечал этого. Он думал о предложении Наташи. Странная девушка. Совсем не похожа на тех девиц, которые приходят в кафе, чтобы снять мужика. Что же ей от него нужно?

– Здорово, литеха! – внезапно услышал он над ухом чей-то сиплый голос. Бесцеремонно подвинув его стол, за него уселся «Сутулый». Тот самый, который приставал к Наташе.

– Ты, наверное, новенький? – усевшись, спросил он. Василий не ответил, но весь напрягся под холодным и цепким взглядом незваного гостя.

– Мазу в этой рыгаловке держу я! Что скажу – то и будет. Девочка эта моя. Если не хочешь неприятностей – держись от нее подальше.

Не дожидаясь ответа «Сутулый» с невозмутимым выражением лица встал и медленно пошел к своему столику в другую половину зала. Василий обратил внимание, что он шел по прямой. Попадающиеся на его пути пары, мужчины и женщины безропотно уступали ему дорогу.

«Да, – вздохнул Василий, – может, и правду сказал!». Но сколько их таких уже было за пять лет курсантской жизни. Василий взглядом оценил соперника: «На голову выше и потяжелей его килограмм на тридцать. Мужик! Ну и что! Если хорошо приложусь – завалю. Из принципа не уступлю!».

Когда объявили медленный танец, Василий, не колеблясь, пригласил Наташу. Реакция «Сутулого» последовала незамедлительно. Проводив Наташу после окончания танца, Василий услышал:

– Выйдем, поговорим!

Он был готов к такому повороту событий, поэтому спокойно ответил, заслонившему ему дорогу «сутулому»:

– Выйдем!

Спускаясь по лестнице, Василий обдумал план действий. Никакого разговора не будет! «Сутулый» попытается ударить первым. Если пропустить его в туалет вперед, ударить он сможет только развернувшись. Вот здесь у него будет время поймать его.

Однако события развивались по другому сценарию. «Сутулый», открыв дверь, прошел в помещение туалета. Василий поспешил за ним. Дальше произошло то, чего он не ожидал. Он потерял сознание, а когда очнулся, понял что лежит на полу. Василий попытался встать, но опять потерял сознание. Очнувшись, ничего не увидел, так как глаза и все лицо были залиты чем-то липким и теплым. «Кровь!» – догадался он и одновременно вслед за тупыми ударами почувствовал резкую боль в грудной клетке и пояснице. Василий инстинктивно сжался в комок, обхватив руками голову. Удары не прекращались, пока кто-то не закричал:

– Филат! Заканчивай, сейчас дверь выломают!

– Ну ладно, пусть живет сука!

Василий еще долго не мог прийти в себя, слышал какие-то голоса, пока не почувствовал что его поднимают. Холодная вода привела в чувство, и он понял, что голова его в умывальнике, а сзади кто-то поддерживает его:

– Зря ты с ними связался, они ведь не таких как ты «под орех» отделывали!

Вместе с сознанием к Василию вернулась способность передвигаться.

– Мне пора! Ты давай тут сам. Если что, проси чтобы скорую из госпиталя вызывали! – Василий услышал удаляющиеся шаги. Какой-то неизвестный добряк как мог, помог ему. С трудом, подняв голову, он посмотрел в зеркало. Лицо – сплошная распухшая маска. Глаз почти не видно. Бесформенный разбитый нос еще кровоточит. Ссадина во весь лоб, бурая от крови рубашка. Посмотрел вниз – брюки тоже в крови и грязи. В такие переплеты он не попадал. Очевидно, его ждали. Когда он вошел в туалет, ударили, сбили с ног, а потом лежачего добивали ногами. По голосам, предположительно – человека три.

Василий кое-как оттер себя. Посмотрел на часы. Они шли. На автобус он уже опоздал. В гостиницу в таком виде не пустят, вызовут патруль. Что делать? Идти на трассу? Может, кто-нибудь подберет. Деньги-то есть! Василий открыл дверь туалета.

– Да кто же тебя так милый, – всплеснула руками девушка гардеробщица, отдавая ему фуражку.

– Как будто не знаешь! – зло подумал Василий. Проходящие мимо посетители кафе убыстряли шаг, опасливо косясь на его обезображенное лицо.

– А эти! Ну, которые меня! Где? – с трудом раскрывая распухший рот, спросил Василий.

– Наверху! Веселятся! Ты иди домой. После драки кулаками не машут. Приведешь себя в порядок, отлежишься и поговоришь с ними, – ответила гардеробщица, подтолкнув Василия в спину по направлению к двери.

Дверь со скрипом закрылась. Василий сошел с освещенных цементных порожков в темноту. Можно передохнуть. Здесь его никто не увидит.

Опять заскрипела дверь кафе и в освещенный квадрат крыльца выбежала девушка. Остановившись, она стала вглядываться в темноту, словно пытаясь кого-то увидеть. Несмотря на то, что в глазах все расплывалось, он узнал ее: «Наташка!». Василий сделал шаг назад за выступ стены. На порожек вышли еще две женщины.

– Ну что? – спросила одна из них Наташу.

– Его нигде нет! – взволнованным голосом ответила она. – Что с ним теперь будет?

– Да ничего с ним не сделается! До свадьбы заживет! – успокоила ее подруга.

– Ты ничего не понимаешь. Ему здорово попадет из-за меня! Я только хотела, чтобы этот длинный отстал!

Девушка всхлипнула и заплакала. Женщины обняли ее за плечи, и увели в открытую дверь.

Внутри все перевернулось. Наверное, в нем взыграла горячая кровь, никогда не прощавших обид лихих предков с пограничной окраины. Безрассудное желание отомстить «Сутулому» и его друзьям, овладело им. Он вспомнил слова гардеробщицы: «После драки кулаками не машут!»

«Машут и еще как!» – повторялось в голове. Василий затаился за выступом стены здания.

Начали выходить первые посетители. Медленно потянулись минуты. Наконец, произошло то, к чему он готовился. На крыльце появились «Сутулый» и его друзья. Напрягшись всем телом, Василий ждал, когда его обидчик сойдет с порожков. Нога «Сутулого» еще не успела опуститься на землю, когда Василий, вынырнув из темноты, нанес ему точно в голову короткий прямой удар. Противник провалился куда-то вперед, а Василий, сделав полшага назад, достал левой его друга, коренастого крепыша, еще не понявшего, что же произошло, и добавил всем корпусом правой в челюсть. Крепыш осел. Второй приятель «Сутулого», сообразив, что происходит, отскочил в сторону, метра на три. Кто-то открыл дверь кафе и Василий понял, что пора уходить. Забежав за угол здания, он быстрым шагом двинулся наугад в глубь поселка, желая уйти как можно дальше и таким образом обезопасить себя от возможного преследования пришедших в себя «Сутулого» и его дружков. К его удивлению за ним никто не побежал. Только в спину, не приняв на свой счет, он услышал пронзительный женский крик:

– Убили! Убили Толика!

Лейтенант долго бродил в темноте по улицам поселка, избегая освещенных улиц, и сторонясь редких прохожих. Ноги сами вывели его на трассу в районе универмага. Автобусов не было, а из нескольких легковушек остановилась только одна. Да и та рванула с места, как только водитель присмотрелся к тому, кто его остановил. В отчаянии Василий пошел пешком вдоль обочины, решив к утру дойти до Петровска.

Уже на выезде из поселка, на вершине сопки его ослепил свет фар встречной машины. Плавно затормозив, она остановилась рядом.

– Давайте его в машину, – услышал он.

Две темные фигуры схватили его за руки, и повели к заду машины, где подтолкнули к металлической лестнице внутрь покрытого брезентом кузова.

«Нарвался на комендантский патруль», – догадался Василий. Поэтому и не сопротивлялся. Все равно им ничего не докажешь. А если докажешь, то что? Куда ему в таком виде? В кузове, в темноте, на поперечных скамейках, сидели несколько человек. Они направили его в самую глубь, к кабине. Там уже сидел, кто-то, одетый в штатское. Привыкнув к темноте, Василий разглядел сидящих у входа, матросов комендантской роты. Из их разговоров он узнал, что они свою работу уже выполнили и машина идет на гарнизонную гауптвахту. Минут через десять, в брезентовый проем ударил яркий свет прожектора. Машина остановилась. Василий услышал лязг открываемых ворот. Машина дернулась и, наконец, окончательно остановилась.

– Выходи! – громко крикнул кто-то. Василий понял, что команда относится к нему и тому, кто сидел с ним рядом. Пробравшись к выходу, Василий спрыгнул вниз. Свет прожекторов опять ослепил его.

– Следуйте за мной, – приказал откуда-то появившийся то ли офицер, то ли прапорщик.

Василий пошел за ним и, пройдя в какую-то узкую дверь, очутился в каморке с низким потолком. То, что происходило дальше, он запомнил смутно. Сказались перенесенные побои и сильнейший психологический стресс. В памяти осталось только то, что он расписался за изъятые у него личные вещи.

Разбудила сильная головная боль. Василий открыл глаза. Сначала не понял, где он находится. Поднявшись, увидел, что лежит на голых деревянных досках. От них несло трудноописуемым, каким-то невообразимо-мерзким тюремным запахом. Тусклый желтый свет, подвешенной под потолком лампы, освещал четырехугольник грязно-серых бетонных стен и выкрашенную в зеленый цвет металлическую дверь со смотровым очком. Губа!

Кроме головы болело все тело. Василий ощупал себя. До ребер невозможно дотронуться. И носа тоже. Не дай Бог, сломали сволочи! На голове вместо волос сплошная корка запекшейся крови.

Но сильнее физических страданий, были моральные. Как он до этого докатился? Что ему было нужно в этом кабаке? Зачем связался с этой курносой сучкой? Почему так просто позволил отделать себя «Сутулому» и его корешам? Какой позор!

Рядом еще кто-то лежал. По всем признакам, это был вчерашний сосед по машине. Он тоже проснулся.

– Привет! – лежащий протянул ему руку. – Славка! Василий назвал себя.

– Ну, у тебя и вид. На тебе что, Мохаммед Али удары отрабатывал, – опять спросил Славка. Не получив ответа, сообщил:

– Бывает и хуже. Вчера какой-то вояка Филата уложил. Говорят, одним ударом. Этот точно Мохаммед Али. Развелось их!

Василий ничего не понял из сказанного: «Причем здесь известный американский боксер и какой-то Филат?». Но спрашивать не стал. Настолько заторможенным и тошнотворным было его состояние.

Между тем сосед не унимался. Очевидно, ему нужно было выговориться, независимо от того, слушают его или нет. Из его рассказа Василий узнал, что Филат, это главарь всей малолетней шпаны поселка. Сидел за разбой, но вышел досрочно. Говорят, благодаря стараниям мамочки, не последнего человека в аппарате административного образования. Выйдя на волю, Филат не успокоился. Редкий субботний или воскресный вечер заканчивался тем, чтобы местная шпана под его руководством не избила и не ограбила кого-нибудь из посетителей кафе. Дошло до того, что некоторые из них вынуждены, были платить обнаглевшим бандитам за право входа в это заведение. И управы на них никакой не было. К слову, говоря, сам Филат был серьезным бойцом, никого не боялся, и один мог разделаться с компанией из трех-четырех здоровых, слегка подвыпивших мужиков.

– Голыми руками отправил на тот свет! – по лицу Славы пробежала ядовитая улыбка.

О чем он говорит? Этого Филата одним ударом насмерть?

– Кастетом что ли? – полюбопытствовал Василий.

– Я тоже так сначала подумал. Каким здоровяком нужно быть, чтобы убить голыми руками! Только кореш его, Валет, говорит, что без всякого кастета.

Славка разнервничался:

– Ему за дело! А мне за что? Иду к подруге, никому не мешаю, а тут эти архаровцы всех хватают. Облаву объявили! Свиньи!

Он зло сплюнул в угол:

– Надоело здесь!

Слава встал, отряхиваясь, подошел к двери, и забарабанил по железу:

– Караульный!!! В гальюн хочу!

За дверью послышались шаги, затем негромкий разговор, из которого все же можно было уловить желанную фразу:

– Выводи, минут на пять, не больше!

Загремело железо открываемой двери, и в проеме показалась фигура конвоира, старшего матроса, с узкоглазым, явно не русским лицом:

– На выход!

Слава, не дожидаясь матроса, копавшегося с застрявшим в замке ключом, уверенно пошел по коридору, соединяющему камеры с выходом. Василий поспешил за ним. Мелькнула дежурка, с дремавшим в кресле старшим лейтенантом в зеленой форме. Переступив порог открытой Славой двери, он на секунду потерял сознание, вдохнув первую порцию свежего, уличного воздуха. А, опомнившись, почувствовал приход сил и интереса к жизни. Уже рассвело, слышался гул где-то работающего транспорта и голоса людей. Он находился на огороженном с четырех сторон забором с металлическими воротами и фасадами одноэтажных строений, размеченном для строевых занятий асфальтированном плацу. Поверх забора и крыш зданий сверкала металлом спираль колючей проволоки, соединяя между собой стоявшие в углах периметра этого комплекса вышки с прожекторами. На одной из них, ближайшей к воротам, застыла фигурка автоматчика.

– Не останавливаться! Гальюн там! – догнавший их конвоир, придерживая автомат, свободной рукой показал на выбеленный известкой неровный забор входа в туалет. Закончив свои дела, Василий собрался идти обратно, но был остановлен товарищем по несчастью:

– Ты что, соскучился по камере? Куришь? Тогда перекур! Он порылся в своем пиджаке и с видом фокусника извлек из него сильно измятую пачку «ТУ-134» и расплющенный коробок с несколькими спичками.

– Угощайся, – Слава протянул ему раздавленную, но целую сигарету.

– А этот? – спросил Василий, кивнув головой в сторону забора.

– Не бойся. Разберемся!

Василий с жадностью затянулся.

– Курение запрещено. Время закончилось. Шагом марш в камеру! – почувствовав сигаретный дым, разнервничался через забор конвоир.

– Ты откуда, брат? – опять же через забор туалета, спросил Слава.

– Какое тебе дело! Я сейчас вызову подсменных и обоих положу в дерьмо!

В подтверждение намерений караульного они услышали звук передергиваемого затвора автомата.

– Ну, это ты зря, брат. Хочешь, я скажу, откуда караул. С Разбойника! – ничуть не струсив, ответил Слава.

– И что!

– Седого знаешь? Кирюху-москвича? «Годков» ваших!

– Есть такие. А ты откуда их знаешь?

– Когда я в «годах» ходил, они только «черпаками» были. Уважать нужно старших, а то смотри, когда придет твое время, кто тебя будет уважать!

За стеной наступила тишина.

– Ладно! Курите только недолго!

Они успели накуриться вдоволь, когда услышали голос начкара:

– Караульный!

Слава и Василий, не ожидая команды, двинулись в камеру.

В камере Василий спросил:

– Ты что, действительно знаешь этих Седого и Кирюху?

– Конечно! Я ведь в дивизионе тральщиков после учебки от звонка до звонка отслужил. Я родом с Красноярского края. Там недалеко от Тайшета небольшая деревушка есть. Поехал домой, но уже не то после службы. Деревня она и есть деревня. Ровесники все, кто после армии – уехали, а те, которые остались– спились. Когда увольнялся, бывший флагманский штурман предложил место в гидрографии, его туда перевели. Я сначала отказался, а потом пожалел. Вернулся. Работаю уже год. Живу в общежитии в Крыму. Если женюсь, обещали дать квартиру в Техасе. Девчонка есть. В общем, все нормально, если не считать загубленные субботу и воскресенье.

Лицо его помрачнело:

– Да, еще хотел тебе сказать! Я гражданский, и меня не имеют право держать здесь. Отпустят часа через два, когда Фугель приедет!

– А кто этот Фугель?

– Прапорщик, комендант гауптвахты. А тебе я не завидую. Придется сидеть до понедельника, пока твои начальники не узнают, что ты здесь. Вечером, может быть, покормят, а так и не надейся. Я это знаю, потому что за службу раз десять здесь в карауле стоял.

Все получилось, как говорил Слава.

– Алтухов! На выход! – услышали они через некоторое время. Слава простился:

– Сигареты и спички оставляю тебе. Держись!

Звякнули вытаскиваемые из замка ключи. Василий остался один. Силы оставили его, и он успев прижаться спиной к холодной шершавой стене, стал медленно сползать на пол. Через некоторое время стало легче. Василий попытался занять себя, пытаясь мысленно представить, где и что сейчас делают его бывшие сокурсники, но ничего не получалось. В голове почему-то не переставая, повторялось одно и тоже слово: «Филат, Филат!». Появилось какое-то чувство тревоги. Где он его слышал?

«Филат, заканчивай!» – вспомнил Василий. Он слышал эту фразу, когда его избивали в кафе. А может быть, ему просто послышалось? Если верить Алтухову, какой-то военный одним ударом, голыми руками убил Филата. Кто этот Филат? «Сутулый»? Василий сжал правую руку в кулак и внутренне усмехнулся. Нет! Ему далеко до купца Калашникова. Если «Сутулый» – Филат, то рассказ Славы об убийстве – вымысел. Если Филат другой человек – все равно фантазия. Без кастета здесь не обошлось.

Василий потерял счет времени, когда вновь услышал звук открываемого замка. Его приехал осматривать доктор из госпиталя. Врач, человек в возрасте, попросил раздеться до пояса. Он долго слушал что-то в груди, щупал ребра и лазил по голове. Между делом спросил:

– Кто это Вас так?

– Да, сам не знаю! – солгал, чтобы не объясняться Василий.

– Эх, молодежь! Не думает о себе! – вздохнув, произнес доктор. – Вчера в госпиталь привезли двух гражданских. Один с черепно-мозговой травмой, второй с переломом челюсти в шести местах. Что-то не поделили с каким-то военным. Которого с челюстью мы починили, только месяца два придется одной жидкой кашкой питаться. А второго в коме, отправили во Владивосток. Можно было и не отправлять! Не жилец он. Надо же, как ему не повезло. Упал затылком прямо на металлический угол цементного порожка.

– Доктор! А вы не знаете, где это произошло?

– Да чего же не знать! На выходе из кафе. Об этом, наверное, уже весь Тихоокеанский знает! Милицейская бригада из Шкотово с ног сбилась. Это не Вы его так молодой человек?

Василий похолодел. Конечно, он. Об этом можно было понять еще из рассказа Славы. Какой же он наивный!

– Шучу! – с ухмылкой взглянув на него, извинился доктор. – В Вашем состоянии это невозможно! А этого драчуна обязательно найдут! Говорят, все воинские части будут проверять.

После визита доктора Василий долго не мог успокоиться. Какой он тупой! Конечно же, это его рук дело. Неужели всему конец! В чем его вина? В том, что эти ребята не добили его там, в кафе, а он нашел силы ответить им! Абсурд! Он не виновен. Конечно, судя по фильмам и книгам, явка с повинной уменьшает тяжесть наказания. Его уволят. Будут судить. Может быть, наказание будет условным. Но какая разница? Годом меньше, годом больше. Страшно было другое. Все полетит в пропасть. Дорога на родной корабль будет навсегда заказана. Только сейчас он понял как дорога ему служба на флоте. И из-за этого гада! От дикого сожаления на глаза навернулись слезы. Василий сжал кулаки. Сам он добровольно сдаваться не будет. Его, конечно, все равно найдут. Пусть ищут! Жалко родителей. Им будет тяжелее всего. Растили, воспитывали сына, а он оказался преступником. Маме стыдно будет выйти на улицу. Василий представил встречу матери с ехидной соседкой из соседнего дома: «Ну, как там твой, не скоро на волю выйдет? Посылочку, небось, отправила!». С Леной придется расстаться. Зачем он ей такой нужен!

В подобных рассуждениях, ни на что не обращая внимания, Василий провел всю оставшуюся часть дня и начало ночи. Вечером, после смены караула, принесли еду. От холодного картофельного супа, в кривобокой алюминиевой миске, он отказался. Выпил только компот. Жажду ничем не заглушишь! Заснул умиротворенный народной мудростью: «Никогда не зарекайся от сумы, тюрьмы и пьянства». Значит, на роду ему так написано!

Утром начальник караула построил обитателей камер в коридоре. Минут через пять появилось тюремное начальство, преждевременно располневший майор и небольшого роста, сухой, очень прямо державшийся прапорщик.

– Фугель! – вспомнил Василий. – Только комендант, скорее майор, а прапор – старшина гауптвахты. К нему подошли.

– За что Вас задержали? – спросил майор. Василий пожал плечами.

– Начальник гарнизона объявил Вам трое суток ареста за употребление спиртных напитков на территории гарнизона! – суровым голосом объявил начальник гауптвахты. Василий хотел что-то сказать в оправдание, но вместо этого опять пожал плечами. Прапорщик подозрительно посмотрел на него. Василий обратил внимание на схожесть его взгляда с выражением глаз маленьких, но очень злых собачек.

– В офицерскую камеру! – распорядился майор, повернувшись к Фугелю. – Есть места?

– Место найдется, товарищ майор! – вытянулся прапорщик. Так, на ближайшие трое суток, определилась судьба Василия.

Офицерская камера, кстати, оказалась рядом, налево от выхода из коридора. Василий обратил внимание, что на запоре не было замка. Обитатели офицерской камеры встретили его без интереса. Три офицера, все моряки, даже не повернули головы в его сторону. Один задумчиво смотрел в окно, а двое других о чем-то негромко переговаривались.

– Спать, сидеть разрешается только после отбоя, – сказал приведший его начальник караула, бравый капитан, в начищенных до блеска сапогах. Показав на металлическую сетку привинченной к стене койки, добавил:

– За нарушение – дополнительные часы строевых занятий. Матрас принесут.

И только когда капитан закрыл дверь, находящиеся в камере ожили. Откуда-то появилась колода карт и обрывок бумаги с расписанной пулей. Разместившись на одной из коек, по-прежнему не обращая на него никакого внимания, сокамерники с азартом продолжили прерванную игру.

– Здравствуйте! – сказал, немного помявшись, Василий.

– Здравствуй, если не шутишь, – ответил один из игравших, не поворачивая к нему лицо. Что-то знакомое послышалось Василию в голосе ответившего лейтенанта. Профиль лица окончательно убедил его: «Да это же Вертинский!».

– Квадрат? – спросил для верности Василий.

– Квадрат! – ответил тот, и, бросив карты слез с койки. – А ты меня, откуда знаешь?

– Помнишь, на остановке мы с тобой!

Квадрат не дал ему договорить:

– Механик!!! Кто это тебя так? Узнать невозможно! Значит, богатым будешь!

Квадрат протянул ему руку.

– Нашему полку прибыло, – громко сказал он, обращаясь к кому-то из игроков, – потом расскажешь, что с тобой случилось. Для начала приведи себя в порядок! Пойдем, покажу, что тут для этого есть.

Офицерская камера оказалась с удобствами. Оказывается, в ее состав входили еще два помещения, в которые можно было пройти, не выходя из нее. Кабинка душа с двумя умывальниками и туалет. Туалет являлся частью общего на улице, но был отделен от него стенкой и вход в него был возможен только из офицерской камеры.

– Ты извини, кусочка мыла не найдется? – спросил Василий у Вертинского, не найдя ничего похожего в умывальнике.

– Сейчас, совсем забыл, что у тебя ничего нет, – откликнулся на просьбу тот.

Кроме мыла Квадрат принес станок с новым лезвием:

– Все, что есть! Горячей воды нет, мойся той, что есть. Не стесняйся, кроме уборщицы тети Моти здесь никто из женщин не бывает.

Почти час понадобился Василию, чтобы более-менее привести себя в порядок. Пятна крови на кремовой рубашке, погонах и майке отстирались. Брюки кое-как оттерлись. Стирать их он не решился. Не сразу, но нашлось место для сушки. Голый по пояс Василий вернулся к картежникам.

– Если хочешь, присоединяйся, – предложил Квадрат.

Василий отрицательно покачал головой, и Вертинский потерял к нему интерес. Медленно потянулись тусклые дни заточения. Картежники играли целые дни напролет, прерывая свое занятие только на завтрак, обед, ужин, прогулки, а Василий или ходил из угла в угол, или сидел, на холодном полу, думая об одном и том же, как жить ему дальше. На разговоры друг с другом особенно не тянуло, и все же, из скупых коротких фраз сокамерников и из того, что ему рассказал Вертинский, удалось узнать, кто, за что сюда попал.

– Я единственный сижу за дело! – гордо заявил он Василию на одном из перекуров в умывальнике. – А вы все без вины виноватые!

Если не вдаваться в подробности, его заявление соответствовало действительности. Сам Квадрат отсиживал последние сутки из пяти, объявленных ему командиром дивизии, за драку в ресторане поселка Большой Камень. Обычное дело, что-то не поделил с местными. Вообще-то она была четвертой по счету с того момента, как Василий впервые столкнулся с ним на остановке. Вертинский был одной из тех редких необузданных натур, которые не могут найти применение своей бьющей ключом первобытной энергии в обычной жизни. Примеры таких людей есть даже в истории. Например, Толстой – Американец, родственник Льва Толстого. За дуэли и дебоши родственника классика во время плавания на корабле высадили на острове, откуда его, за это же самое, через некоторое время изгнали туземцы. Принимая участие в драках, Вертинский никогда не отрицал своей вины. Он просто считал, что по-другому жить не может.

Василий же был, по его мнению, ярким примером несправедливости. Мало того, что жестоко избит неизвестными, но и за это еще и наказан водворением на гауптвахту.

Да и остальные агнцы по сравнению с ним. Чего стоит история Сергея, старшего лейтенанта с ремонтирующегося в Большом Камне атомохода. Весной, вместе с другом, он возвращался из отпуска на поезде Москва-Владивосток. Соседями по купе оказались две загорелые девушки, говорившие с иностранным акцентом. Ребят это не смутило, потому что попутчицы представились кубинскими корреспондентками, которые по заданию газеты «Гранма» должны были написать серию репортажей о жителях советского Дальнего Востока. Десять суток прошли как один день. Девушки прощались со слезами на глазах и долго не хотели отпускать своих русских попутчиков. Вроде бы зазорного в этой истории ничего нет – ребята холостые, а любовь советских людей к братскому кубинскому народу не знает границ. Но только через три месяца, агентство Рейтер в Австралии опубликовало серию репортажей своих журналисток об их поездке через Советский Союз, от Калининграда до Владивостока. Несколько строк было уделено их случайным попутчикам, офицерам – подводникам. В заметках австралиек не было ни слова о секретных русских атомоходах, зато содержались весьма лестные отзывы о мужских достоинствах русских моряков. Компетентные ведомства без труда вычислили фамилии неразборчивых в связях бедолаг. Комбриг, получивший нагоняй из Владивостока, не долго думая, за потерю бдительности определил Серегу на гауптвахту. Попутчика Сергея он достать не смог. Его корабль ушел на заводские сдаточные испытания.

Из-за женского пола пострадал и Дима, высокий голубоглазый блондин с классическими чертами лица. Он также служил в Петровске, только на торпедо-технической базе. Это к нему обращался Вертинский, говоря: «Нашему полку прибыло». О том, за что ему дали трое суток ареста, никто бы никогда не узнал. На все вопросы товарищей по несчастью он отшучивался или отвечал молчанием. Но вечером того же дня случилось событие, которое раскрыло его тайну и разнообразило пребывание на гауптвахте. Как обычно, перед отбоем пришла с уборкой тетя Мотя. Идя за водой в душ, она поманила рукой за собой Диму.

– Тебя, тебя, красавчик – хриплым голосом она напомнила ему. Дима, удивленно хлопая белесыми ресницами, пошел за ней. Не менее были поражены и ребята. Перед тем как дверь захлопнулась, они успели услышать только одну фразу уборщицы: «Ты, что же кобель бесстыжий!».

Минут через пять дверь открылась. Тетя Мотя не обращая ни на кого внимания, проплыла к входной двери, а за ней выскочил красный как рак Дима.

Офицеры переглянулись, а Квадрат грубо пошутил:

– Что у тебя там за интим с тетей Мотей? Дима отмахнулся:

– Подождите немного. И только после вечерней поверки, когда снаружи раздались звуки навешиваемого на засов замка, он опять пошел в душевую. Вернулся со свертком с закуской и бутылкой крепленого болгарского вина. Угощая ребят, он рассказал, откуда такие подарки.

Ну, в чем он был виноват, если женщины сами вешались ему на шею, причем особенно замужние. Сослуживцы неоднократно замечали, идет в кинотеатр на вечерний сеанс один, а выходит под руку с дамой. С одной из них роман продолжался довольно долго. Любовники потеряли бдительность, и были застигнуты врасплох законным супругом в его собственной квартире. Выяснение вечного в таких случаях вопроса «Кто в доме хозяин?» привело к тому, что одинокая пожилая соседка услышав шум и крики в соседней квартире, вызвала патруль. Начальник гарнизона отреагировал на этот случай стандартными тремя сутками ареста. Любимая женщина не забыла его в беде и что бы как-то скрасить пребывание на гауптвахте, организовала через тетю Мотю эту передачу.

Стоя у импровизированного стола на откинутой койке, довольный Вертинский попросил Дмитрия:

– Ты хоть имя волшебницы, устроившей нам такой чудесный вечер, назови!

– Юлия Константиновна, – ответил Дима.

– А почему не просто Юля? – удивился Вертинский. – Сколько ей лет?

– Двадцать девять!

– Тогда почему Юлия Константиновна? – опять задумался Квадрат. – Где она работает?

– В универмаге!

– В каком отделе?

– Она заведующая универмагом!

– Тогда все понятно, познакомь меня с ней!

– А с ее мужем ты не хочешь познакомиться? – съязвил Серега.

Все рассмеялись.

Квадрата и Сергея освободили через два дня. Без них стало еще тоскливее. Василию повезло, что у него срок содержания на гауптвахте заканчивался в один день с Дмитрием. Дело в том, что отбывшего срок на гауптвахте по правилам должен был забирать представитель части. За Василием никто не приехал. Несмотря на то, что Василий уже получил личные вещи и продовольственный аттестат, прапорщик Фугель упорствовал, не желая его отпускать одного. Хорошо, что за Димой прислали капитана 3 ранга. Он уговорил неуступчивого прапорщика, обещая передать бывшего арестанта лично командиру корабля. В Петровск ехали вдвоем с Димой. Кап-три, посадив их в автобус, напутствовал: «Ребята взрослые. Доедете самостоятельно!». Всю дорогу Василий думал, почему за ним никто не приехал? И только когда автобус выехал после КПП на серпантин сопки, с ее высоты он увидел, что К-30 на привычном месте у дальнего пирса нет.

С остановки Бобылев почти бегом добрался до номера в гостинице. Ему было стыдно за свой помятый вид и только начинавшие желтеть синяки под глазами. Дежурная, увидев его, не удержалась, чтобы не заметить:

– Война, что ли началась в поселке? Одних бьют, других убивают!

Василий хотел пройти мимо, сделав вид, что его это едкое замечание не касается, но не удержался. С натянутой на лице улыбкой, он обронил, как бы невзначай:

– Ну, бьют, понятно меня, а кого убивают-то?

– Да говорят, вроде бы, в поселке какой-то военный, в драке, смертельно ранил гражданского. Два дня назад, с прокуратуры приезжали со свидетелями. Всю дивизию строили для опознания. Только никого не нашли! – довольная тем, что ее юмор оценили, охотно ответила женщина.

«Значит, правы были Славка и доктор! – с тревогой в душе подумал Бобылев. – Если бы не гауптвахта, сидел бы под следствием! А ведь он, наивный, уже начал убаюкивать себя тем, что рассказанное ими сильно преувеличено!».

Приведя себя в порядок, Василий переоделся в чистую форменную одежду. И только тогда обнаружил, что на его тумбочке стопкой лежат несколько писем. Дрожащей рукой он взял верхнее. Так и есть! От Лены, двухнедельной давности. Остальные два письма также были от нее. Читать или не читать? Все равно он должен с ней расстаться. Любопытство преодолело сомнения. Василий достал исписанный аккуратным девичьим почерком листок. Быстро пробежал глазами. Слава Богу! Все как обычно. Ни признаний, ни сокровенных мыслей. Он боялся, что они наложат на него какие-то дополнительные обязательства перед Леной и разрыв отношений с ней тем более будет для нее больнее. Разная чепуха и просьба написать ответ. Более поздние письма были примерно такого же содержания. Это хорошо. Не будет переживать.

Голод заставил идти в магазин. Фея в голубом сарафане сделала вид, что не заметила его разукрашенной физиономии. Кроме плавленых сырков и пряников, на прилавке ничего съедобного не было. Купил и то, и другое. Полбуханки хлеба взял у дежурного по столовой. Сырки с хлебом и чай с пряниками после гауптвахты показались деликатесами. Всю ночь ворочался в полусне, а под утро вообще встал и ходил по комнате. Что-то тревожное не давало заснуть, давило на сердце.

Глава VII

Полная луна освещает пустынную поверхность моря. Безмолвная тишина. Только блики на лунной дорожке. Но вот, где-то вдали, там, где линия горизонта сливается с небом, появляется сгусток каких-то огней. Проходит еще несколько минут и уже можно различить отдельные огни. Слева зеленый, справа красный, а над ними, посередине – белый огонь. Это ходовые огни судна. Огни приближаются и из темноты, бесшумно, словно призрак, появляется увеличивающийся в размерах черный силуэт овального корпуса и возвышающейся над ним боевой рубки. Становится ясно, что это не гражданское судно. Это подводная лодка – боевой корабль ВМФ.

– На вахту, товарищ капитан-лейтенант!

Лавров неохотно открыл глаза. Свет проник через приоткрытую раздвижную дверь в каюту командиров дивизионов, осветив маленький столик, прижавшийся к свободной от коек, кормовой переборке.

– Дверь не закрывай! – предупредил Лавров вахтенного. Прикроватный миньон сгорел, а включать освещение каюты он не хотел, боясь разбудить спящего на верхней койке комдива-раз. Чтобы не удариться о нее головой, Лавров подтянул ноги к себе и перекинул их на пол через высокий край своего ложа. За эти высокие края, отделанные деревом и не дающие спящему выпасть при качке, подводники прозвали койки, представляющие собой глубокие алюминиевые короба, «гробиками».

Ногами нашел тапочки и посмотрел на часы: «Два часа тридцать пять минут». До команды «Приготовиться на вахту» еще целых десять минут. Как хочется спать! Не зря моряки называют эту предрассветную вахту «собакой». Может подремать минутку-другую! Но он встал. Не нравилось ему ожидать своей очереди среди собравшейся вокруг умывальника заступающей вахты. Через минуту Лавров уже стоял у умывальника в трюме первого отсека, держа в руках полотенце, мыло и зубную щетку с тюбиком пасты. Надраенный до самоварного блеска бронзовый краник нехотя выдал тоненькую струйку пресной воды. Лавров посмотрел на манометр. Так и есть! Магистраль не нагружена.

– Таран! Нагрузи цистерну!

Ему никто не ответил, но с торпедной палубы послышался шум шагов и через люк, держась только за поручни вертикального трапа, лихо съехал вниз прямо к «Каштану» БП-1 трюмный первого отсека старший матрос Таранюк.

– Центральный, прошу нагрузить магистраль ВСД!

Центральный что-то невнятно ответил. Минуты через две трубопровод пресной воды затрещал. Тоненькая струйка воды на глазах начала толстеть. Лавров дотронулся до нее: «Холодная как лед!».

Команда «Приготовиться на вахту!» застала его поднимающимся по трапу прочной рубки наверх. Вдохнув пахнущий водорослями, сыростью и сигаретным дымом воздух, он ухватился за мокрую ручку на пиллерсе мостика и рывком выбросил себя на пайолы рубки. За ним поднялись еще несколько человек из заступающей вахты. Подсветка репитера компаса тусклым фиолетовым светом освещала лицо рулевого, делая его неузнаваемым.

– На румбе? – раздалось с мостика.

– На румбе ноль, – ответил рулевой голосом боцмана Орлова.

– Так держать!

– Есть так держать!

– Прикуривай! – предложил кто-то из темноты. Лавров узнал по голосу заступающего вахтенным офицером Шуру Тимченко. Прикурив, заглянул в иллюминатор. Кроме надстройки ничего не видно. Слепит свет ходовых огней. Но по шлепкам волн по корпусу чувствуется небольшое волнение, чуть больше одного балла.

– Развод проведешь сам, я на сеанс связи, – сделав последнюю глубокую затяжку, сообщил Тимченко. Спускаясь, из глубины рубки, он предупредил:

– Будь осторожен! На мостике комдив и командир!

Через несколько минут Лаврову пришлось проделать тоже самое, выполняя команду:

– Третьей смене построиться на развод в центральном посту!

Развод прошел быстро. Смена заступила. Левая турбина работает на винт, правая – в турбогенераторном режиме. Ход двенадцать узлов. Стабильный режим. Техника работает без замечаний. Несмотря на присутствие комдива, мостик особо не тревожит. У них прямая связь с метристом, штурманом и БИПом, управление вертикальным рулем переведено в рубку. Жаль только управленцев. Им все равно тяжело. Впятером тянут трехсменку. Перед самым выходом Бобылев Вася влип в какую-то историю. Пытались забрать с гауптвахты, но не смогли. Комендант оказался упертым.

Все же сдача Л-3 спокойнее Л-2, несмотря на такое грозное название: «Ведение подводной лодкой боевых действий»! На прошлом выходе редко кому удавалось прилечь хотя бы часика на два. Вывеска, срочное погружение, аварийное всплытие, управление подводной лодкой при получении тяжелых аварийных повреждений (заклинивание рулей, возникновение отрицательной плавучести, пробоины, пожары, аварии с оружием, разрывы трубопроводов ВВД и гидравлики, срабатывание A3, поступление пара, ухудшение РБ и т. п) – все по боевой тревоге! А на этом? Отдифферентовались, погрузились, всплыли одной сменой и спокойно идем в надводном положении в район торпедных стрельб.

Даже есть время подумать о личном. Вроде бы теперь у них с Любой постоянная крыша над головой. В политотдел его больше не вызывали. Зам по политчасти ни о чем не напоминал. Каждый его съезд на берег они использовали для ремонта квартиры. Понемногу она становилась похожей на настоящее жилье.

Тяжелей, приходилось с домашней утварью. Несмотря на то, что денежное довольствие командира дивизиона не очень большое, деньги на кое-какие покупки были. Без труда купили холодильник «Бирюса» и черно-белый телевизор «Рекорд». Люба очень хотела, чтобы в доме были стиральная машина и пылесос. Но в магазинах эти товары купить было невозможно. Они продавались по распределению через политотделы. Неизвестно почему, но Володьке за всю службу на К-30, ни разу ничего не предлагали. Ладно, когда был холостяком, а сейчас ведь женатый человек!

Но пылесос они купили. Помогли знакомые, семья Шнайцеров. С главой семьи Валентином, Лавров познакомился еще лейтенантом. В самый первый день своего появления на корабле. Шла субботняя большая приборка, и до только что прибывшего лейтенанта, казалось, никому, не было никакого дела. И вдруг объявление по кораблю: «Лейтенанту Лаврову подняться наверх». На надстройке, прямо у кормового люка, к нему, ослепшему от яркого солнца, подходит улыбающийся кучерявый капитан-лейтенант и протягивает руку: «Давай знакомиться, лейтенант! Валентин!». И дальше: «Выбирай, что лучше, сидеть в прочном корпусе до обеда или совершить экскурсию на дно Японского моря! Володька думает, что это какая-то неизвестная ему шутка и спокойно соглашается на второе предложение.

«Тогда за мной», – говорит Валентин и идет в корму. Володька поворачивается, и, уже привыкнув к солнечному свету, обнаруживает пришвартованный к кормовой надстройке водолазный бот. Почему и для чего были водолазные спуски в этот день, Лавров так и не понял. Только бот, пройдя боновые заграждения и обогнув полуостров Никольского, бросил якорь прямо по-середине живописной бухточки. Глубина метров пятнадцать и прекрасная видимость до самого дна. Тот спуск Володька запомнил на всю жизнь. Он опустился на песчаное дно рядом с голотурией—морским огурцом. Не успел пошевельнуться, как рядом, завертелся окунь. Огромная красная рыба несколько раз лениво проплыла возле него, почти задевая плавниками шлем гидрокостюма.

А через четыре года Валентин же, назначенный командиром БЧ-5 на другой корабль, сдавал ему обязанности командира дивизиона живучести.

Как и большинству евреев, Валентину были свойственны такие положительные качества как ум и деловитость. За какую бы работу он не брался, она всегда выполнялась качественно и в срок. В то же время он был заядлым картежником и любителем слабого пола. Жена его, Лина, как и положено еврейской женщине, молча сносила обиды. Володьке это казалось странным, как и многое другое. Однажды, получилось так, что столик в кафе, за которым сидел Лавров с компанией, оказался рядом со столиком четы Шнайцеров. Они от души хохотали над рассказами какого-то старлея, между делом подсевшего к ним. Лавров прислушался. Паренек, картавя, рассказывал скабрезные анекдоты о евреях, с их пресловутыми персонажами Абрамом и Сарой. Какой еще другой народ сможет смеяться над самим собой!

Шнайцеры никогда никому не отказывали в помощи. Лина работала в Военторге, и могла достать дефицитные вещи. Зная потребности молодой семьи, она предложила Лавровым приобрести пылесос «Буран». Разве можно отказаться от такого предложения! Но стиральную машину они купить так и не смогли. Как-то Люба принесла что-то плоское, завернутое в плотную бумагу.

«Вот наша стиральная машина», – сказала она, доставая из упаковки стиральную доску.

В один из редких выходных дней удалось сходить за грибами. То ли мест не знали, то ли грибов в этих местах не было, но за четыре часа блужданий по лесу они смогли найти чуть больше десятка подберезовиков и подосиновиков. И все-таки приморская тайга их не разочаровала. Словно не хотела отпускать без подарков. На одной из полянок, внимание Лаврова привлекли красные ягоды в корзинке на одиноком, прямо стоящем полуметровом стебле. Да ведь это же женьшень! Форма листьев, ягоды – все совпадает. Лавров хотел позвать Любу, но она опередила его: «Смотри, что я нашла!». Лавров заломил несколько веток, что бы ни потерять место расположения находки и поспешил к Любе. То, что он увидел, так же было достойно удивления. Виноградная лоза, стелилась по небольшой яблоньке, покрывая ее как новогоднюю елку игрушками, кистями крупного, темно-фиолетового винограда. Виноград оказался сладким, чуть-чуть с горчинкой. Набрали целое ведерко. Лавров решил показать свое чудо. Сломанные веточки он нашел, но растение как сквозь землю провалилось. Старатели всегда приписывали женьшеню свойство становиться невидимым. Но одно дело знать, а другое самому убедиться в этом! Люба не поверила: «Наверное, показалось!».

Где-то в районе пяти часов спокойствию пришел конец. Несколько раз с мостика в штурманскую рубку спускался командир. Лавров обратил внимание на его усталое и злое лицо. Потом открыли вахту на БИПе. Биповец, старший мичман Проданов, установил столик планшета и попросил разрешения Лаврова сократить освещение в отсеке. Отсек наполнился голосами докладов на мостик и команд сверху. Проданов, что-то расчертив на планшете, переходил к перископу, наблюдал и опять возвращался к пометкам на планшете, успевая доложить на мостик или уточнить дистанцию до очередной цели у радиометриста. Иногда к нему подходил командир штурманской боевой части Шатунов, и они, наклонившись к планшету, что-то оживленно обсуждали.

В половине шестого все стихло. Проданов продолжал метаться между планшетом и перископом, но доклады на мостик прекратились.

– Что-то случилось? – решил прояснить обстановку Лавров у вышедшего из рубки штурмана, подсознательно почувствовав угрозу, скрытую в наступившей тишине.

– Потом расскажу! Сейчас не время! – ушел от ответа Шатунов.

«Не хочешь говорить? И не надо! Спросим кого-нибудь другого», – решил Лавров.

– Николай, у нас проблемы? – обратился он к стоящему у перископа Проданову.

– Пока еще нет, но очень большая вероятность того, что будут! – понизив голос до шепота, ответил Николай, возвращаясь к планшету.

– Вот смотрите сами, – отодвинув в сторону транспортир и измеритель, старшина команды показал на расчерченные, на кальке графики.

– Это графики пеленгов. На момент обнаружения цели я записываю время, номер цели и пеленг на нее. Далее, по данным, поступающим от акустика, радиометриста и штурмана веду график изменения пеленга с заданными режимами замеров. По характеру изменения кривой пеленга можно определить, сближаемся мы с целью или удаляемся от нее, маневр и сторону маневра цели.

– Ну и что говорят эти кривые?

– Восемь целей с постоянными пеленгами и сокращающейся дистанцией. Это опасные цели, а мы, как ни в чем не бывало, идем прежним ходом двенадцать узлов, вместо положенных по МППСС шести, – ответил Проданов.

– А эти? – Лавров показал пальцем на подволок.

– На мостике? Игнорируют! Даже отключили связь со мной. Попробуйте, доложите сами! Может, Вас послушают!

Среди командного состава ходили слухи о том, что новый командир дивизии двигался по служебной лестнице, в основном не выходя из ремонтов, и не имеет необходимого опыта плавания. Лавров на это не обращал внимание. Какое дело инженер-механику до сплетен «люксов»! Но сейчас!

– Хорошо! – Лавров нажал на тумблер «Каштана». – Мостик! Вахтенный инженер-механик! По курсу восемь опасных целей. БИП рекомендует снизить скорость до шести узлов!

В динамике переговорного устройства что-то щелкнуло, и твердый уверенный голос комдива ответил:

– Добро! А кто уполномочил механика докладывать навигационную обстановку?

Лавров промолчал.

– Передайте на БИП! Все доклады только по моей команде! – обрезал комдив. Интонация голоса была резкая и презрительная.

– Вот видишь, Николай! – ухмыльнулся Лавров, как только мостик выключил переговорное устройство. – Это только потому, что я не люкс, а какой-то механик!

– Опять ты Васильич про свое! – внезапно раздался голос, спускающегося с трапа вахтенного офицера Тимченко. Всегда улыбающееся и бодрое лицо Шуры было чем-то серьезно озабочено. На голос Тимченко из штурманской рубки высунул голову Шатунов.

– Как там?

– Хреново! Как будто на него затмение нашло.

– А ты хоть говорил ему?

– Говорил! Результат нулевой! Ответил, что чем больше скорость, тем быстрей проскочим! Ну и прогнал на сеанс связи.

– А командир?

– Что командир! Ему на следующий год на курсы при академии генштаба!

Скрипя кожей альпака, Тимченко подошел к столику планшета. Проданов, что-то показал ему. Шура оторвал взгляд от планшета и задумчиво посмотрел в сторону Лаврова.

– Васильич! Ты наша единственная надежда! Еще раз доложи на мостик рекомендации БИПа! Может, проймет комдива!

– Ты что, не видел результат! Докладывай сам!

– Я на сеансе связи! Не могу.

– Тогда пусть докладывает штурман!

Из штурманской рубки опять показалась голова Шатунова.

– Уже докладывал! Больше не буду!

– Не хотите подставлять себя! А механика толкаете на гнев комдива. Нехорошо, господа Лаперузы! – чуть не поперхнулся от возмущения Лавров.

– Владимир Васильевич! Ну, попробуйте еще раз! За весь экипаж прошу! Может это последний шанс! – взмолился Проданов.

Тревожные нотки, прозвучавшие в его голосе, убедили Лаврова.

«Ладно! Что ему будет? Последнее звание и так на полгода задержали! Бог не выдаст, свинья не съест!» – решил он и включил связь с мостиком. Все участники разговора застыли на своих местах, с интересом ожидая результата.

– Мостик! Вахтенный инженер-механик! По сообщению БИП навигационная обстановка опасная. В соответствии с требованиями МППСС БИП рекомендует снизить скорость до шести узлов!

На верху долго молчали. В центральном посту все напряглись. Даже вахтенный трюмный и рулевой-горизонтальщик повернулись в сторону Лаврова. Наконец, мостик ответил:

– Я предупреждал о том, что это не Ваше дело? Сдайте вахту командиру БЧ-5. А по приходу в базу разберемся с вопросом о соответствии Вами занимаемой должности!

«Каштан» замолк. Лавров со злостью посмотрел на окружающих: «Ну что? Добились своего!»

Тимченко, не дожидаясь продолжения разговора, юркнул к связистам, голова штурмана исчезла за дверью штурманской рубки, Коля Проданов опять склонился над планшетом, а Лавров остался один на один со своими проблемами. Ему было не по себе не оттого, что пообещал комдив, а от совершенно другого. По его вине придется прервать сон механика.

Командир БЧ-5 Сысуев, голосом не проснувшегося человека, не выходя из второго отсека, сначала выяснил по «Каштану», почему и зачем его вызывают. И только окончательно поняв, что возврат ко сну категорически невозможен, покорно сказал:

– Буду через пять минут.

Лавров посмотрел на корабельные часы. Они показывали ровно шесть утра.

Ожидая прихода Сысуева, Лавров повернулся лицом к кормовой части отсека, откуда должен был показаться механик. Его взгляд остановился на неуклюжей фигуре обхватившего перископ Проданова.

«Как бабу облапил», – насмешливо подумал он. Внезапно руки Николая напряглись и выпрямились, отстранив его от перископа. Лавров услышал его растерянный голос:

– Сейчас долбанемся!

Палуба резко накренилась влево. Ухватившись за стол вахтенного инженер-механика, комдив-три едва успел избежать падения. Что-то незакрепленное с грохотом рассыпалось по отсеку.

«Руль переложили «Лево на борт»!» – пронеслось в голове. Почти одновременно из шахты люка, и из динамика переговорного устройства ударил по барабанным перепонкам отчаянный крик:

– Реверс!

– Реверс! – рявкнул Лавров на пульт. Не ожидая ответа, он выбросил себя из кресла и, путаясь ногами по кривой палубе, уткнулся руками в машинные телеграфы. Стрелка левого турбинного телеграфа легла на сектор «Реверс». Пульт моментально отрепетовал команду. В следующий момент палуба вздыбилась. Сила инерции подхватила и швырнула ВИМа на носовую переборку. Больно ударившись головой о закрепленный на переборке отсечный манометр, Лавров приземлился на лежащие на столике перед ней ИСП-60. Одновременно отсек наполнился звоном колоколов какой-то аварийной сигнализации. Сползая с «идашек» он почувствовал, как задрожал корпус подводной лодки и услышал хлопанье лопастей винта, отрабатывающего реверс: «Молодцы управленцы!».

