Ольга Степнова

Домик с крокодилами

Солнце палило нещадно, несмотря на раннее утро.

Я спустился к морю, прошёл по берегу метров сто и позвонил в ворота роскошной виллы.

– Кто? – спросил металлический голос в динамике.

– Глеб Сергеевич Сазонов, – сухо ответил я. – Ирма Андреевна Громова назначила мне собеседование на восемь часов утра.

– Проходите, – проскрипел голос, и калитка автоматически открылась.

Я пошёл по бетонной дороге к дому, спиной, грудью, затылком и другими частями тела ощущая на себе зоркие объективы камер.

Дом смахивал на средневековый дворец, но меня таким зрелищем не проймёшь – видал я и дома покруче, и лужайки позеленее…

На первом этаже меня встретил охранник с внешностью молодого Шварценеггера. Он был смешон в своей многозначительности и напыщенности. Таких гусаров я укладывал с полпинка на лопатки, а со второго пинка они начинали ныть и просить прощения за войну в Ираке, высокие цены на бензин, падение доллара и прочие чужие грехи. Охранник проводил меня к Ирме Андреевне, которая дожидалась в гостиной.

– Здравствуйте, – Ирма Андреевна сделала охраннику знак удалиться.

Он исчез как марионетка, которую дёрнули за нужную нитку.

– Глеб Сергеевич? – Хозяйка заглянула в ноутбук, стоявший на обеденном столе.

– Он самый. – Я не стал церемониться и сел на роскошный диван, тонкие ножки которого под моим весом жалобно крякнули, а шёлковая обивка подозрительно затрещала.

В серых глазах хозяйки мелькнуло не то осуждение, не то испуг, но как дама высшего света, она ничем не выдала своих эмоций.

– Я навела о вас справки, – сказала Ирма Андреевна и присела на стул возле стола, ловко, компактно и без лишнего шума разместив своё сухое, узкое тельце, затянутое в безупречный серый костюм.

– Я нисколько не сомневался, что вы наведёте обо мне справки, – парировал я. – Надеюсь, ничего плохого вы обо мне не узнали?!

– Нет. – У неё была странная манера смотреть поверх головы собеседника. Даже такому невозмутимому парню как я, от такого взгляда хотелось почесать затылок. – Нет, ничего плохого, но много удивительного. Имея баснословно богатого деда, живущего в курортном городе, вы забрались в холодную Сибирь и работали там простым учителем в школе за мизерную зарплату. Зачем? Почему?!

– В последнее время я работал не учителем, а завучем школы. А деньги… Я не считаю, что это главное в жизни, и привык довольствоваться малым.

– Понятно. – Ирма Андреевна встала, стремительно прошлась по комнате и остановилась возле стола. – Хотя, если честно, ничего не понятно. Если вы так любили свою работу, если зарплата вас устраивала, почему вы уволились и уехали из Сибирска?

– Устал, – усмехнулся я. – Наша школа оказалась весьма коррумпированным заведением, а директор был эдаким «крёстным папой». Я устал бояться за свою свободу, вот и уволился.

– Вы трус?

– Нет. Но в тюрьму не хочу. По-моему, это нормальное человеческое желание – прожить свою жизнь, ни разу не сев в тюрьму.

– Странно. Что ж это за школа такая, откуда можно загреметь за решётку?

– Я же говорю вам, директор постоянно сам впутывался в криминальные дела и впутывал в них меня. – Я почувствовал раздражение. Рассказывать этой холёной дамочке об авантюрах, в которые меня втягивал Троцкий, мне не очень хотелось.

– Поня-ятно, – протянула она, снова присаживаясь к компьютеру. – Значит, вы такой весь белый, пушистый и безобразно честный. Говорят, вас дети очень любили?

– Не мне об этом судить, – буркнул я. – Раз говорят – любили, значит, любили. Я не силён в сантиментах.

– Ага, значит, вы большой, добрый сибирский медведь!

Я пожал плечами. Ирма Андреевна начала меня дико раздражать. У неё были замашки «хозяйки жизни», а уж я-то знал цену таким «хозяйкам».

– Вы поймите, я должна понять про вас всё-всё-всё. Ведь мне нужно доверить вам своего ребёнка, – пояснила она, очевидно, заметив моё раздражение.

Я кивнул.

– Спрашивайте, что хотите. Мне нечего скрывать.

– Почему вы не участвуете в бизнесе вашего деда?

– А зачем мне в нём участвовать? У него своя жизнь, у меня своя.

– Вы с ним в ссоре?

– Насколько мне известно, – нет.

– Странно… Бизнес такого масштаба, как у вашего деда, всегда требует «своих людей».

– Я педагог в душе. Делать деньги мне неинтересно и скучно.

– Лучшего ответа для меня быть не может, но… Как-то уж всё это неправдоподобно.

– А что для вас правдоподобно? Бык с волыной, который мочит своего деда, отбирает у него бизнес, деньги, остальное имущество и наслаждается бездельем на островах?

– Ладно, – вздохнула Ирма Андреевна, захлопнув крышку ноутбука. – С этой стороной вашей жизни мы разобрались. Теперь поговорим о другом, думаю, для вас очень неприятном вопросе.

– О жене? – догадался я.

Она кивнула.

– Ну, если Элку Тягнибеду можно назвать «неприятным вопросом», давайте поговорим о ней.

– Мне нравятся её детективные романы.

– Мне тоже.

– Тогда почему вы разошлись с успешной, богатой и красивой женщиной?

– Мы не разошлись. Мы решили пожить отдельно.

– Почему?!

– Видите ли… – Вопрос действительно оказался неприятным. Я встал, подошёл к окну и задумался, как бы попроще рассказать о тех рифах и айсбергах, о которые разбилась наша с Элкой любовная лодка.

– Вы не вынесли того, что ваша жена очень известна?

– Нет.

– Вам не понравилось, что она зарабатывает больше вас?

– Нет.

– Вам опротивело то, что рядом с ней вы стали фигурой второго плана?

– Нет!

– Вы ревновали её к поклонникам!

– Нет!

– К издателям?!

– Нет и нет!

– К продюсерам и режиссёрам, которые кидаются экранизировать её романы?! К журналистам, которые рвут её на куски, чтобы взять интервью?

– Прекратите ставить диагнозы моей семейной жизни! – возмутился я. – Мы с женой решили пожить отдельно, потому что… Потому что нам стало скучно друг с другом. У неё своя жизнь, у меня своя. У неё – журналисты, поклонники и экранизации, у меня – её тапочки в зубах, когда она без сил приползает домой после какой-нибудь «презентации». Я стал болонкой на поводке. «Ко мне! Гулять! Фу!» Целый год я гордился своей женой. Второй год – терпел. Третий – мечтал расстрелять всех её поклонников, издателей и режиссёров. Я хочу быть самостоятельной личностью, а не «знаете, это же муж самой Эллы Тягнибеды!»

– Я же говорю, что вы ревновали! – обрадовалась Ирма Андреевна. – Мужики терпеть не могут, когда женщины добиваются большего, чем они сами.

– Вы рассуждаете, как… извините, баба! – Не выдержав больше светского тона, я повысил голос. – Как богатая баба, по первому свистку которой исполняются любые желания. А миром правят не деньги! Не только деньги и не только пресловутый успех, под которым у нас принято подразумевать известность! Миром правит любовь, как бы банально, беззубо и смешно это не звучало! Я любил Беду, когда она ходила в рваных джинсах и простых барахолочных майках! Я любил её, когда она пила чай в пакетиках и кофе из банок, не заморачиваясь брендами бриллиантов, которые теперь она вставляет в уши и нанизывает на пальцы! Представляете, было время, когда Элке было неважно, от какого дизайнера на ней платье… А теперь, знаете, что она говорит? Что мужчина, который фотографируется с ней для журнала «Бэлль» обязательно должен быть в тысячедолларовом пиджаке, потому что если он в джинсах за шестьсот рублей, то никогда, никому, ни за что не объяснишь, что на самом деле он добрый, умный, любит собак и детей! Она вдруг свято поверила, что бренды и цены на них открывают все двери и вводят тебя в мир особенных людей! Элка, которая спала со мной в школьном сарае, с которой мы плавились от восторга на старом, продавленном лежаке, с которой мы пили абсент из гранёных стаканов и закусывали его поцелуями, которой плевать всегда было на все условности мира и которая больше всего на свете презирала любую несвободу и невозможность делать то, что ты хочешь, эта Элка вдруг стала требовать от меня, чтобы я носил льняные пиджаки и ботинки ручной работы!!! Она заставляла меня напяливать медицинские перчатки, если нужно было долить воду в бачок омывателя! Я, видите ли, не должен испачкать руки!! Я – автомеханик по первой специальности!! А ещё я не должен звонить старым друзьям, потому что мне, звёздному Элкиному мужу, не о чем, видите ли, разговаривать с простым таксистом или ветеринаром! Мне вдруг стало нельзя носить удобную простую одежду, бриться наголо, мыться дегтярным мылом, здороваться с соседями и болтать с дворником, который метёт наш двор! Вся, вся моя жизнь должна быть подчинена её звёздному статусу! Я даже в туалет ходил, вздрагивая, а всё ли правильно я делаю? Достойно ли снял штаны? Не слишком ли бездарно сдёрнул воду? Мне стало казаться, что я всё это уже проходил когда-то. Давно, в детстве, при другом строе… Мы тогда носили одинаковую одежду, повязывали одинаковые пионерские галстуки, маршировали и хором читали речёвки. И не дай бог кто-нибудь вздумал бы выделиться! Не дай бог бы сбился с ноги, надел рубашку в цветочек или отрастил волосы больше положенной длины! Ты становился изгоем, тебя исключали, выгоняли и «прорабатывали». Да, вся эта ненавистная несвобода уже когда-то была. И что – опять?! Снова?! Ботинки только ручной работы и исключительно льняные пиджаки?! Униформа, униманеры и успешные унилюди?! Да плевать я хотел на них!!! Я хочу петь, когда выгуливаю собаку! Хочу узнавать про погоду у дворника! Хочу болтать с другом-таксистом, потому что мне интересно, с кем и куда он поедет в выходные на рыбалку, что будет пить и как врать жене! Я хочу лезть в мотор своей машины без гинекологических перчаток, и я знать не хочу, что статус моей машины должен быть таков, что в мотор просто не надо лезть!! Я хочу… жить! А не думать, где меня с голой жопой застукает очередной папарацци! Элка не выдержала испытания славой! Она забронзовела и скурвилась. Моя жена сделала из меня болонку, виляющую хвостом, негра на побегушках, китайского болванчика, кивающего всему, что она скажет. Я ответил на ваш вопрос?!

– Не знаю. Миллионы читателей уверены, что она вас любит. Нет ни одного романа, где не фигурировал бы герой, названный вашим именем.

– Это собирательный образ. А я был для неё болонкой, – упрямо повторил я.

– И всё-таки вы завидовали и ревновали! Ни один нормальный мужик не вынесет рядом с собой такой знаменитой жены! – Ирма уставилась на меня, а я на неё, стараясь понять, действительно ли она такая упрямая дура, какой прикидывается. Стальные глаза хозяйки излучали силу, уверенность и насмешку.

– Думайте, что хотите, – холодно сказал я.

– Почему вы выбрали наш город?

– Я не выбирал. Просто ткнул маркером в карту.

– Почему решили устроиться на работу ко мне?

– Это единственная вакансия, где летом требуется педагог.

Ирма нахмурилась и побарабанила пальцами по столу.

– Ясно. Я вам не подхожу. – Я развернулся и пошёл к двери с твёрдым намерением покинуть этот пафосный дом.

– Вернитесь, – приказала Ирма Андреевна.

Я секунду подумал, взвесил все «за» и «против», и… вернулся, вальяжно сев на хрупкий диван.

– Вы мне нравитесь, – барабаня пальцами по столу, сказала хозяйка. – В вас есть максимализм подростка и уверенность взрослого мужика. В вас есть здоровая дурь и трогательная нежность. И потом… мне будет льстить, что у моего мальчика будет такой знаменитый учитель – внук самого Сазона Сазонова и муж модной писательницы Эллы Тягнибеды. Вы мне подходите. Очень даже подходите! Пять тысяч долларов в месяц вас устроит?

– Ско-олько?! – обалдел я.

– Ну, хорошо, шесть. Больше я дать не могу даже с учётом вашей тонкой душевной организации, отличной физической подготовки и блестящих педагогических навыков. Вы согласны?

– С-согласен, – пробормотал я, прикидывая на что буду тратить деньги в этом скучном маленьком городке.

– У меня очень трудный мальчик. – Ирма Андреевна села за стол, сцепив на коленях руки. – Очень трудный! Замкнутый. Нелюдимый. И… очень слабый физически. Он никогда не учился в школе и всегда находился на домашнем обучении. В школе дети его заклевали бы. Он очень стеснительный, добрый, ранимый. Совсем не умеет постоять за себя! С этой его бесхребетностью и трусостью нужно срочно что-то делать! Срочно! – Она посмотрела на меня жалобно, словно девчонка, у которой забрали куклу. – Я хочу, чтобы вы сделали из моего мальчика сильного, смелого и уверенного в себе ребёнка, способного дать отпор любому обидчику. Я хочу, чтобы…

– У мальчика есть имя? – перебил я её.

– Что? Ах, да, конечно. Его зовут Прохор. Он даже имени своего стесняется, краснеет, когда его зовут! Он… всего боится! Всего!!! – Ирма Андреевна вскочила и подошла к окну, заломив руки. – Он боится грозы, мух, воды, болезней, смерти, лягушек, снов, птиц, темноты, высоты и даже еды, которую ест…

– Смерти, вообще-то, и я боюсь, – невежливо перебил я её. – Сколько пацану лет?

– Десять. В январе будет…

– Ну, в этом возрасте вполне нормально стесняться имени Прохор, вздрагивать при виде лягушек и не любить темноту.

– Скажите, вы сделаете из него человека?

– Сделаю! – пообещал я, вспомнив о щедрой зарплате.

– Я хочу, чтобы он прыгал, плавал, дрался и дерзил как настоящий мальчишка!

– Сделаю. Прыгать, плавать, драться и дерзить – дело нехитрое. – Я встал, показывая, что готов приступить к работе.

– Может быть, у вас есть ко мне вопросы?

– Есть, – неожиданно для себя сказал я. – Сколько вам лет?

– Да вы нахал ко всему прочему!

– Да, и собираюсь научить этому вашего сына по вашей же просьбе. Отвечайте, я никому не скажу.

В её глазах промелькнули поочерёдно удивление и возмущение, но как дама высшего света, она быстро справилась со своими эмоциями.

– Сорок девять, – невозмутимо сообщила Ирма Андреевна.

– Надо же. Я думал, максимум тридцать пять, – не соврал я.

– Только не учите моего сына быть подхалимом, – улыбнулась хозяйка.

– Я научу его говорить правду, какой бы лестью она не казалась! – Я обнаглел настолько, что поцеловал ей руку.

Она оттаяла так, что улыбнулась мне, показав ровный жемчуг зубов.

– Вы будете жить на территории дома и питаться на кухне. Выходной – воскресенье. Если захотите, можете выбираться в город. Арнольд сейчас покажет вам ваше жилище.

– Арнольд – это кто?

– Мой охранник. Он провожал вас сюда. Надеюсь, вы с ним подружитесь.

– Я тоже надеюсь, что у меня не будет недоброжелателей в вашем доме. Когда я смогу познакомиться с Прохором?

– В девять тридцать он завтракает. В десять можете встретиться с ним на лужайке перед бассейном. Там есть беговая дорожка и несколько турников.

– Отлично. Я рад, что мы нашли общий язык.

– Я тоже рада.

Мы обменялись улыбками, рукопожатиями и снова улыбками. Нужно было ретироваться, а то дело могло дойти до реверансов и поцелуев в щёчки.

«Жилище» оказалось двухэтажным комфортабельным домиком.

На первом этаже находились кухня, душевая и туалет, на втором – гостиная и небольшая спальня. Дом был оборудован по последнему слову техники. Кроме кондиционеров в гостиной и спальне, на кухне стояла отличная бытовая техника, включая посудомоечную и стиральные машины, тостер, кофемашину и микроволновку. В спальне над кроватью висел огромный плазменный телевизор, стояли ДВД и ноутбук с выходом в сеть.

– Не заскучаешь, – пообещал мне Арнольд, кивнув на штабеля дисков с фильмами и музыкой. – Тут тебе боевиков на полгода хватит смотреть.

– Кто здесь жил до меня? – поинтересовался я.

– Да кто только не жил! В основном, гости. Приедут на недельку к Ирме Арнольдовне, поколбасятся в тёплом климате и уедут куда-нибудь на Сахалин.

– Ясно. – Я, не разуваясь, плюхнулся на широкую тахту и с наслаждением вытянул ноги. – Будем считать, что я гость с Сахалина. Глеб, – представился я.