Палуба плавно пошла вниз. Лодка закачалась как поплавок.

А с мостика последовала новая команда:

– Аварийная тревога! Осмотреться в отсеках! Левую турбину в ТГ-режим!

Ее отрабатывал подоспевший Сысуев.

– Давай в первый! Осмотри каждую шпацию! – не доверяя личному составу первого отсека, механик решил распорядиться Лавровым! Уворачиваясь от разбегавшихся по своим боевым постам офицеров и мичманов, Лавров проскочил второй отсек. С верхней палубы первого отсека слышались голоса. Это командир минно-торпедной боевой части капитан-лейтенант Щеглов во главе со своими специалистами осматривал торпедные аппараты.

– Можешь не смотреть, – крикнул он ему через люк, – внизу все в порядке!

Лавров не ответил. Приказание есть приказание, и он осмотрел трюм. Центральный коротким «Есть!», принял его доклад.

– Аварийной партии номер три прибыть в центральный пост! – объявили по трансляции. Лавров ринулся в центральный пост, он был командиром этой самой партии. Личный состав собрался необыкновенно быстро. Сысуев доложил о готовности партии наверх.

– Командиру аварийной партии наверх!

– А личному составу аварийной партии? – переспросил командир БЧ-5.

– Командиру аварийной партии наверх! – раздраженно подтвердил мостик голосом командира корабля.

Лавров взлетел наверх по трапу:

– Слушаю, товарищ командир!

– Поднимитесь на мостик Лавров, – потребовал командир. Лавров исполнил команду. Завирухин, облокотившись на буртик рубки, пристально смотрел в носовую часть корабля, а рядом с ним, на откидном стульчике, в темноте, лежало что-то бесформенное, непонятное. Именно лежало, а не сидело.

«Что это?» – подумал он. Наконец дошло, что это что-то – комдив Самсонов! Нагнув голову к коленям и накрывшись капюшоном альпака, он, казалось, не подавал никаких признаков жизни.

– Лавров! Спуститесь с боцманом на надстройку, осмотрите носовую часть. Там что-то горит. Определитесь и доложите!

Уже спускающемуся на надстройку через открытую дверь рубки Лаврову, командир, непривычным для него дрожащим голосом, добавил:

– Посмотрите, нет ли там трупов!

То, что увидел Лавров за носовым аварийно-спасательным буем, обескуражило его. Дальше, надстройки просто не было. Комдив-три и боцман, держась за искореженные куски металла, спустились вниз. Волны плескались прямо у их ног, как на спуске Адмиралтейской набережной. В хаосе того, что еще недавно называлось шпангоутами, пиллерсами и ребрами жесткости выделялись непонятно как уцелевшие трубы торпедных аппаратов.

«Выгородка ГАС всмятку, она и смягчила удар по торпедным аппаратам! – понял Лавров. – А так бы! Там ведь две штуки!»

По посадке подводной лодки он предположил, что повреждены не только первая, но и возможно вторая цистерна главного балласта. На надводную непотопляемость корабля эти повреждения серьезно не повлияют, а вот скорость хода ограничат. В носовой части торпедных аппаратов странными белыми пятнами в утреннем тумане выделялись какие-то предметы. Лавров вспомнил фразу командира о трупах. Это не его задача, пусть посмотрит Орлов. В первую очередь необходимо найти источник возгорания. Запах горелой резины шел откуда-то из темноты на границе уцелевшей части надстройки.

– Осторожно! – предупредил боцман. – Можно сделать себе харакири этими железяками!

Наконец, тусклый луч аварийного фонаря выхватил из темноты кабель размагничивающего устройства, от которого шел сизоватый дымок. С трудом выбравшись наружу, комдив-три крикнул в сторону рубки:

– Горит кабель размагничивающего устройства! Прошу обесточить!

– Не понял! Повторить! – глухо ответили с мостика. Лавров повторил.

Наконец донеслось:

– Принято!

Он огляделся. Предрассветные сумерки сгустились туманом: «Не видно не зги! Ладно, пойдем, посмотрим трупы!».

Балансируя на трубе торпедного аппарата, он прошел к неизвестным белым предметам, у которых уже виднелся мощный торс боцмана.

Орлов задумчиво смотрел на непонятно как удержавшиеся на трубах торпедных аппаратов белую дверь и обеденный стол на четырех человек, накрытый скатертью, такого же белого цвета, как и дверь. Еле заметный ветерок покачивал края скатерти.

– Въехали прямо в чью-то каюту, – почувствовав присутствие комдива-три, произнес боцман, – стол, дверь, только стульев нет!

– И постояльцев! – добавил Лавров.

– Кто знает? Может, они там! – Орлов ткнул указательным пальцем вниз.

– Все может, – хмыкнул Лавров.

Доклады командира 3-го дивизиона и боцмана об отсутствии трупов, наверное, успокоили Завирухина, потому что тот, переспросив их, удовлетворенно констатировал:

– Слава Богу!

Объявили отбой тревоги. Разрешили выход наверх. В центральном между Сысуевым, заступившим вахтенным инженер-механиком Примаком и командиром группы КИПиА возникла дискуссия о причинах срабатывания аварийной защиты второго рода в момент столкновения. Непонятно было, почему она включилась. И отключилась сама собой. Анализы дистиллята оказались в норме. Значит, разгерметизации трубок главных конденсаторов не было. Увидев спустившегося с трапа командира третьего дивизиона, Сысуев спросил его:

– Ну, как там?

Лавров рассказал об увиденном и поделился своими соображениями о влиянии полученных повреждений на непотопляемость подводной лодки.

– Я об этом догадался по дифференту, – выслушав его, ответил механик, – с Вами согласен, ничего страшного в этом нет. Можете отдыхать. Если понадобитесь, Вас вызовут.

Идти в каюту почему-то не хотелось, и Лавров присел на приспособленный для сидения, протянувшийся вдоль всего поста погружения-всплытия сейф команды трюмных.

«Как странно, – подумал он, – произошло самое настоящее кораблекрушение, а у него и окружающих никаких переживаний. Хоть кто-то поинтересовался, что случилось с другим кораблем или подумал, что могло стать с ними? Как будто все, так и должно быть».

– Пойдем, позавтракаем, механик! – предложил вышедший из радиорубки Шура Тимченко. – А то у меня скоро кишки сведет от голода!

Завтрак никто не объявлял, но он уже был накрыт, и об этом все знали.

– Пошли! – согласился Лавров.

Авария – аварией, а традиции– традициями. Умывшись и переодевшись в кремовые рубашки с погонами, Тимченко и Лавров вернулись в третий отсек. В кают– компании офицеров, улыбаясь, встретил одетый во все белое вестовой старший матрос Паша Даниленко:

– Сидайте, сидайте пожалуйста!

Паша был родом с Украины и иногда, забываясь, переходил на родную украинскую мову.

– А где все остальные?

Действительно, за столом никого не было. За чашкой чая Лавров спросил Тимченко:

– Может, расскажешь что?

– Если очень попросишь, расскажу!

– С кем мы столкнулись?

– С траулером «Ново-Михайловск», типа «Суператлантик».

– А что он здесь делает?

– Как что? Ловит селедку! Здесь таких целых три флотилии.

– Шура, из тебя нужно вытягивать каждое слово как из Чингачгука! – недовольно заметил Лавров. Обычно разговорчивый Тимченко сегодня был скуп на слова.

– Что с ним?

– Что, что! Пробоина 3,5 на 6 метров.

– Откуда такие точные цифры?

– Из радиоперехвата!

– Жертв нет?

– Обошлось.

– Затонул?

– Не успел. Два спасателя подхватили его с бортов и выбросили на мель. У минрыбпрома это дело очень хорошо поставлено.

– Не повезло ребятам!

– Лавров! Ты неисправимый альтруист! Дуэльная ситуация! Если бы запоздали с циркуляцией влево, траулер перерезал лодку прямо в районе третьего отсека.

– А что дальше?

– Пока лежим в дрейфе. Ждем приказания следовать своим ходом в базу. Сам знаешь, установка не повреждена, прочный корпус герметичен. Правда, с такой носовой частью не разбежишься, но на три-четыре узла под ГЭДами потянем.

В это время из коридора раздался смех, и в кают-компанию вошли два управленца Файзулин, Паршин и доктор Ромашкин. Командир второго отсека подтрунивал над всегда серьезным Серегой Паршиным.

– Ну, у него и отработочка! Ни поступления воды, ни объявления пожара, а он на себя «идашку» напялил, – объяснял он понимающе улыбающемуся корабельному врачу.

– Еще спит, а руки на автомате отрабатывают включение на дыхание из баллонов! – продолжал Вячеслав. – Шустрый до безобразия!

– Иди ты! – легонько подтолкнул его к сиденью невозмутимый Сергей.

Уже лежа на койке, Лавров подумал о том, как легкомысленны и наивны люди. Инстинктивно или сознательно включился в ИДА-59 Паршин, но то, что он это сделал абсолютно правильно, нет никаких сомнений.

В 1973 году, в заливе Петра Великого произошло столкновение атомной подводной лодки с гражданским судном «Академик Берг». Лодка получила пробоину во втором отсеке. Морская вода залила аккумуляторные батареи и из них начал выделяться ядовитый хлор. Те, кто не утонул, задохнулись от ядовитых испарений, потому что никто не успел включиться в изолирующие аппараты.

Проснулся Лавров от звона колоколов учебной тревоги и последовавшей за ней команды «По местам стоять, узкость проходить!». Почти два часа продолжалось томительное сидение на тридцать пятом посту. До этого никаких примечательных событий не произошло.

Правда, одно интересное событие, о котором, смеясь, рассказал командир БЧ-1, случилось. На траверзе Находки застопорили ход, чтобы, выполнить приказание оперативного дежурного флота – передать вахтенный журнал на подошедший торпедолов. К удивлению всех находящихся наверху, на борту торпедолова оказался какой-то моложавый контр-адмирал из штаба флота, который решил получить журнал лично в руки. Завирухин, держась за фал, закрепленный за поручень рубки, протянул вахтенный журнал, изогнувшемуся через леер торпедолова контр-адмиралу. Журнал ненадолго задержался в руках офицера штаба. Каким-то образом он выскользнул из его рук и улетел в просвет между корпусом подводной лодки и бортом торпедолова. Все замерли. Рулевой на мостике торпедолова застыл, открыв рот от неожиданности. Еще больше он разинул рот, когда адмирал, со словами: «Дай-ка мне его, сынок!», выхватил из рук стоящего рядом матроса из команды торпедолова багор, которым тот удерживал катер от навала на легкий корпус подводной лодки и причитая: «Ой, утонет! Ой, утонет!», вместо того, чтобы подцепить журнал, принялся топить его. Журнал долго сопротивлялся и белобрюхой камбалой всплывал к поверхности, пока не сдался и не растворился в черной бездне.

Адмирал передал багор обратно матросику, прикрикнул на примолкнувших швартовщиков: «Все видели ротозеи? – и удовлетворенно потерев руки, скомандовал на мостик торпедолова. – Отходим!».

Наконец, вошли в залив Стрелок и получили «Добро» на вход в бухту. Наблюдающий в перископ штурман подозвал Лаврова:

– Посмотри, как нас встречают!

Комдив-три приник к окуляру. Лодка швартовалась не к родному четвертому, а к парадному бетонному, свободному с обеих сторон, первому пирсу. В торце пирса стояли выстроенные в ряд четыре УАЗа, возле которых нервно прогуливались несколько старших офицеров. Лаврова охватило недоброе предчувствие.

– Да! Да! Эти воронки для нас, – словно угадав настроение Лаврова, подтвердил штурман.

Командиру третьего дивизиона не удалось прокатиться на черном воронке. Машины предназначались для более важных персон. Но после сброса аварийной защиты его все равно вызвали в Особый отдел. Следователь Особого отдела, в форме капитана третьего ранга, вежливо предложил сесть. Затем задал несколько вопросов: как зовут, должность и где он находился во время столкновения. Лаврову было предложено написать о том, как все было. Изрядно помучившись, минут через сорок, он передал кап-три свой опус. Пока тот читал, Лавров осмотрел кабинет. Все как в фильмах про КГБ. Стол с зеленой лампой, которая предназначалась не для того, чтобы освещать документы на столе, а для того, чтобы следователь лучше видел допрашиваемого, единственное окно с решеткой, наглухо закрытое плотными шторами, не пропускающими дневной свет.

– Понятно! – закончив чтение, произнес кап-три. – А почему Вы не выполнили «Реверс» обеими турбинами? Лавров на минуту задумался:

– Вторая турбина работала в ТГ-режиме!

– Ну и что! Разве нельзя выполнить «Реверс» второй турбиной?

– Можно. Но если всю нагрузку сразу сбросить на батарею, то может случиться все что угодно: от пожара до полной потери хода! Нельзя гарантировать, что управленцы и личный состав вахты энергоотсеков смогут удержать этот аварийный режим! А сколько бы времени занял переход из ТГ-режима в режим работы на винт? Да у меня и времени-то не было!

– Вам не надо было думать, надо было выполнять. Была дана команда «Реверс». Вы должны были выполнить ее обеими турбинами!

– Для обеих турбин дается команда «Обе турбины «Реверс».

– А для чего Вам дана интуиция, товарищ капитан-лейтенант? – кап-три сурово посмотрел на Лаврова. – Давайте-ка, напишите мне все заново и ответьте на вопрос, почему Вы не выполнили «Реверс» обеими турбинами.

Лоб Лаврова покрылся холодным потом: «Этот особист пытается повесить всю вину за столкновение на него, вахтенного инженер-механика! Фокус не пройдет!». На этот раз Лавров писал очень медленно, взвешивая каждое слово и каждую фразу. Кап-три ждал, часто поглядывая на свои наручные часы. Очевидно, ему срочно нужно было куда-то уйти. Наконец он не выдержал:

– Допишите в казарме. Я жду Вас здесь через полчаса!

Что писать? Здесь без совета грамотного и бывалого человека не обойдешься! Комдив-три направился в казарму, надеясь найти Сысуева. Но там его не оказалось. В довершении ко всему ему не дали зайти в свою собственную каюту. Там, в окружении нескольких офицеров, среди которых солидной фигурой выделялся начальник политотдела капитан 1 ранга Артющенко, стоял, насупившийся, красный как рак старший матрос Сажин.

«Даже помещений для допросов не хватает!» – прикрыв за собой дверь, Володька прислушался.

– Почему Вы ничего не пгедпггыняли, для того чтобы предотвггатить его ошибочные команды! – картавил Артющенко.

«Совсем охренели! Где это видано, чтобы рулевой-сигнальщик, старший матрос поправлял командира дивизии, без пяти минут адмирала! На дворе не семнадцатый год!» – возмутился Лавров.

Дежурный по команде посоветовал искать командира БЧ-5 в электромеханической службе соединения. В кабинете флагманских специалистов сидел один капитан 2 ранга Штыков. После аварии на двести двадцать первой, Юрия Алексеевича сняли с должности и он, находясь за штатом, ожидал решения своей дальнейшей судьбы, выполняя отдельные поручения Белоногова. Юрий Алексеевич дружелюбно протянул руку:

– Здравствуйте! Как жизнь? Иголки под ногти еще не загоняли?

– Загоняли. Загнали так глубоко, что не знаю что делать!

– Рассказывайте!

Лавров поделился возникшей проблемой. Юрий Алексеевич думал недолго:

– Скорее всего, этот капитан 3 ранга служил на втором поколении и ничего не знает о первом. Возможно, он даже не бывший инженер-механик. Навешенные и автономные турбогенераторы для него одно и тоже. По этой причине он просто не знает, что навешенные турбогенераторы ограничивают маневренность корабля. Вы «Инструкцию по использованию средств движения ПЛА» хорошо знаете?

– Да.

– Тогда вспомните, есть там описание перехода из «ТГ– режима» в режим «Реверс»?

– Нет!

– Вот так и напишите этому премудрому особисту. Данный режим не предусмотрен «Инструкцией по использованию средств движения ПЛА»!

– Спасибо! – лицо Лаврова расплылось в благодарной улыбке.

Ровно через полчаса он вручил свою объяснительную следователю.

– Вы уверены в том, что написали? – прочитав текст, спросил Лаврова следователь.

– Глубоко уверен! – ответил тот, – Я свободен?

– Свободны. Если понадобитесь, мы Вас вызовем! – проинформировал особист, прекрасно понимая, что вызывать этого уверенного в себе инженера уже не придется.

Глава VIII

Ремонт! Время отдыха для экипажей первого поколения! Только не личного состава электромеханической боевой части. И не потому, что матчасть – весь корабль!

Давно «канули в лету» времена, когда инженеры на первые атомоходы подбирались лично создателем атомного флота академиком Александровым и его молодым помощником Велиховым. Ввод атомной энергетической установки начинался с объявления боевой тревоги по флоту, а в воскресный вечер к подъезду лучшего в городке ресторана, для отмечающего вместе с экипажем чей-то юбилей механика, подгонялась «Волга» командующего. Дежурный офицер извинялся перед дамами за то, что обратился в столь неурочный час, и предлагал командиру БЧ-5 от имени командующего воспользоваться лимузином для того чтобы съездить спрямить подводную лодку, у которой крен изменился аж на пол градуса.

Время шло. Страна Советов, как скорый поезд проносится мимо забытого полустанка, проскочила зарю атомной эры. Еще достраивались на стапелях первенцы атомного кораблестроения, а на флотах уже проходили ходовые испытания подводные лодки новых поколений, более надежные, более грозные! Число их с каждым годом росло, им уделялось все больше внимания. И уже все тот же знаменитый академик, забыв свою первую любовь, требовал, чтобы на новые корабли отбирали только лучших из лучших и ни в коем случае не с первых атомоходов. Нельзя допустить, чтобы на них перенесли старые порядки!

Бог с ней, с любовью академика, только бы не отнимали то, что давали раньше! Увы!

Первое поколение лишилось резервных экипажей, которые были расформированы в целях экономии. Отсутствие резервного экипажа тяжким бременем легло на плечи подводников. Допустим, пришла подводная лодка из автономного плавания. У каждого члена экипажа от полутора до двух месяцев отпуска. Для второго поколения отгулять отпуск не вопрос. Сдали лодку резервному экипажу и разъехались по санаториям и домам отдыха. Для первого поколения все гораздо сложнее. Атомные реакторы с корабля никуда не денешь, количество вахтенных в корабельном расписании не убавишь. Вот и стоят, целых два месяца, пока не отгуляют остальные, сменяя друг друга через день, одни и те же люди. Особенно трудно дежурному по кораблю и его помощнику. После четырех часов сна, нескольких ночных учебных аварийных тревог, под давящий на сознание рев турбинок, в дыму от газосварки бди, чтобы корабль не утопили, не сожгли и не растащили орды прибывающих на него работяг! Через два месяца жизнь налаживается, розовощеким отпускникам уже гораздо легче заступать на вахту через два на третий, а то и четвертый день. И только к концу ремонта инженер – механик может расслабиться вахтой один раз в пять дней!

«Хорошо, что все отгуляли отпуска! – размышлял Бобылев, ожидая, когда с надстройки схлынет толпа желающих спуститься на стапель дока, по только что установленному на леса трапу. – Дежурных по кораблю будет хватать!».

Совсем недавно, в мае, К-30 вышла из завода, после годового планового текущего ремонта и за это время почти вся электромеханическая боевая часть побывала в отпусках. Несмотря на это, он чувствовал себя виноватым. Когда планировали дежурства по кораблю, Слава Файзуллин спросил составлявшего график капитан-лейтенанта Исаковского:

– Почему в списке нет Бобылева?

– Лейтенант Бобылев не будет стоять дежурным по кораблю, пока не сдаст на управление группой. Автономку никто не отменял! Всем понятно? – сказал, как отрезал Вячеслав Иванович. Он имел право так отвечать. Примака назначили командиром БЧ-5 на другой корабль, а его назначение на должность командира первого дивизиона было только вопросом времени. Документы на присвоение звания капитана 3 ранга и назначение на должность командира первого дивизиона уже отправили в управление кадров флота.

– А с автономки придем, Васю в отпуск и опять нам стоять? – не отставал Файзуллин.

– Да успокойся ты! В автономке достаточно времени, чтобы сдать какие угодно зачеты, – упрекнул его Иванченко, – если ты переработал, скажи мне. Я отстою дежурства за тебя!

После собрания, Исаковский попросил показать зачетный лист:

– Давай посмотрим, что у тебя там!

Посмотрев, он решил:

– В следующую пятницу будешь сдавать на допуск комиссии корабля! Готов?

– У меня еще два зачета не сданы!

– Времени больше недели! Готовься!

Заводчане обещали восстановить носовую часть всего за полтора месяца. Честно говоря, не верилось! Настолько впечатляли полученные подводной лодкой повреждения. Бобылев долго не мог отделаться от наваждения, что где-то он такое уже видел. Потом он вспомнил, что на фотографии времен второй мировой войны в Военно-Морском музее сфотографированная подводная лодка получила точно такие же повреждения. Правда, от взрыва глубинной бомбы.

Бобылев впервые становился в док, и ему не терпелось поскорее спуститься вниз. Наконец очередь у трапа уменьшилась. Опасливо держась за мокрые поручни шатающихся лесов, он начал спуск вниз. На стапель-палубе, среди луж с прыгающей в них мелкой рыбешкой, задрав вверх головы, вокруг корпуса ходили любопытствующие. Увиденное, поражало воображение. Нельзя сказать, что Василий никогда раньше не видел корпус подводной лодки на стапеле. Насмотрелся на практике в цехах Адмиралтейского объединения и Северного машиностроительного предприятия! Просто обставленные лесами строящиеся корабли совсем другое.

Обтекаемый, эллипсовидный, высотой с пятиэтажный дом, выкрашенный ниже ватерлинии темно-зеленой необрастайкой, корпус подводной лодки у впервые увидевшего его человека, создавал тревожное чувство чего-то неземного, космического. Из-за несоответствия размеров гигантского корпуса подводной лодки и узеньких трехметровых деревянных кильблоков, на которых она стояла, Бобылева первое время не покидало ощущение, что эта громадина рухнет на него от небольшого порыва ветра или оттого, что кильблоки рассыпятся в прах не выдержав ее веса.

Василий остановился у кормовой части лодки и долго любовался мощью и совершенством винторулевой группы, изяществом четырехметровых пятилопастных бронзовых винтов и плавными линиями, напоминающих крылья самолета, стабилизаторов кормовых горизонтальных рулей.

– Ты два месяца жить на корабле собираешься? – спросили сзади. Василий обернулся. У среза воды стоял Иванченко, механически подергивая правой рукой лесу для ловли камбалы. Две из них, довольно внушительных размеров, уже прыгали среди луж по стапель-палубе. Зная о постановке в док, многие из экипажа заранее запаслись снастями. Рыбалка, с выступающего в бухту дока была отменная.

– Завод не Петровск! Отдохнуть не дадут! Пошли искать жилье на «Бирюзе», – сматывая снасти, предложил Иванченко. – Только ты переоденься, по заводу гулять в «РБ» тебе не позволят.

Василий не понял, почему сейчас надо искать жилье, так как незадолго до этого объявили, что переселение на плавказарму будет после обеда. Возражать не стал, разумно решив, что Иванченко опытнее его в этих делах. А по поводу спецодежды предупреждали. В заводе зона строгого режима только реакторный отсек. Ее как раз выгораживали на надстройке металлическими листами двое сварщиков. Мало того, перед постановкой в док, старпом распорядился выдать всем комплект немаркированной спецодежды. Переодевшись на пульте, Василий спустился на стапель. Алексей уже передал улов спустившемуся покурить коку, вымыл руки водой из бухты и, увидев вернувшегося Бобылева, не спеша, двинулся в направлении трапа соединяющего стапель-палубу с плавучим пирсом. Василий покорно пошел вслед за ним. Идти пришлось недолго. Прямо с трапа открылся вид на борт пришвартованного к противоположной стенке пирса большого, выкрашенного шаровой краской, судна.

– Туда! – Алексей показал рукой на установленный на него трап с полотнищем, на котором было написано витиеватой славянской вязью «Бирюза».

– Красивое судно! – заметил Василий.

– Не доверяй внешнему виду! Внутри такая клоака! – ответил Алексей.

Они поднялись по трапу мимо ни слова не сказавшего вахтенного, и очутились перед входом с открытой металлической дверью с задрайками, от которого в полумрак внутренних помещений вела винтовая лестница. Привыкнув к освещению, Бобылев увидел, что симметрично лестнице, по которой они шли, с противоположного борта спускается точно такая же. Перила лестниц были деревянными и украшены фигурками каких-то мифологических существ с остатками былой роскоши, потрескавшейся позолотой. На подволоке висела золоченая люстра, с несколькими уцелевшими лампочками, которые с трудом освещали холл и огромную картину в деревянной резной раме с опять же потрескавшейся и отслоившейся позолотой. Полотно закрывало кормовую переборку от подволока до самой палубы. На картине был изображен берег с высокими заснеженными горами, на фоне которого, выбрасывая колечки дыма из трубы, гордо рассекал зеленые с белыми барашками волны неспокойного моря белоснежный лайнер. По обе стороны от картины виднелись проходы, ведущие внутрь судна. Василий обратил внимание на то, что в воздухе стоит странный неприятный запах, который бывает от вещей, пролежавших многие годы на чердаке, забытых, найденных и из любопытства принесенных в теплую комнату. Запах тлена, запах старых тряпок и бумаги! Потом Василию рассказали, что «Бирюза» очень старое судно, один из первенцев советского кораблестроения. Ее заложили еще до войны, а достраивали в послевоенные годы. «Бирюза» предназначалась, для сообщения между Камчаткой и материком. На ходовых испытаниях выяснилось, что в конструкцию лайнера заложены серьезные конструктивные недостатки и поэтому, «Бирюза» может плавать только по абсолютно-спокойной воде. Так океанский лайнер стал плавучей казармой. Об истинном его предназначении по-прежнему напоминала только картина в холле. Любой сомневающийся, встав на баночку, мог рассмотреть надпись «Бирюза» на носовой части пассажирского лайнера, изображенного на картине.

Иванченко нырнул в ближайший проход, Василий поспешил за ним. Он боялся потеряться на этом большом судне. Наконец, остановились у одной из дверей. Алексей постучал. За дверью ни шороха.

– Санек! Открывай дверь! Я знаю, что ты здесь! – опять забарабанив по двери, прокричал Иванченко.

За дверью послышался скрип кровати и звук передвигаемой защелки. Дверь открылась, и в проеме показалось заспанное и опухшее лицо того, кого Иванченко называл Саньком:

– Тише ты! Проходи!

Хозяин осторожно прикрыл за гостями дверь.

– Привет Санек, давно не виделись! – гаркнул, тиская хозяина Иванченко.

– Не ори! – выворачиваясь из железных объятий Алексея, шепотом ответил Санек. – Меня здесь нет! Меня здесь нет!

– А где же ты? – с наивным удивлением спросил Иванченко.

– Там где надо! Ты по делу пришел или просто так позубоскалить?

– По делу! Вот нужно найти парню хорошую каюту!

– Зачем искать? Я выделил на Вашу лодку каюты! Помощник сказал, что после обеда будете переезжать.

– Нужна хорошая каюта!

– Все хорошие каюты заняты. У меня здесь четыре экипажа. Кто знал, что Вы так вляпаетесь?

– Саш, как человека прошу. Вася холостяк! Ему здесь жить целых два месяца, а может и больше!

Саша хмуро посмотрел на Бобылева.

– Хорошо. Чего-нибудь найдем.

– Чего-нибудь не подойдет! Минимум 2-ой класс!

– Ты что с ума сошел? Я поселю вашего старпома в третий класс, а лейтенанта во второй? Знаешь, что за это мне будет? Да он там и дня не проживет!

– Добьешься того, чего ты хочешь! Уволят без всяких проволочек!

– Если бы так! Я серьезно говорю! Есть хорошая каюта 3-го класса. Внутри все цело, даже есть свой умывальник и, самое главное крепкая, дверь с замком, ключи от которого у меня. Раньше там жил интендант с РТМа. Не жаловался! По рукам?

– Точно?

– Ну, когда я тебя обманывал! – Саша обиженно отвернулся, покопался в ящике алюминиевой корабельной тумбочки и извлек из нее пару ключей с бумажной бирочкой. Сняв один из них, передал Бобылеву:

– Бери! Пользуйся!

– Ну что? По чуть-чуть! – предложил Иванченко, доставая пол-литровую фляжку со спиртом.

– Я не буду! – сразу отказался Василий.

– Тогда вот что, – не стал настаивать Алексей, – сходи, посмотри каюту. А мы с командиром ПКЗ пока посидим. Кстати, я тебе его не представил, Александр Сергеевич Киреев, мой одноклассник по училищу, командир плавказармы «Бирюза». Растут люди!

– Иди ты! Растут вниз по наклонной! – Александр Сергеевич шутливо шлепнул своего однокашника. Василию рассказали, как найти каюту.

Каюта оказалась неплохой. На этой же палубе, только между коридорами. Правда, в ней не было иллюминатора. Этим она отличалась от кают второго класса, которые примыкали к бортам. Дневной свет проникал через грязное круглое окошечко на подволоке. Василий клаустрофобией не страдал, поэтому на подобного рода неудобства внимания не обратил. Зато в ней все было на месте, и даже работал умывальник, в отличие от других кают, в которых было поломано все что можно и на дверях не уцелело ни одного пригодного для установки замка места. Один существенный недостаток – отсутствие принудительной вентиляции. Со стены спускался какой-то трубопровод с вентиляционным грибком, но шума воздуха в нем за все время проживания в этой каюте Василий ни разу не услышал.

Задерживаться в каюте он не стал, решил узнать, куда выходит его источник естественного света. Плутая по каким-то переходам, коридорам и трапам, Василий вышел наверх, на обшитую деревом прогулочную палубу. Здесь он обнаружил, что к свободному борту «Бирюзы» пришвартовано странное судно, обводами корпуса напоминающее стремительный эсминец, а надстройкой – обыкновенную баржу. Это действительно был недостроенный эсминец, переоборудованный в судно энергетического обеспечения. Несколько мощных испарителей, расположенных в корпусе эсминца, варили бидистиллят для пополнения первого и второго контуров атомных подводных лодок во время ввода установок при выходе из ремонта.

С палубы открывался вид на бухту «Разбойник». Обрамленная на широкой поверхности входа высокими, обрывистыми сопками, бухта длинным языком сливалась вдали с заболоченным плоским берегом. Прямо перед ним, кабельтовых в трех, у подножия поднимающегося в гору берега, виднелся пирс с аккуратно пришвартованными лагом симпатичными корабликами – океанскими тральщиками. Наконец-то он увидел это историческое для подводных сил Тихоокеанского флота место! Уже начиная с 1908 года, на лето, для отработки задач боевой подготовки, сюда стали приходить из Владивостока первые подводные лодки – «Касатка», «Дельфин», «Сом», «Скат», «Налим» и другие, ласково называемыми подводниками, по имени первой, «касатками». Тогда на месте пирса был песчаный пляж, на котором стояли временные ангары для жилья и мастерских. Воображение на мгновение нарисовало ему покачивающиеся на волне, едва выступающие над поверхностью воды, неуклюжие корпуса прабабушек современных подводных лодок.

Так, благодаря заботе Иванченко, Василий стал обладателем личного жилья, в котором не только можно было отдыхать, но и хранить форменную одежду и личные вещи, не опасаясь за их сохранность.

Напрасно Василий переживал, что за него будет кто-то стоять дежурным по кораблю. Ему досталась неблагодарная, почти ежедневная обязанность, быть ответственным за проведение огневых работ. Перед началом сварочных работ, Василий должен был проверять места их проведения на готовность и контролировать в течение всего рабочего дня. А это значило, что трюма в районе сварки должны быть убраны под ветошь, вынесены все горючие предметы, приборы, на которые могут попасть искры, закрыты асбестовым полотном. Кроме этого, у места сварки от начала до ее окончания должен стоять вахтенный с ведром воды, огнетушителем и асбестовым полотном. При перерыве, ответственный обязан удостовериться, что нигде ничего не тлеет, а при задымленности отсека обеспечить его вентиляцию. И только через четыре часа после окончания огневых работ, после проверки их на предмет наличия очагов тления, расписавшись в журнале, можно было окончательно сказать, что они закончены. А если этих работ больше десятка и кажется, что сварщики почти сидят друг на друге?

В данной ситуации было именно так. Девяносто процентов ремонтной ведомости составляли корпусные работы. Кто-то может подумать, чему там, на надстройке гореть? Кругом одно железо! Заблуждается товарищ! Горит все: высохшие краска и водоросли, деревянные леса, неизвестно как попавшие в шпигаты цистерн старые, промасленные бушлаты, резина противогидролокационного покрытия и мазут, скопившийся на дне цистерн главного балласта! Первые два дня Бобылев после окончания работ от усталости едва добирался до своей каюты. Но приспособился, взял себя в руки, потому что отступать было некуда – приближался день сдачи экзамена корабельной комиссии на самостоятельное управление группой. Пришлось научиться каждую свободную минуту использовать для подготовки.

За день до экзамена, вечером в четверг к нему подошел Гриша Картонов:

– Механик просил передать, что бы ты к 10 часам завтра, подходил на пульт сдавать экзамен. Извини, что меня не будет, поеду к зубному в поликлинику. Терпеть уже не могу, совсем зуб замучил!

– А кто будет принимать КИП и автоматику?

– Сысуев приказал найти замену. Ну, я предложил своего друга Женю Корнеева со сто пятьдесят второй. Сказал, что придет. Механик не против. Специалист. Почти восемь лет в этой должности.

– Хорошо! Лечи зубы.

Утром, впервые за эти дни ему не пришлось разводить вахтенных по местам проведения огневых работ.

– С тебя бутылка, студент! Без зачета не возвращайся! – пошутил, заступивший вместо него Паршин.

Ровно без пяти десять, Василий перешагнул комингс двери поста управления главной энергетической установкой. На двух боковых стульях и одном кресле оператора расположились члены комиссии, командиры первого и третьего дивизионов и незнакомый Бобылеву капитан-лейтенант. Наверное, друг Григория.

«Жаль, что среди них нет Витольда Петровича», – грустно подумал Василий. Перед самой постановкой в док его перевели на другую подводную лодку. Василий поздоровался.

– Садитесь! – почему-то официально предложил Исаковский.

– А механик куда сядет? – спросил Лавров.

– Для командира БЧ-5 всегда найдется место, – ответил Вячеслав Иванович, и протянул руку к тумблеру «Каштана», – Ващенко, зайдите на пульт! Через минуту голова водоподготовщика появилась в просвете переборочной двери:

– Вызывали, товарищ капитан-лейтенант?

– Ващенко, одолжите нам свой стульчик! На часик!

– Сейчас принесу! – ответил исполнительный Ващенко, и вращающийся стул из лаборатории водоподготовки переместился на пульт.

Минут пять сидели молча. Потом Исаковский объявил:

– Сысуев предупредил, если его долго не будет – начинать без него. Кто начнет?

Экзамен продолжался почти три часа. Василий рассказывал, рисовал схемы, имитировал пуск и остановку механизмов, последовательность действий в аварийных ситуациях. Через час к ним подключился Сысуев. Бывший командир электротехнического дивизиона заставил Василия изрядно попотеть над схемами переключений основной силовой сети. Бобылеву показалось, что экзаменаторы соревнуются друг с другом в изощренности задаваемых вопросов. На корабле объявили перерыв на обед, а поток вопросов не прекращался. Первым не выдержал Корнеев:

– Господа! Мы так без обеда останемся!

– Есть предложение закончить экзамен. Мы имеем все основания допустить лейтенанта Бобылева к сдаче экзамена комиссии соединения. Недостатки есть, но они устранимы. К тому же Василий нес вахту под наблюдением в море. Теперь не стыдно показать его флагманским специалистам! – поддержал его Сысуев.

Через пять дней, сразу после завтрака, Бобылев стоял на палубе поисково-спасательного катера, который раз в неделю с заводчанами и членами экипажей ремонтирующихся кораблей отправлялся в Петровск. В соединении заводчане, в основном, устраняли мелкие замечания по гарантийным обязательствам, а подводники занимались получением технического и шкиперского имущества и решением служебных вопросов. Василий, например, должен был быть в Петровске, для того чтобы предстать перед экзаменационной комиссией соединения. Отодвигая попадавшиеся на пути сорокалитровые алюминиевые фляги из-под молока, Бобылев прошел в просторный кубрик, занимающий всю кормовую часть катера. За большим столом в центре кубрика уже резались в «козла» рабочие. На боковых сиденьях, разбившись на группы, сидели офицеры и матросы.

«Конец месяца, едут за спиртом», – усмехнулся Василий. Молочные фляги, мешавшие ему пройти, предназначались для получения и хранения спирта. В две фляги вмещалась месячная норма спиртового довольствия атомохода. Поездка за получением спирта на катере всегда удобнее поездки на машине. И транспорт не нужно искать, и мороки меньше. Чтобы провезти спирт через контрольно-пропускные пункты завода и дивизии, необходимо было получить массу различных разрешений, а ПСК швартовался прямо к плавказарме. Недостатком было то, что катер часто ломался, а спирт выдавался в строго определенные дни. Не полученный в эти дни спирт уже не выдавался и списывался с лицевого счета корабля. Надеясь только на катер, можно было лишиться месячной нормы довольствия.

Запустили дизель, и катер задним ходом начал выбираться на простор бухты. Шум дизеля усыплял. Зная, что впереди целый час пути, народ, устроившись по удобнее, задремал. А Василию не спалось. Не от переживаний за сдачу экзаменов. Он думал о не простых отношениях с Леной. Вернее о том, как их закончить. Решение он уже принял. На следующий день, после возвращения с гауптвахты, Бобылев написал ей письмо, в котором предлагал больше не писать ему. Причины разрыва Василий объяснял тем, что встретил другую девушку. Бобылев понимал жестокость своего поступка и тяжело переживал его. Такое объяснение больнее всего ударит по чувствам Лены. Но решил, что после этого, обратного пути назад не будет окончательно и бесповоротно и такой шаг гораздо честнее, чем просто не отвечать на письма. В тоже время Василий боялся, что она ответит ему. Возможно, что ее письмо уже лежит в гостинице! Времени прошло больше месяца! Тогда как быть дальше?

Сон все-таки сморил Бобылева. Его разбудили какие-то толчки. Катер неумело швартовали к первому пирсу. Василий сошел на берег последним. Он с трудом отошел от сна по дороге в электромеханическую службу соединения.

Никакой комиссии не было. Флагманский по третьему дивизиону был в море, а по второму – в отпуске. Сидевшие в кабинете заместитель начальника электромеханической службы соединения по первому дивизиону и помощник по водоподготовке недолго продержали Василия и дружно расписались в зачетном листе. Вопросы были не такими трудными как на корабельном экзамене. По окончании Василий спросил, как быть с подписями остальных флагманских специалистов? Ему ответили, что вопрос может решить только сам начальник электромеханической службы соединения, которого с утра вызвали во Владивосток. Но он должен приехать до окончания рабочего дня. Серов посоветовал подождать часа два:

– Приедет и примет зачеты за всех!

В обед Бобылев не удержался и сходил в гостиницу. Дежурная сразу узнала его.

– Вам письмо!

У Василия что-то екнуло в груди: «Так и есть!». Сердце заходило ходуном. Женщина бросила на него тревожный взгляд:

– Вам плохо? Сядьте, посидите немного!

Василий сел на диван, посмотрел на конверт. Нет, не от Лены. Мамин почерк. Он успокоился, не спеша открыл конверт. Как обычно. Мама писала о том, что они с отцом переживают за него и Витю, что время летит незаметно, все время в работе. Несколько строк было посвящено бабушке, ее плохому здоровью. Не забыла она и остальных родственников. Как бы невзначай, уж совсем не хотела писать, сообщила о соседке Кате, которая в следующем году заканчивает школу. Она спрашивала о нем, передавала привет. В конце письма мама просила не забывать их с отцом, почаще писать, беречь себя.

«Завтра же напишу ответ», – решил Василий.

Обед закончился, а Белоногов все не приезжал. Флагманские специалисты куда-то ушли, и Василий сидел в кабинете один. Примерно через час, в кабинет зашел дежурный мичман и сказал, что начальника ЭМС сегодня, скорее всего не будет. Делать нечего, Бобылев пошел на пирс. Через караулку его не пропустили. Дежурный, старшина второй статьи, сказал, что катер ушел. Василий не поверил своим ушам. Но вышедший из караульного помещения старлей, подтвердил:

– Не веришь, пройди на площадку и посмотри!

Бобылев прошел через КПП. Действительно, катера у первого пирса не было. Не было его и у других пирсов.

– Чего смотреть, час назад отошел ваш катер! Лучше бы угостил сигаретой! – предложил начальник караула.

– А как мне теперь отсюда выбраться? – доставая пачку с сигаретами, спросил Василий.

– В 19 часов в поселок пойдут автобусы. Подожди четыре часа!

– Я не успею в Комарово, последний автобус идет в 18.30!

– Тогда только один выход, пешком до трассы Находка-Владивосток, а там на попутке. Может быть, успеешь! Но через КПП тебя не пропустят до окончания рабочего дня.

Перед Бобылевым опять замаячила перспектива застрять в Тихоокеанском, которой он теперь панически боялся. Даже мысль о проезде через поселок, вызывала у него нервную дрожь. Ведь ему придется стоять на остановке! Вдруг, рядом окажется кто-нибудь из друзей «Сутулого» и опознает его. Василию очень не хотелось самому приближать момент своего задержания!

– Но ты можешь обойти КПП тропой Хо-Ши-Мина, – увидев озадаченное лицо Бобылева, предложил старлей.

– А как к ней пройти? – поинтересовался Василий. Он знал, что тропой Хо-Ши-Мина называли путь в джунглях, по которому шла основная помощь из Северного Вьетнама для партизан Южного Вьетнама. Появлению же тропы в обход КПП способствовали заместители командиров соединения с самого его создания. Сменяя друг друга, они всегда считали, что командиры кораблей слишком часто в рабочее время отпускают в поселок подчиненных для решения своих личных вопросов, чем наносят существенный вред боевой подготовке. Чтобы этого не было, запрещалось без ведома заместителя командира дивизии выезжать с территории соединения в рабочее время. Кроме того, после подъема флага, командиры кораблей лично отчитывались перед ним за каждого члена экипажа. Но жизнь есть жизнь. Если ты при стоянке в базе не бываешь на берегу каждый третий день и приезжаешь домой только к восьми часам вечера, когда все уже закрыто или твой корабль, неделями ожидает вражескую авианосную ударную группу, где-нибудь возле второго Курильского пролива, то житейские проблемы накапливаются сами собой. Этой проблемой может быть справка, которую не принимает обнаглевший служащий жилищной конторы, лекарства для заболевших жены и ребенка, сломавшаяся бытовая техника, засор канализации и все остальное, для чего необходима помощь или присутствие близкого человека в неприспособленном для быта поселке. Поэтому, в отличие от стратегически удаленных от повседневных нужд руководителей соединения, плавсостав вынужден был мыслить по-иному. Если позволяла обстановка, вопрос убытия в поселок, решался одной фразой: «Попадешься, я тебя не отпускал!».

Из года в год, тропа в обход КПП не зарастала и даже стала легендарной, заслуженно получив присвоенное ей подводниками имя великого революционера и борца с американским империализмом товарища Хо-Ши-Мина.

Старлей долго объяснял, где и на каком повороте дороги нужно сойти в лес, чтобы попасть на эту самую тропу. Потом, что-то вспомнив, предложил:

– Подожди! – и ушел в караульное помещение. Вышел минут через пять. Бобылев терпеливо ждал.

– Тебе повезло, нашел попутчика. Стеблов еще здесь. В обед отпросился, да механик зачем-то просил подождать! Услышав знакомую фамилию, Бобылев вспомнил историю на смотре.

– Сейчас подойдет. Он у нас исполнительный. С корабля на базу переводят, а он как часы! Я бы на его месте давно забил на все!

– А за что его?

– Недавно с ним случилась история. Смех! Стоим у второго пирса.

Воскресенье. Шура – дежурный по ГЭУ. Вышел покурить. На пирсе ни души. Шура обозревает местность и видит, как через боновые ворота в бухту входит катер командующего флотом «Тайфун». Продолжает курить дальше. Катер, вместо того чтобы швартоваться к первому пирсу, швартуется за его спиной к нашему. Шура этого не видит и продолжает курить. Ну, кто не знает какой он пофигист! И вдруг кто-то сзади, ему говорит: «Товарищ лейтенант, Вас вызывает командующий флотом!». Шура думает, что это розыгрыш, не поворачиваясь, посылает стоящего куда дальше и продолжает курить. Голос опять: «Товарищ лейтенант!». Шура ему: «Ну, ты в конец приборзел!». Оборачивается и видит перед собой контр-адмирала, начальника боевой подготовки флота. Как ни в чем не бывало, извиняется, тушит сигарету и, зажав окурок в руке, потому что бросить на глазах адмирала некуда, спокойно идет к командующему флотом, который стоит со своей свитой у катера. За пять шагов переходит на строевой шаг и представляется. «Товарищ лейтенант! Почему Вы курите на пирсе? Вы, что! Не хотите вовремя получить очередное воинское звание старший лейтенант! Когда оно у Вас выходит?» – спрашивает командующий флотом. «Вышло пять лет назад, товарищ адмирал!» – отвечает Шура. Командующий и свита рты разинули! Таких лейтенантов на атомных подводных лодках они не видели. В общем …. Ему не дал закончить подошедший с территории сам герой рассказа:

– Привет! Ну, пойдем, покажу дорогу!

Стеблов спросил, как зовут Бобылева:

– Хорошее имя, правитель означает! Нам надо спешить, Басилевс! – и энергично зашагал по дороге ведущей к КПП.

Немного пройдя параллельно сопке, проводник углубился в кустарник. Бобылев, цепляясь за кусты, полез за ним. Перед самой вершиной горы Стеблов остановился, прислушался. Тихо. Они осторожно пересекли дорожку почти рядом с КПП и начали спуск вниз. Внизу, на автомобильной дороге, Шура объяснил, что тропа проходит гораздо дальше от КПП, но он решил сократить путь. Через двадцать минут, пройдя по крутому серпантину дороги, они вышли к небольшому поселку с экзотическим названием Тинкан. Стеблов рассказал ему, что «тинь» по-китайски ручей, а «кан» – золото. То есть, золотой ручей. Какой-то, почти высохший ручей, пересекавший поселок, Василий видел.

Грузовые машины и автобусы пролетали мимо них, не сбавляя скорости. Василий, простояв час на обочине дороги, совсем потерял надежду. Он уже не верил в то, что они смогут когда-нибудь выбраться отсюда. Стеблову так же надоело стоять. На его лице появилось выражение злой решимости. Увидев мчащийся со стороны Находки грузовой автомобиль, он вышел на середину дороги и поднял руку. По всей видимости, водитель грузовика не собирался сбавлять скорость и, возможно, даже ее увеличил. Стеблов все видел, но с середины дороги не ушел. Бобылев молча наблюдал, чем закончится рискованный поединок. Он еще надеялся, что Шура отойдет в сторону и пропустит автомобиль. Наступил момент, когда ему показалось, что трагедии не избежать. Еще секунда, и окровавленное тело будет отброшено под колеса стремительно мчащейся автомашины.

«Опять влип в историю!» – с покорностью судьбе подумал он.

Но грузовик, взвизгнув тормозами, вильнул вправо на обочину, подняв огромное облако пыли. Чудом, не съехав в кювет, он проскочил по обочине дороги, опять вывернул на асфальтовое полотно и остановился в метрах пятидесяти от них. Дверь кабины грузовика открылась. Из нее выскочил водитель, что-то достал из-под сиденья и медленно пошел в сторону Стеблова.

«Монтировку взял!» – догадался Василий. Он обшарил взглядом местность вокруг себя, но ничего, кроме старой палки, с торчащими во все стороны ржавыми гвоздями не нашел. Что делать, на худой конец, и она сойдет! Бобылев не собирался протыкать шофера кривыми ржавыми гвоздями! Просто он хорошо помнил мудрое изречение древних римлян «Хочешь мира, готовься к войне».

Не доходя десяти метров, до стоявших вдвоем попутчиков, шофер резко развернулся и бросился бежать к машине. Стеблов торжествующе заулыбался:

– Второй раз нервишки не выдержали! Слабоват шоферюга!

Водитель, добежав до машины, юркнул в кабину, хлопнул дверью и через открытое окно закричал:

– Вы думаете, я от Вас бежал! Назад посмотрите, только в штаны не наложите!

Офицеры переглянулись, одновременно повернувшись назад. Со стороны Находки, по обочине, прямо на них, мягко ступая на лапы, шел тигр. Он был настолько близко, что они уже могли разглядеть его желтые злые, не знающие пощады глаза и острые белые клыки в разинутой пасти.

– Бегите сюда, пока не стали закуской! – опять закричал из кабины водитель, видно, он был человеком неплохим и простил им прежнюю обиду.

– Ни в коем случае не бежим! Спокойно идем к машине! – тихо сказал Стеблов и они оба, не спеша, как на прогулке в детском саду пошли к грузовику. Бобылев весь покрылся холодным потом, слыша шаги, идущей следом за ними, огромной полосатой кошки. Страх требовал бежать к машине, но разум не разрешал этого делать. Наверное, точно такие же чувства испытывал Стеблов, но Бобылев даже не смел, пошевельнуть головой, чтобы посмотреть на него. Дойдя до грузовика, они долго, как им показалось, не могли залезть в кабину. Шофер боялся открыть дверь полностью, чтобы не стать добычей зверя. В кабину сели вовремя. Двумя минутами спустя, хищник прошел мимо машины.

– Как на сафари в какой-нибудь Африке, – глядя на удаляющегося зверя, сказал шофер.

– Только наоборот! – заметил Стеблов.

Тигр дошел до поворота дороги и, свернув с нее, скрылся в высокой сухой траве.

– Вам до Техаса? – буднично, как будто ничего не случилось, спросил водитель.

– До Техаса! – обрадовано закивали Василий с Шурой. По дороге разговорились. Оказывается, шофера зовут Федором, и он живет в Домашлино. Но по такому необычному случаю обещал довезти их прямо до Тихоокеанского. Стеблов сообщил, что тигры появились здесь недавно. Об этом в дивизии узнали потому, что исчезли многочисленные стаи расплодившихся на подсобном хозяйстве собак. Кто-то даже видел, как тигр на них охотится. Достаточно было тигриного рыка, чтобы жертва, поджав хвост, застывала как парализованная, ожидая своей участи. Действительно, царь зверей! Федору знакомый охотовед рассказывал, что эти места облюбовала самка с двумя двухгодовалыми тигрятами.

Василий едва успел к отходу последнего автобуса, даже не успев попрощаться с попутчиками.

«Везет мне на приключения», – думал он о событиях прошедшего дня, трясясь в автобусе на ухабах разбитой дороги в Комарово.

Глава IX

Дежурство по живучести при стоянке в заводе, не сравнить с дежурством в соединении. Там все отлажено, личный состав вахты отдрессирован так, что не успеешь сделать замечание, как все будет выполнено. В ремонте по-другому. И матчасть заброшена, и люди плохо подготовлены. К тому же, никто не даст перед дежурством отдохнуть, обеспечение работ – это главное.

– Товарищ капитан-лейтенант! Вас вызывают на построение! – сообщил, появившийся в проеме двери рассыльный, старшина 2 статьи.

– Иду! – Лавров, без него знал, что опаздывает. Построение заступающего суточного наряда объявили еще, когда он поднимался на борт плавказармы. На ходу застегивая пуговицы кителя, он поспешил к выходу из каюты. Сегодня его буквально разрывали на части. Во – первых, с утра пришлось заниматься приемкой на монтаж электрокомпрессора в 4-ом отсеке. Пришли мастер со своей бригадой и девушка-технолог из отдела технического контроля. Где-то к обеду закончили. Во – вторых, после обеда вскрывали прочную цистерну, которая даже не была указана в чертежах. Она осталась в наследство от ракетного прошлого корабля. Предполагалось использовать ее для компенсации остаточной положительной плавучести в водах с большой плотностью. Так, в Индийском океане, чтобы привести плавучесть подводной лодки к нулевой, приходилось заполнять под завязку уравнительные и дифферентные цистерны. Ходили различные легенды о размерах и состоянии этой цистерны. Командованием было решено цистерну найти. Вот таким поиском, со старшиной команды трюмных, занимался Лавров до самого развода. Лазить внутри цистерн главного балласта – сомнительное удовольствие!

«Не забыть отдать ключи Бобылеву!» – напомнил он себе, выходя из каюты. К сожалению, каюта Василия была единственной, в которой работал умывальник. Там, где размещались командиры дивизионов, так же, как и в других каютах, ничего не было. Претензий на неудобства никто не предъявлял, понимая, что они здесь, в заводе, люди временные, случайные, всего на несколько месяцев.

Вахта, построенная на пирсе, в две шеренги, лицом к борту «Бирюзы» ожидала появления дежурного по дивизиону. Лавров хотел за строем незаметно пройти в ту его часть, где начиналась корабельная вахта, но не смог. Бдительный помощник дежурного по дивизиону, молоденький лейтенант-минер сделал ему замечание: «Опаздываете, товарищ капитан-лейтенант!». Лаврова это задело: «Тоже мне, зеленка подкильная!». Лейтенант начал проверку вахты на соответствие приказу. Проверка закончилась, а заступающего дежурного все не было. Вахта расслабилась, воздух наполнился негромкими разговорами. Лавров продолжал думать об этой цистерне. При вскрытии горловины в нос ударил ядовито-острый запах свежего свинцового сурика. Цистерна была сухая, на стенах лежал слой не тронутой временем свежей алой краски. Надо же! Сохранился воздух пятнадцатилетней давности. Вследствие небольшого объема влияние цистерны на плавучесть подводной лодки водоизмещением более четырех тысяч тонн не могло быть значительным. Поэтому приняли решение, после ремонта горловины, закрыть ее обратно.

Наконец, вышел дежурный. Лейтенант доложил. Вахту развели для проверки знаний обязанностей. Лавров выборочно опросил вахтенных. За пять лет службы, обязанности корабельной вахты он выучил почти наизусть и без труда мог напомнить любому растерявшемуся морячку содержание его инструкции.

Опрос закончился. После некоторых перестроений и объявлений, из уст дежурного прозвучала команда:

– Смирно! Равнение на право! По постам и сменам, шагом марш!

Держа равнение на приложившего руку к козырьку фуражки дежурного, вахта, бодро печатая шаг, промаршировала мимо него. После развода, вместе со старым дежурным по живучести, Лавров доложил дежурному по соединению о заступлении. Теперь за живучесть кораблей дивизиона отвечал он. Впереди был почти час свободного времени, в течение которого новые вахты должны сменить старые. Достав сигарету, Лавров вышел на шкафут плавказармы. Безлюдье. Рабочий день закончился. Только что отошла машина с офицерами и мичманами. Единственный транспорт, в это далеко не позднее время, в поселок Тихоокеанский. Проезд разрешен только до восьми часов вечера, потому что погранзона и все сопки утыканы пусковыми ракетными установками ПВО. А завтра машины в поселок вообще не будет. Что-то в ней сломалось, и она, не возвращаясь, на все воскресенье, для ремонта уедет в Петровск. Как успеть после дежурства на рейсовый автобус?

– Любуешься! Когда на корабли пойдешь? – незаметно подошел Шура Тимченко. Сегодня он был старшим в смене обеспечения К-30.

– А тебе зачем?

– Если время есть, парочку партеек в кошу сыграем!

– Пошли!

Они спустились в каюту командиров боевых частей. Шура достал с полки, разрисованные витиеватыми восточными узорами, покрытые лаком нарды.

– Откуда такие красивые? – спросил Лавров.

– Начхим под заказ из Баку привез!

Под стук игральных костей Тимченко посетовал на нововведение:

– Пришла директива, по которой в ночное время смена обеспечения должна находиться в кубрике личного состава, для предотвращения издевательств старослужащих над молодыми матросами. Сегодня, например, до двух ночи в кубрике будет дежурный по команде, после двух до шести – я.

– Ну и что это даст?

– Ничего! Не приставишь же к каждому матросу офицера и мичмана, чтобы ходили за ним по пятам? Все равно будут друг другу челюсти ломать!

Лавров понял, о чем говорит Шура. Год назад, на К-30 осудили одного старослужащего за избиение молодого матроса. Военный трибунал приговорил его к одному году дисциплинарного батальона. По закону, время пребывания в дисциплинарном батальоне, не засчитывается в общий срок службы. После дисбата он должен вернуться в часть, в которой совершил преступление, и дослуживать там оставшийся срок. Всего через неделю он будет на подводной лодке. Конечно, никто не будет его держать на атомоходе. Его переведут на берег. Но это будет после, а сейчас! По иронии судьбы на гауптвахте под арестом находится тот самый матрос, который год назад пострадал от рук этого старослужащего. Его также ждет дисциплинарный батальон за то, что он, став старослужащим, сломал челюсть другому молодому матросу! Этот случай просто карикатура на всю воспитательную работу!

– Ты знаешь, Шура, мы здесь абсолютно не причем. Назови хоть одного офицера или мичмана на нашем корабле, который мог бы подать дурной пример рукоприкладства?

– О чем ты говоришь! Попробуй только шлепни его по попке! Тюрьма обеспечена! У нас моряка срочной службы чуть ли не в задницу целуют!

– Скорее всего, часть из них такими приходит с гражданки. Сам знаешь, как их у нас называют, дети с большими письками!

– Вот поэтому, эти там, наверху, лучше ничего не придумали, кроме как посадить офицера и мичмана охранять сон этих детишек!

Тимченко везло. Он через раз выбрасывал кошу. Лавров особо не переживал, а Шура радовался как ребенок:

– Ну, как я тебя!

Между прочим, Шура заметил:

– У нас, кажется, намечается смена командования.

– Всех что ли заменят? – не совсем поняв, переспросил Володька.

– Нет. Только группу «К», командира, старпома и, возможно помощника!

– Откуда, не знаешь?

– Командир с нашей дивизии, Хорольский. Ты его знаешь. Старпом и помощник не знаю кто. Говорят оба с классов. Старпом раньше служил на 627-ом проекте на Камчатке, а помощник в нашем соединении.

– Опять будем отрабатывать задачи заново?

– Что-нибудь придумают! Мы из линии не выходили.

Час закончился. Лавров не отыгравшись, поспешил уйти. Когда нужно было, он умел подавлять свой азарт.

Всего предстояло принять пять подводных лодок, свою К-30 в доке и четыре единицы на плаву. Если не халтурить, то задача тяжелая. Нужно пролезть все отсеки этих подводных лодок, заставить вахту устранить самые серьезные замечания немедленно, записать в вахтенный журнал те, которые можно устранить после приема вахты и сыграть учебную тревогу по борьбе за живучесть. Если контроль за качеством работ низкий, можно ожидать чего угодно. От дымящейся в трюме ветоши до поступающей внутрь прочного корпуса забортной воды, через не заглушенный трубопровод водоотливной магистрали. Часам к одиннадцати вечера Лавров обычно заканчивал обход, перекуривал и опять по кораблям, чтобы на каждом проверить устранение сделанных при приеме замечаний и провести ночные учения с вахтой. В семь утра лично докладывал дежурному по соединению о замечаниях за ночь. После этого он мог отдохнуть четыре часа.

Сегодня дежурство шло без происшествий. Мелкие замечания не всерьез! Только на одной подводной лодке с ним случился маленький курьез. Он впервые не знал, что ответить моряку.

Эта подводная лодка когда-то была оснащена тремя баллистическими ракетами с надводным стартом, шахты которых составляли единое целое с боевой рубкой. Когда ракеты убрали, то в рубке освободилось такое пространство, что весь экипаж корабля мог разом разместиться в ней на перекур. Володьке эта подводная лодка была еще знакома потому, что, будучи курсантом, на практике в Западной Лице, он впервые в жизни выходил в море на атомоходе этого же проекта. При осмотре четвертого отсека, к нему обратился вахтенный реакторного отсека, старшина второй статьи с вопросом:

– Товарищ капитан-лейтенант, а что делать, если переборка светится?

– Как светится?

– В темноте светится!

– Проверим!

Лавров посмотрел на подволок, корзинки фонарей аварийного освещения были пусты:

– Выключайте освещение!

Отсек погрузился во тьму.

– Старшина, я не вижу никакого свечения!

– А вы подойдите поближе к насосам рулевой гидравлики.

Лавров на ощупь пробрался к станции рулевой гидравлики, осторожно наклонил голову к резервному насосу. Из угла, образованного прочным корпусом, палубой и носовой переборкой реакторного отсека исходило тусклое, зеленоватое, как огонек светлячка, свечение.

Включив карманный фонарик, Лавров спустился в трюм. Стараясь не зацепить торчащие в разные стороны концы разобранных трубопроводов между корпусами вспомогательных дизель-генераторов, он прошел в корму. Выключил фонарь. Тот же результат!

Что сказать моряку? Если сейчас светится, спустя неделю после вывода установки, то какой фон в море! Скорее всего, в каком-то ремонте напортачили с монтажом биологической защиты. Вот и идет прострел прямо в этот угол. Замерять радиоактивный фон имеющимися на корабле приборами бесполезно. Они специально загрублены химической службой. Какой толк от бойца, который будет знать, что его ожидает опасная доза радиации! Командование об этом свечении скорее всего знает. Но что-то старшине надо сказать.

– Я обязательно доложу об этом по команде! – уходя, пообещал ему Лавров.

На одном из кораблей дежурный сообщил ему, что объявлена учебная тревога противодиверсионным силам и средствам. Боевые пловцы, представлявшие эти силы, базировались где-то недалеко. Периодически они отрабатывались на стоящих у пирсов подводных лодках. Их задача состояла в том, чтобы незаметно под водой подплыть к какой-нибудь субмарине, стоящей в заводе или Петровске, и прикрепить к корпусу муляж магнитной мины. Ребята там были отчаянные, обязаны были действовать в условиях приближенных к боевым. Раньше по ним разрешалось применять все возможные меры противодействия. Но после случая почти двухлетней давности, свидетелем которого оказался Лавров, все запретили. Разрешено было только докладывать об обнаружении пловца.

В тот день, Лавров, еще будучи не назначенным командиром дивизиона, стоял дежурным по главной энергетической установке, а дежурным по кораблю заступил Григорий Картонов. Лодка стояла в Петровске у своего родного пирса. Точно также объявили тревогу противо-диверсионным силам и средствам. Во время вечернего чая верхний вахтенный сообщил, что он видит приближающегося боевого пловца. Лавров и Картонов срочно поднялись наверх. Был тихий августовский вечер. Заходящее солнце последними лучами освещало мягким матовым светом гладкую поверхность моря. Верхний вахтенный показывал рукой на линию едва заметных пузырьков перемещающихся по направлению к К-30. Стоящие на палубе моряки как завороженные смотрели на появляющиеся и пропадающие пузырьки.

– Эх, сейчас бы парочку гранат! – безнадежно произнес кто-то из них.

– Какие гранаты по живому человеку! – сурово заметил Григорий. – Учебная тревога! Всем вниз! Все бросились на свои боевые посты. Согласно инструкции, предполагалось на учениях отпугивать боевых пловцов проворачиванием линий валов и продуванием цистерн главного балласта. Когда Лавров доложил о готовности линий валов к проворачиванию, корпус подводной лодки уже дрожал от вырвавшегося из шпигатов кормовой группы цистерн главного балласта воздушного пузыря. Вахтенный турбинист подключил линии валов к валоповоротному устройству. Лавров представил, как жутко завращались в темной глубине четырехметровые лопасти. Отбой тревоги дали через полчаса. Все опять собрались на палубе. Сумерки закончились и ни с палубы, ни с пирса уже ничего не было видно.

Утром подвахтенные, посланные за завтраком для вахты на базу, услышали со стороны береговой черты между пирсами тихие стоны. Спустившись вниз к воде, они обнаружили среди камней, боевого пловца, коренастого парня в водолазном костюме. Недалеко от него лежал акваланг необычной формы. Пловец был жив, но без сознания. Говорят, что воздушным пузырем его ударило о дно, затем о корпус подводной лодки и выбросило на берег. Кто-то видел пловца в госпитале и рассказал, что пролежав два месяца на больничной койке, тот вернулся в строй.

После проигрывания ночных тревог Лавров решил зайти в кубрик команды на «Бирюзе». Через приоткрытую дверь слышался какой-то стук и оживленные голоса. Лавров заглянул в помещение. В фиолетовом свете ночного освещения, на фоне двухъярусных кроватей лежала тень дремлющего стоя дневального, возле которого, не обращая на него внимания, с грохотом бросали кости Тимченко и дежурный по команде мичман Князев. До утреннего подъема оставалось чуть меньше получаса.

Доложив в семь утра дежурному по дивизиону о замечаниях за ночь, Лавров позавтракал и расположился для сна до обеда в каюте командиров дивизионов на корабле. Заснул он почти мгновенно. Нет ничего слаще сна с чувством выполненного долга, после бессонной ночи.

Перед обедом его разбудил вахтенный, присланный дежурным по кораблю. Есть не хотелось, но он все же заставил себя встать. Без аппетита, съев половину второго и выпив традиционный компот, он решил спуститься на стапель-палубу дока для перекура. Здесь его нашел рассыльный, который передал слова Тимченко о том, чтобы он со сдачей вахты не тянул, потому что где-то около шестнадцати часов будет шлюпка на другую сторону бухты. Таким образом, они могли успеть на последний проходящий автобус, который в это время еще минут тридцать будет тащиться, огибая бухту.

Смена не подвела. Без десяти четыре Лавров стоял в конце пирса, там, где покачивался на волне шестивесельный ял. Минут через пять подошли одетые в оранжевые спасательные жилеты гребцы, моряки с К-30 с мичманами Князевым и Продановым, старым и новым дежурными по команде. Гребцы разобрали весла и отвязали фал, которым ял был привязан к пирсу. Проданов, сев, на место старшины шлюпки, жестом пригласил в шлюпку Лаврова.

– А Тимченко? – спросил Лавров.

– Сейчас подойдет!

Через пять минут появился Шура. Проданов багром оттолкнул ял от пирса и скомандовал:

– Весла на воду!

Гребли минут двадцать. Наконец, нос яла уткнулся в пологий берег рядом с двухметровым бетонным пирсом для тральщиков. Попрощавшись с Продановым, Лавров, Тимченко и Князев, пройдя мимо трапов пришвартованных к пирсу тральщиков и какое-то КПП по тропе, ведущей вверх, вышли на автобусную остановку на вершине сопки, которую обозначал покосившийся столб с указателем с единственным сохранившимся на ржавом листе символом «А».

Автобуса и других машин что-то не было. Только загруженный доверху бетонными плитами панелевоз, бряцая цепями, поднял долго не спадавшее облако пыли. Лавров, в ожидании автобуса, от нечего делать смотрел по сторонам. Справа от дороги виднелись крыши двухэтажных домов поселка, в которых жили семьи офицеров и мичманов, служивших в бригаде тральщиков. Сама дорога пропадала в пыльных кронах деревьев на склонах крутого Крымского перевала. Перевал был последним препятствием на пути в поселок. Дальше асфальт ровной полосой лежал до самого Тихоокеанского.

Со стороны завода послышался шум легкового автомобиля.

– Ну что, может, подбросит! – с надеждой произнес Тимченко, подняв руку приближающемуся синему «жигуленку». Машина, проехав несколько метров, остановилась. Окрыленный Шура подбежал к автомобилю и склонился к открытому водителем окошку. Лавров с Князевым также поспешили к легковушке. Но Шура отпрянул от окна, и «жигуленок», взвизгнув, сорвался с места. Тимченко, махнув рукой, вернулся к ним.

– Что он тебе сказал? – спросил Тимченко Лавров.

– Жлоб какой-то! – возмущенно ответил Шура. – Я его прошу подбросить, а он мне «Ты хлеб с маслом и мясо каждый день ешь? А я пять лет не ел, чтобы машину купить!», и по газам!

– Чтоб его вместе с машиной чем-нибудь придавило! – в сердцах добавил он.

Один за другим прошли два самосвала и крытая бортовая машина, а автобуса все не было. Ребята уже начали подумывать, о четырехчасовой перспективе пешего марша, как из-за поворота показался полупустой рейсовый «ПаЗ». В автобусе они узнали, что задержка рейса была вызвана поломкой двигателя еще в Комарово, и им здорово повезло, так как водитель вообще хотел отменить рейс.

Когда автобус, забираясь по серпантину на Крымский перевал, снова остановился, то все решили: «Опять что-то с двигателем!». Но на этот раз с ним все было в порядке. Проезду мешали скопившиеся перед автобусом машины. Водитель открыл дверь и пошел смотреть, что же там впереди случилось. Вскоре он вернулся. Колонна пришла в движение, и автобус тронулся с места. Почти у вершины перевала автобус съехал на обочину, объезжая препятствие. Все повернулись к окнам с правой стороны. На крутом подъеме дороги стоял накренившийся панелевоз, а почти вплотную за ним, синий «жигуленок», со съехавшей с панелевоза массивной бетонной плитой на смятом капоте. Возле него стоял крепкого телосложения мужик с растерянным выражением лица, вся фигура которого выражала немой вопрос: «За что же меня так?». Все время, пока объезжали панелевоз, Тимченко неотрывно смотрел в окно и незаметно крестился, что-то шепча.

– Я этого не хотел! – с трудом расслышал Лавров. Он подумал, что Александр шутит, но по тому как дрожали у него руки, понял – это всерьез!

В голову лезли разные мысли о таком странном совпадении, но ничего подходящего для объяснения этого случая он не придумал. Дома, перед ужином, Лавров рассказал обо всем Любе:

– Странно как-то получается. Про квартиру ты сама знаешь, а про случай с Белоноговым, я тебе уже рассказывал. Я уверен, что кроме этих удивительных событий были и другие, о которых мы просто не знаем! Уж очень часто получается так, что не успеет кто-нибудь с нашего корабля о чем-то подумать или сказать, как это сбывается. Подумал этот человек серьезно или пошутил, не играет роли. С какой-то детской прямотой за него кто-то все делает! Не хотел Тимченко на самом деле ничего плохого этому автолюбителю, просто в сердцах пожелал! И Сысуев не враг Белоногова! Что ты думаешь об этом?

Люба занятая, накрытием стола ничего не ответила. Володька не обиделся. Никто не любит, когда тебя, занятого делом, отвлекают. И только тогда, когда они сели за стол, она ответила:

– Трудно сказать! Вот если бы все это происходило в Древней Греции!

– Ну и что?

– Древние греки сказали бы, что Вам покровительствуют боги.

– Это с чего же? – Володька отставил в сторону тарелку с борщом.

– На прошлой неделе я взяла почитать в поселковой библиотеке книжку «Герои и мифы древней Греции».

– Надо же! – заметил он. – Какие книжки читаем! Я бы, например лучше взял какой-нибудь детектив!

– Еще успею. Я не собиралась ее читать. Но там такие красивые цветные иллюстрации, с настоящими древнегреческими орнаментами! И сама книга очень интересная. Оказывается, древние греки считали, что боги во всем похожи на людей и могут, когда захотят, вмешиваться в их жизнь, принимая облик людей. Например, разгневался Посейдон на Одиссея за то, что он ослепил любимого его сына одноглазого великана Полифема и преследует его целых десять лет после окончания Троянской войны, не давая вернуться на родную Итаку к любимой Пенелопе и сыну Телемаху. Но у Одиссея есть покровительница богиня Афина, любимая дочь Зевса, которая уговаривает Зевса разрешить Одиссею вернуться на родину, невзирая на сопротивление Посейдона. Она даже сходит с Олимпа и принимает образы различных людей, для того чтобы организовать помощь Одиссею.

– Занятно! Это, значит, не успел мужик, обидевший Тимченко, отъехать нескольких сот метров, как бог или богиня, покровительствующие Шуре, садятся под видом шофера в панелевоз и наказывают наглеца бетонной панелью на капот машины. Видят, что Лавровы бедствуют без квартиры, и в образе мичмана из Ракушки предлагают им ее! Так, что ли?

– Так! – Люба заулыбалась.

– А кто же у нас этот таинственный покровитель или покровительница?

– Если верить древним грекам, это Афина Паллада. Она всегда на стороне правого дела, здраво и ясно смотрит на человечество и охотно принимает участие во всех жизненных проявлениях людей.

– Приятно это осознавать! Скажи, честно, шутишь?

– Конечно, шучу. Забудь эту чепуху. Давай после ужина погуляем?

– Я только «за», – согласился Лавров.

Глава X

После неудачной поездки в Петровск, Сысуев забрал у Василия зачетный лист, и сам подписал у Белоногова. На одном из построений старпом зачитал перед строем приказ по кораблю о допуске Бобылева к самостоятельному несению вахты. С этого дня он не знал, куда себя деть по вечерам. Впервые, с момента его назначения на К-30, на Василия свалилась масса свободного времени. Однако он никуда не ездил. Еще свежи были воспоминания о драке в кафе. На корабле о проступке лейтенанта быстро забыли. Не до него было. Авария корабля как щитом прикрыла проштрафившегося лейтенанта. Зам обещал провести с Бобылевым воспитательную работу, но, занятый своими собственными делами, махнул на него рукой, а штурманенок Линьков, секретарь комсомольской организации передал, что ему на активе объявили выговор без занесения. Больше никто с ним на эту тему не разговаривал. Но внутреннее напряжение не спадало. Он считал, что его ищут за непреднамеренное убийство и все равно когда-нибудь найдут. Однажды, увидев на территории завода милицейскую машину, он решил, что приехали за ним. Работающие в восстанавливаемых выгородках ГАС молодые девушки-кабельщицы, заигрывали с ним. Они приглашали его в Комарово и обижались, когда он не обращал на них никакого внимания. Офицеры и мичманы ерничали: «Вася! Деньги, что ли копишь? Так они же за бесплатно предлагают!». Василий на шутки не отвечал. Он ожесточился, стал замкнутым. Рыбалка с дока и борта ПКЗ стала единственным видом его досуга.

Быстро пролетели остатки мягкого и теплого сентября. Залили дожди, задул свирепый приморский «мордодуй», который всегда обожжет холодом лицо, где бы ты ни находился, на открытом ли месте или в ложбинке под сопкой. Под порывами «мордодуя» разукрашенные золотом сопки стали темнеть, день, за днем приобретая серый окрас. Море все чаще штормило, выбрасывая на берег мертвую рыбу, покрытые мазутом водоросли и мусор.

Несмотря на непогоду, заводчане сдержали свое слово. За прошедший месяц они полностью восстановили носовую часть корабля. Остались только наладочные работы и сдаточные испытания, которые можно было произвести и на плаву.

Подводную лодку выводил из дока новый командир капитан 1 ранга Хорольский Валерий Валерианович, потому что из всего бывшего командования, участвовавшего в столкновении, на К-30 никого не осталось. Завирухину, говорят, временно нашли должность в штабе флота, старпома Рязанова отправили на командирские классы, а Рысаков пошел на повышение, его назначили старшим помощником на один из кораблей. Замполит Астапов перевелся в Москву. С самого прихода на корабль среди офицеров ходили слухи, что у него в Москве «большая волосатая лапа». И вот эти слухи оправдались.

Шли разговоры о судьбе снятого с должности командира дивизии. Говорят, что Москва решила уволить его, чтобы отдать под суд, которого требует, разъяренное потерей нового траулера, Министерство рыбного хозяйства.

Одновременно с Хорольским на К-30 назначили старшим помощником капитан-лейтенанта Авдеева, окончившего высшие офицерские классы. Помощником командира стал капитан– лейтенант Прокопенко, старший штурман с одной из подводных лодок соединения. Нового командира в экипаже знали по рассказам его бывших подчиненных. Спокойный и рассудительный, в то же время принципиальный и требовательный, Валерий Валерианович никогда не позволял себе повышать голос, даже когда отдавал команды. Под стать ему были его помощники. Старпом, высокий статный офицер, никогда не придирался по пустякам. Выражение его лица всегда было спокойным, замечания он умел делать так, что они не вызывали у подчиненных никаких сомнений в справедливости. Помощник командира, капитан-лейтенант Прокопенко, среднего роста, немного грузный, по характеру был копией старшего помощника.

С их приходом, что-то неуловимо изменилось. Экипаж К-30 сначала даже чувствовал себя необычно. Исчезли натянутость и строгость во взаимоотношениях с командованием, а дисциплина и боевая подготовка наоборот улучшились. Самые умные головы поняли, что эти три человека не только командиры по уставу, но еще и лидеры от природы. Люди будут им подчиняться в любой обстановке, вне зависимости от количества звездочек на погонах и нашивок на рукавах.

Не избежал подвижек и первый дивизион. Пришли документы на Исаковского. На должность командира первой группы по праву назначили самого опытного и самого старого на корабле управленца Иванченко Алексея. Недостачу в два человека пополнили инженер-механиками со стоявшей в ремонте лодки. Сиротенко Григорий занял место Иванченко, а Лазуренко Валера стал командиром второй группы. Людьми они были компанейскими, общительными и уже через неделю в экипаже и думать забыли о том, что они с другого корабля.

Вместо доктора Ромашкина, назначили нового, опытного и грамотного старшего лейтенанта Бахтина.

Незаметно произошла замена начхима. Ермошин перевелся куда-то во Владивосток, а его место занял долговязый старлей со смешной фамилией Ларчик.

Выход из дока прошел на редкость спокойно. Может быть, сказалось то, что забортную арматуру в основном не трогали, как никак всего несколько месяцев прошло после выхода из текущего ремонта. В ночь на воскресенье, К-30 без кренов и дифферентов всплыла с кильблоков и, привязавшись к работяге-буксиру, в свете прожекторов величаво прошла батопорт дока в черную мглу бухты. Швартовались недолго. Оставив на корабле вахту и для надежности комдива-три, экипаж уже в два часа ночи убыл на плавказарму досыпать оставшееся до подъема время.

В понедельник, после подъема флага, Бобылева подозвал к себе командир.

– Василий Васильевич, не хотите прогуляться в заводоуправление? Только переоденьтесь, вид у Вас какой-то не подходящий.

Василий и сам знал, что в промасленной телогрейке, вымазанных оранжевым суриком брюках рабочей робы и тапочках со следами белых треугольников идти в заводоуправление к чистеньким и опрятными ИТРовцам вроде бы даже неприлично. Только зачем ему туда идти? Хорольский объяснил, что он должен пригласить и сопроводить на корабль заместителя начальника ПТО. Бобылеву было непонятно, зачем нужно сопровождать заместителя начальника ПТО на корабль, не такая уж важная персона, но переспрашивать не стал. Сработала выработанная за пять лет училища привычка не задавать лишних вопросов.

Производственно-технический отдел находился на втором этаже здания заводоуправления в большом помещении, в котором за установленными в два ряда столами с кульманами чертили, писали и считали работники ПТО, в основном женщины. На Василия никто не обратил внимания, лишь сидевшая за последним столом средних лет женщина окинула его быстрым взглядом и то только потому, что он попал в ее поле зрения. Василий помялся, и, подойдя к ней ближе, поздоровавшись, спросил:

– Не подскажете где мне найти заместителя начальника отдела?

Женщина, не отрываясь от своих бумаг, ответила:

– Это в другом кабинете.

– А где этот кабинет?

– Вы здесь в первый раз?

– Да!

– Тогда посидите немного в коридоре. Сейчас к ней пойдет наша сотрудница, она проводит Вас.

Василий вышел в коридор и сел на один из стоявших у стены стульев. Так значит заместитель начальника ПТО женщина. Тогда понятно, почему такие церемонии!

Из ПТО вышла девушка. Остановившись возле него, она спросила:

– Это Вам нужна Елена Дмитриевна!

Василий поднял голову. Вот так встреча! Перед ним стояла Наташа! Он нахмурился. Виновница всех его несчастий. Она тоже узнала его. Первое время они просто смотрели друг на друга. Василий быстрее пришел в себя:

– Здравствуйте!

Опомнившись, она спросила:

– Это Вы?

– Конечно я, – расплывшись в натянутой улыбке, ответил Василий.

– Как Вы? Я так виновата перед Вами! – сказала она.

– Пустяки! Не стоит об этом. Пойдемте! Покажите кабинет Вашей Елены Дмитриевны!

Наташа молча пошла впереди, а Василий за ней. Кабинет заместителя начальника ПТО находился на третьем этаже в самом конце здания.

– Здесь! – остановившись перед дверью, сказала Наташа.

Василий постучал в дверь:

– Можно?

– Проходите, – ответили ему приятным грудным женским голосом, – Вы по какому вопросу? За столом, у окна сидела миловидная черноволосая женщина лет тридцати пяти-сорока.

– Вы Елена Дмитриевна?

Женщина подняла брови:

– Да, а что?

– Я с К-30. Наш командир приказал мне провести Вас на корабль!

– Боже мой! Вы военные не можете обойтись без церемоний. Я прекрасно знаю дорогу на Вашу подводную лодку! Вас как зовут?

– Василий!

– Подождите меня несколько минут. Мне должны позвонить!

– Можно я подожду Вас внизу на выходе?

– Как пожелаете!

– Я жду Вас внизу, – Василий вышел в коридор. Напротив кабинета стояла Наташа.

– До свиданья! – сказал ей Василий и пошел к выходу.

– Подождите! Неужели нам нечего сказать друг другу, – услышал он в спину.

– Нечего! – не оборачиваясь, сухо бросил Василий и ускорил шаг.

Елена Дмитриевна подошла ровно через пять минут. По дороге они разговорились. Оказывается, Елена Дмитриевна должна участвовать в церемонии выхода К-30 из завода. Согласно старой морской традиции, ей предоставили право разбить бутылку шампанского о форштевень восстановленной части подводной лодки. Бутылка должна была разбиться наверняка, так как в противном случае корабль и его экипаж становились беззащитными перед всеми авариями и катастрофами. Вот для этого Елене Дмитриевне нужно было тренироваться. Все это может показаться байками, привыкших прихвастнуть старых морских волков, но факты лишь подтверждают сказанное. В октябре 1959 года в Северодвинске состоялся спуск на воду головной крейсерской атомной подводной лодки с баллистическим ракетами. В ходе торжественной церемонии брошенная рукой командира БЧ-5 бутылка с шампанским, скользнув по обрезиненному корпусу подводной лодки и винтам, не разбилась. На зловещее предзнаменование никто из экипажа не обратил внимания, но с этого момента аварии и катастрофы стали преследовать подводную лодку. В январе 1960 года, при вводе энергетической установки, оператор допустил посадку компенсирующей решетки на нижние концевые упоры, так, что погнулся шток привода. Что бы устранить последствия аварии потребовалось заменить неисправную сборку реактора на новую. Экипажу предстояли полная перегрузка реактора и выполнение связанных с ней сопутствующих работ: вскрытие легкого и прочного корпусов, демонтаж различных систем. Почти на год, был задержан ввод корабля в состав Военно-Морского Флота. Говорят, что это оказало негативное влияние на принятие решений правительством Советского Союза во время Карибского кризиса. 3 июля 1961 года на подводной лодке случилась другая авария. При возвращении в пункт базирования после участия в учениях, произошел разрыв первого контура реактора правого борта. Личный состав посчитал, что в связи с отсутствием воды в первом контуре, вследствие разогрева активной зоны реактора и расплавления ядерного топлива, возможны создание критической массы и ядерный взрыв. Все силы были направлены на аварийную проливку реактора. Радиационная обстановка на корабле резко ухудшилась и загрязнение распространилось по всему атомоходу. Через сутки после начала аварии весь экипаж был снят на подошедшие корабли, и подводную лодку отбуксировали в базу. Вследствие сильного переоблучения погибли восемь человек, а весь экипаж получил большие дозы радиации. На флоте, после этой аварии, подводная лодка получила прозвище «Хиросима». 24 феврале 1972 года новая страшная авария. В результате пожара в 9-ом отсеке погибли двадцать восемь человек. Это о них безвестный поэт написал леденящие душу слова:

И открыли бы им – смерть войдет и сюда! И седеют от криков в десятом…

Почти месяц, в полной темноте, при нулевой температуре и отсутствии запасов пищи, отрезанные пожаром от всего внешнего мира, двенадцать подводников в десятом отсеке боролись за свою жизнь. Только 18 марта они смогли выйти наверх.

Почему это должна была сделать Елена Дмитриевна? Во – первых потому, что она женщина. Традиция символизировала новое рождение корабля. А мужики никогда и никого не рожали. Разбив шампанское, она становилась «мамой» корабля. Во – вторых «мама» должна была быть достойной этого звания. Елена Дмитриевна удачно подходила на эту роль. Ей принадлежала немалая заслуга в успешном проведении аварийного ремонта. Почти все чертежи носовой части К-30, доставленные на завод из Большого Камня, прошли через ее руки. Наконец она просто была приятной, симпатичной женщиной.

На пирсе будущую «маму» уже ждали Хорольский и боцман Орлов с несколькими рулевыми-сигнальщиками. Тут же, у их ног, лежали сваленные в кучку пузатые пустые бутылки из-под шампанского. Василий остановился в стороне, чтобы посмотреть, как это все будет выглядеть. Для себя он уже прикинул, что слабой женской рукой докинуть до форштевня, не то что полную, а пустую бутылку шампанского невозможно. Кроме этого, желательно попасть в кованый форштевень, иначе бутылка отпружинит, от поверхности выгородки ГАС и не разобьется. Эту проблему боцман устранил. Бутылки привязывались к концу фала, который закреплялся на высоко выступающей над носовой надстройкой бульбе гидроакустической станции и подтягивался на пирс выброской. Не надо даже было прицеливаться и бросать бутылку. Отпущенная с пирса бутылка по траектории маятника устремлялась к форштевню и разлеталась на мелкие куски. После третьей разбитой бутылки наконец, была подобрана длина фала, устроившая Елену Дмитриевну.

– Достаточно боцман! Если к этому продуть нос и притопить корму, будет очень хорошо! – остановился на этом Хорольский и пошел провожать Елену Дмитриевну.

Встреча с Наташей, явно не входила в планы Василия. Она только разворошила, начинающую зарастать душевную рану, нанесенную ему событиями двухмесячной давности. И надо же такому случиться перед самым окончанием ремонта! Сначала Василий решил, что сделает все необходимое, чтобы такая встреча не повторилась. Но, подумав, изменил свое решение. В конце концов, он сам виноват и мог уйти из кафе без драки с «Сутулым». Не надо было строить из себя супермена. Да и с чего он решил, что она будет искать с ним встречи. У такой девчонки, наверное, есть парень. Мужиков на заводе и в Комарово предостаточно!

Но он ошибся. На другой день в обед, когда он решил прикорнуть на время адмиральского часа, его поднял голос Славы Файзуллина:

– Чего лежишь? Там на пирсе тебя такая красивая девочка спрашивает!

«Разыгрывает», – подумал Василий и отвернулся к стенке.

– Вставай! Что ты за человек! Тебя же ждут!

Василий понял что это не розыгрыш, поднялся, поправил волосы пятерней и, прихватив пилотку вышел из каюты. На пирсе, одетая в короткий красный плащ с накинутым на голову капюшоном, в таких же красных туфельках на шпильках стояла Наташа.

Они поздоровались.

– Вась! – как очень близкому человеку сказала Наташа. – У моей подруги сегодня День Рожденья. Все будут со своими парнями, а у меня никого нет. Может, сходим вместе?

Из-под густых длинных ресниц, она бросила на него, так шедший ей, неотразимый, кокетливо-скромный взгляд. Василий не выдержал:

– Да, конечно. Где мы встречаемся?

– В поселке, около семи. Только приходите обязательно. Я буду ждать! – Наташа передала ему листок со своим адресом и объяснила, как его найти.

– А что с подарком?

– Еще не купили!

– Тогда я тоже в доле, – Василий вложил в ладонь Наташи, кстати оказавшиеся у него в кармане десять рублей, – давайте я Вас провожу до управления!

– Не надо, на улице так холодно, а Вы не одеты.

– Тогда до вечера!

Вернувшись в каюту, Василий застал там Файзуллина.

– Ну, ты даешь, Васька! Не сходя с корабля таких «герл» снимаешь. Познакомь!

– Она не из тех, про которых ты думаешь!

– А, может, я исправился и у меня только серьезные намерения?

– Да будет тебе, – шутливо толкнув его заулыбался Василий.

Ровно в 18.30, Василий стоял на площадке перед вторым КПП, с которой отправлялся автобус в Комарово. Начищенные до блеска туфли, брюки со стрелками, выглаженными до остроты лезвия ножа, черная фуражка с лакированным козырьком, шитая на заказ в Кронштадте, офицерское пальто с белоснежным шерстяным шарфом, да и сам их владелец привлекали внимание ожидающих автобус работниц завода. Он не знал, куда деться от их любопытных взглядов. Василий проклинал себя за то, что не купил летом теплую одежду и поэтому вынужден ехать в поселок в форме. Наконец, заводской автобус подошел. Через пятнадцать минут он был на месте.

Поселок почти ни чем не отличался от Тихоокеанского, только был в несколько раз меньше и совершенно заброшен. Четырехэтажные домики, постройки пятидесятых годов, окружали вершины сопок. От разбитого асфальта тротуаров, облупившейся штукатурки домов, перекошенных и сломанных дверей подъездов, тянуло безысходностью и скукой. Василий с трудом нашел нужный дом. На темной лестничной площадке второго этажа наугад постучал в предполагаемой нумерации дверь. Дверь сразу открыли. На пороге стояла Наташа.

– Проходите! – она пропустила его в комнату.

– Давайте, Вы посидите на кухне, пока я себя приведу в порядок, – предложила она и провела его на кухню. Василий сел на стул и сразу отказался от гостеприимно предложенного чая.

– Тогда отдохните, – сказала она ему и вышла в прихожую прихорашиваться перед зеркалом. Василий осмотрелся. Чисто и уютно. Интересно, кроме нее, здесь еще кто-нибудь живет? На холодильнике стояла фотография какой-то девушки. Он пригляделся. Нет! Это не Наташа.

– Я здесь живу не одна, – подсказала ему из прихожей Наташа, – нам с Аней, как молодым специалистам, завод дал эту квартиру.

– А где же Аня?

– Уехала к родным в Междуреченск. У нее еще месяц отпуск. Ну, я готова! Пойдемте!

На улице Наташа попросила взять ее под руку.

– Не боитесь? Я не кусаюсь, – пошутила она, – давайте перейдем на «ты», а то в компании нас не поймут. По дороге она рассказала, что они идут на день рождения ее знакомой Алены, которая работает на заводе вместе с ней. День рождения будет отмечаться в местном ресторанчике, куда они собственно и направляются.

Гостей было много. Банкетный зал с трудом вместил всех, в основном молодежь, очевидно работников завода или просто местных жителей. Василий в форме был один и сразу почувствовал на себе любопытные взгляды. Именинница, спортивного вида девушка, с веснушчатым мальчишечьим лицом, обняла Наташу и, скользнув взглядом по Василию, что-то спросила у нее. Наташа, покраснев, ответила ей на ухо. Алена улыбнулась Василию и предложила обоим сесть на свободные места. Дальше все шло по типовому сценарию. Гости поздравляли именинницу и произносили тосты. Василий старался не пить, нажимая на салаты. Спасибо, Наталье. Она не оставляла пустой тарелку стеснительного соседа. Потом все пошли танцевать в большой зал. Несколько песен объявили специально для именинницы. Василий все время не отходил от Наташи. Она была задумчива и молчалива. Только иногда, указав взглядом на очередного знакомого, короткой фразой характеризовала его. Было подозрительно, что она ни словом, не обмолвилась о том злополучном вечере в Тихоокеанском.

Решив покурить, он опять чуть не попал в очередную историю. На выходе из ресторана двое рослых аборигенов пытались выяснить у него, что он здесь делает! Драке не дала состояться оказавшаяся рядом именинница Алена. Она что-то сказала парням, и те, извинившись, отстали от него. Василию она объяснила: «Если что, говори, что знаешь меня! Мой брат работает в милиции».

Расходиться начали где-то в десять. Когда они вышли из кафе, Наталья предложила погулять. Василия это устраивало. Дежурный автобус на завод должен был уйти в полночь. Он проводит Наталью и уедет этим автобусом. Тихий осенний вечер, пронизанный запахом прелых листьев, располагал к прогулке. Вот здесь, когда они остались одни, Наташу словно прорвало.

– Почему в заводоуправлении ты не стал со мной разговаривать? Ненавидишь за то, что так все случилось? Да, я виновата, но кто знал, что так все получится!

– А что получится? – словно он ничего не знает, выразил удивление Василий.

– Не надо меня считать за дурочку! Там, возле гардероба, весь пол был залит кровью! – вырвалось у нее.

Ее брови нахмурились, глаза гневно заблестели.

«Такая она даже красивее!» – подумал Василий и притянул Наташу к себе. Она сначала сопротивлялась попыткам поцеловать ее, а потом сама страстно прижалась к его губам.

На следующий день Василий сам нашел ее. Теперь, почти каждый вечер, они проводили вместе, ходили в кино, в гости к Наташиным подругам или гуляли. А однажды, когда они прощались, Наташа, прекрасно зная, что их встречам отпущен срок чуть больше десяти дней, обреченно вздохнув, предложила:

– Оставайся!

Для экипажа план выхода не был секретом. Еще за два дня до выхода из ремонта всем был доведен план боевой подготовки корабля. Начав ввод энергетической установки в заводе с одновременным пополнением запасов, они должны совершить переход в бухту Петровского для погрузки оружия и выйти в море для сдачи задачи С-Л. Уже целую неделю на пирс прибывали для разгрузки машины с продовольствием и технически-шкиперским имуществом. Работы по приведению захламленных в ремонте отсеков продолжались с утра до вечера, а корабельный боевой расчет ежедневно ездил для отработки на тренажере в Петровск.

Ввод прошел без осложнений. К началу вторых суток оба борта стабильно работали в турбогенераторном режиме. Протечки второго контура, всегда большие после длительной стоянки пополнялись с берега, но испаритель был проверен в действии и готов к пуску.

Василий отстоял две самостоятельных вахты и чувствовал себя уверенно. Вечером на пирс пришла Наташа. Бобылев, только что сдавший вахту встретил ее. Они отошли на территорию завода, подальше от любопытных глаз, нашли ближайшую скамеечку возле электроцеха и просидели на ней до последнего автобуса. Василий с гордостью рассказывал, как он впервые самостоятельно управлял реактором. Наташа была грустна. Мысль о предстоящей разлуке тяжело действовала на нее. Напоследок она спросила:

– Тебя не отпустят до утра?

– Нет, у нас же установка введена, – категорично ответил Василий, не замечая ее состояния. Для него день прощания еще не наступил.

На следующий день пирс с утра заполнили толпы заводчан. Они окружили небольшую трибуну в районе носовой части К-30. Две, свободные от вахты, смены экипажа выстроились на носовой надстройке. Митинг открыл директор завода. Похвалив рабочих за добросовестный труд, он заверил экипаж в том, что результат их работы, восстановленная носовая часть, будет служить кораблю, как и прежняя и даже еще лучше. Пожелав успехов в ратном труде, он закончил свою речь предложением по старой морской традиции разбить о борт корабля бутылку шампанского. Заводчане ответили ему одобрительными выкриками. Елена Дмитриевна подняла над головой протянутую боцманом заранее приготовленную бутылку. Люди притихли. Глаза всех сосредоточились на одном предмете – массивном темно-зеленом стеклянном сосуде с серебряной головкой в руке женщины. Елена Дмитриевна, решившись, как ядро, толкнула бутылку вперед. Раздался звон разбитого стекла. Толпа взорвалась аплодисментами и торжественными криками, которые слились с троекратным «Ура!» экипажа. Когда аплодисменты смолкли, ответное слово от экипажа подводной лодки держал командир корабля Хорольский. Он также поблагодарил заводчан за отличную работу и заверил их, что уж теперь экипаж К-30 с честью выполнит все поставленные задачи.

Василий этого не видел. Он стоял на вахте и узнал обо всем от пришедшего на подмену по его просьбе Сиротенко. Ему хотелось увидеть Наташу. Но она не пришла. Напрасно Василий приглядывался к еще не успевшим разойтись после закончившейся церемонии группам заводчан. Наташи среди них не было. Настроение испортилось. На обеде он даже не стал рассматривать фотографию, которую повесили над командирским столиком, рядом с портретом Черненко. За два дня до церемонии, в красном уголке завода, экипаж, в полной парадной форме, фотографировался с Еленой Дмитриевной. Во втором ряду, сразу за сидящей в окружении командира, старпома и механика Еленой Дмитриевной, стоял Василий.

Наташа пришла вечером, ровно за полчаса до отхода. Прощание было недолгим. Никого, не стесняясь, она, обхватив его шею, приникла в последнем поцелуе. И только объявленная на подводной лодке учебная тревога оторвала их друг от друга.

– Береги себя! – сказала она и протянула небольшой сверток. – Это тебе!

Василия поторопили. Он сделал несколько шагов к трапу и оглянулся.

– Иди, – еле слышно сказала Наташа ему и, отвернувшись, пошла в сторону завода. В отсеке, в перерыве между докладами, в пустой каюте рулевых-сигнальщиков, Василий развернул пакет. В нем лежала, отсвечивая зеленью, коробка парфюмерного набора для мужчин «Дзинтарс».

«Какой же я болван! – подумал Василий. – Даже не додумался подарить ей что-нибудь на память!»

Глава XI

В Петровске экипажу впервые представили нового замполита Плисецкого Юрия Александровича, высокого, стройного, задумчивого капитана третьего ранга. На его лице словно застыла печать какой-то грустной мысли. Он и по отсекам проходил как тень, редко с кем разговаривая. Но корабельная молва уже охарактеризовала Юрия Александровича как доброго, порядочного человека.

Сдача задачи Л-С прошла легко и незаметно. То ли народ соскучился по морю, то ли какие-то новые веяния коснулись его, скорее и то, и другое. Если раньше бесконечными тревогами, пыткой бессонницей (сон урывками не более двух часов в сутки), экипаж доводился почти до нервного истощения, то теперь все обстояло по-иному. Все делалось строго по распорядку дня. Если положено по распорядку двум ночным сменам отдыхать до десяти часов, значит, так тому и быть, никто не имеет право нарушить их сон в это время дурацкими внеочередными приборками или работами. Причиной этим положительным изменениям, конечно, был назначенный на должность командира дивизии вместо отстраненного Самсонова контр-адмирал Коржов. Этот громадный, розовощекий человек, с надписью «Командир дивизии» на кармане куртки «РБ», на весь выход, занявший кресло командира корабля, был необыкновенно спокоен и уверен в себе. Лавров отметил его эрудицию не только в вопросах управления подводной лодкой, но и в эксплуатации технических средств. Это же заметил и командир БЧ-5, с которым Лавров поделился своим мнением.

– Голова! – коротко сказал о нем Сысуев. Кроме того, Коржов обладал редким, для начальников такого ранга, чувством юмора. В кают-компании, смеясь, пересказывали его ответ младшему штурману Линькову. Во время выхода из залива Стрелок, штурман, желая продемонстрировать адмиралу свою наблюдательность, завалил его различными вопросами, одним из которых был:

– Товарищ контр-адмирал, а почему из трех скал «Три брата» на выходе из залива две темных, а одна белая?

Коржов, уставший от вопросов надоедливого штурманенка, ответил просто:

– Штурман, вы же по нужде ходите в одно место? Вот и чайки тоже!

После такого ответа желание задавать вопросы у Линькова пропало.

Случай помог Лаврову найти приемлемое объяснение мучившей его загадке причин возникновения интенсивных и быстротекущих пожаров на К-8 и К-221. Находившийся на борту подводной лодки помощник начальника ЭМС по живучести капитан 3 ранга Иванов, только что вернувшийся с курсов из Ленинграда, довел до офицеров корабля информацию о пожаре на атомной подводной лодке Северного флота в апреле этого года. Официального сообщения еще не было, поэтому все с интересом выслушали его доклад. Пожар возник на атомной подводной лодке первого поколения, как всегда в электротехническом отсеке. Огонь с опозданием смогли потушить системой ЛОХ. Погибли тринадцать человек. Флагманский специалист рассказывал удивительные вещи. Люди в аварийных отсеках вспыхивали как свечки! Горели волосы, одежда! И тут Лавров прозрел! Это кислород! Недостающее звено к теории Бобылева. Как он не мог об этом догадаться раньше! Ведь он видел пожарные брошюрки, в которых говорилось, что волосы на голове и одежда способны к интенсивному горению при концентрации кислорода не ниже двадцати четырех процентов, а лакокрасочные покрытия – не ниже двадцати семи. Там же говорилось, что если повысить содержание кислорода на планете на четыре-пять процентов против существующего двадцать одного процента, то все леса на ней погибнут в огне пожаров. Так почему же «Правила использования средств химической регенерации воздуха на подводных лодках ВМФ» разрешают верхний предел содержания кислорода в воздухе отсеков двадцать пять процентов? Стоит измениться влажности или давлению, как содержание кислорода выйдет за эту границу, со всеми сопутствующими последствиями! Любая искра или капелька раскаленного металла от контакторов автоматов, поверхность лампы накаливания, раскалившийся, неисправный сальник насоса приведут к возгоранию масляного тумана в трюме или пыли и волокон, скопившихся в электрооборудовании, послужив запалом для возникновения объемного пожара. Как и было обещано, Лавров рассказал о своей догадке Иванченко и Бобылеву. Ребята согласились с ним, но Бобылев все же поинтересовался:

– Интересно, а почему не горят американцы?