– Арно. – Он крепко пожал мне руку и присел на узкий диванчик возле стола. – Будешь пацана хозяйского уму-разуму учить?

– Буду.

– Совсем дикий пацан. Тяжело тебе придётся.

– Ничего. Я привык иметь дело с дикими пацанами.

Мне очень хотелось, чтобы Арно ушёл, но он и не думал оставлять меня в одиночестве.

– Хотел тебя предупредить… – Телохранитель замялся и нервно потрепал свой мясистый нос.

Меня так заинтересовала его нервозность, что я даже привстал.

– Что? Хозяйка нерегулярно платит? – выдвинул я первую пришедшую на ум версию.

– Что ты, Ирма очень порядочная женщина. Если она сказала, что заплатит, значит, заплатит – аккуратно и в срок. Но у Ирмы есть старшая дочь, Настя. Ей двадцать три года и это… тушите свет. Ни одного мужика не пропустит. Красивая, стерва, и этим пользуется. А потом всеми щупальцами вцепляется так, что шагу ступить невозможно. Интригует, компрометирует, перед хозяйкой так подставляет, что с работы запросто вылететь можно! До меня тут ни один телохранитель больше месяца не работал, но предыдущий парень оказался моим бывшим одноклассником, он меня предупредил. Так что я свою службу в этом доме выстраиваю так, чтобы со стервозиной-Настей не пересекаться. А если и пересекаться, то в присутствии других членов семьи, что и тебе советую. Ты мне нравишься, и я не хочу, чтобы на твоём месте через неделю оказался какой-нибудь зануда-ботаник.

– Спасибо, что предупредил, – искренне поблагодарил я. – Буду держаться от хозяйской дочки подальше. – Я снова лёг, вытянул ноги и закрыл глаза, в надежде, что теперь-то уж Арно точно уйдёт.

Но он не двинулся с места.

– Слушай, у меня впечатление, что я тебя где-то видел…

– М-м-м, – промычал я, давая понять, что хочу отдохнуть перед началом рабочего дня.

– Вспомнил! – Судя по звуку, Арно треснул себя ладонью по голове. – Вспомнил… Ты муж великой писательницы Эллы Тягнибеды!

– Не великой, а известной, – не открывая глаз, раздражённо поправил я. – Великие у нас Лев Толстой и Пушкин. Остальные – известные…

– Ну, дела! – продолжал радоваться телохранитель. – Да я же твоё фото в журнале «Бэлль» видел! У тебя там был та-акой костюм!!! Та-акие ботинки!!! Слушай, а чего ты с такой женой, да с такими её гонорарами в придворные педагоги подался?!

– Чтобы остаться самим собой, а не быть мужем известной жены. – Я открыл глаза и хмуро посмотрел на Арно, проклиная тот день, когда согласился на фотосессию в популярном глянце.

– Ну, не знаю… – Анро посмотрел на меня как на невиданное чудище с рогами и хвостом. – Если бы у меня была та-акая жена, та-акой костюм и та-акие ботинки, я бы ни за что…

– Извини. Я прямо с дороги, а впереди рабочий день. Хотелось бы отдохнуть пятнадцать минут. Был рад знакомству. – Я резко встал и протянул ему руку.

Он пожал её с некоторым подобострастием и ушёл.

Я уехал от Элки за тысячи километров, а шлейф её звёздности преследовал меня, словно тень… Выхватив из сумки мобильный, я позвонил жене.

– А? – сонно спросила она.

Я успел забыть, что раньше полудня Беда не встаёт.

– Прости, что разбудил. Скажи, в каких ещё популярных изданиях появится моя рожа в этом месяце?

– В «Домашнем камине», в «Космополите», в «Кролике», – перечислила Элка. – А что?!

– Ужас. И я везде в льняном пиджаке?

– Ты везде рядом со мной, – ледяным тоном ответила Элка.

– Слушай, а ведь нас с тобой ещё для какой-то телепередачи снимали, – вспомнил я.

– Для программы «Домашний любимец», – напомнила Элка.

– Домашний любимец – это я?!! – ужаснулся я.

– Нет, это наша собака.

– Фу, слава богу. В чём я там был, напомни.

– В халате от Валентино и тапочках от Юдашкина.

– Эти ребята не гнушаются тапочками и халатами?!

– Слушай, Бизя, что ты от меня хочешь?

– Я хочу понять, как долго меня будет узнавать каждая собака на улице.

– Думаю, бесконечно долго, – зевнула на том конце Элка. – Ты, что называется, засветился. Может, бороду отрастишь для конспирации?

– Поздно. Я без бороды уже на работу устроился.

– Ну, дело хозяйское. Мне не спрашивать, в какой город ты улетел?

– Нет.

– А куда устроился на работу?

– Тоже нет.

– Может, тебе нужны деньги?

– Мне нужно, чтобы от меня все отстали.

– Все – это я?!

Я нажал на отбой.

Все разговоры с Бедой для меня в последнее время стали большим испытанием. Даже если нужно было всего лишь спросить, вскипел ли чайник, выяснялось, что я уделяю ей слишком мало внимания и не хочу прислушиваться к её мнению. Когда чайник всё же вскипал, я уже не очень хорошо помнил его предназначение, зато успевать дать Элке согласие поехать на выходные в Куршевель, а до этого молчать три дня, ходить на цыпочках и спать в прихожей на раскладушке, чтобы она успела дописать свой новый роман.

Я помассировал виски, чтобы снять напряжение после разговора с Бедой.

Едва я почувствовал себя сносно, как зазвонил мобильный телефон на дисплее которого высветилось «Беда».

– Слушаю, – сухо сказал я.

– А можно, я скажу журналистам, что ты изменил мне с Ксюшей Собчак, и поэтому мы решили пожить отдельно? – заискивающе пропела Элка.

– Только не с Собчак, – испугался я. – Она мне как сестра.

– Тогда с кем из знаменитостей ты хотел бы мне изменить? Пресса не отстанет, пока не узнает причину, по которой я осталась одна! Не могу же я на весь мир заявить, что мы просто друг от друга устали!

– Почему не можешь? – задал я наиглупейший вопрос.

– Потому что от звезды устать невозможно! Её можно только променять на другую звезду!!! – заорала мне в ухо Элка. – Немедленно говори, с кем ты хочешь мне изменить!

– Ладно, тогда с Собчак, – вздохнул я. – Она хоть книжки не так часто пишет как все остальные.

– Я всегда знала, что ты никогда меня не любил, – трагически прошептала Беда и отключилась.

Я опять помассировал виски, обследовал дом на наличие камер, и, не найдя ни одной, спокойно направился в душ. Через пятнадцать минут предстояло знакомство с Прохором.

Я побрился, переоделся в спортивный костюм и лёгкой трусцой побежал на лужайку перед бассейном.

Он не пришёл ни через десять, ни через двадцать минут.

Я занервничал, обежал лужайку по периметру и даже заглянул в бирюзовую глубину бассейна. Что делать, если воспитанник в богатом доме не является на занятия, я не знал. В школе я бы пригрозил ему отчислением, двойками, отрицательной характеристикой, а тут…

Я тоскливо посмотрел на окна хозяйского дома. Вокруг не было ни души.

Вдруг в кустах кто-то чихнул.

– Эй!! – Бросившись к барбарисовым зарослям, я раздвинул колючие ветки. – Эй, кто тут?!

Кто-то мелкий и юркий прошмыгнул у меня между ног и спрятался за широким стволом раскидистого дерева.

– Прохор! – догадался я и ринулся к пацану, в надежде с ходу завоевать его доверие и понимание.

Но пацан и не подумал проникаться ко мне добрыми чувствами. Он стремительно залез на нижнюю ветку дерева и тихонько завыл.

– Слезай, – задрав голову, попросил его я.

– Ты меня бить будешь, – провыл мальчишка, забираясь выше ещё на одну ветку. Он был типичный дохляк и недотёпа – тощий, нескладный, болезненно-бледный, в круглых очках и нелепо сидящей дорогой одежонке.

– С чего ты взял, что я тебя бить буду? – удивился я, гарцуя под деревом.

– Ты бандит! – пропищал пацан. – Я по телевизору тебя видел!

– Да ну? В какой передаче?

– Домашний… домашний…

– Любимец? – обрадовался я.

– Да! – заорал Прохор. Тонкая ветка под ним сломалась, и он грохнулся на землю.

– Сам подумай, – постучал я себя по лбу, наклоняясь над ним. – Разве бандит может быть домашним любимцем?!

– А кем же он может быть? – в ужасе уставился на меня пацан, выставляя перед собой руки. – Как раз домашним любимцем! Кто его, бандита, ещё полюбит, кроме домашних?

С логикой у него всё было в порядке.

– Я твой педагог. Вставай! – Я протянул ему руку, но он ужом извернулся на зелёной траве, вскочил и побежал к бассейну.

– Я твой тренер! – побежал я за ним. – Стой! Меня твоя мама на работу взяла! Она хочет, чтобы ты стал сильным и смелым, она хочет…

– Моя мама хочет, чтобы я с вашей помощью стал домашним любимцем!

– Тьфу! – Я резко остановился. Прохор бежал вокруг бассейна, а, значит, неизбежно приближался к точке, где стоял я. – Запомни, Прохор, домашние любимцы – это кошки, собаки, попугаи, змеи, крокодилы и кролики! Это животные! Они милые, о них принято заботиться, их принято кормить и баловать. К бандитизму эта тема отношения не имеет. Меня в телепередаче показывали как хозяина большой и доброй собаки. Собаки, слышишь, трусишка?! А я – добропорядочный гражданин, который по утрам чистит зубы, есть на завтрак овсянку и зарабатывает на жизнь тем, что воспитывает таких охламонов как ты…

Прохор всё-таки прибежал по кругу ко мне, и – замер как вкопанный, поняв подвох моей неподвижности и долгой, бессмысленной речи. Он встал на кромку бассейна, и, вскинув руки, начал балансировать на краю.

– А сейчас где твоя собака? – спросил он, с ужасом глядя в воду.

– С женой.

– А жена где?

– С собакой.

– Ясно. Значит, вы разлюбили друг друга, а страдает собака.

Он был так прав, что у меня защемило сердце.

Я протянул ему руку, чтобы он не трясся на узком бортике, но Прохор от руки отшатнулся, потерял равновесие и полетел в воду. Плавать он, естественно, не умел, поэтому камнем пошёл ко дну. Я нырнул быстрее, чем он успел нахлебаться воды и прежде, чем стёкла его очков намокли.

– Ну ты и кадр! – не скрывая испуга, выдохнул я в лицо Прохору.

– Вы меня утопите? – заплакал Прохор, пытаясь вырваться из моих рук и всё-таки уйти камнем на дно.

Я схватил его за шиворот белой рубашки, выкинул на берег и выбрался сам.

Начало моих педагогических подвигов никуда не годилось. Следовало пойти к хозяйке, чтобы отказаться от должности семейного педагога и баснословной зарплаты.

Пацан был невменяемый.

Прохор попытался вырваться и удрать, но я крепко держал за ворот мокрой рубашки.

– Я вспомнил, твоя жена книжки пишет, – неожиданно сказал он, переставая дёргаться.

– Есть контакт! – выдохнул я с облегчением. – Теперь ты понял, что я не бандит?

– Так она детективы пишет! А там трупы, убийства и преступления! Где она сюжеты берёт?!!

Это был любимый вопрос журналистов, но никто из них никогда не задавал его с таким нехорошим подтекстом.

– Не у меня, – заверил я Прохора. – Я зубы чищу, овсянку ем и детей дрессирую…

Прохор дёрнулся, и, оставив у меня в руке кусок воротника, со всех ног помчался к дому. Я остался стоять как последний дурак – мокрый, растерянный, с куском детской рубашки в руке. Следовало как можно быстрее бежать к Ирме Андреевне и отказываться от места. Следовало честно признаться, что мальчику требуется психиатр, а не тренер и воспитатель.

– Что, бодаетесь с Прохором? – раздался у меня за спиной бархатный голос.

Я обернулся и увидел парня лет тридцати. Был бы я бабой, упал бы замертво от его неземной красоты. От голубых глаз, загорелых бицепсов, ямочки на подбородке, золотого колечка в ухе, татуировки во всю правую руку и длинных светлых волос, которые развевал ветер. На парне были белые джинсы и белая майка без рукавов, эффектно подчёркивавшие его безупречное телосложение и бронзовый загар.

– Никас, – протянул парень мне руку. – Муж Ирмы Андреевны и отец Прохора.

– Глеб, – представился я, и мы пожали друг другу руки.

– Пытаетесь сделать из Прохора человека? – Никас сел прямо на траву и закурил длинную, чёрную сигарету.

– Пока лишь пытаюсь поймать его, – вздохнул я, усаживаясь рядом.

– Удалось?

Я молча показал папаше кусок воротника.

Он кивнул и глубоко затянулся.

– По-моему, у Прохора аутизм, кретинизм и все признаки дебилизма. Но жена уверена, что ему просто нужен хороший учитель, – усмехнулся Никас.

– Нормальный пацан, – возразил я. – Нужно с ним только немного позаниматься…

– Педагогика – самая бесполезная наука на свете! Человек вырастает таким, каким его задумала природа.

– Я думал, вы скажете бог, – засмеялся я.

– Бог – это и есть природа, – хмыкнул красавчик-папаша. – Гены, хромосомы и всё такое. Прохору не повезло. Какой-то сбой произошёл в природе и вместо того, чтобы родиться таким как я, он родился трусливым, забитым уродцем.

Разговор настолько перестал мне нравиться, что я передумал бежать к хозяйке отказываться от места.

– Через неделю вы не узнаете своего сына, – твёрдо сказал я папаше и встал.

Никас затушил сигарету, бросил окурок в кусты и тоже поднялся.

– Ты зря теряешь здесь время, Глеб, – сказал он. – Мой тебе совет – беги из этого дома. Думаешь, ты первый, кого нанимает Ирма, чтобы переделать пацана?! Да до тебя с ним работали светилы медицины и педагогики! И все с позором сбежали, расписавшись в своей беспомощности!

– Я не сбегу. Потому что ни в медицине, ни в педагогике я ни бум-бум. Мне плевать на диагнозы и хромосомы. Я вижу, что мальчишка нормальный.

– Ну-ну, – засмеялся Никас. Он быстро сбросил одежду, грациозно нырнул в бассейн и размашисто поплыл, отблескивая на солнце загорелой спиной.

И зачем тут бассейн, если в двух шагах море?!!

Я вздохнул и поплёлся в свой домик, чтобы в прохладе продумать стратегию по укрощению и приручению Прохора. Одежда на солнце уже просохла, а голова распухла от теснивших её нерадостных мыслей.

* * *

Следующий день был воскресенье.

Я не стал форсировать события и воспользовался своим законным выходным.

Если бы я знал, чем это закончится…

Как человек, не привыкший быть без колёс, я заехал с утра на автомобильный рынок и совсем недорого купил двадцать первую «Волгу» пятьдесят восьмого года выпуска: отреставрированную, холёную, с никелированной фигуркой оленя на капоте, выкрашенную в два цвета, – красный и белый. Довольный своей покупкой, я решил опробовать её, и минут сорок гонял по Окружному шоссе вдоль побережья, проверяя старинный агрегат на скорость, торможение и послушность рулю. Техническое состояние «Волги» оказалось выше всяких похвал. Я «делал» на ней даже «японцев», а встречные джипы миганием фар и пронзительными сигналами одобряли мою старушку за её нехилую скорость.

Наконец, я проголодался, и хоть на хозяйской кухне мне полагалось немало вкусной еды, решил перекусить в придорожном кафе.

Моё внимание привлекла шашлычная под названием «Аллигатор». Даже не знаю, что мне больше понравилось – название, чистоплотные парни в белых халатах, орудовавшие возле мангалов, или запахи, от которых сводило желудок.

Стоянка оказалась забита, мест для парковки не было, и я невежливо подпёр два одинаковых «Сааба». Посигналят, подумал я, направляясь изучать меню заведения.

Часть столиков находились на улице, а часть – в просторном павильоне, в центре которого размещался искусственный водоём, украшенный табличкой «Таня и Ваня. Просьба руками не трогать, не кормить, не нырять и не приставать». Заинтригованный, я заглянул в водоём и увидел двух живых крокодилов. Замерев, они сидели на камне, и ничего хорошего их неподвижные глаза не предвещали… Кажется, аллигаторы готовились к стремительному броску, а, может, отдыхали после него, переваривая зазевавшегося посетителя. Только присмотревшись внимательнее, я увидел, что на лапах у крокодилов цепи, прикреплённые к стене бассейна.

– Поглазеть пришли, или перекусывать будем? – весело подмигнул мне парень типичной поварской внешности – высокий, полный, в белом колпаке и переднике.

– И чем же у вас тут можно перекусить? – усмехнулся я, занимая столик у стены, подальше от крокодилов.