За Лаврова ответил Алексей:

– Во-первых, компоновка оборудования более удачная, во-вторых, не допускают такого содержания кислорода в воздухе отсеков, в-третьих, все наши пожары в конце автономки, на пятидесятые сутки, а они больше тридцати суток не ходят.

– Почему?

– Профсоюз моряков запрещает больше месяца находиться в море потому, что половое воздержание сверх этого срока вредно для организма.

– Вася! – решил поинтересоваться Лавров. – А что ты собираешься дальше делать со своей теорией?

– Не знаю, – пожал плечами Бобылев, – может, Вы чего-нибудь предложите?

– Вряд ли. Всему этому нужна серьезная проверка.

– А если еще подумать? Наверное, за время автономки появятся новые мысли и уже потом Василий изложит все на бумаге! – предложил Иванченко.

– Зачем? – удивился Василий. – Кто будет читать, то, что напишет простой лейтенант?

– Прочитают! – успокоил его Алексей. – Товарищ моего брата заведует пожарной лабораторией в головном институте ВМФ. Пиши! Обязательно прочитают!

Так и решили. Когда расходились, Лавров, похлопав Алексея по плечу, спросил:

– Откуда ты это все знаешь? Ну, про половое воздержание?

Его удивили глубокие познания Иванченко в физиологии вероятного противника.

– В «Известиях» писали. Статья была про аморальное поведение моряков НАТО на берегу, – объяснил Алексей.

«Вот так всегда! – подумал комдив-три. – Что немцу смерть, русский обязан терпеть!».

С приходом в базу объявили пятисуточный планово-предупредительный ремонт. Одновременно с ППР полным ходом шла погрузка продовольствия. Прямо на кормовой надстройке, подложив доски от ящика, кок размахивал топором, пытаясь разрубить на части темно-багровую говяжью тушу, не пролезающую в отверстие люка восьмого отсека. В центральный пост осторожно опускали большие темно-зеленые опломбированные ящики с запасными частями и принадлежностями к механизмам и вооружению. Несколько дней разгружали машины с комплектами регенерации. Может показаться, что светло-желтые, цинковые ящики с запаянными крышками в огромном количестве размещают, где попало – в трюмах, на подволоках, в каютах и гальюнах, загромождают проходы в отсеках, доступ к механизмам. Это не так. За кажущимся хаосом и нагромождением кроется точный математический расчет. Просто места в отсеках очень мало. Каждый комплект расположен и закреплен строго на своем месте. На протяжении всей автономки выбирать их с этих мест будут в таком порядке и количестве, чтобы не нарушить остойчивость и посадку подводной лодки, а вес удаленных за борт пластин, скомпенсируют приемом балласта в уравнительные цистерны.

Готовились к автономке и жены офицеров и мичманов. Большинство приобретало билеты на перелет на Запад, к своим мамам. Тяжело одной с одним или двумя дошкольниками без помощи мужа. Мама поможет. И не так скучно как в поселке. Родственники, друзья и подруги! Подобное решение безоговорочно одобряли их мужья, только с другой точки зрения. Что делать одной молодой красивой женщине в поселке долгими зимними вечерами? Всякое может случиться! По мере приближения окончания планово-предупредительного ремонта, одна за другой, на долгий срок пустели квартиры подводников, а начальники все чаще не упускали случая ехидно заметить просящим «Добро на съезд» подчиненным: «Что Вам там, в поселке делать-то без семьи? Развратничать?».

Для Лаврова, уговорить Любу уехать домой, стало целой проблемой, а оставлять ее в поселке было нельзя. У нее уже стал, заметен живот и как-то она предложила ему послушать, как бьется сердце ребенка.

– Мальчик! – приникнув к ее животу, сказал Лавров.

– Нет, девочка, – смеясь, отвечала Люба. Володьке же было не до смеха. На все его просьбы уехать на время из Тихоокеанского, Люба отвечала отказом.

– Кому я там нужна? Все скажут, бросил! Вот и приехала рожать! – говорила она и плакала. Не помогли даже телефонные переговоры с тещей. Устав от уговоров, Нина Константиновна сказала Володьке:

– Пусть рожает одна, если такая упрямая!

Потеряв всякую надежду изменить решение Любы, Лавров смирился и начал думать, как облегчить ей жизнь одной с грудным ребенком. Спросил, что ей для этого нужно.

– Купи мне стиральную машину! – сказала она. Стиральных машин на прилавках магазинов никогда не было. Их продавали по распределению. На счастье Лаврова, в магазин бытовой техники завезли несколько только что появившихся диковинных стиральных машин. Но их никто не покупал. Стиральные машины «Вятка – автомат» настораживали своим необычным видом и высокой ценой. Покупатели боялись непривычной фронтальной загрузки, говорили, что уплотнение не выдержит, не верили в надежность автоматики и просто жалели потратить деньги. Лаврова купить «Вятку» убедил Гриша Картонов.

– Покупай! Не пожалеешь! Машины изготовлены на линии, построенной итальянской фирмой «Ардо». Автоматика очень простая. Что касается фронтальной загрузки, то на Западе ее применяют в стиральных машинах уже лет пятьдесят. Не веришь? – говорил Гриша. – Если, когда-нибудь придется смотреть старые Диснеевские мультики тридцатых годов, обрати внимание! В домиках его героев обязательно присутствует точно такая же стиральная машина.

У Лавровых уже были кое-какие накопления и в первый же выходной, он с помощью Гриши, на специально купленной для этого тележке (машина весила около ста килограммов), привез из магазина стиральную машину домой. Люба не могла нарадоваться покупке. Надо же! Все делает сама. Первое время Лавровы, не отрываясь, смотрели, словно на экран телевизора, как машина сама переключает режимы стирки, стирает, полоскает и несколько раз выжимает белье. Но, удивительная машинка не понадобилась. Когда Лавров сообщил Любе день ухода в автономку, она изменила свое мнение.

– Ты извини меня, я, наверное, поеду домой, – опустив глаза, сказала она ему. Очевидно, она, наконец, поняла, как ей будет трудно одной без него, без знакомых из экипажа в чужом незнакомом поселке. У Володьки как гора с плеч свалилась.

Василий даже и не заикался о съезде. К тому же, в отсутствии Наташи он как-то охладел к ней, и поездка в Комарово его больше не волновала: «Расставание, слезы, ненужные обещания, кому это нужно!». Не очень он переживал в связи с возможным письмом от Лены. Тем более, его не было. Связью с Наташей он окончательно разорвал тонкую ниточку их, не состоявшейся, по-детски чистой любви. Ему было противно оттого, что все так сложилось, и было только одно желание: «Забыть обеих, забыть все и побыстрее уйти в автономку!».

Но все равно, Василий чувствовал себя виноватым перед Наташей, и мысль, о том, что он что-то должен сделать для нее, не покидала его. Наконец, он придумал. Подарить ей хорошие духи! Но какие? Светик, которую он попросил показать все коробки с духами на полке гарнизонного магазина, сразу догадалась, что ему нужно. Она посоветовала купить болгарские духи и сразу оговорилась:

– У нас такие духи только по распределению! Я ничем не могу Вам помочь!

Что делать? Где-то из глубин подсознания всплыло имя – Дима. Тот самый Дима с ТТБ, с которым он сидел на гауптвахте, у которого знакомая директор универмага. Вот, кто поможет ему. Василию не составило труда разыскать его. Дмитрий оказался на редкость отзывчивым парнем.

– Сделаем. Завтра утром с деньгами жду тебя на автобусной остановке!

Утром, вышедший из автобуса Дмитрий, передал ему небольшую квадратную коробочку:

– Думаю то, что надо. И стоят порядочно!

Василий приподнял крышку бежевого кубика. Внутри, на розовой подушечке, лежал крохотный граненый флакончик с золоченой пробкой, перевязанной синей ленточкой. На серебристом выпуклом ярлычке Василий прочитал: «Сигнатюр. Продукция Ален Мак». Теперь нужно было решить вопрос с доставкой этого «драгоценного подарка» в Наташины руки. Ему опять повезло. В тот же день, после обеда, по дороге в казарму он встретил того самого капитан-лейтенанта Корнеева, который принимал у него экзамены вместо заболевшего Григория. Поздоровавшись, Василий рассказал ему о своей проблеме.

– Сегодня же передам, – улыбнувшись, пообещал Корнеев, – только напиши мне фамилию и имя. Могу и забыть.

– Ты что вечером поедешь в завод?

– Зачем вечером? Через час идет заводской катер.

«Сегодня же четверг, день, когда в дивизию ходит катер из завода!» – дошло до Василия.

В один из дней прошел слух, что привезли тропическую форму. Вечером того же дня интендант ее раздал. Василий с интересом осмотрел необычное обмундирование. Пилотка с пристегивающимся длинным стеганным солнцезащитным козырьком, куртка и шорты. Все это из светло-голубого плотного материала. Форма головного убора была необычна, похожа на те, которые в кинохронике про Вьетнам носили американские военные. Первое время Василия это раздражало, но потом он к ней привык.

Весь экипаж прошел обязательную прививку не только от обычных, известных всем болезней, но и от экзотических тропических. Доктор объяснил, что в одной инъекции содержится вакцина сразу от десятка различных болезней. Прививка переносилась тяжело. Поднималась температура, а некоторые по несколько суток не могли двигать рукой, под которую делался укол.

Но вот все позади. Съезд запрещен, объявлено время ввода энергетической установки. Идут последние приготовления. После ужина экипаж переодевается прямо в казарме в «РБ» и телогрейки. Приказано ничего лишнего не брать. На улице минус десять, но теплая зимняя одежда шинели, шапки, бушлаты будет оставлена на хранение в баталерке у интенданта. Сюда же, по прибытии экипажа на корабль, перевезут теплую рабочую одежду. Командир разрешил всем отдыхать. По плану, ввод будет где-то ночью. Но никто не спит. В курилке не протолкнуться от курящих. Все разговоры о предстоящем выходе.

В половине первого ночи получено разрешение оперативного дежурного флота на ввод главной энергетической установки. По боевой тревоге экипаж убывает на корабль. Лихорадка ожидания меняется на привычное деловое настроение. В центральный пост, через положенные промежутки времени, поступают с поста управления ГЭУ понятные только посвященным доклады: «Вышли на МКУМ», «Начали разогрев установки», «Приняли нагрузку на ТГ». День проходит в погрузке продовольствия и имущества. Припасы размещаются везде, где есть свободное место в проходах, каютах, трюмах и шпациях. Морячки, занимающиеся погрузкой, уже пресытились загружаемыми сервилатами, балыками, соками, свежими фруктами и даже не обращают никакого внимания на неосторожно рассыпанные по проходам апельсины. В перерывах, в торце пирса, собирается толпа курящих. Разговоры только об автономке. На лицах пока еще ни грусти, ни тоски. Уже все знают, что выход ночью. Старший матрос Замятин, призванный на флот из глухой сибирской деревни, спрашивает об этом замполита:

– Почему ночью?

– Из соображений скрытности, товарищ старший матрос. Вы же знаете, насколько совершенны современные средства наблюдения из космоса. С пентагоновского спутника-шпиона можно не только зафиксировать выход нашей подводной лодки, но и разглядеть стрелки на ваших наручных часах! Сейчас он находится над нами. А ночью будет пролетать над другим районом земной поверхности.

Замятин растерянно смотрит на небо, потом на свои наручные часы. Все смеются. Смеются и рядом стоящие офицеры. Они-то знают, что спутник здесь не причем! Просто К-30 теперь подчиняется Москве. Решение на выход будет принято в конце рабочего дня. При разнице в семь часов на Дальнем Востоке уже наступит новый день!

Последнюю ночь на родной земле почти никто не спит. Свободные от вахты ворочаются в своих койках, вздыхают, не выдержав, встают и поднимаются наверх. В час ночи по кораблю объявлен большой сбор и построение на надстройке. Лавров поднимается наверх. Лучи корабельного прожектора и фар стоящего на пирсе УАЗа, выхватывают падающие из темноты крупные хлопья снега. Командир командует «Смирно! Равнение налево!» и осторожно печатая шаг, чтобы не поскользнуться на мокрой надстройке, двигается навстречу двум темным фигурам, возле которых останавливается и докладывает о готовности экипажа К-30 выйти в море на защиту государственных границ и интересов Советского Союза. Привыкнув к темноте, Лавров узнает контр-адмирала Коржова и начальника политотдела Артющенко. Коржов здоровается с подводниками. Экипаж глухим эхом отвечает ему. Напутствие Коржова короткое, чего нельзя сказать о речи Артющенко. Правда, из всего им сказанного, Лаврову запомнилось только то, что он почему-то сравнивал их с комиссарами в кожаных тужурках. Картавое «р» начпо в слове «комиссары» еще долго вибрировало в ушах Лаврова. Наконец, Артющенко заканчивает.

– Разрешите объявить учебную тревогу, – спрашивает Хорольский у Коржова.

– Пусть перекурят напоследок! Десять минут, – отвечает адмирал.

– Вольно! Сделать перерыв десять минут! – командует Хорольский.

Курящие собираются в торце пирса и дымят, время от времени посматривая на часы. Вахта тоже хочет сделать последнюю затяжку! Особняком, о чем-то разговаривая, стоят командир и Коржов с Артющенко.

– Время вышло товарищ адмирал! – взглянув на часы, наконец, сообщает Хорольский Коржову. Командир дивизии и начальник политотдела обмениваются рукопожатиями с Хорольским.

– Ну, ни пуха, ни пера тебе, командир! – говорит Коржов. – Объявляй тревогу!

– К черту! – на ходу к трапу через плечо бросает Хорольский. – Учебная тревога! По местам стоять, со швартовых сниматься!

Где-то часа через четыре после выхода погрузились в назначенной точке. Произошло это обычно, буднично. Командир, спустившись с мостика последним, задраил верхний рубочный люк. После приема балласта в среднюю группу цистерн, удифферентовали лодку на ходу и погрузились на глубину сорок метров. Убедившись, что протечек через верхний рубочный люк нет, старшина команды трюмных Ковалев с боцманом Орловым задраили нижний люк. Автономка началась!

Глава XII

Автономное плавание! Путешествие в неизведанное. Что движет подводниками, обрекающими себя на многие месяцы добровольного заточения в прочном корпусе? Чувство долга, возможность отличиться и сделать карьеру, желание испытать себя, увидеть дальние страны или хорошо заработать? Вряд ли какому-то одному из этих мотивов можно полностью отдать приоритет. Впрочем, кому это интересно? Дальние плавания на подводных лодках удел немногих!

Для Лаврова эта большая автономка вторая. Еще лейтенантом, на этом же корабле, он был участником девятимесячной боевой службы в Индийском океане. Поэтому его больше беспокоили не неизведанные опасности, а трудности подводного быта, с которыми предстоит столкнуться мичманам и морякам его дивизиона. Как сделать так, чтобы они безболезненно и в короткие сроки приспособились к ним?

Трудности начинались с перевода корабельных хронометров на московское время. Семичасовая разница в условиях трехсменки по скользящему графику. Через два на третий ночная вахта с вечернего чая до трех часов ночи или «собака» с трех ночи до завтрака. Днем отдохнуть нет времени, поэтому всегда тянет в сон, а тут еще привыкай к новому часовому поясу. Утром дают поспать до десяти часов, но что толку от этих двух часов, если спишь урывками! Всплытия на сеансы связи по учебной тревоге через каждые четыре часа не способствуют увеличению продолжительности сна. Получается, что больше четырех часов, спать непрерывно ни у кого не выходит.

Курильщикам свои неприятности. Очередной перекур состоится через месяц-полтора. Вредная привычка не дает покоя даже во сне. Многим через день снится, как они затягиваются дымом сигарет.

Сам распорядок дня нацелен, в основном, на выполнение боевых задач. После подъема боевая и политическая подготовка. Каждый понедельник, под руководством заместителя командира по политчасти, проводятся политзанятия с офицерским составом. С личным составом и мичманами проводят политзанятия офицеры-руководители групп.

Согласно расписанию проводятся занятия по специальности и отработка учений по борьбе за живучесть.

Ежедневно, перед ужином, организуется переснаряжение установок РДУ. Переснаряжение производится по учебной тревоге. Пластины регенерации могут самовоспламеняться. Поэтому такие меры предосторожности.

После регенерации воздуха, если позволяет обстановка, производится выброс скопившихся пищевых отходов, консервных банок, мусора и отработанных пластин регенерации. Пластиковые мешки с отходами со всех отсеков переправляются в трюм 8-го отсека, туда, где находится устройство для удаления камбузных отходов (ДУК). Для уменьшения затрат воздуха высокого давления, подводная лодка всплывает на безопасную глубину сорок метров. Под руководством командира 3-го дивизиона производится стрельба из ДУК. Занятие это не очень приятное. Иногда мешок или его содержимое заклинивают крышку аппарата, и тогда центральный пост резкими изменениями хода и глубины погружения подводной лодки пытается избавиться от застрявшего предмета.

Постоянные перепады давления вследствие утечки воздуха через неплотности трубопроводов и использования воздуха среднего давления в различных системах бьют по барабанным перепонкам. Каждые третьи сутки нужно пускать компрессор на снятие давления.

Вызывают недовольство традиционные малые и большие приборки. Некоторые считают, что таким образом командование решает проблему занятости экипажа. Но это неправда. В условиях замкнутого объема, большой скученности людей, для поддержания требуемых санитарных условий им альтернативы нет. Малые приборки проводятся перед обедом, ужином, после снаряжения установок регенерации воздуха и выброса мусора. Большая приборка проводится один раз в субботу. Результаты приборок тщательно проверяются командирами отсеков и помощником командира корабля, а после большой – корабельной комиссией во главе со старпомом.

Не у всех есть постоянные места для отдыха. Некоторые матросы и мичманы свои спальные места устроили прямо на запасных торпедах во втором и девятом отсеках. В тесноте да не в обиде. Никто не жалуется. Как ни как, первое поколение!

Отдельное место для приема пищи, кают-компанию, имеет только офицерский состав. Все остальные принимают пищу на столах в каютах для отдыха, так называемых бачках.

К этому можно добавить, что подводники живут и работают в замкнутом пространстве при искусственном освещении, в условиях постоянного воздействия радиационного излучения, мощных электромагнитных полей от напичканных в отсеки электрических установок и кабелей, дышат искусственным воздухом, пьют лишенную естественных минеральных солей воду. Каким запасом прочности и волей должен обладать человек, чтобы в этих условиях не только жить, но и воевать? Не зря, поэтому, космонавтам, готовившимся к длительным полетам в космосе, специально показывали в каких условиях, месяцами находятся подводники.

Особенности условий службы подводников учитывались государством с момента создания подводного флота. Николай II, на вопрос военного министра о размерах жалованья для подводников ответил цинично, но по-царски: «Платите им столько, сколько запросят! Все равно долго не проживут!». И хотя советская власть циничных заявлений не делала, объявив для подводников-дизелистов один год службы за полтора, а для атомщиков за два, смысл остался тот же: «Все равно долго не проживут». Только без царского жалованья! Конечно, нельзя сравнивать первые подводные лодки с современными. Внутри них не то, что мест для сна не было, но и отсутствовал туалет. Не было системы отопления, и в прочном корпусе всегда стояла промозглая атмосфера. Умыться можно было только соленой водой, пресная расходовалась на приготовления пищи. Подводники страдали от простуды, радикулитов, кожных болезней. Корреспондент одной из газет, побывавший на выходе в море на такой подводной лодке, потрясенный увиденным, призывал, всех, кто встретит подводника, снимать перед ним, в знак уважения головной убор! Прогресс избавил современных моряков от тех неудобств подводного быта и добавил новые, вызванные воздействием радиации и многомесячным пребыванием в глубинах морей.

Но маленькие отдушины в суровом быте подводной жизни есть. Кто не любит поесть! А готовят на К-30 отменно. Спасибо интенданту Володе Шахисламову! Конечно, ворует, но в меру. И себе и людям. В дивизии знали корабли, на которых через две недели после выхода в море одной квашеной капустой питались. На К-30 все по-другому. На завтрак чай или дефицитный растворимый кофе с маслом, сыром, медом или сгущенкой, ветчинкой или сервилатиком. Обязательный стакан сметаны или холодного как лед кефира. Гвоздь завтрака – блины с красной икрой. На обед обязательная закуска или балычок, или говяжий язык, или грибочки, или селедочка с винегретиком и квашеной капусткой. Стакан сухого болгарского вина для аппетита. Сок фруктовый. Первое и второе объеденье. А компот с персиком, вишенкой или сливой на дне стакана! И даже шоколад «Сказки Пушкина». Ужин, который великий Суворов советовал отдать врагу, съедается так же без остатка. Вечерний чай, со свежеиспеченными пончиками, прелесть! Ночью сменился с вахты, зайди в кают-компанию! Там всегда горячий самовар и поднос с пирожками. Не подводная лодка, а рай для гурманов!

Один раз в неделю устраивается банный день. Пополнив запас бидистиллята, рефрижераторщики переключают испаритель на пресную воду. Все время помывки он работает безостановочно. На этой подводной лодке на баню пресной воды не жалеют.

Белье и одежда разовые, из чистого хлопка. Их не надо ни стирать, ни гладить. Перед помывкой интендант выдаст новые. Старые пойдут на ветошь. Это так же плюс.

В субботу вечером и в воскресенье весь день с перерывом на тревоги, приборки, прием пищи в кают-компании офицерского состава показ фильмов. Бобины с ними в огромном количестве хранятся во втором отсеке рядом с каютой заместителя командира. Несмотря на ограниченные размеры кают-компании, спертый воздух, плохой звук, который заглушает стрекот киноаппарата, народу всегда набивается до отказа.

Лавров такие мероприятия не посещал и предпочитал просмотру кинофильмов сон. Не то чтобы он был чужд этому роду развлечений, просто на неделе хронически не высыпался. Зато, он очень был рад, если видел, что среди зрителей находятся моряки и мичманы его дивизиона. Пусть хоть как-то отвлекутся от тяжелых однообразных будней. Единственно, что его удивляло в этом мероприятии – отсталость технической базы. Шесть лет назад, во время проведения планово-предупредительного ремонта в сомалийском порту Бербера, Лавров, был неприятно удивлен открытием, которое сделал для себя во время встречи с болгарскими рыбаками. Болгары, как-то выйдя на интенданта К-30, просили оказать помощь мешком соли, обещая дать что-нибудь взамен. У наших моряков недостатка ни в чем не было. Однако пробел был. Курильщики начинали потихоньку страдать от недостатка сигарет. Сигареты на берегу, у арабских торговцев, стоили баснословно дорого и продавались поштучно. Поэтому, интендант предложил командиру сделать «ченч»! Дать болгарам мешок соли в обмен на ящик сигарет! Болгары согласились.

В назначенное время, к болгарскому судну, стоявшему у причальной стенки, предназначенной для гражданских судов, направили ял, взятый на прокат на плавбазе. Кроме команды шлюпки, старшего на шлюпке лейтенанта Лаврова и интенданта, сидящего на мешке с солью, с ними вызвался идти заместитель командира по политической части. Он сидел на баночке в окружении бобин с кинофильмами. Кинофильмы были предназначены для обмена с болгарами. По замыслу зама, родственный славянский язык будет понятен зрителям.

Минут через двадцать ял пришвартовался к гражданскому пирсу. Их уже ждали четыре моряка из команды болгарского судна, с картонным ящиком сигарет «Стюардесса». Ящик перекочевал на шлюпку, а вот с обменом фильмов ничего не получилось. Болгары объяснили заму, что давно не пользуются такой устаревшей техникой. Фильмы хранятся на кассетах для видеомагнитофона. Для убедительности они пригласили его на судно. Замполит вернулся покрасневший и погрустневший. На все вопросы он отвечал только одно: «Да Сони у них там. Сони!». Сидящим в шлюпке гребцам интендант объяснил, что «Сони» это не заспанные люди, а «Sony» – марка японского видеомагнитофона.

И вот прошло столько лет! Ничего не изменилось. Как-то не вяжется с изречением В.И. Ленина о том, что: «Из всех искусств самое важное для нас – кино!».

Сутки ожидали подходящее судно, под днищем которого можно было пройти пролив, нашпигованный гидроакустическими антеннами американской системы «Сосус». С помощью этой системы, антенны которой могут быть установлены на глубинах до трех-пяти километров на расстоянии до шестисот миль от береговых постов, американцы не только обнаруживают подводные лодки, но и определяют их национальную принадлежность и класс, количество оборотов вала на единицу скорости, выявляют маневрирование и подвсплытие на сеансы связи. Пролив форсировали по боевой тревоге. Для скрытного перемещения объявили режим «Тишина». По нему целые сутки запрещалось откачивать за борт цистерны и трюмы, продувать гальюны, стучать переборками и пускать компрессоры. Самая большая скорость хода – шесть узлов. Все понимали серьезность обстановки. Над головой, в сорока метрах от корпуса сухогруз. Под килем, в отдельных участках пролива всего тридцать-пятьдесят метров. Малейшее отклонение от курса или изменение глубины грозит катастрофой – касанием грунта. Медленно идет время. Нервы напряжены. Кажется, подводная лодка не движется в воде, а ползет по илистому дну. Наконец, все позади. После всплытия на сеанс связи дан отбой режиму «Тишина». К-30 вырвалась на простор открытого моря.

После прохода пролива температура забортной воды резко пошла вверх. Исчезли следы конденсата на теплоизоляции прочного корпуса. На глубине 120 метров с привычных двух градусов тепла она выросла до двадцати. Значит, лодка вошла в воды теплого течения. Кормовая холодильная машина уже не справлялась с поддержанием требуемой температуры. Пришлось ввести носовую, что никогда не делалось в холодных водах Японского и Охотского морей. Проектировщики подсчитали, что в этих условиях, в случае выхода обеих холодильных машин из строя, жизнь на подводной лодке прекратится через два часа, потому что температура в отсеках от тепловыделений энергоустановки повысится до 80–90 градусов.

Бобылев не испытывал никаких затруднений с привыканием к условиям длительного подводного плавания. Правда, иногда, от желания курить, спазмами сжимало горло. Много неприятностей доставляли коки. Почти полностью девятый отсек был забит мешками с крупами, мукой, солью, металлическими бочками с маслом, картонными и деревянными ящиками с консервами, макаронами, приправами, киселями, какао и другими припасами, среди которых даже сушеные грибы и вишни, для хранения которых не нужны низкие температуры провизионной камеры. Забирая из отсека нужные для приготовления продукты, работники камбуза были, мягко говоря, не аккуратны. Разбрасывали, где попало упаковку, не убирали неосторожно рассыпанные продукты. Василию стоило нервов приучить их к порядку.

Его также не мучила проблема, куда себя деть в свободное время. Он изучал устройство корабля для сдачи зачетов на дежурство. Несколько раз ходил на воскресные просмотры кинофильмов, брал книги из библиотеки. Василий удивлялся тому, что у других хватает времени даже заниматься поделками. Через открытую дверь пульта, он видел, как стоящие на вахте электрики занимаются вытачиванием каких-то безделушек. У них для этих целей даже есть небольшое электрическое точило. Некоторые из управленцев так же занимались так называемым «народным творчеством». Валера Лазуренко, например, вышивал золоченой ниткой кокарды – «крабы» на фуражки и звезды на погоны. Получалось у него неплохо.

В автономке жизнь каждого члена экипажа находится под негласным контролем представителя особого отдела. Капитан-лейтенант Петр Михайлович Чишкунов появился на корабле незаметно, перед самым отходом. Среднего роста, сухой, живой, улыбчивый. Говорит быстро, но немногословен. Кажется, что он одновременно присутствует сразу в нескольких местах. Вот только что он был в рубке штурмана в центральном посту, а через несколько минут его видят в реакторном отсеке, о чем-то расспрашивающего вахтенного матроса. Еще через какое-то время он в каюте мичманов, играет в нарды со старшиной команды торпедных электриков. Кстати, игра в нарды, страсть Чишкунова. Он даже пытался организовать корабельный турнир по нардам. Но командир корабля, капитан первого ранга Хорольский, запретил это делать. Азартные игры на подводной лодке по корабельному уставу запрещены. Он закрывает глаза на одиночных игроков, но чтобы официальный турнир в азартную игру! Чишкунов пытался сделать вид, что его, представителя особого отдела, этот запрет не касается. По его команде в каюте мичманов вывесили график соревнований. Но Валерий Валерианович был тверд и неумолим. Статус старшего оперуполномоченного особого отдела на командира корабля влияния не оказал. Чишкунов был вызван на беседу к нему в каюту и отчитан. После беседы Петр Михайлович пошел в восьмой отсек и кисло улыбаясь окружившим его участникам турнира, собственноручно сорвал листок с графиком игр с двери каюты мичманов и порвал его.

Петр Михайлович знал все. Надо полагать, не без участия добровольных помощников. Недели за две до выхода, неожиданно перевели на другой корабль старшину команды мотористов мичмана Моисеенко, который вовсе не собирался покидать родной экипаж. Вместо него на корабль назначили нового старшину команды, мичмана Панова, ничем не примечательного мужчину лет тридцати шести. Не обремененный тяжелыми обязанностями эксплуатации работающей техники (на атомоходе дизель-генераторы являются резервными аварийными источниками питания), Панов имел массу свободного времени. Его всегда можно было увидеть в какой-нибудь случайно собравшейся компании.

Лавров как-то не думал, о том, что Панов и Чишкунов работают в одной команде. Но обстоятельства убедили комдива-три в этом. Получилось так, что он взял в автономку набор гантелей. Ему говорили, что заниматься тяжестями в подводных условиях вредно для сердца. И так целый комплект вредных факторов, а тут еще физические нагрузки. А если все-таки попробовать? Гиподинамия замучила! Самое удобное место для занятий на корабле верхняя палуба первого отсека. Почему? Во-первых, в первом отсеке нет постоянно работающих механизмов. Во-вторых, отсек не жилой. Кроме вахтенного торпедиста на верхней палубе и трюмного на БП-1 никого нет. Значит, воздух чище, чем в жилых и энергетических отсеках. В-третьих, на верхнюю палубу первого отсека доступ строго ограничен по причине нахождения в торпедных аппаратах торпед с ядерными боеголовками. Данное обстоятельство ограждало его от многочисленных зевак и любопытных. В-четвертых, высота отсека позволяла вытянуть руки с гантелями в полный рост, не задевая кабелей и плафонов светильников, расположенных на подволоке. Он договорился с командиром минно-торпедной боевой части и приступил к занятиям. И все же любопытные были. Только Лавров возьмется за гантели, как крышка люка лаза на торпедную палубу приподнимается, и чьи-то внимательные глаза наблюдают за ним через щель. Вахтенные трюмные сообщили ему, что это Чишкунов следит за ним стоя на трапе. Или появится голова Панова и спросит о чем-нибудь. И хотя он занимался всего два раза в неделю, наблюдение за ним никогда не прекращалось. Лаврова выводило из себя то, что его в чем-то подозревают, но он сдерживался. Положено им наблюдать за ним, пусть наблюдают.

Экипаж привык к размеренной подводной жизни. Техника работает как часы. Никаких ЧП. Ни пожаров, ни поступлений воды. Единственный раз, сразу после форсирования пролива, проверяя отсутствие слежения, обнаружили пристроившуюся в кильватер за К-30 американскую подводную лодку. Для первого поколения это удача. Шумность наших подводных лодок на порядок выше американских. А это значит, что американские субмарины спокойно могут следить за советскими подводными лодками, оставаясь для них невидимыми. На какие только ухищрения не идут командиры наших подводных лодок, чтобы обнаружить малошумного противника. Вот и в этот раз, Хорольский для проверки отсутствия слежения применил отработанный тактический прием. Разогнав К-30 на самом полном ходу обеими турбинами, он приказал постепенно снижать ход. Не командами турбинного телеграфа, а по одному обороту турбин. Противник, не замечая снижения хода цели, преследует ее на прежней скорости. Дистанция между подводными лодками резко уменьшается, и американец попадает в зону акустической видимости нашей подводной лодки. Прием сработал. Акустики обнаружили и в течение нескольких минут наблюдали шум винтов американской атомной подводной лодки типа «Стерджен». На очередном сеансе связи Хорольский доложил о контакте в Москву и получил приказ на отрыв от противника. Меняя скорость и глубину, используя активные средства гидроакустического противодействия, К-30 через несколько часов оторвалась от американской подлодки.

Глава XIII

Почти незаметно пролетел месяц. В отсеках стало свободней и чище. Исчезли груды продовольствия и стены, напичканных всюду, комплектов регенерации. По кораблю прошел слух о скором всплытии. Действительно, через два дня, после одного из сеансов связи, был получен приказ, следовать в точку всплытия, где атомоход будет ожидать эсминец для его сопровождения в территориальные воды Социалистической Республики Вьетнам.

В точку всплытия прибыли часа через четыре. Долго маневрировали в районе под перископом. Запаздывал эсминец. Наконец, установили радиосвязь с кораблем охранения. Еще через полчаса эсминец можно было наблюдать в перископ. Старшина команды трюмных по приказанию командира отдраил нижний рубочный люк.

– Продуть среднюю! – подал команду Хорольский и начал тяжело подниматься по трапу в прочную рубку.

Лодка задрожала всем корпусом, словно ей, как и людям находящимся внутри ее не терпелось поскорее выбраться наружу после почти месячного заточения в глубинах морей. Заваливаясь в бортовой качке, К-30 всплыла в позиционное положение. Ударило по ушам перепадом давления. Это Хорольский отдраил верхний рубочный люк. В центральный пост одновременно ворвались ослепительно яркий столб света полуденного солнца, мгновенно затмивший нити накала электрических лампочек и горячий и липкий воздух тропического моря, наполнивший пряными ароматами пресную атмосферу отсека, создав у находящихся в нем подводников ощущение неполноценности и убогости их прежнего бытия.

– Продуть концевые! – последовала команда с мостика, и старшина команды трюмных, резко повернув маховики клапанов продувания концевых цистерн главного балласта, окончательно освободил мощное черное тело подводной лодки от гулявших по нему волн.

К недовольству курильщиков отбой тревоги объявлен не был. Скоро территориальные воды Вьетнама. Необходимо срочно расснарядить РДУ и провести выброс отработанных пластин со скопившимся за двое суток мусором.

После выброса мусора и большой приборки, наступила желанная для всех курильщиков минута первой, после месячного перерыва, затяжки сладким сигаретным дымом. Накурившись вдоволь, позеленевшие, но довольные, они, пошатываясь, спускались из рубки. Всем разрешалось посмотреть в перископ на видневшуюся на горизонте узкую полоску берега. При сильном увеличении в перекрестье перископа можно было увидеть знакомые еще по картинкам в букварях силуэты пальм.

Через два часа пришвартовались к пирсу в бухте Сонг. Заместитель командира по политчасти объявил по трансляции: «Наша подводная лодка прибыла в порт Сонг Социалистической Республики Вьетнам для проведения планово-предупредительного ремонта и отдыха экипажа».

Василию не терпелось выйти на берег, но он терпеливо, не прося подменить его, дождался команды на сброс аварийной защиты установки правого борта. Еще на переходе в бухту были проведены все подготовительные мероприятия, снижена мощность реактора, турбина правого борта переведена на снабжение паром от парогенераторов левого борта. В пультовой выгородке собрались управленцы. Всем хотелось присутствовать при сбросе аварийной защиты, подводящем итог подводному плаванию. Василий не ожидал, что право нажать кнопку сброса аварийной защиты будет предоставлено именно ему.

– Ну, чего ждем, Василий! – не поворачиваясь к нему, сказал Исаковский. Василий обвел взглядом собравшихся.

«Ну что тянешь! Ты заслужил это право!» – говорили их улыбающиеся лица. Он протянул руку к панели с красной кнопкой. Мерзко взвыл ревун, заглушая вторившую ему колокольную сигнализацию. На мнемосхеме загорелись красные лампочки сигнализации концевиков стержней аварийной защиты. Стрелка указателя положения компенсирующей решетки пробежала по циферблату и остановилась. Стоявший у мнемосхемы Картонов нажал на блокировку сигнализации. Рев аварийной сигнализации сменила трель «Каштана». Вахтенный пятого отсека спешил сообщить о сбросе аварийной защиты.

«Вот и все! – мелькнуло в голове у Василия. – Я умею делать то же, что и они. Я доказал это».

Сменившись и пообедав, Василий, довольный собой, не спеша, поднялся наверх. Ослепнув от яркого солнца и одурев от жары, которая охватила его воздухом сауны, он чуть было не упал, споткнувшись об не заваленную боцманами швартовную утку. Привыкнув к дневному свету, осмотрелся. Весь берег представлял собой длинную причальную стенку, с одноэтажными ветхими домиками в глубине ее, к которой примыкали несколько плавучих пирсов. Горизонт закрывали остроконечные горы, вершины которых утопали в темных грозовых облаках. Сзади сверкала рябью волн водная поверхность бухты, с обрамляющей ее береговой полосой. Выход из бухты не был виден. Слева, у ближайшего пирса, была пришвартована дизель-электрическая подводная лодка 641-го проекта. Чуть дальше, стояли ракетные катера и сторожевые корабли. Справа, обзор закрывал высокий борт плавбазы. Василий догадался, что выход из бухты находится в той стороне. Кучкой, в конце пирса перекуривали моряки, а у трапа плавбазы стоял помощник командира и беседовал с неизвестным Василию капитан-лейтенантом. Были и любопытные. В торце пирса, с автоматами Калашникова на плечах, повернутыми стволами вниз, стояли два щуплых маленьких вьетнамца и с интересом рассматривали К-30. Перекурив, и немного потоптавшись на пирсе, Василий решил осмотреть близлежащие окрестности. Пройдя вдоль борта плавбазы, Бобылев увидел, что за пирсом причальная стенка заканчивается. Дорога с нее ведет в сторону обкатанных невысоких скал, с округлыми и гладкими, напоминающими гигантские человеческие черепа вершинами и причудливым нагромождением огромных глыб, поросших скудной растительностью. Неглубокие пещерки и углубления в них, создавая иллюзию пустых глазниц, усиливали это сходство. До скал к дороге примыкал плоский берег, с какими-то небольшими, чисто вьетнамскими домиками, из которых ближайшие к морю стояли на сваях под изящно изогнувшимися над ними кокосовыми пальмами. Но людей среди них не было видно. Выйдя на бетонированную поверхность причальной стенки, Бобылев обратил внимание, что большая ее часть почему-то залита ставшим жидким на солнце асфальтом. На дороге, откуда-то идущей к стенке, стоял шлагбаум с деревянной будкой, но караульных не было. Бобылева умилило то, что по обе стороны от дорожки, ведущей к будке вместо цветов, были высажены кусты ананасов. Дальше он идти не рискнул. Солнце село и внезапно наступили сумерки, быстро перерастающие в тропическую ночь. Василий поспешил на корабль.

На следующий день поступила команда вывести из действия установку левого борта. На утреннем построении объявили, что после обеда экипаж переезжает на плавбазу. Кроме этого, с завтрашнего дня начинается планово предупредительный ремонт продолжительностью 15 суток и подготовка к строевому смотру, который обязательно предшествует приему каждого корабля в состав оперативной эскадры разнородных сил базирующейся в бухте Сонг. Плисецкий предупредил, что завтра, сразу после подъема флага политинформация, которую будет проводить заместитель начальника политотдела эскадры.

Для командиров групп, мичманов и личного состава выделили кубрики, в центре которых возвышались какие-то громоздкие квадратные сооружения. Как выяснилось, это наши отечественные кондиционеры. Они были настолько мощны, что их поверхности даже в условиях сорокоградусной жары покрывались льдом. Командирам боевых частей и дивизионов повезло меньше. У них каюты на 2–3 человека, но кондиционеров нет. Вентиляция включается периодически, по какому-то неизвестному графику. От жары могут спасать только установленные в иллюминаторы ветроотбойники, да и то при благоприятном направлении ветра.

Для политинформации свободные от вахты люди, после подъема флага, были собраны на баке. Почти все разместились на скамейках, которые принесли заранее и расставили перед носовым универсальным артиллерийским комплексом. Лектора еще не было, но в некотором отдалении перед ними уже стояли аккордеон и баночка, с лежащим на ней футляром для скрипки. По рядам пополз шепот: «Концерт, что ли будет?». Бобылев стоял, прислонившись к броне 57-миллиметрового орудия. Он специально не сел на скамейку, надеясь, засвидетельствовав свое присутствие, незаметно покинуть это мероприятие. Исаковский планировал сразу после лекции начать потенциально-опасные работы по подпитке первого контура, и в целях обучения обязал всех управленцев присутствовать на них.

Наконец, лектор пришел. Экипаж встал. Лектор, невысокий, с небольшим животиком мужчина, больше похожий на гражданского, чем на военного, одетый, как и все в тропическую форму, но не в шорты, а в брюки, привычно махнул рукой – сидите мол!

– Заместитель начальника политотдела эскадры капитан 2 ранга Горбатюк Николай Парфенович! – представил его Плисецкий.

Горбатюк прошел к баночке, освободил ее от футляра для скрипки, который аккуратно положил к аккордеону и сел. Сняв кепи, достал из кармана платок и, вытирая им лоснящиеся от пота залысины, внимательно осмотрел каждого из присутствующих. Бобылеву показалось, что на него он смотрит дольше, чем на других.

Закончив осмотр и убрав в карман брюк платок, заместитель начальника политотдела приступил к лекции. Материал был подобран грамотно. Идеологические выводы подкреплялись примерами из жизни. С особым интересом были восприняты сведения из истории Вьетнама, неизвестные страницы американского присутствия в бухте Сонг.

– А почему никто не спрашивает для чего здесь аккордеон и скрипка? – ответив на вопросы по содержанию лекции, спросил Горбатюк.

– Может, артисты оставили? – высказал догадку кто-то из сидящих.

В это время, Исаковский жестами стал показывать сидевшим на одной скамейке управленцам на проход к трапу:

– Можно идти на корабль!

– Нет! Не артисты! Я принес их сюда, чтобы показать Вам, что в жизни нет ничего невозможного. Возможности каждого человека безграничны. Просто мы не знаем о них. За год пребывания здесь, я, не имея музыкального образования, научился играть на аккордеоне и скрипке. Не верите? Тогда послушайте! – предложил Горбатюк.

– Я Вас не отпускал! – заметив, поднимающихся управленцев, строго заметил он.

Николай Парфенович достал из футляра скрипку и, объявив:

– Полонез Огинского! – исполнил знакомое каждому произведение.

Затем он, не дожидаясь аплодисментов, сыграл на аккордеоне бравурный марш. Плисецкий захлопал, его недружно поддержал экипаж. Вдохновленный Николай Парфеныч озвучил еще какое-то произведение.

– Ну, как? – закончив, спросил исполнитель. Зрители молчали. Чувствовалось, что очерствелые за время автономки души подводников еще не совсем созрели для понимания прекрасного.

– Не хватает цирковых номеров! От нечего делать, можно было выучить! – не выдержав, тихо пробурчал Исаковский, недовольный срывом работ.

Горбатюк покраснел. Фраза командира первого дивизиона испортила ему настроение:

– Заместитель командира! Мичманы и личный состав свободны. Офицерскому составу остаться.

Не успел уйти последний матрос, как заместитель начальника политотдела разразился гневной проповедью:

– Я думаю, все офицеры слышали фразу, высказанную в мой адрес! Кто-то решил записать меня в бездельники. Бездельник я или нет, может решить только тот, кто поставил меня на этот пост! А поставила меня на него Коммунистическая Партия Советского Союза! Только она вправе дать оценку моей деятельности. Какое бесстыдство нужно иметь, чтобы в условиях тотального противоборства двух идеологий, на переднем крае борьбы с мировым империализмом, политработнику, говорить такие вещи. Такое может сказать или враг или недалекий человек. К сожалению, у нас такие товарищи есть. Не надо далеко ходить за примером. Вчера, на гражданском сухогрузе, отправили в Союз одного старшего лейтенанта, бывшего снабженца с ПМТО. В чем он провинился? Все знают о непростых взаимоотношениях между Советским Союзом и Социалистической Республикой Вьетнам. Несмотря на это, не далее как неделю назад он до поросячьего визга напивается в компании с какими-то вьетнамцами и, не помня как, оказывается в неизвестном помещении в постели с двумя голыми раскосыми красотками. Здесь его с поличным берут представители Госбезопасности Вьетнама. Вербовка не удалась, потому что товарищ старший лейтенант имел хорошую физическую подготовку. Сбил с ног преградившего ему путь контрразведчика и выпрыгнул со второго этажа здания. В одних трусах смог добраться до своих. Во имя советско-вьетнамской дружбы дипломатический скандал поднимать не стали. Вы думаете у Вас лучше? Мне передали из политотдела флота, что на Вашем корабле служит лейтенант-инженер, выпускник этого года, который на итоговых политзанятиях пытался умалить наши достижения, не разобравшись в политике партии во взаимоотношениях со странами Социалистического Содружества.

Закончив речь словами:

– В общем, обстановка тревожная, товарищи офицеры! – Горбатюк, покинул бак.

Офицеры начали расходиться. Василий задержался. Он подошел вплотную к борту. Полный штиль. Внизу, у якорь-цепи, похожие на погрузившиеся в перископное положение миниатюрные подводные лодки, в зелени моря грелись на солнце маленькие меч-рыбы. Это ведь про него сказал заместитель начпо. Прав был Марат Петрович, когда говорил, что ему еще долго будут вспоминать эти злосчастные политзанятия. Василий был готов к этому и не переживал случившегося. Почти не переживал. Но и Михайлов, наверное, удивился бы, узнав, что об этом вспомнят за несколько тысяч миль от Петровска в чужой далекой стране.

С переездом на плавбазу, экипаж стал жить по распорядку дня соединения, который был приспособлен к местным климатическим условиям. Рабочий день начинался с восходом солнца, в пять часов утра. Зарядка, душ, завтрак. В шесть часов все на корабле. До одиннадцати часов работы на подводной лодке согласно плану проведения планово-предупредительного ремонта. В это время вентилирование отсеков прохладным утренним воздухом еще дает какой-то эффект. Дальше работать невозможно. Наступает самое настоящее пекло. Экипаж убывает на обед. После обеда отдых. Можно поспать, заняться какими-нибудь своими делами, сыграть в футбол или в составе группы пойти искупаться в море, если тебе не заступать на вахту. Вечером, под открытым небом на палубе плавбазы ежедневно показывают фильмы.

На К-30 сегодня особенный день. Экипаж первый раз идет на пляж. Искупаться хотят все. Даже заступающая вахта не отходит от замполита, который составляет список идущих на море. Плисецкий смотрит по сторонам, не зная как от них отвязаться. Среди просящих не только моряки срочной службы, но и мичманы.

– Будет Вам! Послезавтра позагораете! – спасает положение старпом.

– А будете ныть – накажу! – то ли в шутку, то ли всерьез говорит он. Вахта понуро расходится.

Экипаж строится на пирсе. Чувствуется, что к купанию в теплом море готовились заранее. Почти у всех подводное снаряжение – маски, ласты, трубки, а у боцмана даже ружье для подводной охоты. Плисецкий инструктирует стоящих в строю. Все-таки иностранное государство. Пройдя пирс, старпом распускает строй. Так удобнее идти по извилистой пыльной и разбитой дороге.

Василий идет в последних рядах. Куда спешить? Вокруг, в стрекоте тысяч цикад экзотическая тропическая природа. Вот домики, которые он видел с пирса. Их несколько десятков. Теперь понятно, почему рядом с ними не было видно людей. В них никто не живет. На стенах видны следы разрушений. Выбиты оконные рамы, отсутствуют двери. На некоторых разобрана черепица. Илистое мелководье, обнажившееся при отливе, усеяно черепками разбитой посуды. Странно все это. Каким вандалам понадобилось разрушать пригодные для жилья дома и выбрасывать в море такое количество битой посуды? Дальше дорога проходит через кокосовую рощу. Возле каждой пальмы Василий задирает голову, чтобы с восторгом и восхищением полюбоваться колышущейся на ветру высоко вверху гигантской кроной удивительного дерева и его увесистыми, похожими на пушечные ядра, плодами. Следующий раз нужно обязательно взять фотоаппарат! Опять же не понятно, для чего их изящные стволы обмотаны ржавой колючей проволокой? Сразу за рощей развалины небольшого, одинокого, раскрашенного цветными узорами строения. Это буддистская молельня. Моряки останавливаются возле нее и удивленно замолкают. Узоры на стенах составлены из рельефных свастик. Для жителей Советской страны, в которой не понаслышке свастика ассоциируется с бесчеловечными преступлениями фашизма, это шок. В этой нищей стране поклонялись фашисткой символике? Плисецкий успокаивает всех. Оказывается, свастика символ солнцеворота, который был священным знаком древних арийских племен, в библейские времена пришедших в Европу из Азии. Фашисты создали миф о том, что они являются наследниками арийцев и присвоили себе этот знак. В настоящее время этот символ почитается в некоторых восточных религиях. Заместитель командира пояснил, что часовню, как и дачные домики прислужников сайгонского режима, мимо которых они только, что проходили, разрушили возмущенные вьетнамцы после изгнания американцев.