– Люля-кебаб, дымляма, – начал загибать пальцы парень, – хачапури, чахахбили, гуляш, бефстроганов, салаты всех мастей, сациви, далма, ну, и шашлык, разумеется, трёх, между прочим, видов – из баранины, свинины и осетрины.

– Разнообразно, – похвалил я. – Принесите всего по одной порции, а там видно будет. – Парень в колпаке расплылся в такой восхищённой улыбке, что я почувствовал себя благодетелем.

– Наш человек! – сказал он, похлопав себя по пузу, и вдруг представился: – Аркадий Сомов, владелец этого заведения.

– Глеб Сазонов, – пожал я его руку, оказавшуюся на удивление твёрдой и сильной. – Педагог. Большой любитель пожрать.

– Побольше бы таких педагогов! – Он опять подмигнул мне и ушёл на кухню с достоинством короля.

Я огляделся. Кафе мне нравилось: во-первых, тут не гремел ни шансон, ни попса, во-вторых, не было накурено и не воняло спиртным. Тут пахло чистотой и уютом, чем может похвастаться не всякое придорожное заведение. Но главное отличие этого кафе состояло в том, что между столиками не бегали официанты, посетителей в зале обслуживал сам хозяин.

Через двадцать минут на моём столе дымились десять блюд, источая такой аромат, что я едва сдержал себя, чтобы не начать есть руками. Порции, надо сказать, оказались неслабыми, но я был так голоден, что через пятнадцать минут Сомов уносил от меня гору пустых тарелок.

– Нехило, – похвалил он, вернувшись. – Что-нибудь ещё? Есть баранья нога в фирменном сливочном соусе.

– Тащите, – не задумываясь, кивнул я. – Бараньей ноге в сливочном соусе мой организм скажет «ура!».

– И как это вам удаётся, столько есть и не толстеть? – удивился Сомов, снова похлопав себя по внушительному пузцу.

– Сам удивляюсь, – засмеялся я. – Наверное, педагогика очень энергозатратная… – Договорить я не успел.

В зал влетел разъярённый детина с синей татуированной шеей и злыми глазами. По тому, как он сжимал кулак, я понял, что в руке у него кастет, и детина намерен пустить его в ход.

– Чья расписная кибитка преградила нам выезд? – заорал он и с излишней свирепостью обвёл зал выпученными глазами. – Чья дохлая волжара раскорячилась поперёк дороги, суки?!

– Ну, моя, – не очень охотно признался я. – Только чего глотку-то драть? Сказал вежливо, я отъехал. А теперь мне что-то и отъезжать-то не очень охота. – Я зевнул и погладил себя по животу, заимствовав этот красноречивый жест у хозяина кафе.

– Что?! – нервно подпрыгнул парень с синей шеей. – Что ты сказал, падла?!

– Я сказал, – нарочито медленно выговорил я, – что отъеду только после того, как съем – какую там ногу? – поднял я глаза на Сомова.

– Баранью, в сливочном соусе, – вежливо напомнил Аркадий, и, наклонившись, обеспокоенно прошептал мне на ухо: – Не советую связываться с этим отродьем. Их шесть человек на двух «Саабах»! Местные бандюки… Рынки автозапчастей держат, рэкет, шантаж, убийства и похищения людей с целью получения выкупа…

– Я не отъеду, пока не съем баранью ногу в сливочном соусе, – с улыбкой повторил я.

– Вс-стать, п-падла!!! – заикаясь от ярости, заорал местный держатель авторынков и похититель людей. – Вс-стать, я с-сказал!!!

– Плакал мой интерьер, – вздохнув, Аркадий закатал рукава.

– Сколько, говоришь, их человек? – уточнил я.

– Шесть.

– Эх, не хотел сегодня заниматься педагогикой, но придётся… – Я встал и расправил плечи, показав почти два метра своего роста. – Слышь, ты, синяя шейка, выйди отсюда, – по-хорошему попросил я. – А то придётся поучить тебя и твоих дружков вежливости.

Он скакнул на меня с дилетантским, корявым замахом, но я легко перехватил его руку, заломил назад, тюкнул по темечку кулаком – легонько, так, для острастки, – и выкрутил из обмякших пальцев кастет. После этих нехитрых оздоровительных процедур я вывел парня на улицу.

Эх, какое тут было раздолье!

Не шесть, а целых семь пацанов самой неблагополучной наружности, окружили меня. Я был выше этой команды на две головы, и раза в три шире каждого из них, но они на что-то рассчитывали. Швырнув на них обездвиженного товарища, я с удовольствием приступил к делу…

Первых двух я уложил ударами в печень. Они не успели даже удивиться своей нерасторопности и неумению держать удар. Третий достал меня ногой в челюсть, но я поймал его за ремень, раскрутил и отправил в свободный полёт по шоссе, где немедленно послышался визг тормозов и маты водителей.

Остальные четверо прилипли ко мне как панировка к сырой котлете и, надо сказать, это оказалось неприятно, потому что парни сильно били меня по голове и другим жизненно важным органам. Уж как я только не пытался их сбросить! Разбегался и бросался на землю, брыкался, проводил бесполезные хуки и апперкоты, даже нырнул в мангал с тлеющими углями. Но эти сволочи не отлипали. Численное преимущество – страшная вещь, но во мне бродили качественные калории съеденных мясных блюд, и сил ещё было достаточно, и желания, и дури, и отчаяния, и боли за свою погибающую любовь и неустроенную семейную жизнь…

Парочку пацанов я всё-таки уложил между пластиковыми столиками отдохнуть, прижав стульями, а рухнувшие тенты прикрыли их тела безразмерными саванами с рекламой «Колы». Но тут ожили первые кадры – тот, у которого шея выглядела немытой из-за тату, и тот, который на шоссе наделал переполох и пробки. Первый подбежал с намерением нацепить меня на шампур, второй с желанием попасть в меня из «травматики». Несколько шальных резиновых пуль прошли мимо, а потом и вовсе закончились.

Вот тут мне пришлось туго.

Столы и стулья летали, тенты падали и трещали, мангалы с красными углями и недожаренными шашлыками порхали в воздухе, валясь под колёса проезжающих мимо автомобилей.

Веселье набирало обороты, но силы подходили к концу. Посетители разбежались как пугливые зайцы, машины спешили покинуть побоище, а чистоплотные парни-шашлычники попрятались в кустах.

Помощь пришла неожиданно и своевременно.

Словно пушечное ядро в нашу заварушку влетел толстяк Сомов. Дрался повар неумело, но, учитывая его рост, вес и энтузиазм, пользу он принёс ощутимую. Парочка отморозков, получив от него по кумполу, бросилась к своему «Саабу» и уехала, виртуозно объехав мою «двадцать первую» старушенцию. Во второй «Сааб» лично я утрамбовал тела остальных четырёх участников драки и от всего сердца пожелал им доброго пути. Они уехали, плохо ориентируясь в пространстве и виляя задом, словно на гололёде.

Запыхавшийся Аркадий обошёл свои разгромленные владения и обнаружил под тентом того первого атамана, который пугал меня кастетом и лишил возможности в спокойной обстановке съесть баранью ногу.

– Уходи отсюда, – пнул его ногой Сомов.

Атаман промычал что-то, схватил вдруг Аркадия за ногу, повалил на землю и начал мутузить. От неожиданности Аркадий пропустил пару ударов в голову. Я так разозлился, что отбил Аркадия у этого урода запрещёнными пинками в пах. Он ухнул, замер, затих, но просто так оставлять мне его не хотелось. Я завернул тело в тент и потащил в помещение.

– Ты куда? – бросился за мной Сомов.

– Есть одна воспитательная идейка, – пробормотал я, засовывая голову атамана в бассейн с крокодилами.

Атаман дёрнулся, забился в моих руках и начал пускать пузыри. Аллигаторы посмотрели на него с интересом, но с места не двинулись.

– Они всякую дрянь не едят, – подбежав, пояснил Аркадий.

– Жаль. На их месте я бы кусочек попробовал.

Мы вытащили парня из пруда и положили между столиками. Аркадий по мобильному вызвал такси. Машина прибыла через минуту, и мы перепоручили упакованного в тент атамана таксисту, щедро заплатив ему за хлопоты.

– В медсанчасть его, – приказал я чрезвычайно удивлённому водителю.

– В какую? – уточнил он.

– В любую, где есть гипс и наркоз, – пояснил я, и машина умчалась.

День удался на славу.

Можно было подумать и о бараньей ноге.

– Теперь я понимаю, почему ты так много ешь и не толстеешь, – сказал Сомов, утирая со лба пот рукавом. – Если бы я так каждый день разминался… Сильная наука – педагогика!

– Зачем ты в драку полез? – спросил я.

– Не люблю, когда семеро на одного, – улыбнулся он.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. У Аркадия была сильно разбита скула, на лбу красовалась шишка. У меня разбухла губа, левый глаз заплыл полностью, а правый наполовину.

– Сом, – счёл нужным заново представиться Аркадий.

– Бизон, – поддержал я его порыв.

Мы пожали друг другу руки и вернулись в кафе. Это был лучший выходной в моей жизни. Посетители не рисковали заходить в «Аллигатор» до самого вечера, видя перед входом перевёрнутые мангалы и разбросанные столы. Шашлычники разбежались по домам, не спросив разрешения у хозяина. Мы остались с Сомом одни, не считая Тани и Вани, конечно.

Через час на столе, за которым мы обосновались, стояли баранья нога, фаршированный поросёнок, гусь с какой-то экзотической хреновиной внутри, далеко не вегетарианские салаты и… литров пятнадцать свежего бочкового пива. Мы просидели с Сомом до позднего вечера, болтая обо всём, и ни о чём – о любви, о дружбе, о палестино-израильском конфликте, о мировом финансовом кризисе, о том, что еды должно быть много, а пива – ну очень много! Нам казалось, что мы знаем друг друга всю жизнь, что мы родились в одном городе, в одном роддоме, ходили в один детский сад, учились в одном классе, а потом, повзрослев, в один прекрасный день вместе разгромили банду разбойников…

– Скажи, где ты взял аллигаторов? – спросил я, порядком накачавшись пивом.

– Таню в зоопарке купил, а Ваня… Ты не поверишь, он сам пришёл. Причухал по шоссе и к Тане в пруд свалился со счастливой мордой.

– Почему не поверю, поверю… Я бы сам куда-нибудь причухал и свалился к кому-нибудь со счастливой мордой. А кто из них кто?

– Таня зелёная, а Ваня серый, с длинным хвостом. Или наоборот.

Мы заржали, допили пиво, доели жареных карпов, которые неведомо как очутились на нашем столе, и стали прощаться.

– Я тебя вспомнил! – вдруг заорал Сом. – Я вспомнил, где тебя видел!

– Тс-с! – прижал я палец к губам. – Давай раз и навсегда договоримся, – ты меня там не видел!

– Давай, – заговорщицки прошептал Сом. Мы выпили с ним по последней, чокнувшись большими кружками так, что половина пива выплеснулась на скатерть.

Чтобы добраться на «Волге» домой в оччень нетрезвом виде, мне пришлось нанять Камаз, который согласился дотянуть мою старушку до хозяйской виллы на жёсткой сцепке.

Я бросил машину возле ворот и на цыпочках прокрался в свою благоустроенную нору, надеясь, что меня никто не заметит.

Наутро все местные телеканалы сообщили о «беспрецедентной драке между двумя криминальными группировками, которые много лет воюют за сферы влияния в городе». Мало того – все местные телеканалы показали видеокадры этой драки, сделанные с мобильного. На записи отчётливо слышались звуки ударов, хруст костей и стоны поверженных. Пару раз во весь экран мелькнула моя разгорячённая физиономия. Пару раз мои ботинки ручной работы, будь они неладны, попали кому-то в челюсть. Какой-то идиот поработал мобильным репортёром и разослал скандальную съёмку по всем новостным каналам…

Я щёлкал телевизионным пультом, чувствуя себя предателем и преступником. На всех местных каналах показывали одно и тоже – драку в придорожном кафе «Аллигатор».

И так ведут себя педагоги?!!

Это был конец моей воспитательной деятельности в богатом, приличном доме.

Я умылся, побрился, залепил пластырем все раны, которые можно было залепить, и, прихрамывая, пошёл к хозяйке. Я решил избавить её от необходимости формулировать причины моего увольнения и уволиться сам.

Грустные мысли теснились в похмельном мозгу, и первой из них была та, что придётся заново тыкать фломастером в карту, снова куда-то ехать, устраиваться на новом месте и искать работу, потому что жить без работы я не могу. С педагогикой по всей вероятности нужно завязывать. Что-то перестало у меня получаться сеять разумное, вечное, доброе. Нарушив вчера свой личный сухой закон, я не испытывал угрызений совести. Я ничего не испытывал, кроме боли в мышцах и злостного сушняка.

Может быть, снять в аренду большой гараж и организовать там автомастерскую?! Тогда не нужно будет грузиться моральным обликом, и по субботам вполне можно позволить себе пить пиво с Сомом и чистить рыла местным отморозкам.

Чтобы перебить пивной перегар, я решил заскочить на кухню и выпить кофе с какими-нибудь булками, если эти булки там, конечно, найдутся.

Булки нашлись, целый тазик – с маком, с корицей, с кунжутом и даже с повидлом, – но кроме них на кухне обнаружилось рыжеволосое юное создание в полупрозрачном пеньюаре.

Создание сидело на высоком барном стуле, и, эффектно закинув ногу на ногу, маленькими глотками хлебало кофе из крошечной чашки.

Такое зрелище на похмельную голову было слишком, учитывая, что под розовым пеньюаром у девчонки ничего не было, кроме красных стрингов и её собственного юного тела. Я даже подумал, что у меня какой-то глючный синдром после вчерашних упражнений на свежем воздухе, но синдром вдруг вытянул ногу, преграждая мне путь, и бесцеремонно спросил:

– Ты кто?

– Где? – не врубился я в суть вопроса.

– Ой, вы Герасим! – обрадовалась красотка. – Большой, тупой, глухой, и собак топите, да?!

Я снова засомневался в реальности происходящего и молча налил себе кофе из внушительных размеров кофемашины.

– Так вы Герасим? – не унималась девчонка.

– Я кофе пью, дура, – нагрубил я, закладывая в стакан восемь кусков сахара и неприлично громко размешивая их ложкой.

– Я – дура?! – поразилась девица.

– Ну не Герасим же дура, – буркнул я, с наслаждением отпивая кофе, и зачем-то добавил: – Великая сила русской литературы – всегда есть о чём поговорить с девушкой!

– И при чём тут русская литература? – нахмурилась девка.

Я понял, что лучше молчать и немедленно забил рот тремя булками. Девчонку для себя я обозначил «Муму» и постарался на неё не смотреть.

Женский пол в таких провокационных халатах и с такой трухой в голове давно перестал меня интересовать. Вот Элка… Та, прошлая Элка, в такой ситуации наверняка бы была в джинсах и майке, а при моём появлении она фыркнула бы, поправила мизинцем очки и постаралась, чтобы кофемашина шарахнула меня током. Да уж, Элка ни за что не стала бы усугублять несчастную судьбу Герасима вольным пересказом.

Вспомнив о бывшей жене, я, как водится, загрустил. Булки из тазика перекочёвывали в мой желудок со скоростью трёх-четырёх в минуту.

– А вы вполне симпатичный хам, – вернула меня к действительности красотка. – Высокий, сильный, прожорливый и в меру избитый. – Она спрыгнула с высокого стула и обошла вокруг меня, словно вокруг новогодней ёлки.

– М-ва-ва, – промычал я с забитым ртом, надеясь, что Муму найдёт чем заняться, кроме меня.

Она и нашла. С чрезвычайной грацией задела локтем мой стакан с кофе, перевернула его на себя, и, завизжав, начала сдирать с себя пеньюар. Вполне возможно, она обожглась, но в любом случае я не хотел наблюдать её без одежды, поэтому, применив силу, попытался вернуть пеньюар на место. Прозрачный халат затрещал и порвался. Муму опять завизжала и повисла на мне, прилепившись губами к моей травмированной скуле. Я уже плохо соображал и зачем-то попытался напялить прозрачные обрывки пеньюара на себя… Эх, мне бы десять амбалов, о которых можно почесать кулаки, а не эту рыжеволосую стерву – тонкую, голую, беззащитную и одуряющее пахнущую.

Дверь открылась, на кухню зашла тётушка в белом переднике. Увидев нас, она замерла, потом вдруг схватила полотенце, скрутила его и начала охаживать меня по спине.

– Ах ты, бесстыдник! – приговаривала она. – Ах, быдловская морда! Не успел на работу устроиться, а уже дочку хозяйскую насильничает!

Муму быстро от меня отлепилась, закуталась в кружевное рваньё и забилась в угол, потупив невинные глазки.

– Настенька, что он с тобой делал?! – кинулась к ней кухарка. – Где обидел?! Куда оскорбил?!

И только тут до меня дошло, что Муму – это та самая Настя, о которой меня предупреждал Арно.

Я схватил последнюю булку из тазика, выскочил из кухни и дал дёру, не разбирая ни курса, ни направлений.

«Куплю гараж… – стучало в висках. – Открою автомастерскую… И чтоб никакой педагогики… И никаких баб….»

Я залетел в спальню к хозяйке, не постучавшись.

Ирма сидела на пуфике перед трюмо и делала со своим лицом что-то сложное. На ней был точно такой же пеньюар, как на Насте, будь он неладен…

– Ой! – заорал я и дал задний ход. – Извините! Простите!

– Заходите, – остановила меня хозяйка. – Если вас не смущает мой вид, садитесь и говорите, зачем пришли. – Она побарабанила себя по щекам, густо смазанных кремом и начала лупить подбородок снизу хлёсткими, уверенными движениями.

– Меня уже ничего не смущает, – пробормотал я, усаживаясь на изысканно-хлипкий стул.

– Вот и отлично. Рассказывайте, – кивнула Ирма Андреевна, бросив на меня быстрый взгляд в зеркало.

– Вы должны уволить меня! – отрапортовал я.

– Почему?

– Я вчера напился и подрался.

– Было бы хуже, если бы весь день читали Кафку, а потом рисовали закат. Я видела драку по телевизору. Вы один уложили семь человек! Браво! – Она похлопала в ладоши и опять стала лупить подбородок.

– Не один, – скромно потупился я. – Мне помог хозяин кафе.

– Неважно. Мне льстит, что такой парень как вы, работает воспитателем моего сына. Когда у вас тренировка?

– Вы должны немедленно уволить меня! – вскочил я. – Я… я оскорбил вашу дочь!

– Чем? – Удары по подбородку усилились.

– Я назвал её дурой и порвал на ней халат.

Ирма захохотала и перестала наконец истязать свой подбородок.

– Надеюсь, халат вы порвали не в порыве страсти? – спросила она.

– Нет. Я защищался.

– Ясно, – кивнула хозяйка, принимаясь за пощипывание лба. – От Насти все защищаются, даже я. А «дура» для неё не оскорбление, а диагноз. Идите и работайте, если у вас, конечно, нет более веских причин уволиться.

– Я съел все булки из таза! – Я продолжал настаивать на своём увольнении, потому что сроднился с идеей открыть автомастерскую.

– Все?! – Ирма повернулась ко мне. Без косметики её лицо казалось моложе, мягче и симпатичнее.

– Все, – радостно подтвердил я, чувствуя, что нашёл верный способ вызвать хозяйский гнев.

– Вы всегда так много едите? – строго уточнила хозяйка.

– О моей прожорливости ходят легенды! – заверил я Ирму Андреевну.

– Хорошо, что предупредили. Я попрошу нашу кухарку Марию готовить в два раза больше. – Она отвернула к зеркалу и опять занялась своим подбородком.

Я вышел из спальни с лёгким чувством разочарования, но с мыслью, что автомастерскую, в конце концов, никогда не поздно открыть.

– Стойте! – вдруг окликнула меня Ирма Андреевна.

Я замер и оглянулся.

– Покажете мне как-нибудь пару приёмчиков? – Она выразительно побоксировала воздух.

– Покажу, – пообещал я и ушёл, размышляя о том, как у таких умных и обаятельных женщин рождаются дочки-Муму.

В этот раз Прохор не стал прятаться от меня в кустах.

Он забился под лавочку, которая стояла на краю зелёной лужайки.

– Вылезай! – присев на корточки, попросил я. – Нельзя быть таким трусишкой.

– Трусишки под брюками носят, а я просто не хочу иметь с вами дела, – ответил пацан, ещё глубже утрамбовываясь под лавочку.

– Э, да ты с чувством юмора! – похвалил я. – Молодец, про трусы хорошо схохмил. Но тебе всё равно придётся вылезти и иметь со мной дело. Мне платят немалые деньги за то, чтобы ты общался со мной.

– Я плачу? – слегка высунул голову из-под лавочки Прохор.

– Почему ты? – растерялся я. – Твоя мама.

– Вот к маме и топай! – закричал Прохор, и было в этих словах нечто правильное и справедливое.

– Выходи, – жалобно попросил я. – Мы с тобой побегаем, попрыгаем, я тебе пару приёмчиков покажу!

– Ты бандит! – заорал пацан и так дёрнулся под лавочкой, что ножки у неё оторвались от земли. – Я видел тебя сегодня по телику! Ты дрался, убивал, насиловал и поджигал!!!

– Кого это я насиловал? – поразился я. – Кого поджигал?!

– А-а-а-а-а!!! – Он побежал от меня на четвереньках вместе с лавочкой.

Мне порядком надоел этот цирк.

Я помчался за ним.

В два прыжка нагнав бегающую лавку, я с размаху сел на неё, надёжно прижав пацана к земле.

– Ну, да, я бандит, – зловеще прошипел я, нагнувшись. – Поэтому тебе лучше со мной дружить.

– Почему? – спросил еле живой от страха Прохор.

– Потому что друзей бояться не надо! Выходи!

– Нет.

– Вы-хо-ди! – Я ухватил его за ремень и попытался вытащить из-под лавки, но Прохор так вцепился в ножки, что я побоялся переломать ему кости.

Такого в моей педагогической практике ещё не было. Мне удавалось находить общий язык с отъявленными хулиганами, беспринципными отморозками, с патологическими отличниками и забитыми «ботаниками», но никто, никогда не забивался от меня под скамейку так, что я не мог его оттуда достать.

Прохор ставил меня в тупик.

– Тогда будем заниматься вместе с лавочкой! – разозлившись, заорал я, и, схватив мальчишку вместе с лавкой, потащил к бассейну.

Прохор укусил меня за ляжку. Я заорал, но добычу не выпустил. Поставив лавку посреди лужайки, я посмотрел на часы с секундомером и приказал:

– Три минуты лёгкой пробежки. Начали! – Я дал отмашку рукой.

Лавка медленно побежала по кругу, постепенно набирая скорость, но, не сходя с дистанции и не пытаясь удрать.

Это была маленькая победа.

– Отлично! – закричал я. – У тебя задатки легкоатлета! А теперь прыжки вверх, раз-два, раз-два, раз-два!

Лавка послушно запрыгала по зелёной травке.

О таком контакте я мечтать не мог! Я решил закрепить успех и усложнить задачу.

– А теперь прыжки в стороны с приседаниями!

Лавка запрыгала с приседаниями, чем очень меня удивила.

– А теперь вот так! – Я показал несколько отжиманий.

Лавка задумалась, но неумело отжалась, показав подошвы маленьких кед.

– Молодец!!! – не веря своему счастью, заорал я. – А теперь, уважаемая скамейка, будьте добры, сделайте вот так! – Подпрыгивая, я стал боксировать воздух. Чтобы сделать это упражнение, нужно было встать на ноги. Лавка опять задумалась.

– Раз! Два! – прыгал я, хотя ноги после вчерашней драки нестерпимо болели. – Хоп! Хоп! – пытался заразить я Прохора своим спортивным задором.

Лавка вдруг издала неприличный звук и спросила:

– В туалет можно?

Я растерялся.

Он пытается меня обдурить и удрать с тренировки, или у парня действительно проблемы с пищеварением? В любом случае, не отпустить его я не мог.

– Иди, – махнул я рукой. – Только панцирь сними, а то на унитазе не поместишься.

Прохор выскочил из-под лавочки и побежал в дом.

Я сел на «панцирь» и мысленно закурил, Я давно избавился от этой вредной привычки, поэтому курить позволял себе только в фантазиях. Такими темпами я пацана ничему не обучу. Чего доброго он ещё по дому вздумает ходить под лавочкой.

Если честно, я не думал, что Прохор вернётся, но минут через пять он прибежал. Увидев, что лавка занята, пацан метнулся к кустам.

– Стоять! – заорал я, вскакивая.

Он замер, втянув голову в плечи.

– Не мужски это – жить под лавочкой, – как можно мягче объяснил я ему.

– А что по мужски?! Морды бить и насиловать?!

– Да кого я насилую, идиот?! – не сдержался я. – Где?! Куда?! – От ярости меня затрясло и, кажется, я не очень этично сформулировал последний вопрос…

– Всех! Везде! Вас весь город боится, я по телику видел!

– Ну, раз меня весь город боится, то и тебя будут бояться! Я научу тебя жить без страха!

– Правда?.. – Он первый раз посмотрел мне в глаза. – Правда, меня будут бояться?!

– Уважать точно будут. Но для этого нужно перестать от меня бегать и начать тренировки.

– Хорошо, – вдруг сказал Прохор. – Я буду тебя слушаться. Только ты должен честно отвечать на мои вопросы.

– Какие?

– Что такое секс?

– Это остров в мировом океане, – не моргнув, соврал я. – Но тебе туда ещё рано.

– Ясно, – кивнул Прохор и вдруг быстро разделся до трусов.

– Ты чего? – удивился я. Мальчик умел ставить в тупик.

– Ты же того… плавать меня будешь учить?

– Плавать, так плавать! – У меня отлегло от сердца. – Только не в этой стоячей луже, – кивнул я на бассейн и, подхватив его одежонку, направился к лестнице, ведущей к личному пляжу Громовых.

Прохор пошёл за мной, осторожно соблюдая дистанцию.

Пляж оказался огромным, с чистым, мелким раскалённым песком.

Я разделся и с разбегу плюхнулся в тёплую прозрачную воду, предоставив Прохору самому решать, следовать за мной, или нет.

Он помаялся на берегу и всё же повторил мой манёвр. Упав в воду с разбегу, Прохор, судя по пузырям на поверхности, немедленно начал тонуть. Я схватил его за подмышки, вытащил и хорошенько встряхнул.

– Как водичка? – поинтересовался я.

– Как всегда, ни хрена не держит, – пробормотал Прохор, отплёвываясь.

Я хотел сказать, что выражение «ни хрена» не украшает десятилетнего мальчика, но передумал. В его случае за грубость и невоспитанность нужно только хвалить.

– С водой надо подружиться, – пояснил я и показал пару нехитрых приёмов, как удержаться на воде.

Через полчаса мальчишка довольно сносно плавал на мелководье. Он позволял поддерживать его за подбородок и исправно сучил ногами, не давая себе пойти на дно.

– Молодец! – похвалил я. – Видишь, как иногда полезно вылезать из-под лавочки!

Он вышел на берег уставший, но очень довольный. Плюхнулся на песок, подставив солнцу худую бледную спину, на которой лопатки торчали как крылышки. Я лёг рядом, ощутив к пацану какое-то незнакомое, трогательное чувство жалости и желания защитить.

– Ты умеешь строить песочные замки? – поддавшись порыву, спросил я, хотя сам никогда ничего из песка не строил, считая это занятие слюнтяйством и пустой тратой времени.

– А чего их строить-то? Всё равно развалятся через пять минут.

Я одобрительно похлопал его по плечу. Он весь сжался, но в ответ тоже похлопал меня по бицепсу. Потом совсем осмелел и начал щупать мои мышцы на руках, на ногах, на груди…

– А я совсем даже не в туалет ходил, – признался он.

– А куда?

– Я сбежать хотел. На чердак.

– А чего не сбежал?

– На чердаке спят летучие мыши. Я выбирал, выбирал между тобой и мышами, и…

– Выбрал меня?

– Да.

– Что ж, выбор не в мою пользу. Выходит, безобидные твари страшнее меня?

– Выходит так.

Я швырнул в него горсть песка. Он хихикнул и тоже швырнул – не очень уверенно, исподтишка. Через минуту мы катались возле воды, сцепившись в шутливой драке. Прохор от души дубасил меня кулаками, а я, стиснув зубы от боли, так как вчерашние ссадины и кровоподтёки болели, поздравлял себя с первым успехом.

Наконец, Прохор устал.

– К завтрашнему дню я не разучусь плавать? – поинтересовался он, присаживаясь рядом со мной.

– Я думаю, нет. Все, кого я учил плавать, плавают до сих пор.

– Здорово! А летучие мыши кусаются?

– Не знаю. Надо проверить.

– Ка-а-ак?!

– Залезем на чердак, и ты посадишь на меня летучую мышь. Если она меня цапнет, значит, кусается.

– И ты не боишься?! – От удивления у него очки съехали на кончик носа.

– Нет. Я ничего не боюсь, кроме голода.

– И когда маленький был, тоже ничего кроме голода не боялся?

– Ну, нет, когда я был маленький, я боялся толстых тёток, котлет с мухами, кнопок в лифте, тапочек в ванной, похоронных процессий, портретов полководцев, учебников анатомии, аквариумных рыбок и автоответчика, – сказал я чистую правду.

– И после этого ты называешь меня трусом?!

– Да. Потому что сам хорошо знаю, что такое бояться каждого колебания воздуха.

– И плавать ты не умел?

– В твоём возрасте я умел только играть на скрипке, – опять сказал я чистую правду.

– Вот ни фига себе! А я на контрабасе играю! Вернее, играл. После того, как я переболел ветрянкой, я забыл, как на нём играть.

Я заржал. История с контрабасом и ветрянкой мне понравилась.

– А кто тебя всему научил? – спросил Прохор.

– Улица.

– Улица научить не может, ей за это не платят.

– Значит, сам научился. Мне надоело быть вечно битым, и я начал давать сдачи.

– Здорово. А про секс ты мне всё наврал. Это не остров, это болезнь. Ей Настя болеет, сестра моя.

– Я никогда не вру. Это Настя врёт.

– Когда можно посадить на тебя летучую мышь?

– В любое удобное для тебя время.

– Ура! – Он постучал меня кулаком по плечу.

– Ура! – откликнулся я.

Мы ещё раз искупались, снова помутузили друг друга на песке и легли загорать.

«Не работа, а удовольствие», – подумалось мне.

– Прося! – послышался крик кухарки. – Обедать, а потом с папой гулять!

– Я пошёл, – вскочил Прохор. – Папка обещал меня в дельфинарий свозить!

Он побежал к Марии, а я вдруг почувствовал лёгкий укол ревности. Какой бы близкий контакт я не установил с мальчишкой, он никогда не бросится ко мне так, как бросился «гулять с папкой».

– Глеб! – вдруг окликнул меня с лестницы Прохор.

– Что?! – обернулся я.

– Ты парень что надо!

– А я что тебе говорил?!

Он убежал, а я пошёл плавать – бесконечно долго и бесконечно далеко.

Удовольствие, а не работа, думалось мне, и я тосковал, тосковал по Элке и по своей прошлой жизни, где я был простым учителем, а она амбициозной журналисткой, где мы пили кофе на тесной кухне, спали под одним одеялом, насмерть ссорились и бурно мирились, мечтали о будущем и вместе гуляли собаку…

«Элка! – мысленно звал я ту, прежнюю Элку, – незазнавшуюся, незабронзоввшую Беду. И куда всё ушло, куда пропало? Кофе, тесная кухня, общее одеяло, прогулки с собакой?!

Неужели слава и деньги способны лишить всех этих счастливых маленьких радостей? Почему для её бешеной славы не подходит наш старый диван? Почему её деньги не дают нам болтать вечерами на кухне и сидеть подолгу в обнимку?

Почему её успех заставляет меня быть фальшивым, лживым, приглаженным, пресным и безупречно одетым?!

Почему я не могу говорить, что хочу, ругаться и ржать, когда захочу?! Почему…

Любовь уходит, когда заканчивается свобода.

Я не ревную Беду ни к деньгам, ни к славе, ни к успеху, ни к её сумасшедшим поклонникам. Просто я мечтаю хоть одним глазком взглянуть на ту прежнюю Элку – весёлую, бесшабашную, плюющую на все условности, свободную как ветер в поле, в простых джинсах и без бриллиантов на каждом втором сантиметре тела.

Я хочу, чтобы та Элка меня любила, и мы шли, взявшись за руки, неизвестно куда…

* * *

Две недели пролетели незаметно.

Я каждый день занимался с Прохором, и мы добились больших успехов. С каждым занятием мальчишка становился всё смелее и раскованнее, приобретая замашки нормального десятилетнего пацана. Кроме плавания, я обучал его приёмам рукопашного боя и тому, что в школе называется ОБЖ – основам безопасности жизнедеятельности. Под этим скучным названием скрывались довольно интересные вещи – умение разводить костёр, знание приёмов оказания первой помощи, ориентирование в пространстве и ещё много чего. Но главное, я учил Прохора ничего не бояться, не теряться и смело смотреть жизни в глаза.

Успехи пацан делал колоссальные. Несмотря на его внешнюю хлипкость, Прохор оказался очень выносливым и сильным ребёнком. Всё, ну, или почти всё, что я с великим трудом постигал в десантуре, он осваивал с ловкостью и быстротой маленькой обезьянки.