Вот и пляж. Не самое лучшее место для купания. У берега на волне видна тонкая сизоватая нефтяная пленка, которую ветром прибивает сюда от стоящих вдали кораблей. Но сейчас на это никто не обращает внимания. Раздевшись, все бросаются в море. Не стал исключением и Василий. В таком теплом море он еще никогда не купался. Почти совершенно не чувствуется разница между температурами воздуха и воды. И все же, никто не хочет выходить из нее. Минут через двадцать уставший от заплывов, нырков и выныриваний Василий плюхнулся на влажный песок у самого среза воды. Только здесь он обратил внимание, что на песке, там, где они раздевались, возле развесистого куста какой-то местной колючки, сидят на корточках трое вьетнамских военных с автоматами. Вьетнамцев заметили и прогуливающиеся по берегу и наблюдающие за купающимися старший помощник с заместителем командира по политической части.

– Замполит! Пойдем, посмотрим, что они там делают. А то в одних плавках назад не хочется возвращаться! – услышал Бобылев голос Авдеева.

– Пошли, – согласился Плисецкий.

Василий встал, и глубоко зарывая ступни ног в раскаленный песок, чтобы не обжечься об него, пошел за ними. Очень хотелось ему посмотреть на вьетнамцев вблизи. Похожие издалека на низкорослых и щуплых мальчиков, в военных куртках и несоразмерно больших пробковых шлемах цвета хаки на маленьких головках вьетнамцы дружно заулыбались подошедшим и залопотали что-то непонятное. Василий с неприятным удивлением обратил внимание на брошенные ими прямо на песок автоматы. Для человека, который в течение пяти лет чистил и смазывал, берег как зеницу ока свой «Калашников», это показалось кощунством.

– Что они хотят? – спросил старпом у зама.

– А что я переводчик, что ли!

Василий первым уловил в кошачьих звуках их языка, что-то знакомое исковерканное – «цыгарета».

– Сигареты просят! – пояснил он.

– Ну, дайте им по сигаретке! – предложил старпом.

– А чего ты лейтенанта заставляешь? На свои жилишься? – ехидно заметил зам.

– А, да! – недовольно пробурчал старпом, вытаскивая из-под резинки плавок помятую пачку «Родопи». – Забыл!

Он выдал каждому вьетнамцу по сигарете, даже дал прикурить от своей фирменной никелированной зажигалки:

– Курите на здоровье, мужики!

– Сипасибо! – ответили вьетнамцы.

Постепенно вокруг вьетнамцев собрался весь экипаж. Матросы даже пытались говорить с ними на каком-то тарабарском языке. Но кроме двух, уже услышанных исковерканных русских слов от них ничего нельзя было добиться. Василий, присмотревшись, заметил, что это только издалека они похожи на детей. Вблизи можно было увидеть глубокие морщины на их темно-желтых личиках.

В конце концов, моряки потеряли к вьетнамцам всякий интерес. Старпом распорядился на всякий случай выставить вахтенного у одежды. Выходя на берег, устав от водных процедур в очередной раз, Бобылев увидел, что вьетнамцев нет, но возле места, где они сидели, стоит группа моряков во главе с боцманом Орловым.

– Да, за такие вещи у нас бы сразу под трибунал! – подойдя, услышал он его голос.

У ног собравшихся лежал брошенный, кем-то из вьетнамцев автомат. Боцман поднял его и отсоединил рожок:

– Смотрите, полный!

– Вот это да! – вздохнул торпедист Серега Зятиков. – Ладно, мы здесь, а если бы какой-нибудь преступник!

– Вот и хорошо, что мы здесь, надо проучить этого балбеса! – решил Орлов. – Сережа! Ну-ка, там, где вещи заместителя командира лежит газетка. Принеси ее!

Принесенной газетой, боцман аккуратно накрыл автомат и сверху присыпал песком:

– Пусть поищет!

Весь экипаж с интересом ждал, когда же придут вьетнамцы. Через час пришли двое. Осмотрели песок вокруг куста и не найдя автомат, ничего не спросив у наблюдающих за ними моряков, ушли. Больше они не приходили. Когда наступило время возвращаться на базу, старпом приказал Орлову забрать оружие с собой:

– Не оставлять же его здесь!

У трапа боцмана завернул к себе в каюту всегда все знающий Петр Михайлович Чишкунов. Старший оперуполномоченный нисколько не удивился принесенному «Калашникову», не ругал Орлова, но вежливо попросил его больше таких экспериментов не проводить. Переживать за вьетнамца он тоже не советовал:

– Завтра появится с другим автоматом. Здесь горы оружия и никто не ведет его учет.

Действительно, на следующий день, тот же самый вьетнамец пришел с другим автоматом.

На пляж, в обеденный перерыв, стали ходить ежедневно, а в субботу и воскресенье – с завтрака до ужина, предварительно взяв с собой воду и запас продуктов сухим пайком. От моряков с дизельной подводной лодки узнали о существовании второго пляжа, который гораздо чище того, на который они ходили. Оказывается, эти пляжи были расположены по обе стороны от дороги ведущей к скалам, которые оказались частью полуострова, выступающего в бухту. Второй пляж был намного лучше первого. Прямо напротив него располагался выход из бухты, а от стоянки кораблей защищал сам полуостров. Пришедших встречал прибой почти в рост человека, прозрачная вода манила приятной прохладой, а чистый белый песок приглашал позагорать на нем под музыку волн. Правда, их предупредили, что на нашем доке, который можно увидеть у входа в бухту, прикормили акул. После завтрака, обеда и ужина они собираются возле него, чтобы полакомиться отбросами: «Будьте осторожны, могут подойти и к Вам!»

В поисках ракушек «каури», рапанов, больших морских звезд и кораллов моряки освоили весь прилегающий к полуострову богатый удивительной флорой и фауной подводный шельф. Акул пловцы не видели, но разных морских змей предостаточно. Аспидно-черные, с устрашающими ярко желтыми кольцами они ползали по скалистому берегу, выплывали из глубины или плыли куда-то, чуть ли не в открытое море. Василия, при каждой встрече с ними, пробирал озноб по коже. Были и другие вещи, которых следовало опасаться. Так, в поразительной красоты подводной бухточке, где медленно проплывающие, раскрашенные в яркие цвета стаи рыб соперничали с черными, красными, синими и зелеными кораллами, фантастических форм и размеров, он наткнулся на беспорядочно лежащие на дне ящики со снарядами к зенитным орудиям. Василий сразу понял, откуда они. Там наверху, на вершине обрывистой скалы, на месте когда-то французского укрепления находилась американская долговременная огневая точка. Чугунная пушка конца девятнадцатого века, направленная на вход в бухту Сонг, напоминала о временах, когда Вьетнам был колонией Франции. А о совсем недавнем времени, когда здесь были американцы, давали представление мощные, с узкими прорезями амбразур, бетонные укрепления. В том, что здесь были американские солдаты, а не их сайгонские друзья, можно было не сомневаться. Перед входом в каждое укрепление, возвышалась двухметровая гора пустых алюминиевых банок из-под консервированного пива. Перед уходом американцы, сбросили ящики с боеприпасами в море, чтобы они не достались наступающим вьетконговцам. Вот и лежат они здесь.

Следовало быть осторожным и при встрече с вьетнамскими «друзьями». В один из дней, из прилегающих к дороге кустов, кто-то выпустил несколько автоматных очередей над головами идущей на пляж небольшой группы офицеров и мичманов. Этот кто-то явно решил напугать наших моряков.

Несколько раз с экипажем посещал пляж флагманский врач эскадры. Он писал какой-то ученый труд по реабилитации экипажей к жизни на берегу после автономного плавания. Некоторые его положения он пытался отработать на моряках К-30. Они делали под его руководством показанные им оздоровительные упражнения на берегу и в воде. От Бахтина Василий узнал, что флагманский награжден орденом Красного Знамени, за проделанную самому себе операцию по удалению аппендицита в условиях автономного плавания. Василий не мог себе представить, как можно в полном сознании резать самого себя, копаться в своих внутренностях. Предположим, японский самурай всю жизнь готовился для того, чтобы с достоинством выпустить себе кишки. И больше ничего сделать не мог. Поэтому кто-то должен был отрубить самураю голову. Чтобы не мучился и это самое достоинство не потерял. Если начмед сам оперировал себя, ни один самурай ему даже в подметки не годится!

Золотые деньки с отдыхом на пляже закончились также внезапно, как и начались. Буквально через несколько дней объявили о визите в Социалистическую Республику Вьетнам министра обороны Советского Союза маршала Устинова. А это значит, что он обязательно посетит ПМБ в бухте Сонг. Аббревиатура ПМБ обозначала пункт маневренного базирования. ПМБ это не военно-морская база, территория которой по договору, определенный срок находится в собственности государства-арендатора. Свободолюбивые вьетнамцы слышать не хотели о каких-то базах. Располагайтесь, базируйтесь, но эта земля принадлежит вьетнамскому народу. Несмотря на огромную помощь Советского Союза в войне с США, правительство Вьетнама вело себя по принципу «сами не можем и Вам не дадим». Недалеко от бухты Сонг догнивало суперсовременное оборудование оставленного американцами подземного госпиталя. Не имея возможности организовать его работу из-за отсутствия средств и квалифицированных кадров, вьетнамцы, однако, отказались передать госпиталь нашим военным медикам.

Такая же судьба постигла пирс с гидроподъемниками. Он вполне мог на некоторое время решить проблему обеспечения наших первых авианесущих кораблей. Кто не видел одинокий силуэт стоящего на якоре в заливе Стрелок авианесущего корабля «Минск», для которого не нашлось подходящего места стоянки? Порт Сонг был местом постоянного базирования авианосца «Энтерпрайз». Одной из особенностей этого типа кораблей является высокая надстройка, высотой почти с пятиэтажный дом. Чтобы пополнить запасы такого корабля, необходимо использовать различные специальные грузоподъемные средства. А что делать, если такие средства отсутствуют? Американские инженеры нашли выход, построив для этих целей плавучий пирс-лифт. Машины, груженные необходимыми припасами, оборудованием, боеприпасами и вооружением, заезжали на платформу лифта, которая гидроподъемниками поднималась на высоту палубы корабля. Автомобили съезжали на обширную палубу авианосца, разгружались и тем же путем возвращались назад. Сейчас, уникальное оборудование пирса потихоньку разбиралось на металлолом.

Порт Сонг также был заброшен. Причальная стенка, которая не ремонтировалась со времен ухода из Вьетнама американцев, медленно разрушалась. Под действием агрессивной морской среды толстые металлические прутья арматуры превращались в ржавую труху и громадные бетонные плиты, ломаясь от своей тяжести, с грохотом съезжали в море, обнажая частокол забитых в береговую полосу свай. Вьетнамцы не могут, а наши не хотят. Какой смысл заниматься ремонтом, того, что нам не принадлежит?

Непонятной была политика официального Вьетнама. Даже когда из сотрудничества можно было извлечь реальную выгоду. Заломив сумасшедшие цены, они заставили советскую сторону отказаться от закупок вьетнамского продовольствия для снабжения кораблей базирующихся в бухте Сонг. Картошку стало дешевле покупать у капиталистов. Раз в неделю, в Сингапур, благо, что до него сутки хода, снаряжалось небольшое судно за продовольствием. Вьетнамцы смотрели на это, скрипя зубами, но цены на продукты не сбавляли.

Из-за приезда Устинова, причальная стенка стала головной болью командования эскадры. Министру обороны не объяснишь, почему причальная стенка в таком неприглядном виде. Суров он. Среди офицерского состава ходили рассказы о том, как один полковник, вызванный к нему для доклада, вышел из его кабинета майором. Проблему решили привычным латанием дыр. Стройбат, кое-как укрепив арматуру, начал укладывать портландцемент марки «400» в образовавшиеся проемы. Месяца три может, простоит. Лишь бы не рухнул во время приезда грозного маршала. Скопившиеся груды обработанного камня, который привозили сюда из каменоломен для отправки на баржах на один из островов для строительства каких-то укреплений, должны были убрать сами вьетнамцы. А вот разлитый по всей территории порта гудрон будет собирать личный состав кораблей. Гудрон в порту разлили американцы, покидая Вьетнам. Более простого и дешевого способа парализовать работу порта просто не придумать.

Бобылева с командой моряков выделили на уборку гудрона. Был полдень. Солнце в зените обжигало кожу через одежду. Казалось, что какой-то очень ненормальный человек согнал несколько десятков человек на работу в это время. Но это было единственное время, когда растаявший под лучами солнца гудрон можно было отделить от бетонных плит. Штыковыми лопатами его соскребали с поверхности бетона и бросали в бадьи.

Боцман выдал команде Бобылева штыковые лопаты, и работа началась. Собирать асфальт только на первый взгляд кажется легко. Несмотря на небольшой объем, черная вязкая масса, оторванная от бетонной плиты, перевешивает черенок лопаты, а донесенная до бадьи не хочет от нее отрываться. Солнце безжалостно палит. Вокруг ни деревьев, ни навесов. Можно получить тепловой удар. Работа, начатая с энтузиазмом, начинает тормозиться.

– Сколько нам еще работать в этом пекле! – начинают задавать вопросы морячки.

– Отсюда и до обеда! – неудачно шутит Василий.

– Обед-то был! – напоминают ему. Василий объясняет, что нормы как таковой нет.

– Товарищи, надо работать так, чтобы убрать как можно больше! – слышит Василий показавшийся знакомым голос. Голос действительно принадлежит известному человеку. К ним направляется заместитель начальника политотдела эскадры капитан 2 ранга Горбатюк.

– Ничего, ребята, потерпите! Сейчас привезут мой плуг! – говорит он и рассказывает о том, как ему пришла мысль убирать асфальт хорошо отточенным краем металлического листа. Подъехал грузовик. Из него выгрузили широкий и длинный металлический лист, с привязанными к высверленным по краям отверстиям веревками.

– Впрягаемся по три человека на каждую веревку, четверо направляют плуг, – командует изобретательный капитан 2 ранга, – и как бурлаки на Волге!

Металлический лист долго не хотел сохранять равновесие и не упал только с третьего раза. После каждого прохода его приходилось очищать от налипшего асфальта. Убедившись в бесперспективности своего детища, Горбатюк куда-то ушел. Василий, недолго думая, вернул своих людей к привычным приемам уборки асфальта.

Асфальт с горем пополам убрали. Все думали, что к работам на пирсе больше привлекать не будут. Но нет. Оказывается, вьетнамцы не справляются со своей работой. Горы камня на площадке не уменьшались, несмотря на пришвартованное к стенке для их вывоза вьетнамское военное судно. Когда-то оно было американским десантным кораблем. Окрашенный в камуфляжные цвета, десантный корабль постройки сороковых годов своим характерным силуэтом должен был напоминать о славных для американского военного флота временах – битвах у атолла Мидуэй, высадке десантов на Тараву и Окинаву. Но поросячий визг и хрюканье, раздававшиеся из клеток для свиней на его палубе, служивших вьетнамцам живыми припасами, портили впечатление и говорили об обратном.

Сначала камни пытались убрать с помощью проституток. К проституткам во Вьетнаме относили не только обитательниц борделей, но и тех несчастных женщин, которых постигла судьба небезызвестной Чио-Чио-Сан. Их доставили в Сонг на небольшом суденышке из концлагеря, расположенного на одном из островов на выходе из бухты. Кто бы мог подумать, что эти согбенные фигурки под охраной автоматчика, с всклокоченными грязными волосами, в сшитой из клочков ткани одежде, всего лишь несколько лет назад были симпатичными девушками, пленявшими своими кокетливыми взглядами бравых американских «джи-ай». Наших на площадку не выпустили. Все это можно было видеть только с надстроек плавбазы и пирса. Моряки вслух жалели женщин, а кое-кто даже посылал недружелюбные выражения в адрес жестоких вьетнамцев. Работа у них не заладилась по той единственной причине, что изможденным узницам был не под силу вес громадных камней. Больше их не привозили.

После них, на двух ЗиЛ-130, привезли вьетнамских солдат. Дело сдвинулось с мертвой точки. Горы камня начали уменьшаться в размерах. Но через день вьетнамцы попросили помощи. Вьетнамский офицер, руководивший работавшими совместно с нашими моряками солдатами, объяснил Василию причину так: «Солдат ест мал-мал, работать не хочет, много спать хочет!». Василий знал о скудном рационе вьетнамских военных, поэтому воспринял объяснение вьетнамца серьезно, без сарказма. В субботу и воскресенье их вообще не кормили, выдав на увольнение до понедельника две бутылки какого-то известного вьетнамского коньяка и две сушеных рыбки. Рыба предназначалась для обеда, а коньяк для обмена на еду у гражданского населения. Говорят, коньяк выдавался из запасов когда-то созданных для американцев. Колючая проволока на стволах кокосовых пальм, так удивившая Василия, предназначалась для защиты их еще не созревших плодов от голодных военных. Каждая пальма, кстати, имела свой номер и принадлежала отдельному подразделению. При таком питании сил не наберешь. Некоторые камни, которые наши моряки играючи перебрасывали друг другу, под силу были только двум-трем вьетнамцам.

Вьетнамцы, участвовавшие в работах на причальной стенке, были как бы двух рас. Одни, высокорослые, другие, маленькие, больше похожие на детей. Оказалось, что высокие военные, представлявшие командный состав, все выходцы из Северного Вьетнама, а их низкорослые подчиненные – из Южного.

Лаврова работы на причальной стенке раздражали не меньше, чем остальных членов экипажа. Причиной здесь был не потерянный отдых, а гораздо более серьезные вопросы. Кроме проведения в сжатые сроки планово-предупредительного ремонта, необходимо было организовать сложные авральные работы. С самого начала автономки возникли проблемы с кормовой холодильной машиной. Во время текущего ремонта, кормовая машина была вычеркнута из ремонтной ведомости по причине экономии финансовых средств, выделенных на ремонт. И вроде бы обоснованно. В северных широтах она работала без замечаний. Проверка на герметичность и высокий вакуум при работе подтверждали ее исправность. И в теплых южных водах, при температуре воды до тридцати градусов, к ней не было претензий. При более высокой температуре начинались сбои. Эта более высокая температура была здесь постоянно. В подводном положении, на любой глубине погружения 31–32 градуса, а в надводном всегда 35. В случае выхода из строя носовой машины, могли иметь место серьезные неприятности. Заслушав Лаврова, командира первого дивизиона, старшин команд третьего дивизиона о возможных причинах этой неисправности, после долгих раздумий и переговоров с командиром корабля, Сысуев разрешил начать аварийный ремонт кормовой холодильной машины. Предположительно, причиной неисправности могли быть паровые сопла. Даже небольшое повреждение, отполированных до самого высокого класса чистоты диффузоров, могло привести к уменьшению скорости пара, который разгонялся в них до ни много, ни мало двух скоростей звука. Незначительное изменение скорости пара при работе на предельных параметрах могло существенно влиять на величину вакуума в испарителе и холодопроизводительность машины.

Задача усложнялась тем, что паровая часть ХМ была закрыта литой металлической крышкой весом около двух тонн, опутанной сплошной стеной трубопроводов различного диаметра и назначения. 50-ти градусная жара в отсеках в дневное время накладывала свои ограничения на производство работ. Работы проводились только ночью и ранним утром. Покрытые потом, голые тела трюмных и рефрижераторщиков, извиваясь змеями между трубопроводами, застывали в самых фантастических позах, чтобы иметь возможность провернуть на несколько оборотов прикипевшие гайки крепежа. Днем, измученный ночными работами личный состав отдыхал.

Но чем ближе приближалась дата приезда министра обороны, тем больше людей требовалось для работ на пирсе. Настал момент, когда Хорольский, придя с совещания у командира эскадры, мрачно объявил:

– Работы на холодильной машине прекратить, всех людей выделять на пирс.

Возмущенному Лаврову, Хорольский ответил:

– Приказ есть приказ! Я не хочу из-за этого терять погоны капитана первого ранга!

Делать было нечего. Лавров молча выделял своих людей на работы, а после проверки их количества старшим руководителем, забирал обратно. Асфальт, асфальтом, а если обстановка потребует внезапно выйти в море? Офицерский состав, занятый на работах на стенке, молча с ним соглашаясь, препятствий этому обману не чинил.

Еще не убрали последний асфальт и камень, как работы на пирсе сменили строевые занятия. Экипажи выстраивались на плацу, занимались одиночными строевыми занятиями, а затем проходили в составе экипажей торжественным маршем. На К-30 проведением ППР стали заниматься после обеда и вечером. План никто не отменял, подводная лодка должна была своевременно свернуть планово-предупредительный ремонт и быть готовой к выходу в море.

Предваряя приезд министра обороны, готовность эскадры проверил командующий флотом. Проверка прошла по традиционной схеме, без всяких неожиданностей. Строевой смотр, опрос жалоб и заявлений. Следом за ним нагрянули представители генштаба. Здесь все было гораздо серьезней. По команде полковника генштаба планово-предупредительный ремонт был свернут, энергетическая установка введена для выхода в море. Полковник хоть и носил зеленую форму, прекрасно разбирался во всех особенностях морской службы. Своими вопросами он не единожды заставлял краснеть Хорольского и флагманских специалистов эскадры. Но пронесло. Осталось встретить маршала и после этого вздохнуть полной грудью. Министр обороны не приехал. Из штаба сообщили об отмене визита. Строевые занятия прекратились, работы на стенке тоже. Словно гора с плеч свалилась.

И только теперь подводники вдруг поняли, что до встречи Нового года осталось меньше недели. Предновогоднее настроение охватило экипаж К-30. А тут еще приход белоснежного госпитального судна, с большими красными крестами на бортах, которое было направлено в Сонг, в преддверии, несостоявшегося визита министра обороны. Почти половину его обитателей составляли представительницы слабого пола, сестры милосердия и врачи. Подводники, уже два месяца лишенные присутствия женского общества, буквально пожирали глазами сошедших на берег в обольстительных гражданских платьицах представительниц медперсонала, а некоторые, под любыми предлогами, даже стремились попасть на борт плавучего госпиталя.

За два дня до Нового года на сторожевике, пришедшем из Союза, привезли почту. Лаврову пришло письмо от Любы месячной давности. В нем она писала о том, что доехала без приключений. Дома ее встретили хорошо. Все о ней заботятся. Но без него скучно. Может быть, автономка закончится раньше, и он приедет к ней? Лавров горько улыбнулся, прочитав эти наивные строки. Просто не по себе становится, когда знаешь, что до этой встречи дорога длиной больше чем в полгода. Только в разлуке начинаешь понимать, как нужен тебе твой любимый человек. Как бы он был рад хотя бы на минутку увидеть ее прямо сейчас! Его волновало, как она переносит беременность. Ведь в письме об этом ни строчки. Наверное, скрывает что-то серьезное! По срокам в апреле она должна рожать!

Василий получил целых два письма. Одно было из дома. Внутри лежала Новогодняя открытка с поздравлениями от отца. Несколько строк о себе, маме, Викторе и родственниках. В конце, пожелания успехов в службе, здоровья и возвращения домой живым и невредимым. Второй конверт был подписан аккуратным девичьим почерком, и он не колеблясь, вскрыл его. Пробежав по строкам, состоящего из одного листика письма, Василий не мог понять его смысл. Девушка писала о своей учебе, погоде в городе. Какая учеба, какой город? Наташа окончила институт два года назад и поселок никак нельзя назвать городом! И только дойдя до слов: «Вася! Мне кажется, что наши души навсегда связаны крепкой невидимой нитью, и мы еще встретимся. Даже против своей воли. Я не смею навязывать себя тебе, но то, что произошло, большая глупость, расплатой за которую будут наши искалеченные судьбы. Прощай! Лена», – он понял чье это письмо. Немногие воспоминания тоскливо стеснили грудь. Конечно, ничего не исправить. Но как он мог так быстро забыть Лену? Глядя на его погрустневшее лицо, Иванченко даже поинтересовался: «Ты случаем не заболел?».

Настроение испортилось настолько, что Василий сам напросился на новогоднее дежурство по кораблю, первое после сдачи зачетов, отработки дублером и двух дежурств через два на третий на прошлой неделе.

Новый год встречали дружно, всем экипажем. В матросской столовой на плавбазе, вокруг метровой искусственной елочки накрыли праздничные столы. Праздничному ужину предшествовал самодеятельный концерт. На удивление всем, на корабле нашлись таланты, которые пели под гитару, играли на аккордеоне, исполняли акробатические номера и показывали фокусы. Организация этого мероприятия несомненная заслуга заместителя командира, который не только нашел исполнителей, но и, самое главное, уговорил их выступить на концерте. Были, правда, курьезы. Плисецкий, на первом же аккорде «Back in The U.S.S.R.», остановил командира первого дивизиона Исаковского, уже исполнившего под гитару несколько песен «Битлз» на «бис». Оказывается, в Советском Союзе эта песня запрещена.

Шампанское, предварительно закупленное в Союзе, стояло не только на офицерских и мичманских столах, но и у личного состава. Одиночки – любители крепких напитков нашлись у тех и у других, но обошлось без происшествий. На следующий день всем экипажем пошли на пляж. Так на К-30 отпраздновали Новый 1985 год.

Глава XIV

В очередную малую автономку вышли только в конце января. До этого сдавали задачи штабу эскадры. Ушли не тяготясь, как на недельный выход. Автономка такой и получилась, только не на неделю, а на месяц. Две недели обеспечивали работу научно-исследовательского судна «Академик Виноградов», судна размером с океанский буксир. Работа с «Виноградовым» заключалась в том, что К-30, по команде старшего с судна, которого в переговорах по радио называли «академиком», погружалась в установленное время и шла на определенных им курсах, глубинах, скоростях. Нетрудно было понять, что на «Виноградове» отрабатывают какую-то новую аппаратуру слежения за подводными лодками. Эта, казалось бы, нетрудная задача измотала в конец весь экипаж подводной лодки.

Почти все две недели море сильно штормило, а по условиям работы большую часть времени К-30 должна была находиться в надводном положении. Мало кто из подводников был невосприимчив к морской болезни.

Лавров на вахте держался из последнего. Он уже привык к постоянно уходящей из под ног палубе, рвотным запахам, исходящим от содержимого банок из под регенеративных пластин, которые стояли перед вахтенными.

– Товарищ капитан-лейтенант, не знаете, когда будем погружаться? – спросил, повернув к нему голову рулевой – сигнальщик старший матрос Сажин. Позеленевшее лицо и мутные от морской болезни глаза моряка выражали страдание. Лавров сам с нетерпением ожидал команды на погружение. Виски как обручем сдавила головная боль, и он с трудом сдерживал рвущийся изнутри приступ тошноты.

– Что? Совсем невмоготу?

– Нет. Но на глубине лучше.

– Потерпите! Сам адмирал Нельсон во время качки держал рядом с собой на всякий случай какую-нибудь емкость! – обнадежил Сажина историческим примером комдив-три. С трудом, сделав несколько шагов в сторону штурманской рубки, Лавров обнаружил в ней лежавшего грудью на штурманском столе Шатунова. Качка допекла и его.

– Что надо? – буркнул тот, не поднимаясь.

– Олег! Когда будем погружаться?

– По плану должны были сейчас. Но они как издеваются. Запросили «Добро», а эти шалапуты – «академик отдыхает»! Должны, скоро!

Минут через пять на него, сидящего в кресле вахтенного инженер-механика, хлынул поток соленой воды из рубки. Лавров и вахтенный БП-35 одновременно бросились к нижнему рубочному люку.

– Все в порядке! – остановил их голос старпома из рубки. – Накрыло волной!

Поток воды прекратился, и в центральный один за другим спустились одетые в блестящие от воды защитные морские костюмы старший помощник Авдеев, боцман Орлов и Хорольский. Спустившийся последним командир объявил долгожданное:

– Задраен верхний рубочный люк. Учебная тревога! По местам стоять к погружению.

После погружения на установленную глубину, отбоя тревоги и традиционной малой приборки, наступило время обеда. Лавров объявил по трансляции: «Приготовиться к обеду». Вестовые кают-компании сервировали стол, принесли с камбуза термосы с первым и вторым. Лавров доложил командиру в каюту:

– Товарищ командир! Накрыт стол в кают-компании!

– Добро! – ответил Хорольский. – Объявляйте обед!

Пока обедала первая смена, старпом Авдеев, шутливо заметив:

– Ну и резво Вы Владимир Васильевич бросились к люку! Как наш бывший механик! – рассказал занятную историю, однажды случившуюся на подводной лодке 627 проекта.

Произошло это на одном из выходов в море. Подводная лодка после всплытия совершала переход в точку погружения, находящуюся в другом районе боевой подготовки. Время на переход было строго ограничено. Чтобы не задерживать себя работой компрессоров на пополнение запасов израсходованного воздуха высокого давления, командир принял решение идти в позиционном положении. Решение было не совсем удачным. Подводные лодки этого проекта в крейсерском положении даже при небольшом волнении зарываются в воду носом, а в позиционном положении теряют продольную остойчивость. Такая подводная лодка в любой момент может провалиться на глубину. Командир подстраховался на этот случай. Весь личный состав находился на боевых постах по учебной тревоге.

– Сидят в ЦП, вот так, как мы с Вами, командир БЧ-5 и зам, – рассказывал дальше старпом, – зам какие-то байки рассказывает, а личный состав его слушает. Вдруг из шахты рубки вода водопадом. Механик под тубус, к нижнему рубочному люку. Только успел его захлопнуть, как рулевой-горизонтальщик докладывает: «Глубина двадцать метров!». Механик скорей задраивать люк, а зам не дает, кричит: «Там же на мостике командир! Вы погубите его». А механик продолжает крутить рукоятку кремальеры люка, приговаривая: «Глубина-то, какая! Ему уже никто не поможет!»

– Вот такие у нас механики, – закончив рассказ, рассмеялся старпом. Лаврову было не смешно:

– А что с командиром?

– Да там, на мостике, не только командир был, но и Ваш покорный слуга, тогда помощник командира.

– Вас подобрали в море?

– Ну, слушайте дальше.

Старпом обвел взглядом личный состав вахты, привлеченный его рассказом и с нетерпением ожидающий развязки.

– Выскочили опять на поверхность, продулись, как положено, осушили рубку. Механик отдраивает люк и чувствует, что ему кто-то сверху помогает. Его чуть паралич не хватил!

– Не надо ля-ля-ля Константин Юрьевич, – насмешливо заметил вышедший из рубки Шатунов, – насколько я знаю, ихтиандры у нас не служат!

– Спокойно штурман! – с показным равнодушием продолжил старпом. – Все гораздо проще. Когда лодка пошла на глубину, мы с командиром успели спуститься в рубку и задраить верхний рубочный люк. Уцелели, можно сказать, чудом. Стояли по горло в воде!

– Повезло Вам, товарищ старший помощник! – заулыбался Сажин. На его порозовевшем лице уже не было видно никаких признаков морской болезни.

Старпом ничего не успел ответить, потому что ему на смену пришел командир корабля:

– Пора обедать старпом! Борщец сегодня наваристый!

Лавров позавидовал аппетиту командира. Он знал, что во вторую смену в кают-компании от силы будет три-четыре человека. Остальные, сломленные морской болезнью предпочтут обеду сон.

За два дня до окончания срока работы с «Академиком Виноградовым» море успокоилось. Днем по-прежнему было сумрачно от черных, косматых, низких облаков, но сила ветра уменьшилась. И хотя он еще лохматил верхушки волн, чувствовалось, что шторм пошел на убыль.

Прогноз на улучшение погоды подтверждало и появление американского патрульного самолета «Орион». Он прилетал откуда-то с кормы и на бреющем полете, с разрывающим барабанные перепонки свистом реактивных турбин проносился над рубкой, сбрасывая впереди по курсу подводной лодки гидроакустические буи. Находящиеся в рубке и на мостике подводники без труда могли разглядеть надписи на фюзеляже и крыльях, а в кабине самолета чернокожего пилота, улыбающегося и показывающего неприличные жесты. «Орион» быстро исчезал вдали, чтобы через какой-то промежуток времени вновь нарисоваться с кормы.

Василий перекуривал в рубке после ужина, когда самолет появился в очередной раз. Услышав приближающийся гул самолета, он поднял голову вверх. Уже стемнело. С оглушительным ревом, как огромная черная хищная птица, самолет накрыл подводную лодку и, мелькая проблесковыми маячками, ушел вперед. Заложило уши. Василий напрягся. Чувство беспомощности и беззащитности на миг охватило его. А что еще можно чувствовать в этот момент, когда знаешь, что на тебя нацелено больше десятка ракет, торпед и авиабомб. В голове мелькнула мысль о том, что может быть, его дед, в окопах Сталинграда, и отец, под американскими бомбами в Корейскую войну, переживали то же, что и он сейчас.

Докурив сигарету, Василий решил спуститься вниз, но задержался, услышав показавшийся ему интересным разговор на мостике между Хорольским и вахтенным офицером Тимченко.

– Товарищ командир, я про летчика. Черный, а еще пытается над нами издеваться. Видели, что он показывает!

– Александр Иванович! Это только в наших газетах негры униженные и оскорбленные. На самом деле, есть не только белый, но и черный национализм. Во время войны во Вьетнаме самыми беспощадными и жестокими были американские военные с темной кожей. Чему здесь удивляться? Давайте лучше заставим их поработать. Уже два часа темно как у этого негра в заднице, а «Орион» выходит точно на нас. Притом, что не зафиксировано ни одного сигнала работы радиолокационной станции. Как он это делает?

– По ходовым огням, товарищ командир!

– Правильно! Внизу! Выключить ходовые огни. Запретить выход наверх до команды.

Хорольский перегнулся через мостик:

– Кто там есть? Прикройте люк!

Василий выполнил приказание. Уткнувшись в иллюминатор ходовой рубки, он с интересом стал ожидать появления самолета. На мостике также готовились к его встрече.

– Товарищ командир, он нас облетал с интервалом тридцать минут! Осталось всего пять минут, – сообщил командиру Тимченко.

В назначенное время самолет над подводной лодкой не появился. Но слабый гул его двигателей был слышен где-то вдали от нее.

Бобылев не стал ожидать результата дальнейшего развития событий. Спросив разрешения, спустился вниз, аккуратно прикрыв за собой люк. Потом ему рассказали, что радиометристы так и не зафиксировали работу радиолокационной станции AN/APS-80. Самолет улетел, не обнаружив подводной лодки. И у вероятного противника бывают неисправности техники!

Работа с «Академиком» закончилась, и К-30 должна скрытно покинуть район. Командир обязан был принять единственно правильное решение. Какое? Подводная лодка, как волк красными флажками, обложена тремя рядами плотно разбросанных по незримым дугам окружностей различного радиуса, гидроакустическими буями. Нечего и думать незаметно пройти все три противолодочных барьера. Противник будет вести подводную лодку ровно столько времени, сколько ему нужно. Ловушка захлопнулась. Но выход есть. Едва самолет исчез из поля видимости, как лодка нырнула в глубину. Не всплывая трое суток, на минимальной инверсионной скорости, когда подводная лодка едва слушается рулей, соблюдая режим «Тишина», К-30 ходила по периметру замкнутого прямоугольника внутри устроенной противником западни. На четвертые сутки акустики доложили, что сигналы работающих в активном режиме буев стихли. Это значит, что у них разрядились источники питания. Командир дал приказ следовать по плану. После проверки отсутствия слежения всплыли на сеанс связи. Горизонт был чист. Приборы не обнаружили работу радиолокационной станции самолета. Оторвались!

Оставшуюся часть автономки дежурили где-то у Филиппин, в районе расположения базы американских атомных ракетных подводных лодок. Не обошлось без мелких ЧП. Акустики доложили о том, что в кормовой части подводной лодки слышны какие-то удары. В восьмом отсеке удары, бухающие где-то над ним в надстройке, были слышны и без акустиков. Предположительно, источником шума могли быть какая-нибудь оторвавшаяся часть надстройки или незакрепленный лючок. Скорее всего, это дело рук волн, которые нещадно обрушивались на надстройку во время работы с научно-исследовательским судном, когда К-30 находилась в надводном положении. Штормило ведь нешуточно! С таким демаскирующим подводную лодку признаком в районе американской базы атомных подводных лодок делать нечего! Дождавшись наступления темноты, по тревоге всплыли в надводное положение. Комдива-три вызвали на мостик. Лавров поднялся и изумился увиденному. Слева по борту, во весь горизонт неистовствовало ночной жизнью зарево огней многомиллионного мегаполиса. Прямо над ними, сверкая разноцветными проблесками навигационных огней, снижаясь в сторону берега, медленно плыл огромный «Боинг».

«С ума сошли, что ли Лаперузы? – подумал он. – Мы же у них как на ладони!». Удивление сменилось чувством тревоги, когда его взгляд коснулся поверхности воды. Почти при полном отсутствии ветра, с правого борта бесшумно поднималась на высоту трехэтажного дома темная стена волны. Лодка то оказывалась на ее вершине, то у подножия. Вот она какая, океанская мертвая зыбь!

Старпом Авдеев объяснил Лаврову задачу. Он будет страховать старшину команды рулевых-сигнальщиков Орлова. Боцман, обвязанный фалом, должен пройти в район кормовой надстройки к источнику шума, выяснить его причину и по возможности устранить ее. Аварийный набор инструментов лежал в брезентовой сумке, закрепленной на предохранительном поясе, строп которого он должен был закрепить карабином за вырез в надстройке в районе работ. Фалом обвязали и Лаврова. В случае, если с боцманом что-то случится, он должен оказать ему помощь. Рулевой сигнальщик открыл дверь и Орлов, осторожно перебирая руки на поручнях рубки, начал движение в корму. Несколько раз его с головой накрывало волной, но он держался и после каждой водяной атаки поднимал руку вверх – условный знак того, что с ним все в порядке. Наконец, боцман что-то нашел. Еще несколько минут героических усилий, и он машет рукой: «Выбирайте фал!».

Только в рубке становится видно, что ему стоило выполнить это задание. Ссадины на лице и руках, посиневшее лицо, порванная одежда. Забыв об ушибах, Орлов возбужденно рассказывает:

– Замок эпроновского лючка волной выбило! Хорошо, что я этот лючок сразу нашел! А так уже сил не было держаться за надстройку!

– Все хорошо, боцман! – успокаивает его командир с мостика. – До медпункта дойдете сами?

– Конечно, товарищ командир! – отвечает Орлов.

– Тогда все вниз. Срочное погружение!

После погружения, Лавров поинтересовался у вахтенного офицера:

– Зачем нужно было всплывать в таком оживленном месте?

– Механику это не понять! – съязвил минер. – Сто процентная гарантия того, что в районе аэропорта нет береговых радиолокационных станций наблюдения за водной поверхностью. Их работа может помешать идущим на посадку самолетам.

– А радиолокационные станции аэропорта, по данным которых авиадиспетчеры ведут «Боинги» на посадку?

– У этих станций совершенно другие параметры работы. Наша подводная лодка для них не существует!

Действительно, как потом показали данные разведки, противник К-30 не обнаружил.

Были и случаи, не поддающиеся объяснению. В один из дней подводников взбудоражил скрежет металла по корпусу подводной лодки. Очень неприятный звук! Продирает до костей! Может, на чей-то брошенный трал наткнулись? Опять же незадача, глубина погружения 150 метров, а под килем еще четыре километра и до ближайшей суши, куда ни кинь, миль двести. Застопорили ход и медленно выползали под гребными электродвигателями. Нервы у всех были напряжены. А если это минреп сорвавшейся где-то мины, которую занесло сюда какими-нибудь течениями? Рванет, и никто даже не узнает, что случилось с ними! При всплытии на перископ никаких плавающих предметов и тем более проходящих судов не обнаружили.

В бухту Сонг вернулись ровно через месяц. Первую неделю земные удовольствия захватили всех. Какая радость вырваться из месячного заточения в прочном корпусе. Но все быстро приелось. Краски тропического лета поблекли, глаз чаще стал подмечать однообразность окружающей природы и ландшафта. Жара замучила. Хотелось холода и снега. Наивная мысль, по приходу в Союз, купить несколько ящиков холодного-прехолодного пива и растягивая удовольствие, медленными глотками пить их содержимое, овладевала умами все большего количества подводников. Тоска по Родине, по любимым и близким стала одолевать экипаж подводной лодки. Вечером каждый спешил отметить прошедший день еще одной линией фломастера в нарисованной на листке бумаги рюмке, которая никак не спешила наполняться.

Прошел месяц планово-предупредительного ремонта. Лодка вышла на контрольный выход в море. Через три дня вернулась в базу. Вместо приказа на вторую автономку из Сонга, поступило распоряжение продолжить ППР. Стало ясно, что будет только последняя автономка с переходом в Союз. Но через какое время?

Экипаж с неизвестно откуда появившимся энтузиазмом, словно не было за плечами пяти месяцев изнурительной автономки, набросился на ремонт всего того, что могло подвести при возвращении домой. Опять вернулись к замене трубопроводов воздуха высокого давления в надстройке. Работы по замене трубопроводов в очередной раз заставили Лаврова, и весь личный состав третьего дивизиона напрячь все свои силы. Эти биметаллические трубопроводы соединяющие, находящиеся в надстройке баллоны для хранения воздуха высокого давления, при контакте с едкой, как электролит водой южных морей корродировали до недопустимых размеров. Не выдержав давления в двести атмосфер, они взрывались. Изначально, во время модернизации, трубопроводы подлежали замене на красномедные, которые бы простояли весь оставшийся срок службы подводной лодки. Но в Чили произошел переворот, и к власти пришел кровавый Пиночет. Советское правительство разорвало с Чили все договоры, в том числе и договор о поставках в меди. В целях экономии, кем-то было принято ошибочное решение продлить срок службы старых трубопроводов. И вот, спустя пятнадцать лет, в самый неудобный момент, последствия этого недальновидного решения начали проявлять себя. Трубопроводы взрывались в подводном и надводном положениях. К-30 вернулась из похода с 50-процентным запасом воздуха высокого давления. Остальные 50 процентов просто негде было хранить.

Повезло с судоремонтниками. На борту плавучей мастерской имелся запас красномедных труб необходимого диаметра. Нашелся моряк с золотыми руками. Без эскизов и чертежей, по разорванной старой трубе, он, в точности повторяя ее конфигурацию (что немаловажно при установке в хитросплетениях труб в надстройке), припаяв старые ниппели, изготавливал новую красномедную трубу.

Труднее было с обеспечением работ. Постоянно приходилось пополнять запасы воздуха высокого давления, то для испытания трубопроводов, то для продувания притопленной кормы, в надстройке которой, под слоем воды находилась часть из них. Лодку дифферентовали на нос затоплением носовой группы цистерн, а в конце дня выравнивали продуванием этих цистерн. На все необходимы были большие объемы воздуха высокого давления и, следовательно, длительного времени работы компрессоров. Базовые компрессора быстро вырабатывали моторесурс и требовали очередного трудоемкого ремонта. Тыл, который в базе должен был снабжать К-30 воздухом, смекнул, что к чему и, сославшись на неисправность своих компрессоров, от этой обязанности отказался. Командир приказал Лаврову использовать свои компрессора. Перед командиром третьего дивизиона замаячила перспектива текущих ремонтов компрессоров вследствие большой наработки. Лавров отказывался, как мог, ссылаясь на запрет руководящими документами использовать корабельные компрессоры в базе, но Хорольский стоял на своем. Очевидно, тыл ему был не по зубам. Пришлось пополнять запасы своими компрессорами. Компрессора, при температуре забортной воды больше тридцати градусов, работать не хотели. Автоматика капризничала и останавливала их через каждые пять минут работы. А вскоре один из компрессоров вышел из строя. При вскрытии компрессора обнаружили толстый слой нагара на поршнях и стенках цилиндров. Компрессор явно не был приспособлен для работы в таких условиях.

За заботами по подготовке дивизиона к выходу в море, дни пролетали бы незаметно, но одно обстоятельство удлиняло их и делало нетерпимым ожидание. Лаврову пришла телеграмма о рождении сына. Он стал отцом. Принимая поздравления от командования корабля и товарищей, он так и не смог представить себя в новом качестве. Но все равно, Лавров был счастлив и рад за Любу и сына. За то, что все обошлось. Ужасно хотелось домой, к ней и к тому маленькому человечку, о появлении на свет которого сообщила ему телеграмма.

Наконец, был назначен день выхода. Прощались с теплыми краями без сожаления. Несколько человек, в разговорах, выражали желание погреться под южным солнцем еще месяц, другой. Но им никто не верил. Это все разговоры. Все знали, дай им сейчас возможность немедленно оказаться на своей холодной Родине, моментально воспользуются ею, забыв о том, что говорили раньше. В начале апреля атомная подводная лодка К-30 уже выполняла задачи боевой службы по пути к родным берегам.

Глава XV

Этот день ничем не отличался от предыдущих. Подъем, завтрак, отработка по борьбе за живучесть, обед, занятия по специальности. Только в конце его, после вечернего чая, могли произойти события, изменяющие привычный порядок вещей. По данным разведки, в районе патрулирования подводной лодки должна появиться авианосная ударная группа. К-30 была поставлена задача – прорвать боевое охранение АУГ и произвести учебную атаку на главную цель – американский многоцелевой авианосец.

А пока, сразу после ужина, заместителем командира было намечено проведение партийного собрания корабля. Лаврову на этом собрании предстояло отчитаться о своей деятельности по мобилизации личного состава третьего дивизиона на выполнение задач боевой подготовки. По плану собрание намечалось на послезавтра. Но, учитывая предстоящие события, заместитель решил вопрос командира третьего дивизиона рассмотреть в контексте с готовностью боевых частей и дивизионов корабля к атаке на авианосец. Честно говоря, ничего хорошего от этого собрания Лавров не ждал. Потому, что был разговор с Чишкуновым. Тот предупредил его о действиях старшего матроса Денисова. По его сведениям, старослужащий Денисов, на корабельном жаргоне «годок», пользуясь отсутствием контроля со стороны старшины команды и командира дивизиона, принуждал моряков младшего года службы делать приборку в отсеке в ночное время.

– Вы понимаете? Ночью, в отсеке, не старшина, а всего лишь старший матрос отдает приказания! И их исполняют бесправные молодые матросы! У Вас в дивизионе годковщина! – отчитывал его Чишкунов.

Лавров беседовал на эту тему с Денисовым. Все равно тот ничего не понял. Оправдывался: «Я же не своих, а коков заставлял. Насвинячат и не убирают за собой!».

Но этот вопрос не поднимался. Видимо, старший оперуполномоченный не считал нужным разглашать содержание разговора с Лавровым широкой общественности. Лаврову лишь указали на нетерпимость к замечаниям командования и советам товарищей по партии. Припомнили споры с командиром корабля по поводу выделения людей на ремонт холодильной машины и использование корабельных компрессоров в базе. Лавров оправдываться не стал. Повинился. Сказал, что исправится. Зам предложил признать работу командира третьего дивизиона удовлетворительной. Проголосовали единогласно. Перед рассмотрением второго вопроса проголосовали за перерыв. Лавров решил воспользоваться перерывом для того, чтобы проконтролировать стоявшего на вахте Денисова. Проходя седьмой отсек, не удержался, чтобы не зайти в пультовую выгородку.

– Привет, Васильич! Хорошо, что пришел! – развернувшись на кресле, протянул руку Иванченко. Сидевший на левом борту Лазуренко, занятый вышиванием звезды на погоне, лениво продублировал:

– Привет!

– Как обстановка?

– Без замечаний. Режим стабильный. Только вот, посмотри! – Иванченко протянул пластиковый планшет, на который операторы заносят для доклада в центральный пост показатели газового состава воздуха в энергоотсеках. – В седьмом отсеке содержание кислорода почти двадцать семь процентов!

«Как на той лодке, на которой год назад живьем сгорели тринадцать человек!» – вспомнил Лавров. Противный холодок пробежал по коже.

– А как в шестом и восьмом?

– Чуть-чуть поменьше двадцати пяти!

– Почему? Что случилось?

– Химик распорядился два яруса РДУ снарядить. Не хочет после автономки заниматься вывозом лишних комплектов на склад. В отпуск хочет!

– С его хотеньем как бы на тот свет не угодить! Запроси «Добро» центрального на перемешивание воздуха между отсеками и запрети какие либо переключения в седьмом.

– А если рванет, как только переборки «на крюк» поставите? – озабоченно заявил Лазуренко.

– Не беспокойся! Будем перемешивать воздух, используя только трубопроводы общесудовой системы вентиляции. Медленно, но надежно! Алеша, ты обрисуй обстановку центральному. А я пока сбегаю в девятый, все равно центральный сразу не сообразит. Как вернусь, помогу Вам. Организую народ на клинкетные задвижки! По рукам?

– По рукам! Иди, ничего не случится, – согласился Алексей.

В девятом было безлюдно. В предчувствии бессонной ночи отдыхали даже самые непоседливые. Только в каюте электриков еще горел свет. Нерасторопный бачковой домывал посуду. Заглушив проникающее сквозь прочный корпус хлюпанье винтов, затарахтела фреоновая холодилка, и он увидел, что рядом с ней, незаметный в полумраке окружающем ее, сидит на корточках, старшина команды рефрижераторщиков мичман Якутов.

– О чем задумались? – подойдя к нему, спросил Лавров.

– Да посторонний шум! Не пойму причину, – вздрогнув от неожиданности, ответил тот.

– А где вахтенный?

– В трюме, готовит помпу к пуску.

У носовой переборки Лавров приподнял крышку лаза, ведущего в носовой трюм. Внизу виднелся блестящий от пота голый торс Денисова, лихо крутящего маховик напорного клапана поршневого насоса.

«Молодец! – подумал Лавров, закрывая крышку люка. – Чтобы про него не говорили, специалист он неплохой! Пора в центральный».

Но только он взялся за рукоятку кремальеры, как голову, до самых мозгов, пробила трель сигнала аварийной тревоги: «Неужели седьмой?». Ручка кремальеры дернулась вниз. Ее крепко держали со стороны восьмого отсека. Лавров понял – дорога в центральный пост для него закрыта. Из трюма выскочил Денисов и бросился в каюту рулевых сигнальщиков, а из каюты электриков послышался мат Якутова, пробирающегося по телам ничего не понимающих спросонья отдыхающих электриков, к клинкетной задвижке общесудовой вентиляции левого борта.

– Аварийная тревога! Пожар в седьмом отсеке. Горит турбогенератор левого борта! – объявили в это время по трансляции.

«Так и есть! Наверное, ему нужно было остаться в седьмом! А что бы он успел сделать? Прошло всего несколько минут!» – комдив-три от бессилия заскрипел зубами. Денисов доложил о герметизации носовой переборки, и, обхватив ручку кремальры, занял место возле переборочной двери. Из обеих кают начали высыпать заспанные электрики и рулевые. Лавров дал команду построиться. Пересчитал людей. Из личного состава отсека только один Денисов. Остальные девять человек расписаны по другим отсекам. Но все с портативными дыхательными устройства. Кроме этого, в отсеке находилось восемь ИДА-59 и пять ИП-6. С таким запасом дыхательных устройств можно воевать!