В один прекрасный день я решил, что неплохо бы было обучить парня основам вождения автомобиля, а также показать устройство мотора. Согласовав этот вопрос с Ирмой Андреевной, я взялся за дело. Для начала нужно было объяснить Прохору «анатомию» машины. В качестве учебного пособия я взял свою старушенцию – двадцать первую «Волгу».

– Ты бы мне ещё телегу показал, – фыркнул Прохор. – Это не машина, а унитаз на колёсах!

– Что бы ты понимал в автомбилях! – возмутился я. – Двадцать первая «Волга» – лучшая из всех «Волг»!

– Вот у папки – машина!!! «Гелендваген»! Может, на ней погоняем?

– Думаю, что твой папка не сильно обрадуется, если мы погоняем на его тачке.

Я как в воду глядел. После беглого осмотра мотора и других внутренностей, Прохор попросился за руль, заявив, что он всё понял и всё умеет. Не увидев причин, чтобы ему отказать, я опрометчиво согласился.

Мальчишка стартанул с места, без труда справившись с жёстким сцеплением и тугой ручкой передач.

Я сидел рядом, на пассажирском сиденье, но не успел и глазом моргнуть, как моя старушенция, сделав рывок, пролетела над газоном, перескочила через невысокий бортик бассейна и нырнула в бирюзовую гладь воды.

Мы начали медленно погружаться на дно.

– Ой! – сказал Прохор, и, бросив руль, в панике полез на заднее сиденье.

Я схватил его за воротник и вернул на место.

– Капитан не должен оставлять свой корабль. Почему ты не тормозил?

– Я тормозил. Газом…

– Ясно. Так и запишем – тормозил как блондинка!

– Глее-е-еб! – заорал Прохор. Он попытался открыть дверь, но не смог, её плотно прижимала вода.

– Спокойно. Изучаем способ выживания в подобной ситуации. Как ты думаешь, что нужно делать?!

– Рыб кормить! – попытался сострить пацан и с перепугу шарахнулся со всего маху башкой в лобовое стекло, пытаясь выбить его. На лбу у него мгновенно набухла большая шишка.

Я видел, как из дома к бассейну бегут Ирма, Никас, Арно и кухарка. Все что-то громко орали, интенсивно размахивая руками.

Вода проникала в салон во все щели, постепенно заполняя его.

– А! – крикнул Прохор, округлившимися глазами глядя, как «Волга» всё больше и больше уходит под воду. – А-а!

Арно с Никасом хотели сигануть в воду, чтобы спасать нас, но Ирма Андреевна властным жестом остановила их.

– Что делать-то? – жалобно спросил Прохор.

– Выхода два, – нарочито спокойно ответил я. – Первый – запаниковать и утонуть. Второй – сохраняя полное самообладание, выбраться из машины, соблюдая правила, которые существуют на этот случай.

– Да говори быстрее, какие там правила, Глеб! А то я сейчас… описаюсь.

– Писайся. В данных условиях этого никто не заметит.

– Глеб! Хватит меня воспитывать! Я спокоен! Я не паникую! Я смело смотрю опасности в глаза! Но у меня нет ни одной жабры, Глеб, и я не умею дышать под водой! Что там говорят твои правила?!!

– Открывай окно, – приказал я, и сам открыл со своей стороны окно.

Вода хлынула в салон сильным, весёлым потоком.

– Ясно, ты решил меня утопить на глазах родителей и прислуги, – всхлипнул Прохор, но всё же повторил мои действия.

– Набери побольше воздуху в грудь, и когда вода заполнит салон, выбирайся в окно и выныривай на поверхность, – приказал я.

Он всё так и сделал. Я совсем немного помог ему, когда он барахтался как лягушонок, протискиваясь в оконный проём.

– Класс! – вынырнув, заявил Прохор. – Хорошо, что я тормозил как блондинка!

На берегу нас встретили аплодисментами.

– Это входит в программу ваших тренировок, Глеб Сергеевич? – весело уточнила Ирма Андреевна.

– Конечно, – заверил я. – Прохор должен знать, как вести себя в любой экстремальной ситуации.

Ирма по-королевски кивнула и пошла в дом. Арно и кухарка потащились за ней, словно верная свита.

– Спасибо, что не на моей машине нырнули, – подошёл к нам Никас.

– Я хотел! – похвастался Прохор. – Но Глеб не дал. Он сказал, что твой «Гелендваген» плохая машина, и ездить нужно только на «Волгах»!

– Ладно, я распоряжусь, чтобы вашу хорошую машину выудили из бассейна и просушили на солнце. Впрочем, лучше сразу отправить её на свалку, – усмехнулся Никас. Сегодня он был во всём чёрном, а длинные светлые волосы стягивала в хвост красная резинка. – А пока вот, – Никас протянул мне ключи. – Если понадобится, берите в гараже зелёный «Вольво», на нём всё равно никто не ездит. Только, пожалуйста, не пускайте больше Прохора за руль!

– Спасибо, – искренне поблагодарил я, забирая ключи.

– Сын, переодевайся, мы поедем с тобой в дельфинарий, – распорядился папаша.

– Ур-ра! – заорал Прохор.

Он радостно побежал в дом, а я вдруг с раздражением подумал, что у Никаса входит в привычку прерывать наши занятия.

– Вечером, когда стемнеет, займёмся ночным ориентированием! – крикнул я в спину Прохору. Кажется, он меня не услышал…

– Бросил бы ты это дело, – хмыкнул Никас. – Дельфины – вот что нужно моему сыну. Дельфины помогают развиваться ненормальным детям!

– Прохор нормальный ребёнок, – отрезал я и пошёл в свой домик.

Я полюбил свою конуру, полюбил комфорт, который меня окружал, полюбил приятные часы безделья, когда я варил крепкий кофе, принимал душ, смотрел телевизор, читал автомобильные журналы и… думал, думал об Элке.

О прошлой Элке, о настоящей и будущей, к которой, скорее всего, я не буду иметь отношения, ведь она при заключении брака даже фамилию мою не взяла… Я чувствовал, что в жизни нужно что-то менять, но – что, как, в какую сторону, понятия не имел. Между тем, этот город и эта работа были лишь перевалочной базой, временным пристанищем, возможностью немного придти в себя и оглядеться, чтобы идти дальше. Осенью Прохор пойдёт в школу – непременно пойдёт, я уверен, что домашнему обучению будет положен конец! – а я…

Снова ткну фломастером в карту и поеду учиться жить без Беды?!

С этими грустными мыслями я в тот вечер сварил себе кофе, сделал тосты и завалился смотреть автомобильные гонки по кабельному каналу. Не прошло и минуты, как вырубился свет.

Я встал, подошёл к окну. На территории дома не горело ни одной лампочки, значит, это была авария на подстанции. Подсвечивая себе мобильником, я спустился на первый этаж и вышел на улицу.

Ночь была чудная.

Впрочем, здесь все ночи были чудные. Совсем рядом шумело, дышало море. Я слышал его могучее шевеление, ощущал мощное присутствие. В окнах хозяйского дома замелькали огоньки свечей, наверное, перебои с электричеством в доме Громовых происходили регулярно, и свечи всегда находились под рукой. Где-то далеко послышался мелодичный смех Ирмы Андреевны и звонкий голос Никаса. Я хотел вернуться в свою конуру, но вдруг услышал душераздирающие крики со стороны пляжа. Крики нарастали, захлёбывались и опять нарастали, словно кто-то зажимал орущему рот, а потом отпускал.

Я бросился к калитке. Без электричества искать нужную кнопку, чтобы открыть её было долго и бессмысленно, поэтому я перемахнул через двухметровый забор и помчался вниз по лестнице, к пляжу.

Крики то стихали, то снова возобновлялись, приводя мою психику в полный раздрай.

– Эй! – забежав по колено в воду, закричал я. – Эй, кто здесь?!

– По-ом! Гите!

Следовало сделать вывод, что нужно кому-то помочь, но на пляже была тьма-тьмущая, и я ничего не видел. Впрочем, крики неслись со стороны моря, в этом не было никаких сомнений, поэтому я скинул одежду и поплыл примерно в том направлении, откуда орали.

Вопли неожиданно прекратились. Повисла тишина, которую не нарушал даже плеск волн. Я растерялся. Похоже, спасать уже некого… Я нырнул, и на всякий случай проплыл под водой несколько метров. Это было правильное решение, потому что я наткнулся на обмякшее тело. Схватив тело за волосы, я вытащил его на поверхность. Даже в темноте я узнал Настю. Несмотря на обилие кругом воды и свежие дуновения ветра, от девчонки сильно несло алкоголем. Придерживая её согнутой рукой за подбородок, я поплыл к берегу, где уже толпились все обитатели дома.

– Что случилось? – крикнула Ирма Андреевна.

Дыхалка у меня совсем сбилась, поэтому я не ответил. Просто молча вытащил Настю на берег и быстро начал реанимацию, вытряхивая из неё литры морской воды. Я делал искусственное дыхание и… молился, чтобы всё обошлось.

– «Скорую»! – крикнул кто-то.

Начались беготня и суетливые советы мне под руку, на которые я старался не обращать внимания.

– Она жива? – наклонилась ко мне Ирма.

– Точно могу сказать только одно – она пьяна, – ответил я, толчками в грудь выталкивая из лёгких великой соблазнительницы очередную порцию воды.

– Идиотка, – пробормотал подошедший Никас. – Я и раньше замечал, что она любит купаться пьяной.

– И в одежде? – уточнил я. На девчонке была короткая юбка, топик и босоножки. – Она всегда, когда купалась пьяной, не раздевалась? – повторил я вопрос.

– Н-не знаю, – вдруг попятился Никас. – Почему ты меня спрашиваешь? Я ей не нянька!

– Ой, да ладно вам, – отмахнулась Ирма Андреевна. – Разве можно искать логику в поступках пьяной девчонки? Эй! – Она похлопала Настю по щеке. – Ты меня слышишь? – Настя замычала и отвернулась, словно не желая никого видеть.

В поведении Ирмы не было ни паники, ни страха за дочь, и это меня удивило.

«Скорая» приехала быстро.

– Жить будет, – диагностировал врач и крепко пожал мне руку, поблагодарив за «грамотные действия».

– Когда-то я работал спасателем на пляже, поэтому знаю, как это делать, – объяснил я.

Когда Настю погрузили на носилки, она вдруг открыла глаза.

– Он! – прошептала она, указав на меня пальцем. – Он меня бросил! Он меня бросил, а я без него жить не могу! Я люблю его! Я всё равно утоплюсь, если он ко мне не вернётся! – Она потеряла сознание. Носилки втолкнули в «Скорую» как пирожок в печку.

– Это неправда, – обалдев от такой наглости и неблагодарности, пробормотал я. – Она врёт!

– Предупреждал я тебя! – ткнув меня в бок, шепнул на ухо мне Арно. – Не надо было спасать её!

– Не надо было, – согласился я, чувствуя себя идиотом.

– Видела, видела, как он совращал девчонку, – всхлипнула кухарка, утирая передником слёзы.

– Да ты не промах, дружище! – хлопнул вдруг меня по плечу Никас.

– Между мной и Настей ничего не было, и быть не могло, – процедил я. Оправдываться было мерзко и унизительно, но молчать я не мог. – Настя сама набросилась на меня на кухне! Я булки ел, а она разлила мой кофе, сняла халат и набросилась! – сорвался я на крик. – Ещё скажите, что она от меня беременна! – Зря я это сказал, но нервы мои после разрыва с Бедой были на пределе, а мозги вообще рассосались…

– Замолчите, – холодно сказала Ирма Андреевна. – И запомните все! Не смейте приплетать Глеба Сергеевича к склочным замашкам моей дочери! Глеб любит свою жену и никогда не пойдёт на глупые, пустые интрижки.

Ирма резко развернулась и с прямой спиной начала подниматься по крутой лестнице, ведущей к дому. Никас и кухарка, словно свита, последовали за ней.

– Тебе повезло, приятель, – похлопал меня по плечу Арно. – Никому не удавалось заполучить такое расположение хозяйки! Вот что значит засветиться в журнале «Бэлль»! – Он ещё раз долбанул мне в ключицу и присоединился к свите Ирмы Андреевны.

Неожиданно вспыхнули фонари, фантастическим светом осветив пляж, море и дом. Я огляделся, увидел свою одежду и понял, что до сих пор стою в плавках. На песке отчётливо виднелись следы тонких женских каблуков, ведущих к морю, а у воды валялся клочок бумаги. Я поднял его, развернул и прочитал корявые строчки: «В моей смерти винить Глеба Сазонова».

– Чёрт! – Быстро одевшись, я сунул записку в карман джинсов, с ужасом думая, что было бы, если бы Настя утонула, а на берегу нашли это послание.

– Что, Настька не доплыла до острова Секс? – послышался ехидный голос Прохора из кабинки для переодевания.

– Не доплыла, – пробормотал я, но, опомнившись, строго спросил: – Почему ты не спишь?

– Свет вырубился, Настька тонет, разве поспишь тут? Что за бумажку ты подобрал? – Прохор вышел из кабинки.

– Мусор, – равнодушно ответил я.

– У нас на пляже мусора не бывает. Это записка?

– Да с чего ты взял!

– Я видел, как ты читал.

– Не читал, а смотрел.

– Настя всегда оставляет записки, когда приканчивает себя.

– И… а… – Я потерял дар речи. – Твоя сестрица часто занимается самоубийством?

– Бывает, – вздохнул Прохор. – Она влюбчивая очень. То в охранника влюбится, то в электрика, то в шофёра. Их из-за этого увольняют, а Настька то травится, то вешается, то вены режет. Потом помирает и орёт: «Помогите! Помогите!»

– Ясно, – кивнул я. – А топится она первый раз?

– Первый. Она ж плавает как рыба, чего ей топиться-то?

– А в записках что пишет?

– Не знаю. Мне не читали. Но я думаю, что-нибудь плохое, потому что после этих записок всех ругают, увольняют и денег не платят. Если Настька в тебя влюбится, то тебя тоже поругают и уволят! А я не хочу… – Он вдруг схватил меня за ногу и щекой прижался к бедру. Я почувствовал, что в горле запершило. Меня вдруг потянуло погладить Прохора по голове, чего в моей педагогической практике никогда не случалось.

– Меня не поругают и не уволят, – успокоил я пацана. – Я ж не электрик.

– Ты обещал мне урок ночного ориентирования! – вспомнил Прохор. – Поехали!!

– Куда?! – удивился я.

– Куда глаза глядят!

– А поехали! – вдруг согласился я. – Прошвырнёмся немного на папином «Вольво» и к полуночи дома будем.

Он радостно завизжал и повис у меня на ноге.

– Мужики так не пищат, – отрывая Прохора от себя, сказал я.

– За руль не пустишь? – в десятый раз спросил меня Прохор.

– Ни в коем случае. У твоего папаши машин не хватит, чтобы я каждый раз тебя за руль пускал, – ответил я тоже в десятый раз.

– Папка богатый. Вернее, это мамка богатая, а папка с ней за компанию.

Я с грустью подумал, что тоже богат «за компанию» с Бедой, и что ничего хорошего такое богатство не приносит…

– А чем занимается твоя мама?

– Она гостиницы строит. А ещё театры и санатории. И дельфинарий тоже она построила!

– Здорово. Строительный бизнес, пожалуй, самый лучший на свете. Ты тоже будешь строителем?

– Нет! Я буду как ты, домашним любимцем. Сильным, смелым, огромным и добрым. Я буду учить детей тонуть в двадцать первых «Волгах»!

У меня опять запершило в горле от нахлынувших чувств, и я всё же погладил Прохора по светловолосому затылку. Если так дальше дело пойдёт, то я начну целовать его в щёчки, называть Просей и пускать слезу при расставании с ним.

Смутившись от своих чувств, я втопил педаль газа в пол и тут заметил, что мы мчимся по тому участку шоссе, где находится кафе «Аллигатор».

– По шашлычку вдарим? – подмигнул я Прохору.

– Мама говорит, что есть на ночь вредно.

– Вредно не есть, – непедагогично заметил я.

– Тогда вдарим по шашлычку на ночь! – радостно закричал Прохор. – Так вдарим, что аж слюни до пояса потекут!

В это позднее время парковка возле кафе оказалась почти свободна. Я загнал «Вольво» в большой удобный карман, который находился почти напротив дверей заведения.

– Какие люди! – раскинув руки, радостно заорал Сом, увидев меня с мальчишкой. На нём был тот же высокий колпак и белый передник. Он сграбастал меня с Прохором в охапку и усадил за самый большой стол в центре зала. В кафе оказалось немноголюдно. Только несколько парней, по виду дальнобойщиков, ужинали за одним столом в глубине зала.

– Какими судьбами?! – продолжал греметь Сом раскатистым басом, кидая перед нами льняные салфетки, расставляя фужеры, раскладывая приборы и принося из кухни дымящиеся блюда. – И как вас к нам, медведям, занесло?!