– Есть девятый! – щелкнув, напомнил «Каштан». Лавров доложил.

– Есть! – подтвердил динамик. – Вы очень кстати! И сразу же, голосом командира корабля спросил:

– Владимир Васильевич! Вы уверены в том, что Ваши ИДА-59 и система ЛОХ не подведут нас?

Лавров понял, раз «Ваши», значит все очень серьезно. Этим словом, Хорольский напомнил ему, о личной ответственности! Напрасно в нем сомневается командир! Он сделал все возможное. Лично еженедельно проверял их. Взял в поход непредусмотренные никакими руководствами дополнительные кислородные баллоны. Не доверяя морякам срочной службы, Лавров, Якутов и Ковалев сами заливали ядовитый фреон в резервуары, перебирали арматуру и мембраны системы ЛОХ.

– Не подведут, товарищ командир! – заверил Лавров.

– Тогда приготовьте оба резервуара станции ЛОХ для подачи фреона в седьмой отсек! – приказал Хорольский.

– Есть приготовить оба резервуара для подачи в седьмой отсек! – отрепетовал Лавров.

Команда центрального дать фреон, не заставила себя долго ждать. Через полторы минуты, а точнее, через минуту и двадцать секунд, семьдесят килограммов ядовитого фреона, пробив герметичные металлические мембраны, воздухом среднего давления были выброшены по нержавеющим трубам в горнило пожара. Лавров доложил в центральный пост о даче огнегасителя в аварийный отсек. Центральный ответил «Есть» и надолго замолк. Все находившиеся в отсеке понимали, что центральному сейчас не до них, но каждый тяжело переживал это, не обещающее ничего хорошего, молчание.

Лавров с тревогой ожидал момента, когда погаснет свет и замолкнет на выбеге турбин шум лопастей винтов. Только бы операторы смогли удержать режим! Пожар поставил их в крайне рискованное положение. Пультовая выгородка без сомнения загазована. Управлять установкой можно только в изолирующих дыхательных аппаратах. Включились ли? Сколько продержатся? Хватит ли им твердости духа? От них сейчас зависит все!

Комдив-три прошелся по отсеку, заглянул в каждую каюту. Моряки по его приказанию сидели за столами с надетыми ИДА-59, готовые в любую секунду включиться на дыхание из баллонов аппаратов. Подводники шутили друг над другом, рассказывали анекдоты. Но веселость эта была напускная. Лица были напряжены, а в глазах стоял немой вопрос: «Что будет с нами?». Время шло, линии валов вращались, свет не гас. Только подвсплыли на безопасную глубину. Значит, установка не повреждена пожаром, и операторы держат режим: «Что же там все же произошло?».

За пять минут до объявления аварийной тревоги, Бобылева, отдыхающего в каюте командиров групп, поднял вахтенный:

– Вас в центральный!

Зевая, он вышел из каюты и направился в сторону кормовой переборки.

– Бобылев! Вы еще в отсеке? – исходящий из переговорного устройства на БП-2 голос заместителя остановил его прямо у переборочной двери.

– Да!

– Знаете, зачем Вас вызвали?

«Странный вопрос! Как я узнаю во время сна?» – подумал Василий:

– Нет!

– Вы у нас единственный среди управленцев беспартийный. Подмените на вахте старшего лейтенанта Лазуренко. На время проведения собрания!

– Есть! – ответил Бобылев. «Зачем он ему понадобился? Отчитать хочет или для полноты охвата?».

Через три минуты он стоял у ступенек, ведущих на площадку перед входом в выгородки поста управления ГЭУ и водно-химической лаборатории. Дверь в пультовую выгородку была открыта. В окружности ее комингса просматривались широкая спина Иванченко и профиль лица Гриши Картонова, сидящего на складывающемся стульчике поста резервного управления маневровым устройством правого борта. Внезапно яркая вспышка озарила проход в трюм. Одновременно с ней, громкий хлопок заставил вздрогнуть его. Лицо обдало теплом близкого пламени. Пахнуло едкой гарью. Василий бросил взгляд вниз. Проход в трюм, скрытый ползущими вверх клубами черного дыма, вспыхивал пугающими оранжевыми зарницами. Тело дернулось к пультовой двери. Поздно! Ее уже закрыли изнутри. Все остальное Василий проделал секунд за пять. Сделав глубокий вдох, нащупал замок на футляре ПДУ и дернул его. Верхняя крышка отлетела в сторону. Найдя загубник, он притянул его ко рту и крепко зажал зубами: «Теперь раздавить рычажком пусковую ампулу и сделать полный выдох!». Нижняя крышка футляра скользнула по ногам вниз. Горячий воздух на вдохе обжег небо.

«Так положено! – успокоил он себя. – Значит, регенеративный патрон запустился!». Глаза заслезились, и он понял, что забыл об очках! Извлеченные из кармашка на ремне ПДУ герметичные очки больно жали на глаза. Василий пожалел о том, что заранее не отрегулировал их длину.

Кто-то, уже включенный в ИДА-59, с необычайной резвостью для человека, одетого в этот тяжелый и громоздкий аппарат, пронесся мимо него к проходу в трюм, на ходу разматывая шланг катушки ВПЛ, и тут же пролетел в обратном направлении. Шум отсечного вентилятора смолк.

– Центральный! Аварийная тревога! Пожар в трюме седьмого отсека! Горит весь борт в районе турбогенератора левого борта. Пожар потушить невозможно! – услышал Василий голос вахтенного, торопливо бубнящего сквозь резину шлем-маски в «Каштан». Доклад вахтенного в центральный прервался дробью аварийной тревоги и объявлением по общекорабельной трансляции:

– Пожар в седьмом отсеке! Горит турбогенератор левого борта!

– Всем включиться в изолирующие средства защиты! – последовала вслед за ним очередная команда.

В отсеке уже ничего не было видно. Только вспышки огня в его разных частях периодически прорезали плотную черную пелену дыма.

«Объемный пожар! Такой же, как на К-8 и двести двадцать первой! – мелькнуло в голове. – Неужели они с Лавровым правы? Только опоздали они со своей теорией. Кроме него в отсеке от силы еще один-два человека. Что, если ГКП примет решение пожертвовать ими, ради спасения остальных?».

– Всю нагрузку на правый борт! – отчетливо прозвучала команда пульта.

Раздался громкий щелчок переключаемого автомата. Василий, стыдясь, поймал себя на мысли, о том, что в то время, когда кто-то просто исполняет свой долг, он думает неизвестно о чем!

– Дается ЛОХ! – объявил центральный пост. Завыл ревун. На его голову что-то закапало.

«Конденсат фреона! – догадался он. – Угораздило встать прямо под распылителем!».

– Приготовиться к покиданию отсека методом шлюзования. Два удара – готовы к шлюзованию, тамбур– шлюз герметичен! Покинуть отсек! – последовала новая команда.

«Значит, еще поживем!» – воспрянул духом Бобылев.

Василий на ощупь спустился по ступенькам к тамбур-шлюзу. После дачи фреона дымовая завеса немного поредела. Вскоре из нее, один за другим, появились неузнаваемые в шлем-масках три фигуры. Но Василий все равно опознал в них старшину команды электриков мичмана Гиреева, вахтенного электрика старшину первой статьи Николаева и дозиметриста старшего мичмана Сибирцева. Они также узнали его. Тем более ПДУ не закрывало надпись на нагрудном кармане.

– Вы один? – приставив голову вплотную к его голове, глухо спросил сквозь шлем-маску Гиреев. Бобылев кивнул головой.

– Тогда в тамбур-шлюз!

Надо было спешить. Перед дверью Гиреев вдруг остановился, подтолкнув рукой Бобылева и Николаева к двери тамбур-шлюза:

– Вы в первую очередь!

Шлюзование прошло без проволочек. Но радоваться было рано. Турбинисты также были включены в изолирующие дыхательные аппараты. Только после шлюзования в пятом отсеке, они смогли вдохнуть пригодный для дыхания отсечный воздух четвертого отсека. Василий остался ожидать Гиреева и Сибирцева в четвертом отсеке. Их долго не было. Причина выяснилась скоро. В отсеке появились встревоженные врач Бахтин, заместитель Плисецкий, старпом Авдеев и особист Чишкунов: «Ващенко в седьмом забыли!». Василий понял, почему Гиреев с Сибирцевым остались в отсеке. Наконец они услышали два долгожданных удара. Через открытую переборочную дверь четыре человека в изолирующих дыхательных аппаратах втащили в отсек неподвижное, испачканное чем-то скользким, с неприятным запахом, безжизненное тело.

– Срочно в центральный пост, – распорядился доктор. Людей в отсеке было достаточно, поэтому Ващенко быстро перенесли в центральный и уложили на приспособленный для сидения сейф поста погружения-всплытия. Бобылев помогал нести Ващенко. Вымазавшись, он понял, что неприятное вещество, которым была испачкана вся одежда пострадавшего – рвотные массы, которыми в некоторых случаях сопровождается отравление угарным газом. По какой-то причине Ващенко не смог включиться в изолирующий дыхательный аппарат! Все, находившиеся в центральном посту, затихли, наблюдая за доктором, который торопливо что-то искал в своей большой брезентовой сумке с нарисованным на ней аварийкой красным крестом.

«Опытный врач, – подумал Василий, – медпункт в корме, в седьмом отсеке, а он предусмотрел, чтобы необходимое и в носу было!». Наконец, окружающие увидели в руках Бахтина шприц с неестественно длинной иглой, которой можно было насквозь проткнуть человека.

– Освободите ему грудь, – приказал доктор, своему нештатному помощнику, в обычное время дозиметристу старшему мичману Еременко.

Еременко расстегнул пуговицы куртки Ващенко и, не церемонясь, рванул посередине разовую майку, обнажив худосочную грудь. Бахтин протер кожу в районе сердца спиртом. Прицелившись, профессиональным ударом шприца он ввел в сердце Ващенко какое-то лекарство. Неподвижное тело дернулось, грудная клетка еле заметно поднялась и опустилась. Веки открылись, показав закатившиеся зрачки.

– Товарищ командир! Нужно срочно включить больного на дыхание кислородом при повышенном давлении! Прошу приготовить прочную рубку и два аппарата ИДА-59! – потребовал доктор.

– Командир БЧ-5! Приготовить рубку! – приказал Хорольский.

По команде механика старшина команды трюмных и боцман отдраили нижний рубочный люк. Повозившись внутри рубки, они очень быстро доложили о ее готовности. Несколько человек помогли поднять Ващенко, аппараты и сумку доктора в рубку. Вместе с пострадавшим, в рубке остались Бахтин и Орлов. Операция по спасению Ващенко продолжалась не более двадцати минут. В течение всего этого времени доклады из смежных с аварийным отсеков и поста управления главной энергетической установкой держали в напряжении ГКП, но каждый, из находящихся в третьем отсеке, наверное больше думал о том, что сейчас делается в рубке. Выживет ли Ващенко? Поможет ли дыхание кислородом при повышенном давлении вывести из его организма окись углерода? Связь с рубкой поддерживалась перестукиванием. Все как по команде бросали взгляды, то на манометр, показывающий давление в рубке, то на руки старшины команды трюмных манипулирующего воздушной арматурой. Наконец, стравив из рубки воздух, открыли люк. Первыми показались ноги Ващенко. Он спускался сам. Орлов и Бахтин держали его за руки сверху для страховки. Командир вздохнул с облегчением:

– Ты можешь говорить, Коля! Как себя чувствуешь?

– Хорошо, товарищ командир! – слабым голосом ответил Ващенко. – Только голова что-то болит!

– Ему необходим покой! Горячий сладкий чай почаще и переодеть не мешало бы! – порекомендовал спустившийся из рубки Бахтин.

– Давайте его в мою каюту! – предложил зам. Из провизионки третьего Шахисламов, кстати оказавшийся в носу, принес комплект разового белья. Иващенко повели в каюту зама.

В девятом об этом ничего не знали. Находящиеся в отсеке продолжали сидеть на своих местах и ждать. Наконец, щелкнул «Каштан» в кормовой части отсека. Все повернулись в его сторону, притихли.

Командир БЧ-5 объявил по трансляции обстановку на корабле:

– Пожар в седьмом отсеке локализован. Загазованы смежные отсеки и пост управления главной энергетической установкой. Личный состав включен в изолирующие средства защиты!

«Каштан» выключился.

– Аварийной партии № 1 прибыть в реакторный отсек! – через несколько секунд вновь загорелась его лампочка.

«Наконец-то! – обрадовался Лавров. – Будут вскрывать седьмой отсек для ввода разведчиков, используя тамбур-шлюз турбинного отсека!». Он посмотрел на часы: прошло чуть больше сорока минут с момента начала пожара.

– Пожар в седьмом отсеке потушен, очагов тления не обнаружено! По местам стоять к всплытию! Слушать в отсеках! – закончились объявлением по кораблю, томительно тянувшиеся минуты.

Лодка всплыла на перископную глубину и шум продуваемых цистерн главного балласта заглушил удары лопастей винта по поверхности воды. А по «Каштану» одна за другой следовали команды и сообщения, из которых личный состав девятого отсека узнавал о том, что делается на корабле. Лодка всплыла в крейсерское положение, и систему вентиляции собрали для вентилирования седьмого отсека в атмосферу.

Лавров думал, что его забыли. Он чувствовал себя неуютно из-за того, что во время тревоги оказался здесь в девятом отсеке, а не там где должен был быть по корабельному расписанию: в центральном посту.

«С другой стороны руководителей в центральном посту хватает и без меня!» – рассуждал он! В этот момент центральный вызвал его на связь.

– Владимир Васильевич! – обратился Сысуев. – Будем вентилировать седьмой дизелями! Сейчас, Вас с Якутовым пропустят в восьмой отсек. Отдрайте нижний и верхний люки. Вам, постоянно находиться наверху. По команде «Срочное погружение» и в случае угрозы поступления воды в шахту люка, немедленно задраить верхний люк! Все. Выполняйте!

Кремальера крышки нижнего люка никак не хотела поддаваться. Прикипела за время плавания. Только несколько ударов по ручке небольшой кувалдой решили исход дела. Крышка вырвалась из рук, не удержавших ее моряков и, выбросив из шахты в отсек несколько ведер забортной воды, глухо ударилась о приготовленный металлический трап. По установленному трапу Лавров устремился вверх. С верхним люком он справился без дополнительных усилий. Запах йода защекотал ноздри. Над головой открылся усеянный крупными звездами ночной небосвод. Лавров выбрался из шахты и уселся на мокрую сталь площадки для посадки аварийно-спасательного колокола. Какое наслаждение, после нескольких недель заточения в прочном корпусе, вдыхать свежий морской воздух! Пусть из надстройки противно несет водорослями и ракушками, все равно он в тысячу раз приятнее того, которым приходилось дышать еще несколько минут назад.

Стоял полный штиль. Вокруг подводной лодки, на всем пространстве виднелись ходовые огни ведущих лов рыболовецких судов. Одно из них было очень близко. В свете судового освещения можно было увидеть детали надстройки и механизмов на его палубе. В таких условиях трудно не избежать столкновения! Ну и вахта сейчас на мостике! Лавров повернулся в сторону рубки. Взгляд привлекли выдвижные устройства. Что-то необычное! В дополнение к ходовым огням, над рубкой подводной лодки появилось странное сочетание новых огней. Два зеленых круговых огня на горизонтальной прямой и такой же над ними, по середине. Лавров мог поклясться, что К-30 никогда не несла таких огней. Наконец, он понял! И инженерам иногда приходится брать в руки Международные правила предупреждения столкновения судов. Такие огни должен нести тральщик на боевом тралении. Они запрещают приближение к нему всех других судов на расстояние менее чем на тысячу метров. Значит К-30 теперь тральщик. Лавров усмехнулся: «Хитро сделано! Только сработает ли?».

Наверх поднялся Якутов и сообщил о том, что доложил в центральный об открытии люка. Его слова подтвердил стук пущенных в четвертом отсеке дизель-генераторов и появившийся мощный поток воздуха, который, заставил их держаться подальше от горловины шахты. Замысел центрального поста был ясен. Как можно быстрее произвести вентиляцию загазованных отсеков. Чистый воздух, напрямую, через люк восьмого отсека и открытые переборочные двери восьмого, седьмого, шестого, пятого и четвертого отсеков, разбавляя ядовитую атмосферу седьмого отсека, поступал на всас дизелей. Этот режим гораздо эффективнее режима вентиляции с помощью общесудовых вентиляторов. Естественно, люди в отсеках после седьмого были включены на дыхание в изолирующие средства защиты до нормализации газового состава воздуха.

Пользуясь случаем, Якутов и Лавров закурили. Снизу сразу же попросили:

– Товарищ капитан-лейтенант, можно к Вам, покурить?

– По одному! – разрешил Лавров. Внизу выстроилась очередь, никто не хотел упускать такую редкую возможность.

Перекур был недолгим. Центральный пост приказал подготовить шахту аварийно-спасательного люка к погружению. Поток воздуха стих одновременно с прекращением шума работы дизелей. Задраив люк, Лавров доложил в центральный пост. Сразу же, после его доклада, по трансляции последовала команда: «Срочное погружение!».

К-30 нырнула на безопасную глубину. Через несколько минут все находящиеся в отсеке, услышали шум винтов проходящего над ними судна.

«Наверное, авианосец! – подумал Лавров. – Сейчас объявят учебную тревогу! Пора в центральный пост». Ему не терпелось узнать, что же произошло в седьмом.

Запах гари чувствовался уже и в восьмом, но не так сильно как в седьмом отсеке. Перешагнув комингс переборочной двери седьмого отсека, Лавров почувствовал, как у него запершило в горле и на глазах начали выступать слезы. Весь отсек был черным от сажи. Везде присутствовали следы начинавшегося здесь объемного пожара. Лавров обратил внимание на то, что на покрывающей обечайки и шпангоуты пробковой изоляции выгорел тонкий поверхностный слой. Причем, он выгорел равномерно, на всей поверхности изоляции. Значит, огонь мгновенно охватил весь отсек. Если бы не своевременная подача фреона, последствия могли быть катастрофичными. А что же в трюме? Спускаясь по трапу, он споткнулся о протянутый внутрь трюма шланг воздушно-пенной системы пожаротушения. Интересно, кто ею пользовался! Вахта, обнаружившая очаг возгорания или разведчики после вскрытия отсека для тушения очагов тления? Какая ему разница? Все равно нужно перезаряжать станцию пожаротушения. За линией вала, в районе турбогенератора левого борта в тусклом свете переносной лампы виднелись неясные очертания нескольких фигур. Одна из них повернулась к нему.

– Интересуетесь? – голосом командира БЧ-5 недовольно спросила она. С испачканным сажей лицом он был неузнаваем.

– Да! – ответил Лавров. – Здесь был очаг пожара?

– Нет. Очаг возгорания мы не нашли.

– А что здесь делают электрики?

– Меняют на всякий случай подплавленный огнем кабель. Хотя можно было бы обойтись и без этого. Сопротивление изоляции силовой сети в норме. Вы сейчас в центральный?

– Да!

– Подмените комдива – раз. Пусть прибудет в седьмой и лично организует проверку состояния систем линий валов.

Лавров с неохотой кивнул головой: «Можно подумать ему нечего делать. Во всех отсеках разбросаны использованные ИДА-59. А если опять пожар или поступление забортной воды? Нужно срочно организовать их проверку, заменить по возможности, использованные кислородные баллоны новыми, перераспределить запасные аппараты из носовых отсеков в кормовые, привести в работоспособное состояние станции пожаротушения 9-го отсека! Хорошо, что фреон не давали со станции центрального поста! У него на перезарядку всего тридцать пять килограммов. Это только на один резервуар станции 9-го отсека. Когда он займется этим?». По трансляции опять объявили о всплытии на перископную глубину. Лавров, почувствовав нарастающий дифферент на корму, поспешил в центральный.

Центральный пост встретил его темнотой, из которой высвечивалось тусклым белым пятном пространство вокруг планшета БИПа. Фосфоресцирующие подсветки репитеров освещали неподвижные лица рулевых на постах управления рулями, зеленым мертвенно-бледным цветом. Палубу покачивало. Пока Лавров шел, подводная лодка успела всплыть на перископную глубину. Командир, черной тенью приникнув к перископу, осматривал горизонт. Исаковский, не дожидаясь вопросов, ввел в курс дела:

– Работы с кабелем вот-вот закончат. Нагрузка на турбогенератор левого борта принята, но режим на винт будет разрешен только по окончании работ. Я бегом посмотрю и сменю тебя. А может, и Сысуев сменит. Если найдем авианосец, объявят учебную тревогу.

– Слава, а что это за судно из-за которого мы так быстро погрузились?

– Супертанкер! Его навигационную РЛС наши метристы приняли за станцию обнаружения надводных целей авианосца.

Комдив-раз направился к кормовой переборке, а Лавров стал вникать в то, что не успел ему передать вахтенный инженер-механик.

Уже доложили об окончании работ с кабелем, а Исаковский все не появлялся. Лавров начал терять терпение: «Наверное, сидит на пульте и точит лясы с операторами! А у меня у самого гора дел!». Он хотел связаться с пультом, и сказать все, что про него думает, но не успел.

– По пеленгу 256°, обнаружена работа радиолокационной станции AN/APS-124. Носитель, предположительно, вертолет «Си Хок», – доложил метрист.

– Срочное погружение! Боцман! Погружаться на глубину 100 метров! – мгновенно отреагировал Хорольский. Лавров отработал ревуном погружение и отрепетовал команду голосом по трансляции. С большим дифферентом на нос, лодка пошла в глубину. Лавров знал, что К-30 необходимо как можно быстрее погрузиться и отойти от этого места. Оснащенный магнитным обнаружителем вертолет, опасный враг для подводной лодки. Скорее всего, где-то поблизости находится корабль охранения, с палубы которого он был поднят.

Его догадка подтвердилась. Минут через семь на БИП последовал очередной доклад, на этот раз от гидроакустиков, об обнаружении работы низкочастотной гидроакустической станции SQS-53. Отсек наполнился голосами корабельного боевого расчета. Команды и доклады следовали с такой быстротой, что Лаврову стоило большого труда понять, о чем они говорят. Как он и думал, второй целью, которую они обнаружили, был корабль охранения, классифицированный как эскадренный миноносец «Спрюенс». Акустики определили число оборотов винтов, а штурман доложил скорость хода. Комдив-три сначала решил, что они ошиблись, приняв скорость эсминца 24 узла, при малых для этой скорости 125 оборотах в минуту. Но вспомнил, что «Спрюенс», в целях малошумности, оснащен низкооборотными гребными винтами регулируемого шага.

Через некоторое время поступил доклад гидроакустика об обнаружении еще одной шумящей цели, идущей со скоростью шестнадцать узлов.

«Это не авианосец», – решил Лавров. Чтобы иметь возможность поднять самолеты авианосец должен идти против ветра и на скорости не менее 20 узлов. Почему-то вспомнилась его первая в жизни автономка. Как во время слежения за авианосцем «Энтерпрайз», где-то возле Мадагаскара, его и другого молодого офицера, командира электротехнической группы, вызвали в центральный пост для того, чтобы они могли посмотреть на авианосец в перископ. Картина, увиденная им, впечатляла. Даже сейчас, по прошествии многих лет, он мог представить ее как наяву. В окуляре то открывался, то скрывался светящейся, изумрудно-зеленой, манящей в глубину волной, вид на борт гигантского корабля с взлетающими самолетами, за которыми тянулся черный шлейф сгоревшего топлива. На его фоне, идущий параллельным курсом малый противолодочный корабль казался игрушечной моделью, опущенной в воду детской рукой. Серьезное оружие врага. Палубные штурмовики и истребители на его палубе в считанное время могли подняться в воздух для нанесения ядерных ракетных и бомбовых ударов по городам центральных районов нашей страны. Советский военно-морской флот однажды имел возможность на своем опыте убедиться в силе и эффективности таких авиаударов. В год окончания корейской войны войска ПВО сбили над Владивостоком американскую «Летающую крепость», нарушившую воздушные границы Советского Союза. Командование ВМС США направило в наши территориальные воды отряд кораблей во главе с авианосцем, якобы для поиска экипажа сбитого самолета. Навстречу нарушителям вышли сторожевые корабли соединения, которым кто-то из острых на язык жителей Владивостока дал название «дивизион плохой погоды», потому что в его состав входили корабли «Пурга», «Туман», «Шторм», «Вьюга» и т. д. На требование покинуть территориальные воды Советского Союза, американцы ответили отказом. Тогда по ним был открыт артиллерийский огонь. Американцы ретировались, но подняли в воздух самолеты с недосягаемого для нас авианосца. В результате боя с авиацией противника, все наши корабли получили тяжелые повреждения и были вынуждены отойти под защиту береговой ПВО. Наиболее тяжелые повреждения получил сторожевой корабль «Вьюга». Неизвестно как державшийся на плаву он затонул прямо перед входом в док. Геройски погибших моряков хоронил весь Владивосток. Все думали, что скоро начнется война. Жители Владивостока были недалеки от истины. Только поражение США и их союзников в корейской войне охладило горячие головы ястребов из Пентагона и заставило отказаться от намерения реализовать план ядерной войны против Советского Союза.

Хорольский принял решение всплыть на перископную глубину. Наверное, интуиция опытного командира подсказала такое решение. И она не обманула его.

Едва приникнув к окуляру перископа, он спокойно, с расстановкой, произнес:

– Запишите в вахтенный журнал: «Прямо по курсу, дистанция четыре кабельтовых, наблюдаю авианосец!». Даже заклепки на его борту! Старпом! Посмотри!

Старпом обхватил перископ:

– Большой кораблик!

Лавров не успел оценить юмор командования подводной лодки о заклепках на корабле постройки середины 60-х годов и «кораблике», водоизмещением в восемьдесят тысяч тонн. Последовали команды:

– Боевая тревога! Срочное погружение! Торпедная атака!

Командиру минно-торпедной боевой части поступило приказание приготовить к выстрелу торпедные аппараты. На заданной глубине рулевой одержал подводную лодку. Авианосец отлично прослушивался гидроакустиками на канале шумопеленгования. Ни на минуту не смолкали доклады командира штурманской боевой части, начальника радиотехнической службы, оператора боевого информационного поста о параметрах движения цели. Из первого отсека поступил доклад минера о готовности торпедных аппаратов. Лавров к этому моменту уже сидел на посту погружения-всплытия. Сразу же после объявления боевой тревоги его сменил командир БЧ-5. Надо бы заняться своей матчастью, а уйти из центрального поста нельзя: учебная тревога! Маневрирование в центре вражеского ордера, состоящего из 11–16 кораблей: ракетных крейсеров, эсминцев и фрегатов, танкера, транспорта снабжения и многоцелевой атомной подводной лодки – опасное занятие. В прошлом году, одна из атомных подводных лодок Тихоокеанского флота, уклоняясь от идущего на нее полным ходом авианосца «Китти Хок», пропорола ему рубкой часть топливных цистерн. Американцы, не долго думая, подали в Международный арбитражный морской суд иск на возмещение ущерба.

Между тем, атака продолжалась. После команды:

– Торпедные аппараты № 3, 4 условно, пли! – из первого отсека доложили об условной стрельбе. Следом, условно произвели стрельбу из первого и второго аппаратов. Подводная лодка изменила курс, увеличила скорость и глубину погружения, чтобы занять удобную позицию для новой атаки на авианосец.

Торпедным атакам казалось, не будет конца. Охваченный азартом охоты, корабельный боевой расчет наносил удар за ударом условными торпедами по ничего не подозревающему авианосцу. Плохая гидрология свела на нет все преимущества технической оснащенности американцев, дав нашей подводной лодке равные с противником шансы на военную удачу. Ни надводные корабли охранения, ни атомная подводная лодка, сопровождающая авианосец не видели и не слышали К-30. В коротких перерывах между атаками, Хорольский гордый и довольный ходил по центральному посту. Еще бы, цель, которую по расчетам, можно было вывести из строя только в результате многочасового боя группировки разнородных сил с авианосной ударной группой, при условии попадания в нее до 15 обыкновенных торпед или не менее двух десятков крылатых ракет, была у него в руках. Одна К-30, всего двумя торпедами с ядерным боезарядом могла отправить авианосец на дно. Лавров слышал, как он, подойдя к командиру БЧ-5, вполне серьезно посоветовал ему:

– Механик, сверли дырку на кителе для ордена!

Пройдет много лет, и однажды пенсионер Министерства обороны Хорольский, увидев на экране телевизора, как с палубы этого самого авианосца, уже не опасающегося удара возмездия из-под воды, взлетают самолеты для бомбежки мирных городов суверенного государства, до мельчайших подробностей восстановит в памяти давно забытый славный миг.

Лавров уже смирился с тем, что за эту ночь ему и полчасика не придется поспать, как внезапно все переменилось. После сеанса связи Хорольскому принесли текст радиограммы из штаба флота. Он несколько раз пробежал глазами по листку бумаги, словно стараясь понять смысл написанного. Лицо его помрачнело и налилось кровью:

– Все, приехали. Отбой тревоги.

Все притихли.

– Как все? – спросил старпом, бросив на командира непонимающий взгляд.

Хорольский протянул ему радиограмму. Авдеев дважды прочитал текст на листке. Заместитель через плечо старпома также скользнул взглядом по радиограмме:

– Ничего не поделаешь! Надо выполнять!

О том, что было в радиограмме, Лавров узнал уже после возвращения в Союз. Текст радиограммы в категоричной грубой форме требовал прекращения слежения за авианосцем. Подоплека такого требования была неизвестна подводникам, поэтому они отнеслись к нему негативно. На самом же деле, буквально за день до атаки на авианосец Международный морской арбитражный суд вынес решение по иску американцев на возмещение ущерба, нанесенного авианосцу «Китти Хок» советской атомной подводной лодкой. Это решение обязывало Советский Союз возместить США все затраты на ремонт авианосца. Партийное руководство было разгневано. Командующий флотом получил выговор, а командир К-30 эту радиограмму.

На том же сеансе связи получили приказание занять новый район и начать в нем поиск ПЛАРБ вероятного противника, после чего следовать домой.

Дождавшись отбоя тревоги, Лавров, взяв с собой двух трюмных, начал с третьего отсека замену использованных баллонов и аппаратов ИДА-59. В это же время, старшины команд Якутов и Ковалев производили проверку аппаратов в корме. Заправку станции ЛОХ 9-го отсека фреоном, после согласования с Сысуевым и Хорольским, отложили до всплытия.

«А, если загазуете отсек? Рисковать не будем! – решил Хорольский. – Хватит станций первого и третьего отсеков! Лучше подумайте, как нам бороться с окисью углерода?».

После пожара, во всех отсеках повысилось в несколько раз содержание окиси углерода. Резало глаза, болела голова, у некоторых начинались приступы тошноты. Лавров предложил разбавлять отсечный воздух атмосферным во время всплытия на сеанс связи. Создать в отсеках перед всплытием глубокий вакуум компрессором и кратковременным поднятием устройства для работы компрессора под водой соединить их с атмосферой. Он так уже делал во время малой автономки в Охотском море, когда ее продлили, и пришлось экономить средства регенерации воздуха. Так и стали поступать во время каждого всплытия. Вакуум создавали до боли в ушах. При сравнивании давления их с треском закладывало. Газовый состав начал приходить в норму, стало легче дышать, люди ожили.

Проверка аппаратов заняла много времени. На сон почти ничего не оставалось. В три ночи его очередь заступать на вахту. Оставшиеся двадцать минут Лавров решил провести в кают-компании. Несмотря на все коллизии прошедшего дня, вестовые не оплошали. На столе, как положено, стоял горячий самовар, ваза со свежими, только что испеченными пирожками. В кают-компании он был один. Видно, все остальные предпочитали пирожкам сон.

«Когда же коки успели, – подумал он, – ругаем, ругаем этих ребят, а они вон какие молодцы!». Попробовал на вкус пирожок. Попался с паштетом. Но есть не хотелось. Он думал о бурных событиях прошедшего дня. Что это? Пожар – совпадение или подтверждение теории Бобылева? Могли бы они предупредить пожар, если бы успели начать перемешивание воздуха между отсеками? Возможно! В случае, если превышение содержания кислорода основная причина пожара! А, если нет? Пожар все равно бы произошел! Твердых доказательств причин возникновения пожара даже сейчас нет! Ничего страшного. Главное, что все живы и здоровы!

По трансляции объявили:

– Третьей смене приготовиться на вахту!

Комдив-три прервал себя на мысли: «Чего тут думать! То, что так получилось, судьба! Главное, что нам повезло!».

«Мы же любимцы Богини!» – расплылся в улыбке Лавров, вспомнив шутливый разговор с Любой о покровительстве богов.

Несколько по иному, сформулировал свой взгляд на случившееся Иванченко. Разговаривая с Бобылевым о причинах аварии, он напомнил ему: «Если бы тогда, в гостинице, мы не забыли чокнуться рюмками, никакого пожара не было бы!»

Тема везения получила продолжение на следующий день. На вахте Лаврова, на всплытии, при скорости шесть узлов, внезапно раздался сильный металлический скрежет в районе рубки. Штурман растерянно сообщил, что скорость подводной лодки резко упала до нуля. Все находящиеся в центральном посту, разом повернулись в сторону командира. Мало кто понял, что происходит.

– Попали в чей-то трал! – догадался, высказав вслух, вахтенный офицер Шура Тимченко. Несколько секунд, показавшихся всем вечностью, Хорольский ничего не предпринимал, собираясь с мыслями. Затем, спросил Лаврова:

– Как обороты на винт?

Лавров запросил пост управления главной энергетической установкой. Пульт доложил о том, что обороты без изменений.

– Это хорошо! – произнес командир. – Контролировать температуру главных упорных подшипников! Периодичность докладов две минуты!

Лавров понял, почему ему хорошо. Повезло с тем, что рыболовная сеть не намоталась на винты. Но один неверный шаг, и она опутает их. Хорольский приказал увеличить обороты на винт. Минимум двенадцать узлов должен был показывать лаг при таких оборотах линии вала! Но показания лага оставались на нуле. Лицо командира побагровело. Со словами:

– Сейчас кто-то станет нищим! – Хорольский перевел ручки обеих машинных телеграфов в положение «Самый полный ход». – Обе турбины самый полный ход!

Все время, в течение которого операторы поднимали мощность реактора и осуществляли переход на движение от обеих линий валов, Лаврова не покидало ощущение того, что К-30 медленно превращается в сверхмощный сгусток энергии, который ничто не сможет удержать. Корпус загудел от напряжения. Штурман начал докладывать увеличение скорости хода. Но рыбак не спешил расставаться с дорогостоящей снастью. Он еще надеялся заставить всплыть гигантскую стальную рыбу. Хорольский приказал продолжать погружение. Лавров представил, что делается сейчас там, наверху, на рыболовецком судне. На судне паника. Его тянет назад и в глубину, несмотря на работающие на полный вперед машины.

Скрежет в районе рубки усилился и внезапно полоснул по корпусу стальным ударом троса трала, оторвавшегося от рыбака. Боязнь потерять и судно, и трал заставила капитана рыболовецкого судна пожертвовать тралом. Благоразумие одержало верх.

Ход сбавили до самого малого. Металлический скрежет больше не слышался. Энергоотсеки доложили о работе установки без замечаний.

«Обычно в газетах пишут об американцах, французах и англичанах, которые попадаются в рыбацкие сети. Создается впечатление, что только они бывают причиной этих происшествий. Но ведь мы ходим в тех же морях и также не застрахованы от подобных случайностей! – думал тогда Лавров. – И поступать должны точно также. Атомоход, пойманный в сети рыболовецким суденышком – это не то, что смешно, это позор!».

Через трое суток К-30 прибыла в новый район и приступила к выполнению поставленных задач.

Наконец, поступило приказание закончить поиск ПЛАРБ и начать движение в базу. Как долго тянулись каждые сутки на пути домой! И тем радостней было на душе от предвкушения всплытия у родных берегов. Подводники как могли, готовились к этому волнующему моменту. Наводили порядок в отсеках, стриглись, мылись, стирались. Они думали, что их встретят как героев, дадут долгожданный отдых, возможность увидеть родных и близких. Но они заблуждались. В точке всплытия подводная лодка получила радиограмму, ставящую крест на надеждах подводников, как минимум еще на десять суток. В ней говорилось, что К-30 задействована в учениях флота под кодовым названием «Голубая акула». Командиру подводной лодки предписывалось в точке всплытия взять на борт посредника – офицера штаба флота. На людей страшно было смотреть, после того, как они по трансляции услышали эту неприятную новость. Взгляды померкли, разговоры прекратились, почти каждый ушел в себя. Недовольство происшедшим никто из экипажа не выказывал, но делалось все с явной неохотой и раздражением. Посредник, живой и бодрый капитан 1 ранга, очевидно, бывший командир подводной лодки, с энтузиазмом и восторгом воспринимал все происходящее на К-30. Будь-то атака на старый крейсер, изображающий авианосец, или обед в кают-компании – любое событие воспринималось им на «ура»! Наверное, скучная и серая атмосфера штабной работы, из которой он вырвался, глубокой занозой сидела у него в печенках. Хорольский делал вид, что разделяет восторги посредника, внимательно слушал его, улыбался. А что сделаешь? Брякнет, что-нибудь на подведении итогов командующему флотом и считай, что и автономки не было!

То, о чем не имели право рассуждать вслух военные моряки, сказала подводная лодка. Она, как и они, терпеливо переносила все тяготы автономного плавания до срока всплытия и взбунтовалась, когда ее надежды на отдых и ремонт не оправдались. Одни за другими начались серьезные поломки. У Лаврова из трех компрессоров действующим остался один. Не осталось ни одного ремкомплекта из числа взятых в автономку. Из трех помп – две. В довершение ко всему, как бритвой срезало стальной вал главного осушительного насоса третьего отсека. Изъеденные электрохимической коррозией напорные трубопроводы помп и насосов держались на эпоксидной смоле и на честном слове. Протекторная защита не защитила их от воздействия активной морской воды тропических морей. Не лучше обстояли дела и в других дивизионах. У электриков газовала аккумуляторная батарея, постоянно возникали проблемы со щитами управления турбогенераторами и вентиляторами охлаждения турбогенераторов. В первом дивизионе устали бороться с протечками второго контура. Испаритель почти не выводился из действия, работая на пополнение запасов питательной воды. Все это докладывалось посреднику, но никакого впечатления на него не производило. И только незначительная неисправность, никак не влияющая на боевую готовность корабля, почему-то заставила его принять решение на всплытие.

Лавров находился во втором отсеке, когда по трансляции объявили: «Химическая тревога!». Где и что, поступает, не сказали. Но он сразу почувствовал, что дифферент подводной лодки резко изменился на корму. Значит, экстренно всплываем! Лавров бросился к переборочной двери третьего отсека, но его чуть не сбил перемещающийся в обратном направлении управленец Паршин Сергей. Смеясь, он заслонил от Лаврова переборочную дверь:

– Васильич! Туда лучше не ходить.

Лавров, ничего не поняв, отодвинул в сторону смеющегося управленца и приоткрыл переборочную дверь. На средней палубе стоял редкий туман, в нос ударил неприятный запах продуваемого за борт гальюна. Рука сама, моментально захлопнула переборочную дверь.

– Что там случилось? – спросил он держащегося за живот Паршина.

– Гальюн в центральный продули! – ответил командир группы, дергавшийся в конвульсиях от смеха. После всплытия Лаврову рассказали о том, что происходило в это время в центральном посту.

Кто-то из акустиков, решив воспользоваться гальюном, обнаружил, что он заполнен. Как и положено, в таких случаях, он сообщил об этом, стоящему на вахте трюмному, матросу Кизылбекову. Тот, парень не ленивый, быстренько собрал систему на продувание за борт и запросил «Добро» в центральном посту. Получив его, он создал требуемое согласно инструкции давление. Тут и произошло, то, что увидел Лавров и от чего смеялся Паршин. Через микроскопическую щель, образовавшуюся вследствие коррозии в стенке четырехсотлитрового баллона гальюна, под давлением воздуха среднего давления, часть его содержимого, вместо того, чтобы продуваться за борт, в мгновение ока в виде аэрозоля была выброшена в отсек. В центральном посту объявили химическую тревогу, а посредник приказал всплывать! На ехидный вопрос любознательного младшего штурмана Линькова, почему лодка всплыла из-за такого незначительного повреждения, как неисправность одного гальюна, посредник с достоинством ответил: «Меня, товарищ командир группы, готовили воевать в каких угодно условиях, но только не в дерьме!».

Всплытие, однако, не означало конца учений. Теперь К-30 изображала аварийную подводную лодку. Ее должны были взять на буксир и тащить в базу. Надо сказать, это не такая простая, как на первый взгляд кажется, операция. С подводной лодки нужно было ракетой линемета забросить линь на палубу буксира и затем выбрать на подводную лодку, зацепленный за него спасателями, буксировочный трос. Этот трос, со специальным замком, подводники должны были закрепить в проушинах штанг устройства для подъема затонувшей подводной лодки. Весь день ожидали буксир на якорной стоянке. Около часа ночи подводную лодку осветил яркий луч прожектора. Стоявший на вахте командир минно-торпедной боевой части схватился за голову, громадный морской буксир полным ходом несся прямо на К-30. Несколько сигнальных ракет, пущенных в его сторону, не дали никакого результата. На тревожные запросы радиста никто не отвечал. Только после того, как одна из ракет, выбив сноп искр, удачно попала в стекло ходовой рубки буксира, на нем отработали задний ход. В самый раз вовремя! Боцману Орлову пришлось подкладывать кранец под надвигающийся на подводную лодку, прямо возле значка миделя, кованый, высотой с рубку, форштевень буксира. Приход буксира оказался бесполезным. Замок буксировочного троса не подходил к оказавшимся нестандартными проушинами штанг. В течение суток шли переговоры со штабом флота и, наконец, «Добро» на самостоятельный переход в родную базу было получено.

Почти три часа простояли у боновых заграждений базы. Оперативный дежурный не разрешал вход. Или кого-то из начальников не было, или что-то не успели подготовить к встрече, но на родной пирс в перископ насмотрелись вдоволь. И только когда на пирсе появился оркестр, и подъехали машины с начальством, подводной лодке разрешили швартоваться. Встречали подводников заместитель командира дивизии и несколько офицеров штаба. Весь штаб, во главе с командиром дивизии, был в море. Встреча прошла по установленному церемониалу, гимн Советского Союза в исполнении оркестра, доклад командира, поздравления, традиционный непрожаренный поросенок, которого в кают-компании разделили на весь экипаж. Оркестр ушел. Начальство, забрав командира и зама, уехало, а подводники остались сами с собой. Стояла обычная приморская весенняя погода. Солнце, прикрываемое проходящими тучами, не грело. Со стороны изумрудно-зеленого моря, по поверхности которого ползли черные пятна облачных теней, дул холодный ветер. Лес стоял голый среди желтой прошлогодней травы. Все было какое-то серое, унылое и только на ближайших к морю сопках бросались в глаза сиреневые и голубые пятна зарослей цветущего багульника. Электрики подключали кабели питания с берега. Остальные, выйдя на перекур, с тоской смотрели в корень пирса, ожидая пробоотборщиков службы радиационной безопасности, без которых нельзя было начинать вывод установки. Праздник души, так и не начавшись, закончился.

Обед объявили, как только из штаба прибыл командир. За столом в кают-компании он ничего нового не рассказал. Но сообщил, что после сброса аварийной защиты переезд в казарму. Только после этого будет разрешен съезд на берег свободным от дежурства сменам. Ужин для смены обеспечения – на корабле. Завтра тем, кто заступает на вахту, приезд к разводу. Остальным отдыхать! Через неделю выход в море перед постановкой в завод. Затем корабль становится в средний ремонт. За это время необходимо составить, согласовать ремонтные ведомости и графики отпусков. Пока они не будут согласованы, никто из командиров боевых частей и дивизионов в отпуск не пойдет. Что касается личного состава срочной службы и мичманов, то их можно будет отпускать сразу после постановки в ремонт.

– Товарищ командир, а что делается в стране? – спросил кто-то из управленцев. – Здесь говорят: гласность!

– Говорят! Подойдет зам, он Вам все и расскажет! – почему-то ушел в сторону от вопроса командир. Через некоторое время в кают-компании, на ходу застегивая пуговицы рубашки, появился Плисецкий.

– Товарищи, у меня для вас большая новость, – сходу объявил он, – в стране перестройка! Взят курс на ускорение экономического развития страны. Еще одно важное решение партии – объявлена борьба с пьянством и алкоголизмом. Я уже подумал, что мы сможем для этого сделать. Предлагаю всем полностью отказаться от порции сухого вина и заменить его соком!

– Мы и так тут пузыреем от этого сока, особенно когда он айвовый, – возразил Иванченко, – куда его еще!

– Да и вино положено не просто так, оно выводит из организма радионуклиды, – авторитетно добавил Исаковский.

– Спокойно, товарищи! – сказал зам, для убедительности подняв вверх левую руку. – Назад дороги нет. Я уже доложил начальнику политотдела о том, что Вы все «За»! Завтра, на собрании, все дружно проголосуем за это предложение! За одно я расскажу о переменах, которые произошли в нашей стране за время нашего с Вами отсутствия. Свежие газеты возьмете в центральном посту.

После обеда Лавров ходил на станцию водоподготовки, узнать, когда он сможет пополнить запасы пресной воды. Экипаж обедал на корабле, предстоит ужин. К тому же идет несанкционированная помывка в душе. Главным образом, офицеров и мичманов. Пусть моются, раз хотят домой приехать чистыми! Перед тем как спуститься вниз, решил перекурить. На пирсе никого не было, кроме стоящих к нему спиной командира и старпома. Лавров остановился, не дойдя нескольких метров до них. Они разговаривали.

– Что ты думаешь о перестройке, старпом, – долетел до него голос командира.

– Затрудняюсь сказать, товарищ командир!

– А я ничего хорошего от нее не жду. Начали с ограничения продажи спиртного. Печальный опыт США 20-х годов им нипочем! Чувствую, такого наворочают!

– Да может все будет хорошо. Вот, гласность объявили!

– Кому ты веришь старпом! Про Колесникова слышал?

– Еще нет, товарищ командир.

– Колесников рассказал в кают-компании анекдот про Горбачева. По приходу в базу его сразу вызвали в особый отдел. И все. Раньше он был командиром атомной подводной лодки, а теперь нет!

Старпом ничего не ответил, а только глубже затянулся дымом сигареты. Заметив Лаврова, командир замолчал. Потом они еще долго стояли, не разговаривая, дымя сигаретками под негреющими лучами бледного солнца перестроечного дня.

Глава XVI

К Наташе Бобылев смог вырваться только на третий день после того, как К-30 пришвартовалась к родному пирсу в Петровске. Сомневался, стоит или не стоит ехать. Ведь он от нее за всю автономку не получил ни одного письма. Всю дорогу переживал, как она его встретит, что ему скажет. Дверь открыла незнакомая девушка. Он догадался: «Наверное, эта та девушка с фотографии, которая должна была жить с Наташей».

– Здравствуйте, а Наташу можно? – спросил он.

– Ее нет. Она уже месяц как здесь не живет, – ответила девушка.

– Где ее можно найти?

– Она уехала с мужем в Красноярск. Вышла замуж и уехала. Адрес, к сожалению не оставила. Сказала, как устроится, так напишет, – подтвердила его опасения девица, – а Вы кем ей приходитесь?

– Да так, можно сказать просто знакомый, – смутился Василий и, забыв попрощаться, повернулся к лестничному пролету.

– Как Вас зовут? – послышалось вдогонку.

– Василий! – машинально ответил он: «Зачем ей это?».

– Стойте! Наташа оставила Вам письмо!

Василий вернулся.

– Вас действительно зовут Василием? – переспросила девушка.

– Точно так же, как Рейгана Рональдом! – пошутил он. Конверт оказался у него в руках:

– До свиданья!

На улице Бобылев сел на первую, попавшуюся скамейку. Скамейка была сырая и неудобная. Но Василий не обратил на это внимания. Он спешил прочитать письмо Наташи. Письмо оказалось коротким.

«Здравствуй, Вася! – писала она. – Когда ты получишь мое письмо, я уже буду далеко от этих мест. Однако, все по порядку. Я вышла замуж. За кого? Не удивляйся! За того самого человека, с которым перед уходом в автономку, ты переслал мне подарок, чудные духи. За Женю Корнеева. Не вини его в том, что так получилось. В конце концов, он мужчина и ничего страшного в том, что он тогда решил поухаживать за мной, нет. В том, что наши отношения зашли так далеко, виновата только я. Но ты пойми и меня. Как бы ты отнесся ко мне, узнав, что я была замужем и от первого брака у меня есть дочь? Ей два года и она живет с моей мамой. Я всегда боялась того дня, когда придется рассказать тебе правду. Думаю, ты не простил бы мне этого. А Женя понял меня. Согласился на то, что моя Аленка будет жить с нами. Пойми и то, что Женя, надежный и сильный человек, видевший жизнь, за которым я буду как за крепостной стеной. Я не хочу сказать, что у тебя нет этих качеств. Просто ты еще молодой и у тебя все впереди. За все время нашего знакомства, ты ни разу не предложил мне выйти за тебя замуж, а Женя решился – на третий день знакомства. Я устала от неопределенности и одиночества. Прости мне эту маленькую женскую слабость. Свадьбу сыграли скромную. Расписались, а потом посидели со свидетелями в ресторане.

Евгений получил новое назначение. Теперь он будет работать в г. Красноярске в военной приемке. Сегодня мы уезжаем. Когда ты придешь из автономки неизвестно, поэтому решила оставить это письмо. Я знаю, что ты обязательно приедешь.

Извини, что не писала тебе. Вначале было не о чем, а потом не хотелось портить тебе настроение.

До свиданья! Целую. Желаю тебя счастья и любви, которой ты еще не встретил!

P.S. Как только устроимся на постоянном месте, вышлю адрес моей соседке. Если захочешь написать, возьми у нее. Пиши до востребования. Наташа».