– К аллигаторам! – захохотал я. – Вот, решил пацана прокатить с ветерком, смотрю вдруг, место что-то больно знакомое! Дай, думаю, загляну на огонёк к твоим Тане и Ване! А я смотрю, ты уже оправился после драки?

– Тенты новые купил, мебель поменял, стёкла вставил, – улыбнулся Сом, присаживаясь рядом со мной на стул. – А ещё в тренажёрный зал начал ходить! – Он напряг руку, показав внушительный бицепс.

– Значит, ребята на «Саабах» потеряли интерес к твоему заведению? – уточнил я.

– Сам удивляюсь! Думал, вернутся и камня на камне от кафе не оставят, но пока – тишина…

– Вспомнил! – заёрзал вдруг Прохор на стуле. – Вы тоже бандит! Вас по телевизору в этом фартуке показывали.

– У Прохора все, кого показывают по телевизору – бандиты, – объяснил я Сому.

– Твой? – кивнул он на мальчишку.

Я вдруг поймал себя на мысли, что мне очень хочется сказать «мой»…

– Воспитанник, – похлопал я по плечу Прохора.

– Ах, ты же педагог! – треснул себя по лбу Сом. – И чему же он тебя научил? – обратился он к Прохору.

– Многому. Я теперь ничего не боюсь.

– Так уж и ничего! Чем докажешь? – захохотал Сом.

– Могу с крыши прыгнуть, могу нырнуть, могу проплыть, могу… – Неожиданно пацан сорвался с места, разбежался, нырнул в бассейн с крокодилами и… не вынырнул.

Мы с Аркадием не сразу поняли, что произошло.

– А… и…кх… я… забыл ему сказать, что там Та…а…ня и Ва… аня… – икнул я и бросился к водоёму.

Сом ломанулся за мной, сшибая столы и стулья.

Прохор сидел в бассейне, выпучив глаза и пуская изо рта тоненькую струйку пузырьков. Очки плавно покачивались у него на носу.

– А… – сказал Сом.

– У… – сказал я.

Парни дальнобойщики подскочили к нам и хором сказали «Ого!»

– Т-т-ты кормил их сегодня? – стуча зубами, спросил я у Сома.

– К-к-кого? – не понял Сом.

– Аллигаторов! – рявкнул я.

– Я всех кормил. А крокодилов – не помню.

У Прохора волосы в воде встали дыбом, а пузыри пошли из самых неожиданных мест. Дальнобойщики бросились снимать происходящее на камеры мобильных телефонов.

– Молодец, пацан, – похвалил Сом Прохора. – Главное, не двигаться.

– У него воздух скоро закончится… – Я лихорадочно соображал, что же делать. Если ринуться в воду, крокодилы немедленно порвут всех – и меня и мальчишку. Если бездействовать ещё пару секунд, у ребёнка кончится воздух, он шевельнётся и…

У меня вдруг нарисовалась отчётливая картинка, что будет, если Прохор зашевелится. От ужаса я почувствовал, как волосы на ногах встали дыбом.

– Тащи барану, – приказал я Сому.

– Какую барану? – перестал соображать повар.

– Эту… из шашлыка… То есть, наоборот. Будем крокодилов насильно кормить.

Сом, наконец, всё понял, метнулся на кухню и примчался обратно с целой бараньей тушей.

– Может, они ручные? – кивнул я на аллигаторов, которые всем своим видом показывали готовность к броску.

– Не знаю… не приручал… Вообще-то, у них цепи на лапах, но пацану это вряд ли поможет.

Я выхватил у него барана и сунул его в бассейн.

– Кыс-кыс, – плохо соображая, позвал я крокодилов, но они не обратили на меня никакого внимания, сверля глазами маленького, беззащитного Прохора, у которого заканчивался кислород. Даже пузырьки перестали идти из него на поверхность.

– Утю-тю! – прошептал я, хорошенько перемешав воду в бассейне, бараньей тушей.

Крокодилы стремительно бросились на барана, а Прохор пробкой вылетел из бассейна, приземлившись возле стола и обрызгав всех присутствующих зелёной водой.

Аллигаторы рвали тушу на части, ломали кости, крушили и кромсали на молекулы мясо, не оставляя от барашка ничего, кроме воспоминаний.

– Ты тупой, Глеб?! – возмущённо заорал Прохор. – Зачем ты полез со своим мясом?! Я же загипнотизировал их! Ещё немного и они встали бы на задние лапы!!

Дальнобойщики громко захлопали и вернулись к своим столам. Я почувствовал отчётливый приступ тошноты, словно забеременевшая барышня.

– Хи-хи, – глупо хихикнул Сом. – Хи!

Я подошёл к Прохору и зачем-то ощупал его мокрую одежонку.

– Давай, мы про это маме не скажем, – заискивающе попросил я мальчишку.

– Мы папе про это скажем! – Он оттолкнул мою руку и салфеткой вытер лицо.

Сом притащил ворох полотенец, мы раздели пацана до трусов и вытерли его насухо, как он не сопротивлялся.

– Мне было не страшно! – вопил Прохор, позируя перед мобильниками парней, которые продолжали его снимать. – Они добрые, только сильно заброшенные. С ними просто нужно найти общий язык и регулярно заниматься!

– Что-то есть расхотелось, – пожаловался я Сому, когда мы сели за стол, на котором чего только не было – и шашлык, и салаты, и жареные куры, и огромные крабы и даже большой ананас.

– И у меня аппетит пропал, – кивнул Сом.

– А я бы пожра-а-а-ал! – протянул Прохор, вцепившись в куриную ногу и хватая кружку с пивом.

– Эй! – в один голос завопили мы с Аркадием, вырывая у Прохора пиво.

– Распоясался, – покачал я головой.

– Твоё воспитаньеце, – проворчал Сом.

– Моё, – кивнул я, неожиданно чувствуя гордость.

– Скоро в космос полетим, – обнадёжил нас Прохор. – Я готов!

– Вы только Байконур из моего кафе не делайте, – попросил Сом. – А то убытков не оберёшься.

Мы все втроём громко расхохотались, снимая этим хохотом стресс, страх, и закрепляя мужское братство.

Аппетит всё же вернулся, и скоро от еды ничего не осталось.

Домой мы с Прохором вернулись далеко за полночь, но этого никто не заметил. Весь дом спал, ни одно окно не светилось. Я почувствовал сильные угрызения совести, потому что понял, насколько мне доверяет Ирма Андреевна. За весь вечер она ни разу не позвонила мне на мобильник, не уточнила, где Прохор, чем мы занимаемся и во сколько вернёмся домой.

Чтобы никого не будить, я уложил пацана в своей крошечной спальне, а сам отправился вниз на кухню, где глушил до утра кофе, переваривая события прошедшего дня.

Утром меня вызвала Ирма Андреевна.

Она ждала меня в кабинете, большую часть которого занимали огромные стеллажи со специальной строительной литературой.

– Весь город судачит о том, что мой Прохор сидел вчера в воде с крокодилами в какой-то забегаловке! – сказала она, отпивая маленькими глотками кофе. – Говорят, что даже в «Новостях» показывали кадры, снятые с мобильного телефона!

У меня похолодело внутри.

– М-м… а-а… ну… – невнятно ответил я. – Да, были крокодильчики, ма-аленькие такие, Таня и Ваня…

– Это входит в программу вашего обучения? – поинтересовалась Ирма.

– Конечно! – с излишней горячностью заверил я её.

– А крокодилы, естественно, были ручными и милыми?!

– Конечно! Очень ручными! И очень милыми! – Я готов был сквозь пол провалиться. Ирма Андреевна, сама того не ведая, подсказывала мне ответы на свои трудные вопросы.

Ирма вдруг отставила чашку кофе, подошла ко мне, и, схватив мою руку, горячо пожала её.

– Я вам так благодарна! – прошептала она со слезами на глазах. – Так благодарна! Вы волшебник! Вы лучший воспитатель на свете!!! Мой мальчик на глазах изменился за такой короткий срок! Он перестал бояться, он рвётся в бой, он…

Этой искренней благодарности я не заслужил, и поэтому не мог её вынести. Мои уши запульсировали, наливаясь краской. Я вырвал свою ладонь из её холёных, прохладных рук, упал на стул, и, обхватив руками голову, начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Что с вами? – удивилась хозяйка.

– Вы должны немедленно уволить меня!

– Опять – старая песня! Почему я должна увольнять лучшего воспитателя в мире?!

– Да потому что… – Я оторвал руки от головы и посмотрел ей в глаза. – Да потому что крокодилы не могут быть ручными и милыми! Таня и Ваня – это свирепые аллигаторы, которые жрут всё, что шевелится! А Прохор… Прохор плюхнулся в бассейн вовсе не в рамках моей воспитательной программы, а по моему недосмотру и халатному отношению к своим обязанностям! Я на ночь глядя потащил ребёнка кататься на машине, заехал в кафе к приятелю и… Увольте меня! – заорал я, чувствуя, что готов плюхнуться на колени. – Немедленно увольте, или я сам уволюсь!

– Свирепые аллигаторы, которые жрут всё, что шевелится… – заворожено повторила Ирма Андреевна. – И… мой Прохор сам прыгнул к крокодилам в бассейн?!

– Прыгнул…

– И он не умер от страха?

– Не умер и даже попытался дрессировать их. А потом он чуть не выпил пиво из моей кружки.

– Выдрать его, что ли? – слегка наклонившись, Ирма заглянула мне в лицо. В её тёмных зрачках плясали весёлые черти. – Взять большой толстый ремень и выдрать, как настоящего хулигана?! За пиво! За ночные прогулки! За крокодилов! За… – Она захохотала и стремительно подошла к окну.

– Лучше меня выдерите, – тихо сказал я. – Я же говорю вам: я, я, я во всём виноват!!

– Надо же, – словно не слыша меня, пробормотала Ирма Андреевна, – Прохор сам прыгнул в воду, где сидели самые настоящие аллигаторы! – Заломив руки, она в большом волнении прошлась по комнате. – Моего Прохора показали по телевизору как дерзкого, непослушного, смелого мальчика! – Она снова громко захохотала.

– Увольте меня, – тупо повторил я.

– Что вы! – Подойдя к столу, Ирма Андреевна осмотрела меня с головы до ног, словно впервые увидела. – Что вы! Как я могу уволить гения?! Я вас заспиртую, и как особо ценный экспонат буду хранить вечно!

– Не надо меня хранить. Вы издеваетесь надо мной? Потешаетесь? Смеётесь?! – Я почувствовал, что начинаю злиться.

– Нет! – Она снова схватила меня за руку и заговорила так горячо и проникновенно, что нельзя было усомниться в её искренности. – Вы не представляете, что вы сделали! Прохору каких только диагнозов не ставили, вплоть до шизофрении и олигофрении. Я таскала его по врачам-психиатрам, но они только разводили руками и предлагали определить сына в психо-неврологический диспансер. Только я никому не верила! Я продолжала бороться. Я знала, что Прохор нормальный, знала, но никто мне не верил!!! А вы… вам удалось сделать невероятное! Вы растормошили моего сына, вытащили из него нормальное детское непослушание, здоровое любопытство и… даже хулиганство!! Вы гений! – Ирма вдруг наклонилась и поцеловала меня в лоб. – Хотела бы я, чтобы кадры с мобильника, попавшие на телевидение, увидел кто-нибудь из врачей, которые убеждали меня, что мой сын всю жизнь проживёт, забившись под стул! – Ирма засмеялась, и, как мне показалось, опять захотела поцеловать мой вспотевший лоб.

– Увольте меня! – отшатнулся я от неё. – Или я сам уволюсь. Вы сейчас находитесь в состоянии эйфории от того, что Прохор сильно изменился, но, поверьте, вы не представляете степень моей безответственности, когда я потащил мальчишку в…

– Закроем тему, – резко оборвала меня Ирма Андреевна. – Или вы продолжаете у меня работать, или я вас заспиртую.

– Хорошо. – Я встал и вытер о джинсы потные руки. Она так подавляла меня своей решимостью, что я не знал, чем ещё аргументировать свою профнепригодность. – Хорошо, я остаюсь. Но у меня есть условие. Мальчик многому научился, он справился со своими комплексами и страхами, поэтому ему нужно начинать контактировать с другими детьми.

– Вы думаете, он к этому готов? – Глаза у хозяйки засветились счастьем. – Мой Прохор готов общаться с детьми?! Они его не побьют?!

Я фыркнул вместо ответа.

– Что вы предлагаете? – Ирма закурила тонюсенькую сигаретку, от которой дым тонкой змейкой пополз вверх.

– Я предлагаю записать его в танцшколу.

– Танцы?! – уставилась она на меня. – Странная рекомендация, особенно от вас. По-моему, это не очень мужское занятие.

– Это очень даже мужское занятие! – возразил я. – Во-первых, занятия танцами научат Прохора так владеть своим телом, как его не научит этому ни один вид спорта. Во-вторых, движения под музыку благоприятно скажутся на его контакте с детьми. Вы же понимает, когда дети танцуют, им не до ссор и склок! В-третьих, по-моему, у него есть способности. Он пластичный, гибкий, хорошо чувствует ритм. В-четвёртых, при всех моих талантах, я не смогу ему дать опыта общения со сверстниками! Прохору обязательно, непременно нужны контакты с детьми! Где он научится разговаривать с девочками? А мальчишки?! Должны же у него быть друзья детства, наконец!

– Да, да, да, да, – закивала Ирма Андреевна, выпуская через нос тонкую струйку дыма. – Господи, как вы правы! Как же вы правы… Сегодня же подберу лучшую танцшколу в городе! Я немедленно этим займусь!

– Занятия должны проходить не реже двух раз в неделю. Отвозить и привозить Прохора буду я.

– Да, да, да, это не обсуждается. Конечно, отвозить и привозить будете вы! – Она уже листала какие-то справочники, держала руку на телефоне и от нетерпения постукивала острым каблуком по паркету.

Я кивнул ей на прощанье, собираясь уйти, но чёрт меня дёрнул спросить:

– Как чувствует себя Настя?

– Настя?! – Ирма Андреевна оторвала глаза от телефонного справочника. На её лице промелькнуло такое недоумение, что мне показалось, она сейчас спросит: «Какая Настя?».

– Ах, Настя… – Хозяйка рассеянно помахала рукой перед носом, разгоняя сигаретный дым. – С ней всё хорошо. Завтра мою дочь выпишут из больницы, – сухо пояснила она.

Я вышел из кабинета в недоумении. Как можно так самоотверженно и преданно любить одного ребёнка, при этом оставаясь равнодушным к другому? Вот уж кого следовало бы потаскать по врачам-психиатрам, так это Муму…

Вечером позвонил дед.

Этого звонка я боялся больше всего. Сазона и Беду связывали очень тёплые отношения. Объяснить деду, почему я расстался с женой, было почти невозможно, учитывая, что он неважно слышал даже в слуховом аппарате.

– Сынку! – рявкнул Сазон. – Позови Элку, у меня для неё телефонограмма.

– Почему ты не позвонишь ей на мобильный? – проорал я, чтобы дед услышал меня с первого раза.

– Потому что я хочу позвонить тебе! – гаркнул дед.

– Чтобы поговорить с Элкой?

– Не поговорить, а передать телефонограмму! Что-то ты отупел, сынку! Позови Элку!

– Её нет.

– Она в ванной?

– Не знаю.

– Ты ещё и охренел, сынку. Как ты можешь не знать, в ванной твоя жена, или нет?!

– Мы с ней разошлись.

В трубке повисло молчание.

– Вы с ней – что?! Разгулялись не на шутку?! Набухались до чёртиков? Элка лежит под столом и – ни бе, ни ме, ни кукареку?

– Разошлись, дед, это значит не набухались, а решили пожить отдельно.

– Решили пожить отдельно, – задумчиво повторил дед. – От кого отдельно, сынку?!

– Друг от друга!

– Зачем?!

Отвечать на этот вопрос можно было бесконечно долго, но смысла в этом не было никакого. Неожиданно Сазон выдвинул свою версию:

– Она изменила, что ли, тебе, тюфяку?

– Нет, это я, тюфяк, изменил ей, – брякнул я.

– С кем?

– Вряд ли ты знаешь эту блондинку.

– Ты не мог изменить Элке. Она тебе могла, а ты нет!

– Это ещё почему? – оскорбился я.

– Потому что, таких как ты много, а таких как Элка больше нет! Она же полный шухер! Атас! После неё любая другая баба – просто резиновое изделие со штрихкодом Китая!

– Ну, ты, дед, загнул! – удивился я образному мышлению Сазона, которым он никогда не страдал.

– Позови Элку!

– Мы разбежались, дед, я не шучу.

– А что мне делать с телефонограммой?

– Попробуй позвонить Беде.

– Я звонил, у неё отключён телефон.