Далее стояла дата. Бобылев свернул листочек и положил обратно в конверт. Здесь он обратил внимание на надпись, сделанную рукой Натальи на его лицевой стороне – «Любимому». Горькая улыбка сожаления пробежала по лицу Василия: «Лицемерка! Хотя! Заслуживает ли она осуждения? Он и не думал связывать с ней свою судьбу. Предложить руку и сердце, чтобы потом сесть в тюрьму! Как в каком-нибудь пошлом фильме – обручение в кандалах! А Наташка, как жены декабристов, ждала бы его? Или носила передачи к воротам тюрьмы? Расскажи кому-нибудь – засмеют! Да и любил ли он ее? Все так быстро пронеслось мимо него. Две недели знакомства и почти год разлуки. Не надо кривить душой. Разве уходя в автономку, он не думал таким образом разорвать с ней отношения?».

Немного поколебавшись, Бобылев рванул конверт сначала пополам, а потом сложив половинки, еще раз. Поискав взглядом урну, и не найдя ее, швырнул обрывки в кусты.

После этой поездки перед ним все чаще вставал один и тот же вопрос: «Как жить дальше? Зачем ему такая жизнь? Постоянно ожидать того дня, когда она будет навсегда загублена. Да ее уже нет. Он не имеет права на свою личную жизнь. Он потерял Лену, теперь Наташу. Зачем нужно было рваться в автономку, если знаешь, что, в конце концов, тебя ожидает заседание уголовного суда? И ты на самом деле давно уже не офицер, а простой советский «зэк». Рассуждая таким образом, он, в конце концов, пришел к простому решению: «Пойти в прокуратуру и рассказать там обо всем! Пусть делают с ним, что хотят!». Василий неоднократно пытался сделать это, и каждый раз откладывал, раз за разом находя новые причины для оправдания своего малодушия. Не хватало духу. Казалось, этому никогда не будет конца. Но судьба, словно видя нерешительность Бобылева, сама распорядилась за него и совсем не так, как он предполагал.

Дожди шли ежедневно. В редких промежутках между ними, появлялось солнце и жгло, со свойственной этой широте силой (широта Сочи, да долгота Магадана) землю, создавая эффект промозглой сауны. Такая погода благоприятствовала росту растений. Деревья покрылись густой ядовито-зеленой листвой, молодая трава за несколько дней вымахала почти в рост человека. Стало опасно ходить в тайгу. Отовсюду вылезли клещи, разносчики опасного сибирского энцефалита. От него если не умрешь, то навсегда станешь идиотом. Последнее время клещей развелось неимоверное количество. В поселке поговаривали, что уже есть случаи заболевания со смертельным исходом. Но люди в тайгу все равно ходили. Еще не прошло время сбора папоротника-орляка. Приготовленное особым образом это растение по вкусу напоминало грибы. Кроме того, заготовительные пункты неплохо платили за сданный папоротник, который потом солили и продавали за валюту в Японию.

На К-30 тоже собирали папоротник. Время от времени, интендант, чтобы разнообразить береговое меню подводников, снаряжал в лес, начинающийся прямо за проходной завода, группы добровольцев. Матросы срочной службы с удовольствием занимались этими кратковременными вылазками на природу. Пришедших из леса тщательно осматривали и порой находили еще не успевших присосаться клещей.

Василий в вылазках не участвовал. Стоять на вахте через день трудно. Не успеешь, как следует выспаться, как снова на развод. Уже две недели как они стоят в заводе. Первая очередь подводников ушла в отпуск. Для дежурства по кораблю оставили троих – его, командира реакторного отсека Серегу Паршина и командира электротехнической группы Петрова. Петров отстоял дежурство и заболел. Не он один. Весь экипаж чихает и кашляет. Скорее всего, от этой сырости, которая не только на улице, но и в любом помещении, сколько его не отапливай. Вот они с Серегой и стоят «через день на ремень». Иванченко, уезжая в отпуск, оставил на его попечение свою двухкомнатную квартиру. Иногда, Бобылев ездил в поселок, чтобы постираться и отмыться от заводской грязи. Большего он себе не позволял. Конечно, в кафе бывал. За год забылись страхи того, что его могут узнать дружки «Сутулого». А после принятия решения добровольно сдаться властям, ему было наплевать на все. Но уходил всегда один. Иванченко строго-настрого запретил водить женщин в свою квартиру.

В конце июня произошло событие, перевернувшее всю его прежнюю жизнь. В этот день на службу должен был выйти Петров. Василий с трудом дождался смены с дежурства. Наконец-то их снова трое! Завтра в воскресенье у него будет целый свободный день. Впервые за месяц после прихода из автономки. Не надо вставать в половине шестого и бежать на остановку. Он будет спать, сколько захочет! Сегодня можно будет полежать в наполненной горячей водой ванной. У Иванченко хороший электрический нагреватель воды!

Чтобы не опоздать на автобус ему пришлось пожертвовать ужином в столовой на плавказарме. Купив в универмаге буханку пшеничного хлеба, две банки рыбных консервов (мясных там никогда не было) и два килограмма картошки, Бобылев поднялся по обочине дороги вверх по склону сопки, на которой террасами располагался поселок. Перейдя проходящую через поселок трассу «Владивосток-Находка», он оказался на тротуаре дороги идущей мимо кинотеатра. Дом, в котором находилась квартира Иванченко, располагался ниже и Бобылеву, чтобы попасть в нее, не было никакой надобности забираться вверх. Так оно и было. Василий просто хотел посмотреть, какие фильмы будут идти в кинотеатре. Можно сходить на что-нибудь интересное. Впереди него, за исключением медленно идущей и толкающей перед собой никелированную инвалидную коляску пожилой женщины в коричневом кожаном плаще, никого не было. В лучах заходящего солнца, коляска бросала по сторонам яркие блики и привлекала внимание.

«Made in» не наше!» – подумал он. Кто-то ему рассказывал, что такие коляски выпускают только за рубежом. Проходя мимо кинотеатра, женщина повернула голову в сторону афиш. Засмотревшись на них, она не заметила, как коляска свернула с тротуара в сторону обочины. Колесо коляски съехало с высокого бордюра тротуара на влажную землю и, продавив ее, застряло в черной жиже. Женщина пыталась вытащить накренившуюся коляску на тротуар, но у нее ничего не получалось. Очевидно, сидевший в коляске инвалид имел изрядный вес.

– Давайте я Вам помогу! – предложил Василий.

– Если не трудно, – охотно согласилась женщина.

Задача оказалась не такой простой, как показалось вначале. Пришлось пожертвовать чистотой обуви и спуститься в грязь, чтобы поднять колесо коляски для заезда на тротуар.

– Вот и все! – отрапортовал Василий, поставив коляску на тротуар.

– Спасибо! – поблагодарила женщина.

– Зачтется! – пообещал сиплым голосом, молчавший до этого инвалид.

– Что? – какие-то знакомые нотки послышались Бобылеву в голосе сидящего в коляске. Этот голос, он никогда бы не спутал ни с каким другим. Василий впился глазами в лицо инвалида.

«Не может быть! Это же «Сутулый», – отдалось в голове, – он жив!». Василий не отрывал взгляд от его лица. Оно немного оплыло, но это был он, «Сутулый»!

Бобылев нагнулся. Почти вплотную приблизился к его лицу, до конца не веря своим глазам.

– Товарищ лейтенант! Вы, что? Отойдите от коляски! – заволновалась женщина.

– Ты что, убогий? – напуганный таким поведением отпрянул от него инвалид. – Не знаешь кто я? Позову ребят, на всю жизнь запомнишь!

Он не узнал его!

– Ухожу, ухожу! – заулыбался Василий. Волна радости, которую он не испытывал с той злополучной драки в кафе, прокатилась по всему телу. Если бы ему разрешили, он сам повез эту коляску хоть на край света!

– Тебя нельзя волноваться, Анатолий. Сейчас он уйдет, – утешила инвалида женщина, растерянно глядя на странного офицера.

Василий отошел в сторону. От радости Бобылеву хотелось пуститься в пляс и петь. Но он сдержал себя. И еще долго стоял на одном месте, упершись взглядом в удаляющуюся от него коляску с Толиком, пока она не исчезла из его поля зрения.

С этого момента он ощущал себя уже другим человеком. Словно заново родился. Наверное, так чувствовали себя рабы, получившие свободу. Теперь он может все. Василий вспомнил Лену. Еще ничего не потеряно. Только дождаться отпуска. Он приедет к ней и объяснит все. Она поймет его!

Изменения, происшедшие с Бобылевым удивили его сослуживцев. Из угрюмого, замкнутого человека, он превратился в веселого, разговорчивого собеседника.

– Я думал ты всегда таким брюзгой был, – как-то разоткровенничался Паршин. А Лавров даже пошутил:

– Василий Васильевич! Позвольте поинтересоваться! Может Вы, какое зелье от хандры и усталости изобрели?

Лаврову чудодейственное лекарство, нужно было как никому из экипажа. Его ждали на Западе жена и трехмесячный сын, которого он видел только на фотографии. В графике отпусков Лавров был в первой очереди. Он уже держал в руках билет на самолет до Москвы, но поступило приказание его сдать. Пришла телеграмма, что у Сысуева тяжело заболел отец. Хорольский, не спрашивая Лаврова, принял решение отпустить Сысуева в отпуск. А чего спрашивать? Командир третьего дивизиона – первый заместитель командира БЧ-5. Конечно, ему было обидно. Недоволен он был еще тем, как обошлись с экипажем после автономки. Автономное плавание забыли. Кого и как наградили стыдливо замолчали. Но, по слухам не обошли штаб соединения и часть командования корабля. Среди тех, на кого направили наградные листы, не было управленцев, которые своим профессионализмом, хладнокровием и выдержкой спасли корабль во время пожара. Но о пожаре штаб соединения решил не вспоминать. Как будто его и не было. Это Лаврова больше всего раздражало. Но ничего не поделаешь, такова военная служба. Награды получают там, где их дают!

Лавров принял дела и обязанности командира БЧ-5. Вернее, ему никто ничего не сдавал. Сысуев в это время уже был на подлете к Москве. Одной из главных задач, которую ему предстояло в ближайшие дни решить, была задача утверждения финансирования ремонта. По указанию свыше, ремонтный отдел технического управления флота потребовал исключить из ремонтных ведомостей львиную долю заявленных работ для того чтобы снизить общую стоимость ремонта почти в два раза. Лавров никак не мог понять, почему техническое управление флота отказывается от контрольных цифр стоимости среднего ремонта, утвержденных его же директивой.

Он несколько раз связывался по телефону с начальником этого отдела, чтобы узнать основания для такого резкого снижения финансирования. Наконец выяснил, что работники ремонтного отдела взяли эту цифру с затрат на межпоходовый ремонт другой атомной подводной лодки.

– Но у нас не межпоходовый, а средний ремонт! – пытался возразить исполняющий обязанности командира БЧ-5.

– У меня есть приказание заместителя командующего флотом по эксплуатации и ремонту! – парировал начальник ремонтного отдела.

– Я ничего вычеркивать из ведомостей не буду! – орал Лавров в телефонную трубку. Еще свежи были воспоминания о каторжных работах в автономке, когда они пытались восстановить работоспособность системы воздуха высокого давления и кормовой холодильной машины.

– Мы отстраним Вас от должности! – с грубой напористостью угрожали ему.

– Да, пожалуйста! – разрешал Лавров. Кого еще, кроме него, можно сейчас найти на эту должность!

После категоричного заявления начальника ремонтного отдела о том, что он никогда в жизни не будет подписывать у начальника управления эксплуатации и ремонта эту ремонтную ведомость, компромисс все же был найден. Решили, что ведомость среднего ремонта К-30 понесет на подпись сам Лавров.

Во Владивосток Лаврова отправили вместе с начфином, который на УАЗе командира бригады ехал в финансовое управление по своим делам. Дорога утомила Лаврова. Машину трясло на ухабах, несколько раз ломались. И хотя выехали почти в семь часов утра, его высадили у входа в техническое управление почти в половине двенадцатого. Начфин обещал, разобравшись со своими делами, подобрать его на обратном пути, где-нибудь около шестнадцати часов. Лаврова такая перспектива не радовала. Сидеть в техническом управлении и никуда не отходить? Вдруг начфин приедет раньше! Тем более, он надеялся решить вопрос подписания ремонтных ведомостей прямо сейчас, до обеда.

В отделе, вместо начальника, его встретил заместитель, капитан 2 ранга, знакомый по проверкам корабля техническим управлением.

– Ну, что! Единственно, чем я могу Вам помочь, показать, где находится приемная, – поздоровавшись, сказал он. По узким полутемным коридорам с высокими потолками, давно не видевшими ремонта, он провел его в приемную. Кроме секретаря, подтянутого старшего мичмана лет сорока пяти, в помещении находился какой-то гражданский. Он ожидал своей очереди, сидя на одном из стульев, обитых красной материей, которые стояли вдоль стены по обе стороны от покрытой светлым лаком массивной деревянной двери в кабинет адмирала.

– Вот, его, – подойдя к сидевшему за черным, с резными ножками, лакированным столом, секретарю показал головой в сторону Лаврова капитан 2 ранга. Лавров понял, что о нем уже говорили.

– Подождите, пожалуйста, на стульчике, – произнес старший мичман каким-то елейным голосом. Кап-два из ремонтного отдела пожелал Лаврову удачи и ушел.

Гражданский зашел не скоро. Лавров стал переживать, что он до обеда попасть на прием не успеет. Но все обошлось в пятнадцать минут. Зашедший вслед за ним секретарь, пробыв у своего начальника всего несколько минут, выйдя, милостиво разрешил:

– Можете пройти, товарищ капитан-лейтенант.

Лавров вошел в кабинет. Прямо напротив него, за массивным столом сидел плотный, чернобородый человек, в форме контр-адмирала. По его нахмуренному лицу Лавров понял, что ничего хорошего от него ожидать не следует.

– Капитан-лейтенант Лавров, исполняющий обязанности командира БЧ-5 крейсерской атомной подводной лодки К-30, – набрав побольше воздуха, доложил он.

– А где командир БЧ-5?

– По телеграмме убыл в отпуск! Отец в критическом состоянии!

– Ладно! Что у Вас там? – пожевав губами и глядя куда-то в стол, спросил начальник технического управления. Лавров изложил суть вопроса.

– Почему не откорректировали ведомости в сторону уменьшения стоимости ремонта? – адмирал впервые за все время разговора поднял на него глаза.

– Ведомость откорректировать до цифры предложенной ремонтным отделом. Я распоряжусь, чтобы для этого вызвали из отпуска Вашего командира БЧ-5. Свободны!

Лавров покраснел. Он понял, что дальше разговаривать бесполезно. Развернувшись, строевым шагом вышел из кабинета.

– Подождите, мне нужно Вам, что-то сказать! – остановил его голос старшего мичмана, на выходе из приемной. Лавров замедлил шаг.

«Что еще нужно этому прихлебателю своего хозяина? Пусть лучше почистит ему туфли и тужурку, да нальет в рюмочку коньячок перед обедом!» – зло подумал он. Старший мичман, улыбаясь, посмотрел на покрасневшего Лаврова.

– Вы немножко отойдите, товарищ капитан-лейтенант. Я знаю, что Вы сейчас думаете. А зря. Наш с Вами начальник очень хороший человек.

«Ничего себе хороший! – подумал Лавров. – Это из-за таких как он корабли горят и тонут!».

– Успокойтесь! Я Вам дело говорю. Зайдите к нему еще раз после обеда. Он подпишет Ваши ремонтные ведомости. Не думайте, что я ничего в этом не понимаю. Я пятнадцать лет прослужил на подводных лодках! Зайдите! У Вас все получится!

Лавров никак не мог поверить в то, что говорит этот человек, но фраза «я пятнадцать лет прослужил на подводных лодках!», заставила довериться ему. Подводник врать не будет. Весь обеденный перерыв Лавров обдумывал слова секретаря. Если это правда, то адмирал раб желудка. Перед обедом он злой, после обеда добрый. Ну и что! Что тут плохого? Неизвестно каким он будет в его годы. Адмиралу где-то за пятьдесят. По фигуре видно, что он любитель неплохо поесть!

Лавров настолько поверил словам старшего мичмана, что даже не задумывался о том, что его будет ожидать, если он ошибается. Конец обеденного перерыва застал его у двери приемной начальника технического управления флота. Тот, кого он ожидал, пришел только спустя полтора часа.

– Опять Вы! – удивился адмирал. – Ну, что ж! Идите за мной!

Лавров с решимостью обреченного биться на смерть гладиатора последовал за ним.

– Давайте ведомость, – потребовал адмирал. В его голосе уже не было стальных ноток звучавших до обеда.

– Чем Вы можете обосновать свой отказ от требования ремонтного отдела? – спросил он, полистав несколько минут увесистый документ.

Лавров, кратко доложил обо всех неисправностях техники, с которыми пришлось столкнуться в автономке его экипажу, привел цифры наработки основного оборудования корабля. Отдельно рассказал о пожаре и предполагаемых причинах его возникновения. Адмирал внимательно выслушал. С интересом, посмотрев на комдива-три, спросил:

– Вас как зовут?

– Владимир! – ответил Лавров.

– А отчество?

– Васильевич, – смущаясь, дополнил он.

– Вот, что Владимир Васильевич! С ведомостью все равно придется поработать. Часть работ можно исключить без какого-либо ущерба для качества ремонта. Например, ремонт системы вентиляции. Я согласен, что ремонт межотсечных клинкетных задвижек крайне необходим. Но зачем включать отдельно в ремонт трубопроводы общесудовой вентиляции? Косвенно, они уже включены в работы по демонтажу основного оборудования. Я Вам сейчас приведу еще несколько таких примеров.

Адмирал перечислил несколько похожих работ. Лавров понял, что с ремонтной ведомостью К-30 он детально знаком.

– Вы согласны со мной? – спросил начальник технического управления.

– Так точно! – ответил Лавров. – Часть работ можно исключить. Но не подгонять же ремонтную ведомость среднего ремонта под цифры межпоходового?

– В стране перестройка. От нас требуют экономии во всем! – адмирал задумался. – Все-таки, Вы убедили меня. Откорректируйте только то, о чем мы сейчас с Вами говорили. Этого будет достаточно. Работайте!

Идея Бобылева о причинах пожаров его заинтересовала:

– Подготовьте служебную записку. Есть у Вас наработанный материал?

Лавров ответил утвердительно. Перед отъездом Иванченко в отпуск, они, вместе с Бобылевым, целую неделю готовили такую записку для института.

На выходе из приемной его ожидал секретарь:

– Ну, как результат?

– Положительный! – улыбаясь, ответил Лавров, – Как Вы говорили!

– Я рад. Удачи! – напутствовал его старший мичман.

Начфин приехал без опоздания. Всю обратную дорогу, Лавров размышлял о событиях прошедшего дня. Насколько они зависели от случайностей! Как бы решались его дела, если бы к нему не подошел старший мичман? Может, это не случайность, и он в любом случае предложил бы свою помощь? Вспоминая секретаря, Лавров корил себя за то, что подумал плохо о нем и его начальнике. Почему, оправдывая свои, не пользующиеся популярностью действия, начальство ссылается на перестройку? Может, был прав Хорольский, когда говорил, что ничего хорошего она не принесет?

На следующей неделе ему опять пришлось вспомнить о непопулярных темах перестройки. На утреннем построении, Шура Тимченко, исполняющий обязанности старшего помощника командира (на время его отпуска), попросил Лаврова присутствовать вместо него на собрании офицерского состава дивизиона ремонтирующихся кораблей, на котором будет сам командующий флотилией. За время, пока К-30 находилась в автономке, здесь на берегу, произошли большие изменения. В Петровске сформировали еще одну дивизию атомных подводных лодок, в которую вошли, прибывающие с Камчатки, ракетные подводные крейсера стратегического назначения. На их основе было создано объединение атомных подводных лодок – флотилия.

– Но там должен быть командир корабля и весь офицерский состав, – пытался отказаться Лавров.

– Ничего страшного. Все знают, что Хорольский лежит на обследовании в госпитале, а офицерский состав в отпусках. Надо только отметиться.

Тимченко очень нужно было в поселок. А когда Шуре было нужно, никаких препятствий для него не существовало.

За пятнадцать минут до начала мероприятия Лавров уже сидел в помещении, в котором оно должно было состояться. Это был Ленинский уголок личного состава плавказармы, который использовали для проведения собраний и политинформаций. Народ собирался до самого последнего момента. Наконец, командир дивизиона бодро выкрикнул «Товарищи офицеры!». Все встали. Командующий флотилией плотный, ниже среднего роста мужчина с контр-адмиральскими погонами на кремовой рубашке, повернулся к присутствующим.

– Товарищи офицеры! – разрешил сесть стоящим адмирал, и сам опустился на приготовленный для него стул. Свита разместилась за несколькими столиками, расположенными вокруг него.

– Сегодня мы займемся борьбой с пьянством в Вашем дивизионе! – объявил командующий. – Назовем это мероприятие заседанием выездного трибунала. У нас есть для этого весь необходимый карательный аппарат. Есть назначенный в нашу флотилию прокурор, – командующий показал на сидящего за столиком подполковника в погонах с красными просветами и эмблемами со щитом и мечом, – есть начальник отдела кадров, которого вы все знаете. Он здесь же подготовит на виновного представление о снижении в воинском звании на одну ступень, а если надо и увольнении из Вооруженных Сил по статье о дискредитации воинского звания. Прокурор оформит все необходимые бумаги для привлечения этого негодяя к ответственности. Итак, приступим к делу. Кто первый?

Довольный своей речью командующий обвел взглядом зал. Зал притих.

– Начнем с Вашего корабля! – сказал адмирал, и остановил взгляд на командире атомохода с крылатыми ракетами. Рано постаревший, с высохшим лицом, лет десять ходивший в командирах, капитан 1 ранга медленно встал. Назвал фамилию. Поднялся, представившись, высокий, очень худой капитан-лейтенант-инженер в старом замасленном кителе, по возрасту, очевидно, как и его командир надолго засидевшийся на своей должности. Адмирал бросил на него суровый взгляд:

– Почему пьете?

Капитан-лейтенант, уставившись в стол, ничего лучшего не придумав, произнес тихим виноватым голосом:

– Виноват, товарищ контр-адмирал!

«Сейчас он тебя, братец, пропесочит!» – по лицу командира корабля пробежало подобие ехидной улыбки.

Жалкий вид покаявшегося «виновника торжества» не смягчил сурового адмирала. Наоборот, он словно взорвался. Командующий покраснел, глаза налились кровью.

– Вы преступник! – закричал он. – Вы пользуетесь мягкотелостью Вашего командира! На его месте я взял бы суковатую дубину, засунул в Ваше черное нутро и ворочал там, пока не намотал на нее все то, что мешает Вам служить!

Командир корабля, обеспокоенный такой экспрессией командующего, нервно переводил взгляд то на своего подчиненного, то на разгневанного адмирала. Зал замер ожидая развязки.

– В приказ! – внезапно успокоившись, негромко сказал командующий кадровику. – Следующего, командир!

Дальше дело было поставлено на конвейер. Все происходило совершенно спокойно. Адмирал ничего не спрашивал. Он произносил только одну фразу:

– В приказ!

Фраза насторожила наиболее осторожных командиров: «В какой приказ?».

Число пьяниц начало резко сокращаться. Если с первого корабля в приказ попали четыре человека, то с остальных их количество уменьшилось до одного – двух человек. Наиболее дальновидные начальники вообще никого не называли.

– Больше нет желающих, попасть в приказ? – расправившись с пьянствующими офицерами, спросил командующий у зала. Желающих не было, но кто-то с задних рядов спросил:

– А, что с ними будет?

– Ничего. Я их направлю в свою зондеркоманду! – почему-то связанным с ужасами фашизма словом назвал это формирование адмирал. В зале поняли.

– Лагерную, что ли? – язвительно уточнил опять тот же голос.

– Нет. Но условия не лучше. Приказом по флотилии пьянствующие офицеры зачислены в мое распоряжение. Они будут строить хозспособом дорогу от флотилии до трассы Владивосток-Находка. Там они искупят свою вину ударным трудом.

– У меня некому стоять дежурными по подводной лодке, товарищ командующий! – поднял руку командир, который представился первым, наконец, поняв, что он на долгое время лишается четырех офицеров, которые и у него не лишние.

– Командир! – с наигранным упреком произнес адмирал. – Неужели Вы доверите пьянствующим офицерам атомную подводную лодку?

Командир молча сел: «Надо же так облажаться. Его только что можно сказать, обвели вокруг пальца».

После так называемого заседания трибунала, выступил представитель политотдела флотилии с информацией по этой же теме. Кое-кто от скуки и жары в помещении, несмотря на открытые иллюминаторы, задремал. Лавров выступающего тоже не слушал. Рассматривая знакомые лица офицеров, он думал, что тема пьянства сильно раздута. Может, кто и хватит иногда лишку, а так чтобы постоянно? К тому же специфика морской службы! Пьяница на корабле долго не протянет. Что-то он не замечал, что раньше, до перестройки, пили меньше, чем сейчас. Однако никто не превращал борьбу с этим явлением в общенародную кампанию.

Командующий флотилии, с облегчением услышав от политработника сообщение об окончании выступления, спросил у зала:

– А, что Вы можете предложить, товарищи офицеры?

Разморенный жарой зал молчал. Наконец, кто-то в первых рядах поднял руку.

– Представьтесь! – Среднего роста, упитанный капитан-лейтенант назвал себя.

«Сейчас чего-нибудь ляпнет!» – подумал Лавров. Кое-чего об этом помощнике командира корабля он знал. Бывший помощник командира К-30 Коля Павлюченко, высокий, черноволосый красавец-хохол, будучи на классах в Ленинграде, каким-то образом сошелся с его женой. По окончании классов, он был назначен на подводный ракетоносец, на должность старшего помощника командира. Как положено, с повышением. К огорчению Павлюченко, на его корабль назначили командиром боевой части этого самого капитан-лейтенанта. К тому же, флирт с его женой вышел Николаю боком. Вернувшись из Ленинграда, дама захотела продолжить с ним любовные отношения. Решительный отказ Николая: «У меня и своя жена здесь есть!» – оскорбил ее. Она решила отомстить бывшему любовнику, рассказав мужу о совратившем ее офицере-ловеласе. Странный, конечно, способ мести. Но, наверное, эта дамочка очень хорошо знала своего мужа. Тот, дождавшись проведения, очередного партийного собрания, довел до нескольких десятков, с неподдельным интересом выслушавших его, мужиков историю грехопадения своей жены и потребовал исключения Павлюченко из партии. Не менее странный способ отмщения за поруганную честь своей жены! Не зря говорят, муж и жена одна сатана! Что, сказать! Ситуация щекотливая. Рядовым членам партии можно просто посмеяться над незадачливым мужем-рогоносцем, а что делать командованию? С таким конфликтом в море не пойдешь! И хотя, все были на стороне Николая, замять эту трагикомическую историю было уже невозможно. Скандал дошел до члена военного совета флота, который принял Соломоново решение. Павлюченко отделался выговором, а оскорбленный муж пошел на повышение. Он был назначен помощником командира корабля на подводную лодку, ставшую на долгий ремонт в завод. Подальше от действующего флота!

– Ваши предложения?

– Для искоренения пьянства, я предлагаю отменить спиртовое довольствие! На кораблях пьют только спирт, который предназначен для обезжиривания контактов контрольно-измерительных приборов, автоматики и дезинфекции водолазного снаряжения!

Зал встрепенулся. Даже несколько мирно дремавших, ронявших головы на грудь, человек, которых казалось даже выстрелом из пушки или угрозой наказания нельзя было разбудить, как по команде, открыли глаза, подслеповато пытаясь разглядеть сделавшего столь невероятное предложение.

– Вот гаденыш! – послышалось из зала.

Заявление помощника командира озадачило и самого адмирала:

– Вы предлагаете совсем запретить спирт! А как же технические регламенты?

– Совсем, товарищ адмирал! Зачем с ними цацкаться! Все равно какие-нибудь граммы используются по назначению.

– Чего наговаривать, если не знаешь! – зашумел зал.

– Я полностью с Вами согласен, товарищ капитан-лейтенант. Тем не менее, мы не имеем права отменять инструкции по обслуживанию техники и вооружения. А спирт, к сожалению, заменить пока нечем. Мы можем только усилить контроль за его расходованием. Кстати, это на Вашем корабле спирт расходуется не по назначению? – спросил командующий.

– Выкормили на свою голову мальчиша-плохиша! – произнес вслух кто-то из сидящих рядом с Лавровым. Капитан-лейтенант молчал. Донос на офицерский состав своего корабля не входил в его планы.

– Ладно! Садитесь! – махнул адмирал рукой. – Следующее заседание выездного трибунала через месяц! Окончить собрание!

Лавров уходил с собрания со смешанными чувствами. С одной стороны профилактическую работу с любителями зеленого змия нужно проводить, с другой стороны, зачем тратить время на такие спектакли. Разве нет более насущных вопросов? Например, борьба с возросшей аварийностью.

Что-то неладное творится на флотах. Последние пять лет в год происходят по одной – две серьезных аварии с атомными подводными лодками. Выстраивается статистическая закономерность. В этом году, тьфу-тьфу, ничего не было. Но и прошло только полгода, все еще впереди! В чем причина? Конструктивные недостатки, конечно, вносят свою лепту. Но в основном, личный состав. В том, что пора заменять срочную службу сверхсрочниками, нет вопросов. Это признает каждый. Но сверхсрочнику нужно жилье, приличная зарплата. Очень большие затраты, считают там на верху! А сколько денег уходит на постоянную подготовку матросов срочной службы? Они только к концу службы становятся специалистами. Сколько затрачивается средств на то, чтобы восстановить оборудование, которое вышло из строя из-за некачественного и неграмотного обслуживания этими матросами? Подсчитать это все и сложить, что получится? Американцы, после войны во Вьетнаме, подсчитали. И сразу перешли на контрактную систему службы.

Если бы дело было только в этом. Но ведь и с офицерским составом не все в порядке. Карьеризм командного состава гибельно сказывается на состоянии флота. У большинства начинающих службу офицеров одна программа, – любой ценой достигнуть командирского мостика и дальше, к адмиральским звездам! Конкурс практически отсутствует. Два, максимум три года в одной должности! Главное на этом пути, беспрекословное и незамедлительное выполнение приказов вышестоящих начальников. И ни в коем случае не подвергать сомнению их содержание. Если ты имеешь свое собственное мнение, оставь всякие надежды. Начальник всегда прав! А там как повезет. Или погоны с адмиральскими «мухами», или позор и забвение. Под стать себе будущий флотоводец подбирает командира БЧ-5. Чтобы всегда заглядывал в рот и когда надо «снимал штанишки». Вот и получается, что в решающий для корабля момент, не находится на ГКП людей, способных здраво оценить обстановку и предотвратить катастрофическое развитие событий! «Лицам обнаружившим умение справляться с серьезными трудностями профессии, часто сопряженными даже со смертельной опасностью, и выдерживать ответственность, сохраняя притом неизменное самообладание, следует отдавать предпочтение перед лицами, заявившими себя только со стороны усердия, хотя бы они и отличались своими научными познаниями, но если при этом ничего не известно об их способности выдерживать профессиональную ответственность, а вместе с тем и об их способности командовать в военное время» – писал «Морской сборник», сразу после русско-японской войны. Что изменилось? Выкладывают на сопках, подобно «ГОЛЛИВУДУ», «ПОМНИ ВОЙНУ!» и больше ничего.

Это еще не все! У командного состава практически отсутствуют инженерные знания. Если в ВМФ США, кандидат на командирский мостик, двигаясь по служебной лестнице, последовательно проходит все не только командные, но и инженерные должности, то у нас считается зазорным для будущих командиров даже нести дежурство по кораблю. Интересно, что у них там остается в голове. Все может быть! На один из выходов в море на К-30 вместо заболевшего командира БЧ-3 Щеглова прикомандировали минера с другого корабля. В подводном положении вахтенные офицеры должны перед каждым заступлением на вахту осматривать отсеки. Старшина спецтрюмных, обслуживающих оборудование реакторного отсека, мичман Петряков, обратил внимание на странное поведение нового вахтенного офицера. В первый же свой обход, тот спросил у него, где на корабле хранятся трусы. Старшина подумал, что ослышался и вежливо переспросил:

– Какие трусы?

– Как какие? Свинцовые! – возмутился минер, показывая в область паха. – Вы меня что, без наследства хотите оставить!

Петряков с трудом сдержал рвущийся изнутри приступ смеха:

– Сдали в ремонт, товарищ лейтенант.

По рассказам спецтрюмных, всю оставшуюся часть выхода в море новый вахтенный офицер, при каждом осмотре кормовых отсеков, пулей пролетал через реакторный отсек. Случай, конечно, единичный, но все же дающий представление о границах знаний будущих флотоводцев. Как грамотно они смогут использовать атомные энергетические установки своих кораблей в бою, когда дорастут до командирского мостика? Если считать, что от командира подводной лодки зависит все, а для этого ему даны безграничные права, то будущее неутешительно. Счет сгоревших и затонувших в мирное время подводных лодок неумолимо растет.

Глава XVII

К концу июля Бобылев не находил себе места ожидая, когда же ему дадут отпуск. Его переживания о Лене достигли апогея. Пытаясь дозвониться до нее, он, из-за разницы в семь часов, несколько ночей просидел на переговорном пункте. Все безрезультатно. Трубку телефона в Ленинграде никто не поднимал.

«Наверное, она как большинство горожан пропадает на даче», – пытался убедить он себя. Но внутренний голос тоскливо вещал ему: «Здесь что-то не так. Все гораздо хуже».

«Ничего! – думал Бобылев. – Осталось немного. Приеду и все узнаю!».

Последнее воскресенье июля было солнечным и жарким. С раннего утра, толпы тихоокеанцев штурмовали набивающийся до отказа рейсовый ПаЗик и проходящие на Находку Икарусы, для того, чтобы провести выходной у моря. После официальных мероприятий по случаю празднования Дня Военно-Морского Флота военные обещали показать на берегу залива захватывающее военизированное морское представление. Василию это удовольствие было недоступно. Несмотря на то, что его освободили от присутствия на торжественном подъеме флага, после обеда он должен был быть в заводе для заступления дежурным по кораблю. На идущий в полдень автобус брали только по местам. Поэтому он пришел сюда, чтобы заранее купить билет. Василию пришлось отстоять очередь в кассу из-за желающих попасть на пляж. Это нисколько не испортило ему настроение. Такой хороший день! Никаких планов у него не было, но все же он решил зайти в универмаг. Отпуск не за горами и неплохо бы присмотреть какие-нибудь полезные подарки отцу и матери. Василий оглядел торговый зал. Людей почти нет. Только возле витрины ювелирного отдела несколько женщин рассматривают золотые украшения. На одной из них, девушке, стоящей к нему спиной, он почему-то задержал взгляд. Что-то до боли знакомое, было в линиях ее фигуры. Он попытался вспомнить, где и когда он мог видеть эту девушку, но в голову ничего не шло. Тогда он подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть ее. Девушка, почувствовав, что кто-то стоит за ее спиной, внезапно повернулась к нему лицом.

– Лена! – обомлел Бобылев.

– Вася! – застыв в изумлении, еле слышно произнесла девушка.

«Как она сюда попала? Что она здесь делает?» – вместо чувства радости тревожным вихрем пронеслось в его голове.

– Здравствуй! Лен, нам нужно срочно поговорить! – опомнившись, отбарабанил он, боясь, что она исчезнет как видение, не успев дослушать его.

– Поздно, Вася, поздно! – с грустью в голосе, ответила она.

– Почему поздно? – переспросил он.

– Смотри! Колечко с бриллиантиком! – она протянула ему правую руку с кольцом на безымянном пальце. Луч солнца, попав на грани бриллиантика, зажегся сверкающей, ослепительно белой точкой.

– Понятно, – ответил Василий, тупо уставившись на колечко. Наступило неловкое молчание.

– Леночка! Нас ждет машина! – вывел их из этого состояния громкий мужской голос. Он принадлежал только что появившемуся в зале высокому, худому, на голову выше Бобылева капитану 3 ранга в тонких золоченых очках.

– Прощай, Вася! – тихо сказала Лена, торопливо пытаясь стереть платочком с побледневшей щеки след прокатившейся слезинки. Василий понуро кивнул.

– Что Вам нужно от моей жены, уважаемый? – кап-три впился в него злым взглядом. Василий почувствовал, как у него инстинктивно сжались кулаки: «Врезать ему что ли?».

Серьезность момента оценила Лена. Еще немного и начнется драка.

– Все хорошо, Миша! Я тебе все расскажу. Пойдем! – она взяла мужа под руку и увлекла за собой. По дороге к выходу, кап-три еще несколько раз оглядывался на Василия, изображая готовность разобраться с ним.

Он не помнил, как дошел до квартиры Иванченко. Никогда еще Василий не чувствовал себя таким несчастным. Последнее время он жил только надеждой встречи с ней. Теперь ничего нет. Почему судьба так зло распорядилась с ним? Что он хуже других или больше всех хочет от жизни? Должна же быть какая-то справедливость. Чувство жалости к самому себе волнами накатывалось на него. Собрав волю в кулак, он гнал прочь это недостойное мужчины состояние духа. Не надо быть размазней! Что на ней свет клином сошелся! Нет что ли других девчонок?

На дежурстве Василий немного успокоился. Интересно, где она его нашла? Что делает в Техасе со своим ревнивым мужем? Может, были проездом, и он ее больше не увидит.

Прекрасно понимая, что она ему ни чем не обязана, Бобылев все равно пытался представить Лену наихудшим образом, пытаясь заглушить боль обиды за свою несбывшуюся надежду.

«Забыть, чтобы больше никогда не вспоминать!» – решил он.

Забыть не удалось. Он думал о ней днем и ночью. Горечь переживаний не давала заснуть до самого утра. У него развилась бессонница, и пропал аппетит. Бобылев почернел и осунулся. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы на следующей неделе, в пятницу, по пути на квартиру Иванченко, он почти лицом к лицу, не столкнулся с ней. От неожиданности Лена чуть не выронила плетеную соломенную корзинку, в которой лежали какие-то продукты. Не ожидал встречи и Бобылев. Его сердце было готово выскочить из груди. Она пыталась обойти его, но он, не понимая почему, преградил ей дорогу:

– Привет! Может, мы все-таки поговорим?

– А надо? – с сомнением спросила она.

– Своего ревнивого муженька боишься? – нашелся он.

– Я никого не боюсь!

– Тогда в чем вопрос?

– Я сейчас не могу.

– А позже?

– Позже можно. Часа через два.

– Не обманешь?

Лена ничего не ответила, только посмотрела на него с укором.

– Тогда возле кафе. Ровно в восемь! Не возражаешь, если я закажу столик?

– Я приду! Места можешь заказать. А сейчас пропусти меня, я очень спешу!

Василий сделал шаг в сторону.

«Обманет!» – глядя ей в спину, подумал Бобылев, но все же изменил свой привычный маршрут в сторону кафе. Если не заказать места сейчас, можно вообще не идти. Поселок сильно разросся, а кафе осталось в поселке единственным заведением подобного типа.

В половине восьмого он прохаживался перед входом в кафе. Для этого жаркого времени, он ничем не отличался от большинства посетителей. Серые фланелевые брюки, синяя рубашка с коротким рукавом без галстука, коричневые мягкие туфли. Галстук он не носил, считая его не обязательным для кафе или ресторана. Лена не обманула его. Бобылев не узнал ее в джинсовые брюках, батнике из белой, полупрозрачной ткани, модных сандалиях на сплошной подошве. Так ходить в ресторан, здесь было еще не принято. В брюках могли и не пустить.

Официантка провела их к столику рядом с лестницей на втором этаже. Записывая заказ, она очень удивилась тому, что Василий не заказал спиртного. Лена категорически отказалась от вина, и он также решил не быть исключением.

Некоторое время они не разговаривали, рассматривая разряженных дам и их кавалеров, поднимающихся в зал. Недолгое молчание нарушила Лена:

– Ну, расскажи, какая красавица заставила тебя расстаться со мной?

– Да не было никакой красавицы! – вспыхнул Василий. – Причиной всему стечение обстоятельств. Он рассказал ей все, что произошло с ним в этом кафе почти год назад. Лена задумчиво слушала. Когда Василий закончил рассказ, она, словно чувствуя, что он что-то не договаривает, внимательно посмотрела на него:

– А девушку, за которую ты вступился, ты больше не видел?

– Не видел, – солгал Василий, – я все рассказал, теперь твоя очередь!

Лена рассказала, что замуж она вышла всего два месяца назад. Она знала Мишу с детства. Вместе с мамой он жил в трехкомнатной квартире расположенной в доме напротив. Несмотря на свой возраст, а ему исполнилось двадцать восемь лет, Миша никогда не был женат. Он служил в каком-то секретном военном институте. Лена сообщила Василию, что Михаил ужасно умный. Два года назад он защитил кандидатскую диссертацию, и сейчас работает над докторской. Бобылева это задело:

– А чего же он такой ревнивый твой научный сотрудник?

– Почему ты так думаешь? Он отпустил меня в кафе, прекрасно зная, что я буду не одна!

– Какой благородный муж! – не скрывая иронии, произнес Василий. – А как ты сюда попала?

– Это его научная командировка. Миша собирает материалы для диссертации. Он раньше здесь служил. Многих знает. Поэтому решил ехать сюда.

– Ну, а ты как жены декабристов? За мужем в Сибирь! – пошутил он.

– Зря ты так, – ответила Лена, – если честно, я надеялась, что увижу тебя!

– Зачем?

– Сама не знаю. Лучше пригласи меня потанцевать!

Ей нравилось быть с ним, но, не дожидаясь закрытия кафе, она попросила проводить ее домой:

– Темно, боюсь заблудиться!

– Муж ждет! – не удержался Василий. Лена промолчала. Оказалось, что они живут рядом с кинотеатром. Василий знал этот дом. В нем было несколько квартир, оборудованных под гостиницу, для приезжающих из Москвы высоких гостей.

– Когда уезжаешь? – перед подъездом дома спросил у нее Василий.

– Через неделю! – сообщила Лена. – Миша сказал, что он должен побывать на перегрузке в заводе, и после этого мы уезжаем в Ленинград. Мы покупали билеты в оба конца.

– Какой перегрузке? Реактора что ли? – догадался Бобылев.

– Да, – подтвердила Лена, – у него диссертация на эту тему. Но Миша запретил об этом рассказывать.

«Заладила, Миша да Миша! Еще в заводе с ее муженьком не дай Бог придется встретиться!» – недовольно подумал он.

Уходящего Бобылева, она окликнула:

– Вася, постой! Ты можешь сделать мне одно одолжение?

«Что ей надо?» – задумался Василий, но быстро ответил:

– Любое!

– Миша постоянно занят, а в следующие пятницу и субботу его вообще не будет. Может в субботу, съездим на море?

Василий прикинул свои дежурства. В субботу он свободен, но в дивизионе парко-хозяйственный день, а если короче, – большая приборка на плавказарме до обеда. Его смена заступает на дежурство с девяти часов воскресенья. Можно отпроситься у Сысуева, который приехал из отпуска и сменил Лаврова. Когда-то сменят его?

– Съездим! В восемь утра на остановке, пойдет? Позже, можем не уехать.

– Да, я буду!

«Зачем ей все это нужно?» – подумал он. Шальная мысль пришла ему в голову, и он решился сказать Лене то, о чем думал весь вечер.

– Лен, ты мужа любишь?

Лена отвела взгляд в сторону:

– Я тебе об этом не скажу!

– Уходи от него! Я сделаю для тебя все, что ты захочешь!

– Нет! – твердо ответила она и добавила еще раз, словно боясь потерять уверенность в себе. – Нет!

Бобылев был готов к такому ответу.

– Но я другому отдана и буду век ему верна! – насмешливо процитировал он. – До субботы! Прощай, моя любовь!

До субботы Василий прожил уже, особо не страдая. После разговора с Леной, он стал спокойно воспринимать ее существование в качестве чьей-то жены. Хотя чувство тоски, вызванное эгоизмом экс-влюбленного, заставляло его иногда тяжело вздыхать. А временами, наоборот, думал: «Молодец Ленка! Не такая, как некоторые». И с улыбкой вспоминал историю, происшедшую два месяца назад, когда они еще стояли в Петровске.

Однажды утром, экипажи всех кораблей и береговую базу построили по тревоге. Каждому подразделению, нарезали участок территории базы, который оно должно было тщательно осмотреть. Кого или что искать никто не объяснил. Только к обеду, когда было осмотрено все до малейшего кустика, просочились слухи о причине этого переполоха. Как всегда, виновата была женщина, жена лейтенанта прошлого года выпуска, с дизельной подводной лодки, с крылатыми ракетами. Лодка участвовала в каких-то учениях, долго стояла в ремонте во Владивостоке и, наконец, пришла в Петровск. Здесь она ждала своей очереди, чтобы загрузиться ракетами и убыть к месту своего постоянного базирования в бухте Ракушка. За день до этого события лейтенант заступил дежурным по кораблю. Вечером того же дня, к другой стороне пирса, к которому была привязана дизельная лодка, пришвартовалась, пришедшая из Ракушки атомная подводная лодка с крылатыми ракетами, на которой служил другой лейтенант, одноклассник и закадычный дружбан стоявшего дежурным по кораблю. Друзья встретились на борту дизельной подводной лодки, на которой кроме вахты никого не было. Между ними завязался разговор, продлившийся почти всю ночь. Отсутствовавший в Ракушке долгое время лейтенант-дизелист жаждал свежих новостей. А новости были неутешительными. Друг проболтался, что жена лейтенанта изменяет ему. И не с одним, а с несколькими. Поскольку разговор подкреплялся некоторым количеством спиртного, а поруганная честь взывала к отмщению, оскорбленным офицером было принято единственное решение – сурово наказать виновных. Настоящий друг никогда не оставит в беде своего товарища. Второй лейтенант также изъявил горячее желание принять участие в операции возмездия. Вызвав своего помощника, старшину первой статьи срочной службы, дежурный лейтенант, расписавшись за получение из оружейного сейфа, двух АКэМов с двумя полными рожками к каждому, передал ему дежурство по подводной лодке. Ребята предупредили старшину о том, чтобы он молчал, по крайней мере, до обеда, пока они успеют уехать на достаточно далекое расстояние. Снарядившись водой и небольшим запасом консервов, переодевшись в кроссовки (путь предстоял не близкий), мстители под покровом темноты, мимо спящих на вышках часовых покинули зону строгого режима и скрылись в зарослях на склонах сопки.

На следующий день пропажу оружия и людей обнаружили прямо перед подъемом флага. Старшина первой статьи до обеда честно отмалчивался, мол, пришел заступать на дежурство в два часа ночи, а в центральном посту никого нет. Потому и лазили флотилия и береговая база по кустам. Только попав в руки представителя особого отдела, он не выдержал и все рассказал. Командующий флотилией доложил на флот. По тревоге были подняты подразделения милиции и спецназа, выставлены патрули от воинских частей на трассе Владивосток-Находка и дальше, в тайге, на всем протяжении до Ракушки, подняты в воздух боевые вертолеты. Но беглецы как сквозь землю провалились. Как потом оказалось, лейтенанты успешно вышли на дорогу Владивосток-Находка и остановили движущийся в сторону Находки грузовик. Шофер, разглядев в утренних сумерках суровых, вооруженных до зубов парней, не возражая, согласился довезти их до Лесозаводска. Не доезжая до города, они пересели в пустой лесовоз, идущий в направлении Ракушки.

А тем временем в Ракушку сообщили о намерении неуловимых мстителей расстрелять местных «казанов». Начальник политотдела срочно собрал весь офицерский состав, кратко объяснил ситуацию и для того, чтобы предотвратить кровопролитие предложил остаться тем, кто спал с женой лейтенанта. Остались четверо. По рекомендации начальника штаба, всех их поместили на гауптвахту. Не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы спасти им жизнь. На территории гарнизона гауптвахта была наиболее подготовленным объектом для отражения предполагаемой атаки. После обеда пришел сдаваться дежурный по соединению. Он также был жертвой сладострастной жены лейтенанта.

Лейтенанты невидимыми и невредимыми доехали до места назначения. Но все обошлось без крови. Протрезвев, ребята утратили боевой пыл и желание мстить. На въезде в поселок они сдались первому попавшемуся патрулю…

Отпроситься у Сысуева было не просто. Нужно было придумать правдоподобную историю или, как говорят разведчики, легенду, чтобы он поверил. Наилучшее, что Василий смог придумать в свое оправдание, это приезд тети. Сысуев поверил, и даже поинтересовался, где она будет жить, сколько тете лет.

– Недавно сорок исполнилось! – не моргнув глазом, солгал Василий.

В субботу, он пришел на остановку за полчаса до отхода автобуса. Среди стоящих на остановке, к своему неудовольствию, Василий обнаружил нескольких офицеров и мичманов с корабля. К сожалению, среди них был и Сысуев. Он не должен был ехать в завод. Наверное, ему надо было что-то передать. Бобылев поздоровался.

– Тетю пришли встречать? – приветливо спросил механик. Василию ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть головой: «Только бы он ушел до прихода Лены!». Но бутерброд всегда падает маслом вниз. Именно в тот момент, когда Сысуев, переговорив с ехавшим в смену Исаковским, собрался уходить, подошла Лена. Сысуев, с интересом оглядел ее, дивясь находчивости лейтенанта, и, ухмыльнувшись, подозвал Василия:

– Это Ваша тетя? В понедельник, после подъема флага подойдете ко мне!

В автобусе, наблюдавшая эту сцену Лена, расспросила его о случившемся. Она долго смеялась и несколько раз переспрашивала его: «Так, сколько мне лет, племянничек?»

Погода для отдыха на пляже стояла прекрасная. Народу было немного. В основном, женщины с детьми. Солнце палило изо всех сил, но жары не чувствовалось. Небольшой ветерок смягчал атаку солнечных лучей.

Переодевшись в кабинке, Лена предложила позавтракать. Что-то у нее было приготовлено в большой хозяйственной сумке. У Василия тоже была холщовая сумка. Только поменьше. Лена, подозрительно глядевшая на нее всю дорогу, на пляже, не выдержав, спросила:

– У тебя там бутылки с чем?

– С пивом! Всего две бутылки и половинка хлеба! – простодушно ответил Василий.

– Это твой привычный завтрак? – насмешливо сказала она. – Я пиво по утрам не пью!

Бобылев промолчал. Он решил не раскрывать сюрприз, который решил сделать ей.

Она достала из своей сумки небольшую скатерть и расстелила ее на песке. Затем выложила на нее домашние пирожки, бутербродики с сыром и колбасой, два свежих огурца. Запивать еду она предложила брусничным морсом, для которого имелись бумажные стаканчики. Василий достал из сумки бутылки с «Бархатным» пивом и отнес их на берег в воду. Пусть охладятся. Они почти не разговаривали. Молча зашли в воду и плавали рядом, натыкаясь друг на друга. Искупавшись, позавтракали. Со стороны могло показаться, что это отдыхает семейная пара, давно уставшая друг от друга. Лена сидела на коленях, перед скатертью, и маленькими глотками пила морс из стаканчика, а Василий, лежа на песке, уставившись перед собой, пережевывал два бутерброда с колбасой, которые он сложил в один. Его раздражал белый огонек, временами, загорающийся на Ленином кольце.

– Наверное, дорогое колечко? – с иронией спросил он.

– А тебе, зачем это знать? Дорогое! – с вызовом ответила она.

– Дай посмотреть! Никогда не держал в руках таких дорогих вещей!

– Возьми! – недоверчиво посмотрев на Василия, Лена сняла кольцо с пальца.

«Колечко как колечко, – подумал Василий, внимательно осмотрев его, – я бы купил подороже!». На внутренней поверхности кольца были выгравированы какие-то буквы.

– Михаил! – прищурившись, прочитал он вслух. Спросил, словно не поняв:

– Перепутали, что ли?

– Какой ты смешной! – заулыбалась Лена. – В ЗАГСе обмениваются кольцами. На Мишином кольце мое имя.

Василий отдал Лене колечко:

– Устал лежать! Я схожу вон туда? – Василий показал на стоящие почти у самой воды домики рыбацкой деревушки. – Минут десять, не больше!

Лена, не спрашивая зачем, согласно кивнула головой. Взяв из кармана брюк кошелек, Василий направился в сторону рыбацких хижин. Остановился у калитки ближайшего дома. Во дворе никого. Лодка на катках, стоящая под навесом, разбредшиеся по двору куры. Василий нажал на кнопку звонка, на заборе. Звонок громко зазвенел, откуда-то залаяла собака, куры бросились в рассыпную. Дверь дома открылась, и на порог вышла пожилая женщина, лет шестидесяти пяти.

– Вам кого? – спросила она.

– Здравствуйте! – ответил он. – Митрич дома?

– Всем нужен Митрич, – раздался стариковский голос из-за спины женщины. Подвинув ее, на пороге появился тощий старик в кепке и синем пиджаке:

– Что надо?

– Тут наши ребята у вас чилимов покупали. Может, есть на продажу? – спросил Василий. Весной, когда экипаж был еще в сборе, они брали чилимов у него. Но если нет, можно попробовать и в других домах. Здесь все ими торгуют.

– Есть, последние! Аннушка принеси, то, что осталось.

Аннушка ушла в дом, а старик подошел к калитке. Хитро посмотрев на Василия, старик спросил:

– Один или с девушкой?

– С девушкой! – признался Василий.

– Хорошо. Знаешь, как этот продукт помогает обращаться с ихним полом! Вот сколько ты мне дашь лет?

– Лет шестьдесят! – солгал Василий, желая польстить Митричу.

– Врешь! Мне никто не давал меньше семидесяти. В ноябре будет семьдесят два. А через чилимов даже в мои годы мужская сила не пропадает!

Он наклонился через калитку к Василию. От него пахло самогоном и табаком.

– Вчера Аньке пистон поставил! – сообщил, приблизившись к его уху, старик и захихикал.

– Иди отсюда, козел старый, – полотенце, на котором Аннушка несла газету, с только что отваренными чилимами, сбив кепку, пронеслось над головой Митрича.

– Я сейчас с тобой разберусь! – передавая пакет Василию, обещала возмущенная женщина, отряхивающему кепку старику. – Как тебе не стыдно разные пакости молодым людям рассказывать! Вы его не слушайте!

Василий передал деньги разгневанной женщине и поспешил удалиться. Вернувшись, Василий разложил газету перед Леной:

– Угощайся!

– Что это? Какие большие и страшные! Похожи на раков.

– Это не раки. Это чилимы.

– Я чилимов есть не буду!

– Лена! Их так называют местные жители. А вообще-то, это королевские креветки. Посмотри! Они длиннее ладони руки! Таких креветок считают за честь подавать в лучших ресторанах Токио, Гонконга и Сеула. Не говоря уже о Владивостоке! Попробуй!

После этого Лена решилась надкусить еще теплое, упругое мясо креветки. Креветка ей понравилась. Василий очистил для нее несколько штук.

– Попробуй с пивом! – предложил он.

С холодным пивом они были еще вкусней. Лена, забыв о своей ненависти к этому напитку по утрам, с аппетитом ела вкусное белое мясо, запивая его холодным пивом! Потом они гуляли по берегу. Лена шла впереди, по краю воды, загребая белыми, не загоревшими ногами воду, а Василий, делая вид, что она его совсем не интересует, брел за ней, лениво смотря по сторонам. Когда они дошли до конца пляжа, дорогу им преградил высокий, каменный утес, круто обрывающийся к морю. На его вершину вела узенькая тропинка. Лена не остановилась и пошла по ней.

– Ты хочешь залезть на эту гору? – удивленно спросил он.

– Боишься! Можешь постоять внизу!

Василий, чертыхаясь, последовал за ней. У самой вершины, из-за крутизны, передвигаться по тропе можно было, только цепляясь за кусты и торчащие из земли отдельные камни. Бобылев почувствовал, как у него застучало сердце и сбилось дыхание: «Вот, она, расплата, за малоподвижную жизнь в прочном корпусе!». Лена давно исчезла из его поля видимости, а он еще карабкался по крутому склону. С перерывами для отдыха он, наконец, добрался до плоской вершины. Лена стояла у самого края утеса. Василий подошел к ней, но тут же, бросив взгляд вниз, сделал шаг назад. Глубоко внизу, у подножия, обрывающегося отвесной стеной утеса, море кипело среди острых каменных зубьев. А там, где оно успокаивалось, была видна пугающая черным мраком бездна.

– Отойди! – схватив ее за руку, потянул к себе Василий.

– Смотри, как красиво! – она встала рядом с ним. Действительно, посмотреть было на что. Залив был как на ладони, во всем великолепии солнечного дня. Они стояли как зачарованные, пока на вершину не забралась еще какая-то парочка. На спуске, Лену насторожил звук, напоминавший удар грома.

– Ты слышал? Гроза что ли? – спросила она.

– Какая гроза? На небе не облачка! – отмахнулся Василий.

– Посмотри на небо! Пошли собираться! – не отставала Лена. Он поднял голову. Над заливом, неизвестно откуда, появилось зловещее черное облако, которое медленно плыло в их сторону. Через несколько минут оно накрыло всех отдыхающих мелким теплым дождичком. Лена радовалась дождю как ребенок, а Василий насторожился. Он обратил внимание на то, что от капель дождя на коже оставались едва видимые грязные разводы: «Странный какой-то дождь!».

В поселке они распрощались. На остановке, она внезапно крепко обняла его и неистово расцеловала, не обращая ни на кого внимания. Ему бы не отпускать ее, но он даже не успел подумать об этом. А когда подумал, почему-то не решился догнать быстро удалявшуюся девушку.

В этот день он напился до чертиков. Пил один, закрывшись на квартире Иванченко.

Утром Бобылев едва не проспал автобус в завод. Страшно болела голова, и тошнило. С трудом проглотив найденную в шкафчике на кухне таблетку анальгина, сдерживая приступ тошноты, после выпитого стакана воды, он быстро оделся и выбежал на улицу. Успел вовремя, автобус уже разворачивался в сторону трассы. О вчерашнем не вспоминал. В висках стучало, голову, словно набили ватой, в горле стояла выпитая вода, готовая вылиться из него на первой попавшейся ухабине. Не доезжая дороги на завод, попросил водителя остановиться в низине, перед крутым и долгим подъемом к ней. Тропинка, идущая через лес сокращала путь к КПП.

– Остановлю! – сказал водитель. – Только ты там не пройдешь, кругом часовые!

«Какие часовые? Шутник водила!» – подумал Василий.

Водитель не шутил. Деревянный щит с надписью «Стой! Запретная зона!», у входа на тропу и новенькая колючая проволока, кем-то брошенная наспех прямо по земле по видимому периметру леса, привели Бобылева в недоумение. Что здесь могло произойти? Учения? Перепрыгнув через ощетинившуюся острыми стальными иглами спираль, он оказался на тропинке. Василий любил ходить по этой тропе. Ему нравились запахи леса и треньканье невидимых птиц. Но сегодня ему почему-то было не по себе. Веяло тревогой от всего: и от трелей пернатых, и от запахов лесных трав.

– Так всегда бывает, когда перепьешь! – успокоил он себя, но не надолго.

– Стой! Стрелять буду! Проход запрещен! – услышал Василий. Перед ним, неожиданно вырос странный силуэт вооруженного человека. Одетый в зеленый химкомплект, с торчащим на шее респиратором, рацией на поясе и автоматом, направленным на Василия, он как будто сошел с плаката о ядерной войне. Не хватало только атомного гриба за его спиной!

– Я сказал, проход запрещен! – громко повторил человек с плаката.

– А что здесь случилось? – придя в себя, спросил Василий.

– Взрыв здесь вчера был, товарищ лейтенант! Приказано никого не пропускать.

– Вызовите старшего! Я Вас очень прошу! Мне нужно срочно попасть на корабль!

– Нам запрещено выходить на связь! Богом прошу, товарищ лейтенант, вернитесь назад!

Василий понял, что разговаривать с этим служакой бесполезно. Но в это время захрипела рация на поясе часового:

– Пятый, пятый! Вас вызывает первый!

– Есть пятый! – нагнув голову к переговорному устройству, ответил часовой.

– Доложите обстановку!

– Обстановка нормальная! – снова доложил часовой. – Только вот, какой-то лейтенант требует к себе старшего. Говорит, что ему нужно срочно попасть на корабль!

– Проверьте документы. Если в порядке, пропустите, – прохрипела рация.

Василий с радостью протянул часовому пропуск в завод и, услышав:

– Проходите! – поспешил по тропинке вверх.

После встречи с часовым, весь хмель мгновенно вылетел у него из головы. Почему выставили посты? Что за взрыв? Он ничего не успел толком расспросить у часового на тропинке! Может, звук этого взрыва, вчера услышала на пляже Лена? А эта, неизвестно откуда, появившаяся после взрыва туча над заливом? Грязный дождь? Только чему здесь взрываться? Может быть где-то рядом, на Новом пирсе! Короче, вопросов больше, чем ответов. До самого контрольно-пропускного пункта, он никого не встретил. Двери на КПП были закрыты, а массивные металлические ворота, наоборот, открыты. Возле них стояли зеленая крытая машина, металлический столик с приборами радиометрического контроля на нем, какие-то пластиковые контейнеры с нарисованными на них знаками радиационной безоопасности и несколько человек в химкомплектах. Один из них, наверное, старший, проверил у Лаврова документы:

– Объясните цель прибытия!

– Я должен заступить на дежурство!

Старший, покрутив ручку полевого телефона, покричав в трубку, объяснил находящемуся на другом конце провода человеку свой вопрос. Пока старший звонил по телефону, дозиметрист замерил радиоактивный фон одежды Василия. По брюкам и ботинкам он несколько раз прошелся датчиком на штанге:

– Придется раздеваться, товарищ лейтенант!

Настаивать на этом дозиметрист не стал, но сказал, что в этой одежде из завода его не выпустят. Бобылева пропустили на территорию завода, рекомендовав идти сразу на корабль, строго придерживаясь установленных указателей, не выходя за границы линий обозначенных проволокой с красными флажками, закрепленной на вбитых в землю деревянных колышках. Оказавшись в торце пирса, Василий огляделся. Прекрасное летнее утро. Полный штиль. На берегу былинка не шелохнется, поверхность моря ровная как стекло. Если не считать появления красных флажков и указателей, то ничего не изменилось. Никаких следов взрыва. Как всегда, по выходным, не видно людей. Только на палубе плавучей контрольно-дозиметрической станции, возле которой пришвартована К-30, кто-то курит. Василий присмотрелся: «Странно! Должен был стоять Петров, а это, кажется Серега Паршин! На третьи сутки пошел». Василий поспешил на корабль: «У него все узнаю!».

– Привет! Тебя что, не оповестили? Как ты сюда смог пройти? – протянув руку для приветствия, заулыбался Паршин.

– Оповестили о чем? – не понял Бобылев.

– О том, что стоим по три дня. Остальным оставаться в поселке до команды. Завтра очередь Петрова, а не твоя!

– А в честь чего! – бросив косой взгляд на бахилы, на ногах Сергея, пожал руку Василий.

– Ты как с Луны свалился! Кругом зона радиоактивного заражения. Приказано, никого с завода не выпускать.

– Расскажи, что здесь случилось?

– Да как тебе сказать, небольшой ядерный взрывчик!

– Где?

– Посмотри назад.

Бобылев обернулся. Кабельтовых в трех, у соседнего пирса должны были стоять подводная лодка с крылатыми ракетами и специальное судно, предназначенное для обеспечения перегрузки реакторов. Лодка стояла, а судна не было. Наверное, закончило перегрузку и ушло.

– Ну и что?

– Неужели ничего не видишь?

Василий присмотрелся. Лодка стояла почти у самого берега, как-то неестественно, с большим дифферентом на корму и креном на правый борт.

– Ну, что ты кота за яйца тянешь! Рассказывай!

– Пожалуйста. Как ты знаешь, заступил я на дежурство в пятницу. Утром в субботу задержались с завтраком. Принесли его где-то около девяти часов. Пока накрыли, пока завтракали, время подошло к десяти. Чуть попозже, хорошо позавтракав, я поднялся наверх. Погода – пять баллов. Достаю сигареты, смотрю по сторонам. Не успел затянуться, как на соседнем пирсе прогремел взрыв. Вверх полетели какие-то конструкции. Подумал, баллоны воздуха высокого давления взорвались. А здесь, как раз с обхода из реакторного отсека, выходит на палубу дежурный дозиметрист, с зажатой в зубах сигаретой. Смотрит на шкалу бета-гамма радиометра, который висит у него на груди. Щелкает переключателем пределов измерений. Говорит: «Не понял?» – и в свою дежурку. Выходит с новым прибором, замеряет, и от удивления раскрывает рот так, что из него выпадает сигарета. Спрашиваю: «Что случилось?» А он мне говорит, что «зашкалил» дозиметр. У него и на первом дозиметре стрелка прыгнула вправо до предела, а он подумал, что прибор неисправен.

Паршин замолк, чтобы сделать затяжку.

– Ну, а дальше, что? – поторопил Бобылев, как только Серега выдохнул.

– Дальше с лодки повалил желтый, а затем черный дым. По телефону дежурный по дивизиону сообщил о том, что пожар на этой самой лодке. Объявил аварийную тревогу: «Пожар на соседнем корабле!». Крутиков построил аварийную партию и убыл с нею на соседний пирс. Они пришли назад через полчаса, рассказали страшные вещи. На лодке, каким-то образом, при перегрузке реактора, произошел тепловой взрыв. Крышку реактора, несколько тонн весом, взрывом выбросило в море, за несколько сот метров. Не знаю точно, но говорят, погибли около десяти человек. Там, на пирсе валялись их окровавленные части тел. И не только там. Какие-то фрагменты находили даже за территорией завода. Наших ребят вернули назад, потому что аварийные партии формировали в основном с лодок этого же проекта.

– То есть из наших никто там не был?

– Почему никто? Доктор и комдив-раз были в смене обеспечения. Бахтину здорово досталось. Первое время никого из медперсонала не было. Командование дивизиона обратилось за помощью к «крокодилу», авианосному крейсеру в большом доке. А они отказали. Включили водяную завесу, спасайтесь ребята сами! Ну, он всем оказывал помощь, прямо там на пирсе. Пострадавших много было. Вечером доктора самого увезли в госпиталь. Сильно переоблучился. Никто даже не знает, жив ли он! Исаковский формировал аварийные партии. Дрыхнет где-то на плавказарме. Слушай! Раз уж ты приехал, смени меня! Все равно тебя отсюда не выпустят!

– А тебя?

– Попробую на яле через залив.

– Всю грязь домой повезешь?

– Я же до взрыва приехал, на форме не пылинки!

– Ну, что, тогда проси добро старшего в экипаже на смену, – сказал Василий, – построения на развод скорее всего не будет!

– Шутник! Какое построение в эпицентре ядерного взрыва! Пошли в центральный.

Разрешение на смену получили. Исполняющий обязанности помощника командира штурман очень удивился, узнав, что Бобылев приехал:

– Странно, что тебя не оповестили!

Паршин довел обстановку:

– Кроме пирса, вахту никуда не выпускать. Мы его вчера водичкой с пожарной магистрали отмывали. Палуба лодки тоже чистая, но в надстройку не спускаться. Отмыть не смогли. Отсеки немного успели засрать, но в целом обстановка нормальная. Выход наверх только в бахилах. Ими нас обеспечили химики. В центральном бахилы снимаем. По отсекам можно ходить только в тапочках. Ну, все! Я пошел на «Бирюзу».

«Интересно, хоть кто-нибудь понимает, в какую задницу он попал, – думал Бобылев, сидя в центральном, после ухода Паршина, – вот Серега рассказывает, что при взрыве «зашкалил» дозиметр. Максимальный предел измерения мощности экспозиционной дозы гамма-излучения у этого радиометра 250 рентген в час. Если «зашкалило» прибор, значит, было больше. Ну, пусть не намного, рентген 300 в час. Предположим, что Паршин наблюдал за взрывом пять минут. За эти пять минут, он должен был получить годовую дозу радиации в 25 рентген!»

Размышляя о создавшейся ситуации, Бобылев не забыл и себя: «А тебе, что ли лучше будет? Конечно, основной вклад в общую активность вносят короткоживущие изотопы, с малым периодом полураспада, дней 8-10. Например, йод-131. Но сегодня-то, идет только второй день! Наглотаешься радиоактивной пыли. Кажется, в этом случае положено принимать какие-то препараты!»

Перед глазами поплыли, заученные строки инструкции: «За 30–60 минут до радиоактивного заражения необходимо принять радиозащитное средство № 1, шесть таблеток из аптечки АИ-2 и надеть респиратор или ватно-марлевую повязку. Через пять-шесть часов еще шесть таблеток. При небольших уровнях радиации ежедневно необходимо принимать радиозащитное средство № 2 по одной таблетке в день. Это средство предохраняет от радиоактивного заражения щитовидную железу».

Только где в ремонте найти эту оранжевую коробочку? Из-за наркотика, содержащегося в обезболивающем средстве, аптечки хранятся в сейфе у начальника медицинской службы корабля. А при нахождении в ремонте их вообще сдают на склад. Поэтому Василий решил выходить наверх только в случае острой необходимости.

В пять часов прибыла новая вахта. Ее привел дежурный по команде Коля Проданов. От него удалось узнать новые подробности о причинах взрыва. Ко вчерашнему утру на лодке были завершены все работы по замене ядерного топлива. Осталось только установить на место многотонную крышку реактора. При проверке на герметичность обнаружили неплотность крышки. Что-то попало под нее. Возможно обломок электрода или еще чего-нибудь. Нужно было опять устанавливать штатные домкраты и медленно, миллиметр за миллиметром, поднимать крышку реактора. С флота торопили. И тогда, кто-то предложил поднять крышку реактора краном. Предложение было принято. Во время подъема крышки, произошел перекос. Вместе с крышкой пошла вверх компенсирующая решетка, высвобождая, экранированный ею нейтронный поток. Миллионных долей секунды хватило для того, чтобы в реакторе началась неуправляемая цепная реакция. Начался быстрый подъем температуры и давления. Произошел взрыв! Крышку, конструкции сборки реактора, ядерное топливо разбросало на расстоянии до километра.

«Хорошо, что топливо было не отработанное, – слушая рассказ Николая, думал Василий, – в противном случае, радиоактивное загрязнение местности могло быть гораздо более серьезным». Вспомнил про таблетки из индивидуальной аптечки:

– Коля, а тем, кто тушил пожар, членам аварийных партий, давали какие-нибудь радиозащитные средства?

– Смеешься! Выкатили флягу шила и всем наливали по сто грамм!

Василий знал, что спирт, предотвращает распад воды, основного материала из которого состоит человек, под действием радиоактивного излучения на водород и кислород, но все же переспросил:

– Серьезно, что ли!

– Да уж куда серьезней! Некоторые умудрились по несколько раз пригубить!

– Помогало?

– Не знаю. Но облученных много было. Их только успевали отвозить в госпиталь. У некоторых, говорят, от излучения, даже под одеждой ядерный загар. Пожар тушили почти два часа.

– А с лодкой что?

– Ничего. Разворотило реакторный отсек. Пожар потушили полностью залив его забортной водой. А чтобы лодка не затонула, затащили ее на мель.

– Там, говорят, повсюду валялись окровавленные останки этих ребят. Что с ними? Кого-нибудь опознали?

– Нет. Сплошное кровавое месиво. Собрали в резиновые мешки и увезли отмывать в госпиталь.

– От крови?

– От радиации. У них фон, как от сборки реактора.

– Не знаешь, кто погиб?

– Фамилии не говорят, но я знаю, точно, что там были инженеры-физики с перегрузки, представитель соединения и несколько человек с лодки.

– Да! Не повезло ребятам! – посочувствовал Бобылев.

– Конечно. Но им все равно, а вот живым еще придется помучиться, – подвел итог разговора Проданов.

Ночные тревоги Бобылев играть не стал. Какой смысл разносить радиоактивную грязь. Но в журнал на всякий случай записал. Мало ли что! От установки не выходить наверх, он тоже отказался. Надоедает сидеть все время в прочном корпусе! Черт с ней, с этой радиоактивностью!

Трое суток тянулись долго и нудно. Территория завода была пустынна, никаких работ не проводилось. Очевидно, руководством собирались силы, и решался вопрос о дальнейших действиях. Василий, от скуки исходил весь пирс, насквозь прокурился. Хорошо, что у него был запас, целый блок «Родопи». У морячков в этом отношении дела были похуже и они «расстреляли» дежурного просьбами угостить сигаретками. Василий не жадничал: «Откуда они их возьмут!». Утром третьего дня приехала смена. Василий узнал последние новости. Принято решение о временном перебазировании подводной лодки в Петровск. На входе в базу будет проведена дезактивация корабля. После нормализации радиационного фона в заводе, подводная лодка вернется для продолжения ремонта. Потихоньку начали переносить с плавказармы необходимые вещи, которые могут понадобиться в базе.

Петров сменил его. Бобылев не знал что делать. Покинув надоевший за трое суток дежурства прочный корпус пошел отсыпаться на ПКЗ. Не спалось. Вдобавок, вечером, его вызвал старпом. Он не стал ничего объяснять, сказал, что людей нет, и поэтому лейтенант Бобылев, вместе с тремя моряками, поступает в распоряжение дежурного по дивизиону, а зачем, ему неизвестно. Дежурный по дивизиону, старший помощник с лодки, стоящей в доке, обрисовал задачу. Из заводоуправления сообщили, что в районе, заброшенной стройки, якобы, обнаружены элементы конструкции взорванного реактора. Бобылеву с моряками, предлагалось обследовать этажерку недостроенного здания цеха.

– Если все-таки что-нибудь найдете, бросите в этот мешок. Мешок сдадите на КПП дезактиваторщикам. Но я думаю, что там ничего нет. Тревога на всякий случай! – вручив Василию пластиковый мешок, закончил инструктаж дежурный.

До стройплощадки было минут десять ходьбы, да и то, потому, что шли в неудобных бахилах. Заросшая высокой густой травой площадка вокруг остова здания мешала поискам: «Даже если здесь что-то и есть, разве увидишь?».

Стараясь не угодить, в полуобвалившиеся траншеи для коммуникаций, Бобылев обошел с моряками площадку по периметру. За сопкой солнца уже не было видно. Быстро наползали сумерки. Надо было спешить. Моряки торопили:

– Пора возвращаться назад!

Василий, забрав мешок, отпустил их, решив осмотреть этажерку самостоятельно: «Все равно здесь ничего нет! Ложная тревога!». По сохранившимся бетонным пролетам ему удалось подняться на все четыре этажа перекрытий и осмотреть их. На самом верхнем пришлось задержаться. На одной из плит перекрытия лежали какие-то искореженные обломки. Василий долго присматривался: «Что-то похожее на часть гильзы стержня автоматического регулирования мощности реактора. А может, и нет. Гильза сделана из нержавеющей стали. А эта вся черная. Но не ржавая!».

Он подобрал оказавшийся кстати камешек и провел им по поверхности металла. Царапина заблестела: «Так и есть! Нержавейка! В мешок влезет, донесу. Только как ее положить в мешок? Она ведь, гадина, активная! Все время находилась в центре реактора. На несколько тысяч рентген потянет!».

Палку, для того, чтобы запихнуть гильзу в мешок ему удалось найти только внизу. Подталкивая палкой, он закатил обломок металла в горловину, расстеленного на плите мешка. Можно уходить. Тем более, через несколько минут ничего не будет видно. Внизу уже стоял мрак. Только верхушка здания еще освещалась отблесками меркнущей зари. Но он не уходил, сам не зная почему. Какая-то неведомая сила заставляла его шаг за шагом продолжать обследование бетонных плит. Что-то сверкнуло под ногами. Василий нагнулся. Ничего не видно. Он осторожно провел рукой по шершавой поверхности бетона. Подушечки пальцев руки ощутили что-то маленькое, холодное. Осторожно взяв предмет двумя пальцами, Василий поднес его поближе к лицу. Сначала он не понял что это. А когда понял, чуть было не выронил. В его руке была белая от известковой пыли, высохшая, с длинным скрюченным ногтем, фаланга человеческого пальца с невесть как удержавшимся на ней закопченным кольцом с прозрачным камушком.

«Интересно, кто он?» – Бобылев осторожно освободил кольцо от остатков пальца. Палец он сначала хотел положить в мешок, но, подумав, что человеческим останкам негоже лежать рядом с какими-то железяками, решил положить в карман куртки: «А там, дезактиваторщики найдут ему место!». Василий потер кольцо о рукав куртки. Оно заблестело: «Что-то выгравировано на внутренней поверхности! Может, как у Лены, на кольцах имена жениха и невесты? Жаль, что ничего не видно».

Проснувшееся любопытство заставило Бобылева решиться на время оставить кольцо у себя: «Приду на ПКЗ и при свете посмотрю гравировку. А завтра сдам дезактиваторщикам».

Всю дорогу до контрольно-пропускного пункта, его не покидало чувство тревоги. Василию казалось, что кто-то на него смотрит с высоты. Он успокаивал себя: «Это от наступившей темноты». Но и на освещенной фонарями дороге наваждение преследовало его.

«Наверное, вправду говорят, что душа умершего девять дней скитается возле места своей смерти и все видит. Может, этот жмурик наблюдает за мной. Не хочет, чтобы я забрал кольцо. А я и не забираю. Завтра отнесу туда, куда следует. Если не нравится, могу выбросить в кусты прямо сейчас!» – почти всерьез разозлился Василий. Странно, но после того, как он об этом подумал, давящее на него неприятное ощущение мгновенно прошло.

У одного из дезактиваторщиков Василий спросил о том, что будет с найденным им пальцем.

– Фон то какой! Кремируют и захоронят вместе с оборудованием! – не удивившись находке, спокойно ответил он. В каюте на плавказарме, Василий первым делом поднес к свету принесенное колечко. На свету камушек на колечке вспыхнул ослепительной белой точкой. Бобылев прочитал слово: «Елена!». Нет, он не ошибся! На внутренней поверхности кольца было выгравировано именно это имя. И кольцо такое же, как у Лены. Василий сел на кровать: «Лена говорила ему, что Михаил должен был быть в субботу на перегрузке реактора. Никаких сомнений, это кольцо ее мужа! Значит он погиб! Неужели судьба, таким жестоким образом сообщает ему, о том, что его больше нет? Это не совпадение! Именно его зачем-то привести к кольцу. Как это странно не звучит, но это знак судьбы! Кольцо – повод для встречи с Леной!»

Продумав весь вечер, Василий твердо решил, что поедет к ней: «Завтра переход в Петровск, а там дезактивация. На рейде могут продержать несколько дней! Лена к тому времени может уехать! Надо просить Сысуева, чтобы он отпустил его. Конечно, дело проблематичное. Его «тетю» механик прекрасно видел! Ладно! Будь, что будет! Колечко придется взять с собой. Без него она не поверит ни одному его слову и подумает, что для встречи с ней, он просто решил воспользоваться смертью Михаила! А как отсюда выбираться? Выпустят ли его?».

Командир БЧ-5 не спал. Лежа на койке, он читал какую-то инструкцию. Выслушав просьбу Бобылева, Сысуев произнес:

– По Вашим честным глазам, вижу, что Вам очень нужно в поселок. Я так понимаю, хотите проводить «тетю» на самолет!

Василий покраснел, собрался оправдываться.

– Не надо, Василий Васильевич, я тоже был молодым, – опередил его механик, – езжайте. Вы все-таки отстояли трое суток. Справимся на буксировке как-нибудь без Вас. Только как Вы из завода выберетесь? Впрочем, желаю успеха!

Утром Василия задержало обеспечение огневых работ. Двое газорезчиков пришли срезать ограждение реакторного отсека. Металлические листы, перегораживающие проход по надстройке, могли помешать работе швартовной партии при буксировке. Он думал, что его уже не отпустят, но механик, подозвав его, сказал:

– Все, можете ехать!

Переодевшись, Василий побежал к заводской проходной. Стоявший на проходной контролер, объяснил ему, что выход из завода только по специальным разрешениям. Естественно, такого разрешения у него не было. Минут десять пришлось убеждать контролера разрешить проход. Но все доводы были напрасны. Он уже хотел просто рвануть мимо упрямого дежурного: в химкомплекте тот много не пробежит, как из заводоуправления подошел новый контролер.

– Еще один желающий вырваться на волю! – определил он, взглянув на Василия. – Замерь-ка его фон, Юра.

Юра провел датчиком, закрепленным на штанге, по одежде Бобылева.

– В этой одежде за ворота его нельзя выпускать! – покачал он головой, посмотрев на шкалу радиометра.

– А может у Вас есть, что-нибудь «бэушное»? – с надеждой спросил Василий.

– Есть, только для личного состава занимающегося дезактивацией территории. Вы и сами такое не наденете! – сказал тот, который был не Юра, показав рукой на стопку застиранных матросских роб.

– Одену!

– Тогда снимайте форму, бросайте в контейнер и выбирайте из этого тряпья, то, что Вам подойдет!

Василий снял с себя брюки, кремовую рубашку и часы, вытащил из карманов портмоне, в которое он предусмотрительно положил кольцо, ключи от квартиры и, оставшись в одних трусах и майке, перешел к стопке матросских роб.

– Эээ! Не спешите! – предостерег Юра.

«Неужели придется еще снимать трусы и майку?» – подумал с тоской Бобылев, но то, что от него потребовали, было гораздо хуже.

– Туфли снимите, пожалуйста!

– А в чем я пойду? – возмутился Василий.

– Сандалии! – дозиметрист указал головой на груду самодельных сандалий, каждая из которых представляла собой деревянную подошву, к которой были прибиты лямки из пластика. Василий чуть не заплакал, так ему было жаль свои почти новые полуботинки. На прощание дозиметристы посоветовали обязательно искупаться в душе. Волосы дают превышение фона!

Чертыхаясь, он с трудом доковылял до развилки. Проходящие в сторону Тихоокеанского машины, не останавливались. Но по времени должен быть рейсовый автобус. Минут через пять он показался из-за поворота. Василий поднял руку: «Сейчас кончатся его мучения, минут сорок он сможет посидеть!».

Но автобус, подняв облако пыли, проскочил мимо. Голосовал Василий часа полтора. Все безрезультатно. Что делать? Пешком, в этой, так называемой, обуви далеко не уйдешь! Безвыходное положение! Сколько он стоял еще, Василий не считал, но через некоторое время, со стороны завода, послышался гул автомобилей. Вереница «Волг» с затемненными окнами, одна за другой проезжали мимо него и скрывались за поворотом в сторону Тихоокеанского.

«Какая-то важная шишка поехала», – подумал он, даже не рискнув поднять руку. Последняя из автомашин вдруг притормозила и попятилась назад. Она остановилась возле не успевшего удивиться Василия. Задняя дверь открылась, и из машины вышел здоровенный парень, метра под два ростом, в черном костюме с галстуком:

– Чего ждешь? Садись, подбросим!

В салоне, кроме водителя и еще одного парня, крепкого телосложения и одетого, так же как и тот, который предложил подвезти, никого больше не было. Василию пришлось сидеть между двумя этими крепышами. Несмотря на это, ему было свободно. На заднем кресле вполне мог уместиться еще один человек. Ехали молча, пока Василий не сказал:

– Спасибо, что подобрали. Часа два стоял! Никто не останавливался!

– У тебя в этой одежде вид прикольный! Сразу видно – жертва атомного взрыва, – пошутил сидевший слева от него.

– Давай без плоских шуток. Им и так досталось! – одернул его сидевший справа. – Спасибо не нам. Это Хозяин дал команду подобрать тебя.

Бобылев не обиделся и все понял. Еще вчера прошел слух о том, что в завод, приехал с правительственной комиссией сам академик Александров. Вот кто ехал в этом автомобильном кортеже.

В поселке ему повезло тем, что он не наткнулся на патрульных. Им ничего не объяснишь, в таком виде с ним даже не будут разговаривать. Ровно через час, вымытый, переодетый в гражданку Бобылев стоял у подъезда дома, в котором остановилась Лена. Он никак не решался зайти внутрь. Что ей сказать? И где, на каком этаже она живет? Спросить кого-нибудь. Ему повезло. Бобылеву открыли в первой же квартире, и словоохотливая пенсионерка указала на третий этаж:

– Там гостиничные номера!

В номерах Василию никто не открыл. Только с нижней площадки, послышался раздраженный голос:

– Прекратите стучать! Вызову милицию. После смены не дают поспать! Ни в воскресенье, ни в рабочий день покоя не дают!

Наверное, он пришел напрасно. Скорее всего, Лена уехала. С этими мыслями, понурив голову, он начал спускаться вниз. Он чуть не столкнулся с женщиной в черном, поднимавшейся ему навстречу. Василий не обратил на нее внимание. Сгорбленная худая фигура в длинном, висевшем на ней платье серого цвета и повязанным по старушечьи черным, шелковым платком. Она прошла мимо него неслышно, словно тень, задев Василия легким колыханием воздуха с какими-то церковными ароматами.

– Вася, ты ко мне пришел? – услышал Бобылев из-за спины тихий голос. Он повернулся. Это же Лена! Из под платка выбивалась светлая прядь. Ее зеленые глаза грустно смотрели на него. Какая она худая! Неужели горе так высушило ее?

– К тебе! Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо! – она беззвучно заплакала.

Василий поднялся к ней и обнял за вздрагивающие плечи:

– Не надо! Все образуется!

– Хорошо, что ты пришел! Я одна здесь чуть с ума не сошла! – хватая воздух ртом, с трудом сказала она. – Ты зайдешь ко мне?

– Конечно!

Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Василий, осторожно разжав пальцы, забрал из ее дрожащей руки ключ и открыл дверь. Он не стал проходить в комнату:

– Я посижу на кухне.

– Ты есть не хочешь? – спросила она.

– Спасибо! Нет! – Василий отрицательно мотнул головой. Пододвинув стул, Лена села напротив него. Красное и опухшее от слез лицо, плотно сжатые губы, выступающие скулы. Такой некрасивой он никогда ее не видел!

– Я вот из Большого Камня приехала! В церковь ходила. Мишу и всех кто с ним был помянула.

Не зная, что сказать дальше, она замолчала. Василий тоже не знал с чего начать. Говорить ей про кольцо или нет? Только приехав в поселок, на ладони левой руки он обнаружил, ожог кожи. Кольцо он нес со стройки в левой руке. Это не мистика! Оно радиоактивное!

– Ты, что-то хочешь сказать? – глядя ему в глаза, спросила Лена.

– Да! – решился Василий. Достав из кармана портмоне, он извлек из него кольцо и положил на край кухонного стола.

– Откуда оно у тебя? – медленно протягивая руку по направлению к кольцу, испуганно спросила Лена.

– Не трогай! – перехватил руку Василий.

– Почему? Ведь это Мишино колечко!

– Не трогай! – для убедительности, еще раз сказал он. – Оно активное.

Боясь, что она опять заплачет, Василий на одном дыхании рассказал ей историю, случившуюся с ним вчера. Про палец он промолчал. Зачем ей такие подробности!

Лена не заплакала и не удивилась рассказанному. Наоборот! Совсем успокоилась.

– Миша весточку прислал, – медленно сказала она, не отрывая глаз от кольца, – а мне сказали, что от него ничего не осталось!

Лена замолкла. Наступила скорбная тишина. Василий так и держал ее руку, а она смотрела на кольцо.

– Когда уезжаешь? – нарушив тишину, спросил он.

– Завтра. Самолет в восемь вечера. Ты сможешь проводить меня?

– Конечно! Как у тебя с деньгами?

– Ничего не надо. Деньги есть.

– Что будем делать с кольцом?

– Почему ты так спрашиваешь? Разве мне нельзя будет взять его с собой?

– Нельзя! Посмотри! – Василий протянул ей левую руку, показывая ладонь с уже начинающим проявляться волдырем.

– А что же с ним делать? Я не хочу отдавать его никому!

– Хорошо! Давай его захороним где-нибудь в безлюдном месте! Например, в лесу!

Лена долго раздумывала над его предложением:

– Если бы у Миши была могилка, я бы на нее и положила колечко. А так! Ведь у Миши могилки нет!

– Их, что, еще не похоронили? – недоверчиво спросил Василий.

– Похоронили? – зло усмехнулась Лена. – Сожгли, а капсулу с прахом поместили в могильнике радиоактивных отходов!

Сделав паузу, она сказала:

– Вася, извини, мне нужно остаться одной! Кажется, я знаю, как поступить с Мишиным колечком! Ты можешь прийти завтра утром, часам к восьми?

– Могу! А для чего?

– Я тебе завтра скажу!

Василий поднялся со стула:

– Кольцо я пока забираю!

– Ты не доверяешь его мне? Это же не твое колечко!

– Поэтому я его и забираю, чтобы у тебя соблазна не было завтра сказать, что оно упало и закатилось неизвестно куда! Понятно! – ответил он, сдвинув ладонью кольцо в подставленное к краю стола портмоне.

Она молча проводила его к двери и закрыла за ним, больше не сказав ему ни слова.

«Что она задумала? Почему я ей нужен утром, ведь самолет вечером?» – идя на квартиру, думал Василий. Взятые им обязательства, начали тяготить его: «Завтра, не хватало еще оповестителя с корабля! Как тогда объяснить Сысуеву свое отсутствие? Зачем я к ней пришел? И так ясно, что между нами все кончено! Кольцо нужно было сдать дезактиваторщикам. Тогда бы никаких проблем не было!».

На счастье Бобылева утром его никто не разбудил.

«Еще отмываются», – решил он. Сильный ветер гнал низкие серые облака. Вчера в новостях показывали последствия тайфуна на Японских островах. И вот он здесь. Недолго продержалась хорошая погодка!

Она уже ждала его у подъезда. Песочного цвета куртка с капюшоном, джинсы, тонкий аромат духов – ничто не напоминало о трауре. Только сильно напудренные щеки и нос говорили о том, что опять не обошлось без слез. Василий сухо поздоровался:

– Здравствуй, куда идем?

– Ты не забыл Мишино колечко? – спросила Лена.

– Нет!

– Идем на остановку.

На остановке она подошла к ближайшему такси:

– Вы свободны?

– В Находку, Владивосток? – обрадовался таксист.

– До пляжа!

Таксист удивленно посмотрел на нее, погода явно не для загара:

– Оплата в оба конца.

– А мы и так вернемся. Вы нас подождете.

– Стоянка по двойному тарифу!

Лена, сев на заднее сиденье, поманила пальцем Бобылева:

– Садись.

Такси минут через пять проскочило деревеньку Домашлино, и, визжа тормозами на поворотах серпантина дороги, устремилось вдоль берега моря к пляжу. На одном из спусков, справа, открылся вид на пустынный берег.

– Здесь, остановите! – попросила Лена. Вильнув на обочину, водитель затормозил.

– Подождите нас здесь, – сказала она водителю.

– А если Вы не вернетесь? Заплатите за оба конца! – выразил недоверие водитель.

– Куда тут уйдешь в такую погоду! – проворчал Василий и полез в карман за деньгами. Но Лена опередила его. Водитель, отсчитав нужную сумму, вернул лишние девушке:

– Все по счетчику!

Подтолкнув Василия, вслед за ним, она вышла из машины:

– Идем со мной!

Бобылев пошел за ней по тропинке, ведущей к пляжу. Не доходя до него, девушка свернула к уже знакомому утесу.

«Что она задумала? – насторожился он. – Неужели решила покончить с собой, бросившись вниз? У баб это в крови, обставить свой конец как театральное представление!».

– Стой! – Василий схватил ее за край куртки.

– Не бойся! Я ничего плохого не сделаю! – угадав его мысли, отвела руку Лена.

То, что казалось внизу ветерком, наверху оказалось сильным холодным ветром. Лена маленькими шажками подошла к краю обрыва. Василий, следуя за ней, осторожно посмотрел вниз. Черные ряды подходивших к берегу с моря волн, наткнувшись на подводные скалы у подножия утеса, превращались в хаотичную кипящую водяную массу, зло и бессмысленно бьющую по его крутизне, нависающей над ней.

– Давай колечко! – Лена протянула руку. Василий достал портмоне. Прижав его к груди, чтобы не вырвало ветром, извлек из него кольцо:

– Бери!

Лена положила кольцо на ладонь. Долго разглядывала. Наконец, решившись, сжала ладонь и энергично размахнулась рукой. Кольцо, описав дугу, последний раз сверкнув гранями бриллиантика, под жалобные крики чаек, исчезло в водяном хаосе.

«Интересно, коснется ли его когда-нибудь рука человека? Кольцо, конечно, засыплет песком. Скорее всего, навечно!» – глядя на ярость волн внизу, думал Василий.

Заждавшийся водитель поторопил их сигналом. Василий посмотрел на Лену. Она как будто ничего не слышала и не собиралась уходить. Василий потянул ее за руку, но девушка не сдвинулась с места. Тогда он крепко обхватил ее вокруг талии, поднял и переставил подальше от обрыва:

– Хватит дурить, пошли!

Лена заплакала, уткнувшись лицом ему в грудь. Как и тогда, в первый раз, он обнял ее:

– Успокойся, не плачь!

Она подняла голову:

– Скажи! Ты не забудешь меня?

– Не забуду! – машинально ответил он.

Вечером, в такси, Лена, уставшая от переживаний, задремала, клонясь в сторону Бобылева и, наконец, заснула, доверчиво положив голову ему на плечо. Он сидел неподвижно, боясь нарушить ее сон. До самого аэропорта Бобылев размышлял, о странной, как ему показалось просьбе Лены, не забывать ее: «Зачем ей нужно, чтобы он ее не забыл? Время залечит раны. Выйдет замуж. Какие такие воспоминания! Может, здесь что-то другое, чего он не может, а, скорее всего не хочет понять? Что-то его смущает? То, что она была замужем? Он сам виноват! Она вышла замуж назло ему! И приехала сюда, чтобы увидеть его. Сколько часов ей пришлось простоять, ожидая автобусы с завода, чтобы «неожиданно» столкнуться с ним после их встречи в универмаге? До последнего дня надеялась, что он все поймет! А он оказался тряпкой. Пока препятствием был Михаил, изображал оскорбленного и отверженного ею. И даже сейчас, когда Лена свободна, продолжает играть эту роль. Скорее всего, она хотела, но побоялась спросить: «Ты не бросишь меня?». Он ей нужен! А она ему?». Он вспомнил строки из последнего письма Лены: «…расплатой будут наши искалеченные судьбы». Смерть Михаила еще долго невидимой преградой будет разделять их: «Думай, Бобылев! Ты в ответе за нее!».

В здании аэровокзала они, обмениваясь пустяковыми фразами, терпеливо стояли перед входом в накопитель. Когда объявили окончание посадки, Василий, глядя ей в глаза, осторожно спросил:

– Через неделю у меня отпуск. Я еду в Ленинград. Это не слишком рано?

Не отводя своих зеленых глаз, она, ответила:

– Нет. Приезжай в любое время. Я всегда буду ждать тебя!

Стюардесса поторопила:

– Опоздаете на рейс!

Перед выходом на летное поле, Лена остановилась, чтобы посмотреть на него.

– Иди, все будет хорошо! – крикнул ей Василий и помахал рукой. Ожидая взлета самолета, он долго ходил вдоль остекленной стены второго этажа с видом на летное поле, думая о ней и о себе. Бобылев еще не представлял, как и что у них будет дальше. Но он точно знал, что через неделю снова увидит ее.

Словарь терминов и сокращений

А

АЗ – аварийная защита

Аварийка – эмалевая краска красного цвета, используемая на подводной лодке в основном для окраски аварийно-спасательного инструмента, маркировки аварийно-спасательных устройств и нанесения предупредительных надписей.

Б

БЧ-5 – боевая часть 5. Весь экипаж подводной лодки делится на боевые части. БЧ-1 – штурманская боевая часть, куда входят рулевые и штурманские электрики, БЧ-3 – минно-торпедная боевая часть, в составе торпедистов, минеров и торпедных электриков. Радисты и радиотелеграфисты входят в боевую часть наблюдения и связи (БЧ-4). Специалистами радиотехнической службы (РТС) являются радиометристы (обслуживающие РЛС) и гидроакустики. Электромеханическая боевая часть (БЧ-5) состоит из трех дивизионов: движения, электротехнического и живучести. В БЧ-5 служат турбинисты, электрики, трюмные машинисты и рефрижераторщики.

БП-45 – боевой пост боевой части. Первая цифра означает номер отсека, вторая – принадлежность к боевой части.

БИП – боевой информационный пост

Боновые ворота – плавучее сооружение из металлических поплавков и сетей, служащее заграждением от проникновения в гавань подводных лодок противника, а также торпед.

Банка – песчаная отмель (жарг. – табуретка)

Баталерка – помещение для хранения вещевого и техническо – шкиперского имущества

В

ВВД – воздух высокого давления (200–400 кг/см²)

ВСД – воздух среднего давления (10–15 кг/см²)

ВПУ– валоповоротное устройство

Вывеска подводной лодки – определение опытным путем отклонения от спецификационной (проектной) нагрузки и проверка исправности и регулировки системы погружения и всплытия.

Г

ГЭУ – главная энергетическая установка

Гальюн – туалет на корабле

ГОИ паста – паста для тонкой абразивной обработки, разработанная Государственным Оптическим Институтом

ГАС – гидроакустическая станция

ГЭД – главный электродвигатель (движитель резервного хода)

ГКП – главный командный пункт

Д

ДУК – устройство для удаления отходов в подводном положении

Дифферентометр – прибор для измерения продольного угла наклона подводной лодки

Дейдвудный сальник – уплотнение гребного вала в кормовой части подводной лодки, там, где он выходит наружу

Док – сооружение для осмотра и ремонта кораблей

И

ИДА-59 – индивидуальный дыхательный аппарат, предназначенный для выхода из затонувшей подводной лодки и обеспечения борьбы за живучесть в задымленных отсеках. ИСП-60 – индивидуальное снаряжение подводника, предназначенное для выхода из затонувшей подводной лодки с глубин до 140 метров. В состав ИСП-60 входят гидрокомбинезон СГП, ИДА-59 и шерстяное белье.

К

КПП – контрольно-пропускной пункт

КТГ – командир турбинной группы

КГДУ – командир группы дистанционного управления

КИПиА – контрольно-измерительные приборы и автоматика

Кубрик – общее жилое помещение для экипажа.

Кнехт – стальная тумба на пристани, служащая для закрепления швартовных канатов

КЭЧ – коммунально – эксплуатационная часть

«Каштан» – общекорабельная громкоговорящая система связи

Кремальера – запирающее устройство переборочной двери

Комингс – ограждение люка или двери в виде порога, препятствующее стоку воды.

Клинкетная задвижка – клиновый кран для трубопроводов

Кабельтов – единица длины, применяемая в мореходной практике, равна 0,1 морской мили, или 185, 2 м

Кильблок – днищевая опора судна, стоящего на стапеле или в доке

Л

ЛОХ – Лодочная Объемная Химическая система пожаротушения

Лаг – прибор для определения пройденного судном расстояния или скорости судна

М

МППСС – Международные Правила предупреждения столкновений судов на море

МКУМ – минимально-контролируемый уровень мощности реактора

Миля – морская международная = 1,852 км

Мидель – средняя, самая широкая часть корабля

П

ПДУ – портативное дыхательное устройство

Пайола – металлический настил палубы

Пиллерс – вертикальная стойка, поддерживающая вышележащую палубу

ПКЗ – плавказарма

ППР – планово-предупредительный ремонт

ПМТО – пункт материально-технического обеспечения

ПМБ – пункт маневренного базирования

Пеленг – угол между плоскостью меридиана наблюдателя и плоскостью, проходящей через точку наблюдения и наблюдаемый объект

Р

«РБ» – знак «Радиационная безопасность»

Рентген – единица измерения мощности дозы излучения

РБЖ ПЛ – Руководство по борьбе за живучесть ПЛ

РДУ – регенеративное двухъярусное устройство

РЛС – радиолокационная станция

РТМ – 671 РТМ – многоцелевая ПЛ второго поколения

РЩ – распределительный щит электрической сети

С

СУЗ – сигнализация, управление, защита

СПС – специально подготовленный секретчик (шифровальщик)

Т

Тубус – устройство для обеспечения выхода из ЗПЛ методом затопления отсека

ТГ-режим – турбогенераторный режим

Топ – верх мачты

Траверз – направление, перпендикулярное курсу корабля

У

Узел – морская мера скорости, 1 узел = 1 миля/ час

Ц

ЦП – центральный пост

Ш

ШВ-4 – шлем-маска, для использования ИДА-59 в целях борьбы за живучесть

Шпация – расстояние между двумя шпангоутами (жарг. – углубление между ними)

Э

ЭМС – электромеханическая служба

Content

Владимир Трошин
Любимцы Богини

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Словарь терминов и сокращений