– Тогда передай свою телефонограмму мне, я тебе тоже вроде как не чужой.

– Тогда слушай. Мы разошлись с Кармен.

– Вот те на! – От неожиданности я сел прямо на пол.

Кармен – молодая жена Сазона, была преданной, мягкой, любящей, заботливой и хозяйственной женщиной. В ней, правда, бурлили иногда испанские крови, и она запросто могла приревновать деда к Дженнифер Лопес или ещё какой-нибудь шоу-звезде, мелькающей на телеэкране в полуголом виде, но предположить, что Кармен выкинет какой-нибудь фортель в семейной жизни, было просто невозможно.

– В смысле вы набухались? – рискнул предположить я.

– Нет, в смысле решили пожить отдельно, – отрезал дед.

– Друг от друга?

– Нет, блин, от кошки Мурки!

– Она тебе, старому пню, изменила?

– Нет, это я, старый пень, изменил ей…

– С кем?!

– Вряд ли ты знаешь эту брюнетку.

– Вот и поговорили, – вздохнул я. – А как же дочка?

– А что дочка?! – заорал дед. – Я её с рук не спускаю! Дочке четыре года, у неё няньки, мамки, гувернантки, охранники и клоуны из цирка в качестве игрушек! Дашка живёт как принцесса и вниманием не обделена! А вот Кармен… куда-то свалила. Я хотел сказать Элке, что если к ней приедет моя жена, пусть она её домой гонит! Я жить без неё не могу. Все бабы против моей испанки – дырявые плоскодонки, у которых вместо мотора тухлый ботокс и гнилой силикон.

– Ну, дела-а… – протянул я. – Ты что, действительно думаешь, что Кармен поехала к Элке?

– А к кому ей ещё ехать-то? У неё в России, кроме Беды, близких подруг нет.

– А в Испании?

– Ты думаешь…

– Я думаю, не надо было тебе изменять гордой испанской женщине. Хорошо, что она тебя не зарезала!

– Она и так без ножа зарезала… И потом, сынку, я ж особо не изменял! Так, посмотрел на одну теледиву. С интересом.

– А я, если честно, даже и не смотрел ни на кого, кроме Элки…

Мы оба тяжело вздохнули.

– Сынку, позови Элку!

– Нет Элки.

– И Кармен нет.

Мы опять помолчали и повздыхали.

– Сынку, у тебя получается жить без Элки?

– Получается. Я много работаю, и мне некогда о ней думать.

– Разве можно работать, когда жизнь рушится?

– Кто сказал, что она рушится?

– Ты предлагаешь мне сходить на дискотеку? – язвительно поинтересовался дед.

– Предлагаю расслабиться и наслаждаться тем, что имеешь.

– Сынку, я столько имею, что расслабиться невозможно!

– Тьфу! – разозлился я. – Вернётся твоя Кармен, никуда не денется!

Я нажал на отбой, потому что Сазон начал нести бред о том, что если Кармен вернётся, он купит ей Испанию с королём, Средиземным морем и Атлантическим океаном…

Я нажал на отбой и с грустью подумал о том, что Элке Испании, короля, моря и океана будет мало, ей понадобится весь земной шар с прилегающими к нему галактиками.

С понедельника я начал возить Прохора в танцшколу.

Не скажу, чтобы он испытал восторг, узнав, что ему придётся учиться танцевать, но я, как мог, объяснил ему, что настоящий мужик должен уметь не только бить морды и пугать крокодилов, но и красиво двигаться.

– Станцуй! – приказал мне Прохор.

Я не умел танцевать, но пришлось выкручиваться, и я, хлопнув себя по ляжкам, дал гапака… Танец окончился неудачно, я сшиб стул, стол, тумбочку, и упал.

– Да-а-а, – протянул Прохор. – Танцор из тебя не очень. Может, и я обойдусь без балета?

– А девчонки?! – горячо возразил я, поднимаясь с пола и расставляя по местам мебель. – Где ещё можно познакомиться с симпатичными девчонками, как не в танцклассе?!

– Нигде, – согласился Прохор, и, вытянув шею, оценивающе посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. – Ты думаешь, я могу понравиться какой-нибудь девчонке?

– А почему нет? Тем более после того, как тебя показали в «Новостях» с крокодилами! – ляпнул я, не подумав.

– Ага, значит, просто так, без крокодилов и «Новостей», у меня шансов нет, – погрустнел пацан.

– Знаешь, что я тебе скажу? – Я взял его за плечи и легонько встряхнул. – Настоящий мужик не должен думать, нравится он или нет. Настоящий мужик должен просто хорошо делать любое дело, за которое берётся.

– Ух, ты! – восхитился моему объяснению Прохор и вдруг без всякого перехода спросил: – А что такое секссимвол?

– А… ну… хм!

– Житель острова Секс?

– Мёртвый житель! – опять ляпнул я, не подумав.

– Ух, ты! – снова восхитился моему объяснению Прохор. – Кто его умертвил?

– Слушай, – взмолился я. – Отстань ты от меня с этим островом! Что я тебе, географ, что ли?

Первое занятие танцами привело Прохора в полный восторг. Никаких трудностей общения со сверстниками он не испытал. А я испытал гордость, потому что в этом были мои заслуги. Да и визит в «Аллигатор» парня сильно раскрепостил…

– Ваш мальчик очень способный, – сказала мне после занятий улыбчивая учительница танцев Ирина Петровна. – У него только первый урок, а он уже делает большие успехи!

– Просто я всегда хорошо делаю любое дело, за которое берусь, – гордо заявил Прохор и, задрав подбородок, прошествовал на выход.

– В нём есть упорство, трудолюбие и уверенность в себе, – добавила Ирина Петровна. – Все девчонки захотели танцевать с ним в паре!

Я улыбнулся, вспомнив, как ещё несколько недель назад занимался с бегающей лавочкой.

Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. По утрам мы с Прохором уходили на пляж, плавали и ныряли, загорали и дурачилась на песке. Потом занимались бегом, подтягиванием на перекладине, отжиманиями и некоторыми видами борьбы. Три раза в неделю – среду, четверг и субботу, – я возил Прохора в танцшколу, а через два часа, забирал его и отвозил домой.

Ирму Андреевну я почти не видел. Рано утром она уезжала в сопровождении верного Арно в офис, а приезжала иногда заполночь.

Никас частенько бесцельно слонялся по дому, наблюдая из окон за нашими тренировками и потягивая через соломинку сок из высоких бокалов. Он больше не приставал ко мне с разговорами о ненормальности своего сына, но продолжал прерывать наши тренировки, увозя Прохора в дельфинарий.

Настю я видел после её возвращения из больницы всего два раза, – мельком, издалека. Оба раза она садилась за руль красного «Пежо» и куда-то уезжала. Если честно, я чувствовал себя перед ней виноватым. Может, от того, что в душе относился к девицам такого рода довольно пренебрежительно? А, может, от того, что по какой-то причине она чуть не утопилась из-за меня? В общем, единственный дискомфорт, который я испытывал в этом доме – было присутствие в нём вздорной, сумасбродной и немного загадочной Муму. В остальном мне стало казаться, что я хорошо работаю и приношу пользу. Я перестал заниматься самокопанием и ворошить прошлое, задавая глупые вопросы «зачем» и «почему». Я начал жить легко и просто, вспоминая Элку без горечи и сожалений. Я не стал любить её меньше. Я просто понял, что это нормально, когда люди меняются, и что не стоит делать из этого трагедии.

Это случилось в субботу.

Я заметил, что все беды липнут одна к другой, как алкоголики, ищущие с кем выпить. Несчастья сбиваются в стаи, как бездомные, злые собаки.

К трём часам дня я привёз Прохора в танцшколу, отвёл его в класс и вернулся в машину, собираясь убить время просмотром телепередач по маленькому автомобильному телевизору. Первый же канал, который я включил, огорошил меня словами ведущего:

– На двадцать пятом километре Окружного шоссе горит кафе «Аллигатор». На место происшествия прибыли пожарные расчёты. Пожару присвоена третья категория сложности. Причины возгорания пока не установлены, о жертвах ничего не известно. Подробности мы сообщим в следующих выпусках новостей.

Я схватил мобильник, но вдруг понял, что не знаю номера телефона Сома. Сидеть и маяться в неизвестности я не мог, поэтому выключил ящик, завёл движок и рванул на двадцать пятый километр Окружного шоссе. В запасе у меня было почти полтора часа. Я должен успеть повидать Аркадия и вернуться за Прохором.

Когда я подъехал к кафе, пожар бушевал вовсю. Несмотря на усилия пожарных, огонь мощными, жадными языками лизал то, что осталось от одноэтажного здания. Клубы чёрного дыма застилали небо, придавая пейзажу жуткий, фантастический вид. Аркадий сидел на лавочке возле кустарника и курил. Руки у него тряслись, лицо казалось синюшно-бледным, несмотря на близость пожарища и безумно горячий воздух, от которого сразу начинали гореть щёки.

– Никто не погиб? – подбежал я к нему.

Сом отрицательно покачал головой. Его поварский колпак валялся на земле, а на всегда безупречно белом фартуке чернели разводы сажи.

– Все посетители и работники кухни успели выбежать, – хрипло сказал он. – Полыхнуло так, что мама не горюй… – Аркадий так глубоко затянулся, что на сигарете повис длинный столбик пепла.

– Думаешь, поджог? – Я присел рядом с ним.

– Думаю, да. Говорю же, полыхнуло одновременно со всех сторон. Клиенты потом сказали, что бензином сильно воняло… – Аркадия тяжко вздохнул. – Я в этот бизнес… всё, до последней копейки вложил. Чем кредиты теперь отдавать, понятия не имею.

Я схватил его за руку. В мозгу запульсировала одна мысль, от которой стало тошно и сильно заныло под ложечкой.

– Ты думаешь, это сделали отморозки, которых мы избили?

– Больше некому, – пожал Сом плечами и затушил сигарету об лавочку. – Их методы! Мерзкие, трусливые способы сводить счёты изподтишка…

– А конкуренты? – ухватился я за соломинку. – Может, это работа конкурентов?

– Да какие тут конкуренты, – вяло отмахнулся Сом. – Ближе чем через триста метров ни одного кафе нет, а если бы даже и были, на междугородной трассе клиентов на всех хватит. Туристы, дальнобойщики, рейсовые автобусы, и все жрать хотят. – Он закурил новую сигарету. – Ублюдки. Такого я даже от них не ожидал. Думал, приедут со стволами, рёбра переломают, посуду перебьют…

– Получается, во всём виноват я, – мрачно озвучил я мысль, не дававшую мне покоя. – Я неправильно припарковал машину, я ввязался в драку с бандитами и ввязал в неё тебя.

– Да брось ты, – снова отмахнулся Сом. – Никто ни в чём не виноват. Уроды, они и в Африке уроды! Уверяю тебя, я бы и без тебя нашёл, чем перед ними провиниться! Мясо бы не прожарил, салаты пересолил, в утку вместо яблок камней напихал. Ты ни в чём не виноват!

– Страховка у тебя есть? – чувствуя себя последней сволочью, спросил я.

– Мизер, – отмахнулся Аркадий. – Здание и оборудование, конечно, застрахованы, но я многое закупал на свои деньги. И потом… боюсь, мне теперь придётся доказывать страховщикам, что это не я сам совершил поджог, чтобы стрясти с них деньги. Чёрт! – Он отбросил недокуренную сигарету и закурил новую.

Пламя, безжалостно пожиравшее дело жизни Аркадия Сомова, наконец, начало гаснуть, сходя на нет. Чёрные клубы дыма стали светлеть и рассеиваться. К нам подошёл пожарный с усталым лицом.

– Кому-то ты насолил, парень, – обратился он к Сому. – Явный поджог!

– Знаю, – кивнул Аркадий.

– Ну, а раз знаешь, следователю сам всё объяснишь. – Пожарный ушёл, волоча ноги в огромных бахилах.

Воняло гарью и какой-то химией.

– Я с тобой, – обнял я за плечи Сома. – Что бы не случилось, знай – я с тобой! Во-первых, мне хорошо платят на работе, и все деньги я буду отдавать тебе. Мне просто не на что их тратить, я живу на всём готовом. Во-вторых, я найду этих уродов, и они заплатят тебе за всё.

– Ты мне ничего не должен, – твёрдо сказал Сом и шёпотом вдруг добавил: – И ты даже не представляешь, с кем мы связались!

– Это они не представляют, с кем связались, – усмехнулся я. – Они думают, я бедный учитель богатых детей?! – Я громко заржал, хлопнув себя по коленкам. Скорее всего, это было у меня нервное, но Сом тоже улыбнулся. – Поверь, у меня есть богатый опыт, как ставить таких уродов на место! – Я вскочил и обежал вокруг лавочки. Кулаки чесались, а бешенство разрывало меня изнутри.

– Я с тобой! – Сом встал и протянул мне огромную волосатую ручищу. – Найдём этих гадов и землю заставим жрать без соли! – Мы крепко пожали друг другу руки.

– Они тебе три кафе построят, – заверил я нового друга.

– Плевать на кафе, разгребусь как-нибудь. Главное, чтобы эта мразь не чувствовала себя хозяевами жизни.

– Организуем им светскую вечеринку! Ты знаешь, где их искать?

– Догадываюсь. Авторынок от этих козлов уже лет пять стонет.

– Что ж, завтра у меня выходной. Поедем вместе искать запчасти на твоего коня. Ты на чём ездишь?

– На «копейке»! – захохотал Сом. – На старой, ржавой «копейке»! Её зовут «Лялька-разбойница».

– Вот на эту марку машины мы и поищем запчасти!

Мы снова пожали друг другу руки, и подошли к пожарищу. Огромные лужи воды чавкали под ногами, чёрный остов, оставшийся от кафе, трагически торчал недалеко от обочины. Но Сом уже справился со своим горем, он смотрел на мир и на то, во что превратился его процветающий бизнес, вполне иронически.

– Бедные Таня и Ваня, – вздохнул он, перекрестившись.

– Крокодилы погибли?! – догадался я.

– Сварились. Вода в бассейне, наверняка закипела. – Сом перекрестил то, что осталось от заведения. – Жалко тварей. Знатная уха из них получилась! Слушай, может, доедем до соседнего кафе, помянём крокодилов, а заодно отпразднуем день рождения нашей банды?!

Я посмотрел на часы.

– Не успею, – вздохнул я. – Нужно Прохора забирать.

Мы обменялись с Аркадием номерами телефонов.

– Тогда до завтра, – ударил меня по плечу Сом.

– До завтра! – крикнул я, заводя машину.

До конца занятий в танцшколе оставалось пятнадцать минут.

Я опоздал ровно на три минуты.

Вбежал в класс и сразу же налетел на Ирину Петровну.

– А Прошу уже забрали, – улыбнулась она.

– Кто?! – опешил я.

– Приятная молодая женщина.

– Прохора никто не мог забрать, кроме меня! – заорал я, чувствуя, как сердце заныло в недобром предчувствии. – Никто, слышите?! Я вас предупреждал!

– Но… – Побледнев, Ирина Петровна отступила от меня на шаг. – Но Проша так обрадовался, увидев эту женщину!

– Что он сказал ей?! Как называл?! Мама?! Настя?! – Я схватил Ирину Петровну за плечи и потряс как плодоносящую яблоню.

– Нет, нет… Он просто подбежал к ней, схватил за руку и они вместе ушли. Почему вы так волнуетесь? Разве мальчик мог уехать с незнакомым человеком?! – Ирина Петровна выкрутилась из моих рук и поправила причёску. Лицо у неё покраснело, губы оскорблённо задрожали.

– Как она выглядела?! – заорал я.

– Обыкновенно, – попятилась учительница танцев. – Беленькая такая, в джинсах…

– Беленькая! – передразнил я. – В каких к чёрту джинсах?!

– Но мальчик бросился к ней как старой знакомой! – со слезами в голосе выкрикнула Ирина Петровна. – Не могла же я спрашивать у неё фамилию!

Паника так сильно схватила меня за горло, что стало трудно дышать.

– Вы в первый раз видели эту женщину?

– В первый.

– На какой машине они уехали?

– Не знаю! Я не видела. А в чём, собственно, дело? В чём вы меня подозреваете?! У нас элитная школа! Хорошая репутация! Внизу сидит охранник, правда, сегодня суббота и у него выходной…

– Выходной?!! – заорал я. – У ваших охранников выходной, а вы отдаёте ребёнка первому встречному?!! Так вот, знайте, мальчишку похитили! Мальчишку похитили по вашей вине!!!

Она вздрогнула, побледнела, и, кажется, начала валиться в обморок, но я уже мчался по лестнице вниз, на бегу набирая по мобильному Ирму Андреевну.

Её телефон был отключён. Это означало, что у хозяйки или важное совещание, или она на объекте с какой-нибудь важной комиссией.

Впрочем, мне и так всё было понятно. Всё, всё, всё, до самых мелких деталей, до низкой, гадкой, омерзительной мотивации, до каждого самого мелкого действия и отвратительного поступка.

Прохора похитили из-за меня.

Я научил его не бояться незнакомых людей, я научил его доверять и доверяться. Я научил его!..

Ну конечно, всё проще простого: парни, которых мы с Сомом избили – бандиты. Сом предупреждал, что они похищают людей. Потерпев позорный проигрыш в драке, они затихли на некоторое время, готовясь к подлому удару в спину… Скорее всего, они следили за мной, прикидывая, как побольнее ударить. Сому отомстить было проще простого – обычный поджог, и он остаётся гол как сокол. А я… Я залётная птица, у меня ни друзей, ни родственников, ни своего бизнеса. Зато есть мальчишка на воспитании – маленький, добрый, оттаявший по моей же вине пацан, доверяющий всем и каждому! Эти гады подослали какую-то нимфу ангельской внешности, которая с елейной улыбочкой увела мальчишку из класса, посадив неизвестно в какую машину, и наверняка наврав ему, что я жду где-нибудь за углом.

Это я виноват во всём. От ярости и бессилия я задыхался. Я почти терял сознание от чувства вины.

Зачем я ввязался в ту драку?! Зачем полез на рожон?!

Что теперь делать?..

Я ввалился в машину, и, нажав на клаксон, понёсся по встречке на красный свет, игнорируя всё, что двигалось и летело мне в лоб.

Возле дома стояла машина Ирмы Андреевны. Значит, она успела вернуться домой после совещания и визитов на свои многочисленные объекты. Бросив «Вольво» возле ворот, я ворвался в дом и помчался по коридору, сшибая какие вазы, стулья и статуэтки.

– Где Ирма?! – заорал я, увидев Арно, курившего возле двери кабинета.

– Ирма Андреевна занята, – попытался он остановить меня.

Я оттолкнул его, он полетел в кадку с пальмой, и последнее, что я увидел перед тем, как заскочить в кабинет – его задранные вверх ноги и удивленно-жалобный взгляд.

Ирма Андреевна пилила ногти за письменным столом.

Рядом с ней разрывался от звонков телефон, но она не обращала на него никакого внимания.

– Вы как всегда срочно и без доклада, – бросив на меня быстрый взгляд, сказала хозяйка. – Что за спешка?! На вас лица нет. Настя опять тонет?! – Ирма отвела руку, полюбовалась ногтями и закинула ноги на стол.

Телефон продолжал надрываться.

– Я говорил вам, что вы должны уволить меня?! Говорил?! – заорал я.

– Опять – двадцать пять, – вздохнула хозяйка. – Заспиртую!

Не соображая, что делаю, я схватил её ноги, сбросил со стола и грохнул трубку об аппарат, чтобы телефон не надрывался звонками.

– Ого! – удивилась Ирма моей беспорядочной жестикуляции и наглым выходкам. – Да что случилось-то?! Прохор опять дрессировал крокодилов?!

Я замер, затих, перестал конвульсировать, и, наконец, до конца осознал то, что мне следовало произнести сейчас вслух.

– Прохора похитили, – еле выговорил я.

Ирма Андреевна посмотрела на меня ставшими прозрачными стальными глазами.

– Что? – отрешённо переспросила она. – Что… вы… сказали…

Я ударил кулаком в стену. Пальцы хрустнули, но боли я не почувствовал.

– Прохора похитили, и в этом виноват я! – прокричал я, продолжая молотить стену ударами. – Я! Я неправильно припарковал машину! Я ввязался в драку с ублюдками! И поэтому «Аллигатор» сгорел! И поэтому похитили Прохора!!!

Ирма Андреевна закатила глаза. Выронив пилку, она потеряла сознание.

– Я разнесу этот город, но верну вам сына живым! – запыхавшись, прошептал я, ощутив, наконец, боль в кулаках. – Я найду Прохора!

Опять зазвонил телефон.

Снова бросив на рычаг трубку, я выскочил в коридор.

– Позови врача, – приказал я Арно.

– Куда врача, какого врача, – не понял он, но я уже не слушал его, я набирал по мобильному Аркадия Сомова.

– Сом! – крикнул я, когда он ответил. – Они похитили моего Прохора!

– Понял, – коротко сказал Сом. – Встречаемся через двадцать минут возле кинотеатра «Парус». Только не наделай глупостей по дороге, Бизя!

– Хорошо, – пообещал я, хотя не очень хорошо понял, что он имеет в виду под «глупостями».

На всякий случай я поехал к месту встречи, соблюдая все правила и скоростной режим. Слишком большой подарок будет для «синей шеи», если я пострадаю в аварии и не смогу действовать.

БЕДА

Это так больно, так странно и так скучно – когда уходит любовь.

В конце концов, это же не насморк, которым переболел и выздоровел.

Бизя не смог пережить моего успеха. После «насморка» у него начался гайморит.

В особо тяжёлой форме.

С тех пор, как Бизон уволился из школы, он стал другим человеком. Мнительным. Раздражительным. Не знающим, куда себя деть…

Я предложила ему стать моим агентом – вести переговоры с издательством и киностудиями, организовывать встречи с читателями, контактировать с прессой. Бизя взялся за дело с энтузиазмом, но потом сник, скис, заскучал и заявил, что лучше он пойдёт двор мести – пользы от этого больше будет.

Не увлекла его и роль мужа известной писательницы. Бизону вдруг стало не хватать собственной значимости, и чувства наши от этого стали какими-то шаткими, зыбкими и ненастоящими.

Он вообразил, что я заигралась в звезду, в то время, как я пахала как лошадь.

Писать книгу в месяц, это вам не метлой мести… Глаза постоянно слезились и воспалялись от работы за компьютером, спина болела, пальцы ломило, а место, на котором сидят, превратилось в большую трудовую мозоль. Такой интенсивной работы не выдерживали даже компьютеры, они горели с периодичностью раз в три книги, и я меняла их как перчатки. Только Бизя никак не мог понять: я не играю в звезду, я просто работаю, и эта работа мне нравится. Его вечное недовольство стало смахивать на депрессию. Он заявил, что чувствует себя декоративной собачкой, которую таскает под мышкой богатая барышня.

Это я-то – барышня?!

С вечно красными от работы глазами, сведёнными судорогой пальцами, больной спиной и отсиженной в блин пятой точкой?!!

Ну, купила я себе пару тройку колечек с бриллиантами, так что же мне голой ходить?!! Впрочем, мне и носить-то эти бриллианты некуда, потому что работа писателя состоит в вечном сидении дома.

Зато как возмутился Бизя, когда я попросила его побриться и причесаться перед фотосессией в «Бэлль»! Как обиделся! Он пыхтел, гундел, ворчал как старая перечница, и, в конце концов, припёрся на съёмки в разных носках, в грязных ботинках, с порезом от опасной бритвы на щёке, с машинным маслом под ногтями и с чесночным запахом изо рта. Декоративная собачка…

Думаю, больше в «Бэлль» меня с мужем не пригласят.

А когда нас снимали в телепередаче «Домашний любимец», он заявил вдруг, что любит закусывать пиво сухим собачьим кормом со вкусом кролика. Ну, и каково мне там было в бриллиантах?!! Пришлось улыбаться и говорить, что муж у меня породы сенбернар, и что они очень дружат с моей кавказской овчаркой Рокки.

А его манера спрашивать у моих поклонников, не читали ли они «Идиота»?! Конечно, все начинали думать, что это мой новый роман, и я вынуждена была объяснять, что князь Мышкин не мой герой, не мой формат, одним словом, не мой идиот.

А его привычка страшно чесаться и чесать меня, когда я раздавала автографы?!! При этом он заботливо спрашивал, не забыла ли я принять лекарство от красно-бурой чесотки. Поклонники отпрыгивали от меня как от бродячей собаки и бежали на дезинфекцию. Каково мне было в платье за три тысячи долларов орать им вдогонку, что я здорова, что никакой красно-бурой чесотки в природе нет, и что мой муж юморист, клоун, шутник и вообще, неизвестный артист, которого никто не снимает.

В общем, наши отношения дали трещину.

Чтобы спасти их, я нарастила волосы, ногти, ресницы и чуть было не увеличила грудь, но хирург, к которому я обратилась, сказал, что он ни за что не рискнёт впихнуть имплант шестого размера в мой исходный нулевой номер.

Увидев меня «нарощенную», Бизя нахмурился и сказал, что Элки нет дома, а он из принципа никому не подаёт.

– Это же я! – заорала я.

– Ты?! – удивился он. – А я думал, бродяжка пришла милостыню просить.

Рыдая вечером в ванной, я отдирала ресницы, волосы и ногти. Хорошо, что грудь не пришлось отрывать.

Любовь проходила как насморк. Это было больно, странно и скучно. В очередном разговоре на кухне, мы решили, что «надо пожить отдельно». Формулировка означала, что старого не воротишь, а нового мы ничего создать не смогли.

Наутро я нашла на столе записку «Уехал» и карту с двумя жирными точками, сделанными красным фломастером. Одна точка украшала африканскую столицу Найроби, а другая – южный городок у моря Солнечногорск.

Я порвала записку, а карту зачем-то повесила на стену. Представлять Бизю в Найроби было смешно, а в Солнечногорске – грустно. Каждый день я рассматривала эту чёртову карту в надежде, что жирные красные точки исчезнут, а Бизон… окажется на диване. И пусть у него будут руки в машинном масле, пусть он грозится мести дворы, пусть болтает с водителем мусорки о погоде, пусть фальшиво орёт в ванной песни «Битлов», пусть воняет чесноком, лишь бы эта карта не мозолила мне глаза.

Новая книга встала. С тех пор как Бизя уехал, я не написала ни строчки, ни дала ни одного интервью и стала чесаться на нервной почве, находя у себя все симптомы красно-бурой чесотки.

А вдруг ушлая негритянка нарожает ему негритят?!! От этой мысли у меня начинался цистит, гастрит и шевеление камней в желчном пузыре, которых никогда не было.

В конце концов, я позвонила в издательство, и, предупредив, что задержу книгу на месяц, собрала чемодан, бросив туда только старые джинсы, пару маек и путеводитель по Найроби.

Куда я ехала и зачем?! «Проветрится» – определила я для себя цель своего вояжа. В Найроби билетов не было, да и прямой самолёт туда не летал, поэтому я купила купе до Солнечногорска.

Оставив собаку на передержку соседке, я отправилась в самое бессмысленное и глупое путешествие в своей жизни.

Чего я хотела добиться? Ещё одного насморка? Я старалась об этом не думать.

Не думать и не чесаться.

Курортный город встретил меня жарой, толпами ошалелых туристов и дикими ценами в гостиницах. Как человек, зарабатывающий нелёгким трудом, я решила поискать вариант жилья подешевле и… Нашла миленький домик недалеко от моря за вполне сносные деньги. Хозяйке нужно было уехать куда-то на месяц, и она пустила меня в своё увитое зеленью гнёздышко всего за сто долларов, а также клятвенно данное обещание вытирать с мебели пыль, кормить канареек в клетках и поливать петуньи на клумбах.

Петуньи её особенно волновали.

– Вон той, голубенькой, нужно говорить по утрам «Здравствуй, милая девочка!», а розовой спеть песенку «Зайка моя». Вы умеете петь?

– Что вы, я же певица! – заверила я тётку, понимая, что такого уютного домика за такие смешные деньги мне не найти.

– Да, да, да, – прищурившись, она посмотрела на меня из-под широких полей соломенной шляпы. – А я-то думаю, отчего мне ваше лицо знакомо?! Тогда, может, и беленькой споёте?

– Спою, – закивала я. – Чего ж не спеть-то?!

Хозяйка перекрестила свои петуньи, помахала мне ручкой и вдруг запоздало представилась:

– Меня зовут Геля Абрамовна.

– А меня Элла.

– Только не забывайте вовремя поливать петуньи! – Она ушла, волоча за собой чемодан на колёсах.

Интересно, куда можно уезжать из такого райского места на целый месяц?!

О том, что Бизя не в Найроби, я узнала из местных новостей.

Чёртовы канарейки разбудили меня в шесть утра. Уж не знаю, какие колена они там выдавали, но их хотелось перестрелять, а не накормить. Я попыталась накрыть все десять клеток скатертями и простынями, которые нашла в доме, но это не помогло. Птиц такое затемнение только раззадорило.

Со сном было покончено.

Сварив на уютной маленькой кухне крепкий кофе, я вышла с чашкой во двор. Петуньи выглядели прекрасно, и, на мой взгляд, не требовали полива. Спеть для них меня могла заставить только выпитая бутылка виски, поэтому ни голубым, ни белым цветам ничего не светило.

Я выпила кофе, как смогла, полюбовалась на восход, вернулась в дом и включила старенький телевизор. Смотреть в это время суток было решительно нечего, кроме новостей, поэтому я отыскала местный канал и… сразу же, во весь экран увидела разгорячённое лицо Бизона. Это была съёмка с мобильного телефона какой-то драки возле кафе, и комментатор что-то оживлённо болтал о разборках бандитских группировок.

Я вскочила с кровати и подсела поближе к экрану. Крупный план предательски быстро сменился общим, на котором отчётливо было видно название кафе – «Аллигатор».

Я всё-таки спела «Зайка моя», но не для зажравшихся петуний, а по велению сердца. Итак, Бизя так же далеко от Найроби, как и я.

Если в этом городе появился Бизон, весь криминал вздрогнет и побежит в церковь замаливать грехи, потому что истинное призвание Глеба Сазонова вовсе не педагогика, а умение ворошить осиные гнёзда местных авторитетов.

Не долго думая, я нашла возле печки пачку бесплатных рекламных газет, отыскала раздел «работа» и стала искать объявление, которое могло бы заинтересовать Бизона.

Я нашла его сразу.

«Трудному ребёнку требуется воспитатель – мужчина с педагогическим образованием, спортивный, сильный, способный научить мальчика мужественности, бесстрашию и умению общаться с людьми».

Я поставила напротив объявления жирную галочку, и, позвонив по указанному телефону, спросила без долгих предисловий:

– Скажите, вам требуется воспитатель?

– Вы сильный, спортивный мужчина? – удивился на том конце женский голос.

– Неужели не слышно? – хмыкнула я.

– Простите, но у нас уже есть воспитатель, – ответил голос и отключился.

Я ни секунды не сомневалась, что «сильный спортивный мужчина с педагогическим образованием» в этом городе может быть только один – Бизон. Оставалось только вычислить адрес, по которому он трудится, обучая чьего-то отпрыска мужественности и бесстрашию.

Зачем мне был нужен этот адрес?!

А как бы я жила отдельно от Бизи, не зная, где он, что с ним, и какая гламурная краля крутит возле него задом?! Одним словом, его адрес был мне необходим как петуньям вода и песни Киркорова.

Покормив канареек, я рванула на авторынок и… каюсь, купила не неприметную «Тойоту», как хотела, а вызывающе-яркую красавицу «Ауди ТТ» небесного цвета. Я потратила на неё почти всю наличность, на которую собиралась себе ни в чем не отказывать весь этот месяц, но она того стоила. Почти час я гоняла на «аудюхе» по Окружному шоссе, пока не увидела кафе «Аллигатор».

Напялив бейсболку и огромные тёмные очки, чтобы не светить известной физиономией, я зашла в зал.

Как ни странно, из посетителей я оказалась одна. Наверное, виной тому было раннее утро.

– Что желаем, сударыня в это раннее время суток?!! – громыхнул раскатистый бас.

От неожиданности я вздрогнула. Он возник у меня за спиной – огромный, пузатый и улыбающийся как посол дружественной страны. Высокий белый колпак украшал его голову, а длинный фартук сиял белизной, несвойственной для такого рода придорожных заведений.

Я села за стол, стараясь, чтобы козырёк бейсболки надёжно скрывал моё лицо.

– Мясной салат, блинчики, гусь с яблоками, каре ягнёнка? – пристал ко мне дружественный посол.

– Ягнёнка с утра едят только хищники и полные идиоты, – отрезала я. – Чашку зелёного чая, сухофрукты и сухие галеты.

Неожиданно посол покраснел и смутился.

– Что, не держите диетических продуктов? – догадалась я, оценивающе разглядывая его невегетарианское пузо.

– Если честно, то да, не держим, – кивнул толстяк. – У нас тут в некотором роде шашлычная, а не больница.

– У вас тут в некотором роде кафе, – напомнила я. – Зелёный чай с жасмином у вас хотя бы найдётся?!

– Найдётся, – ещё больше покраснел посол. – Но без жасмина.

Через минуту на столе стояли горячий чайник, чашка и… каре ягнёнка.

– Может, аппетит разгуляется, – смущённо заметил посол и вдруг представился: – Аркадий Сомов. Хозяин этого заведения.

– Элла, – буркнула я, отпивая из чашки чай, оказавшийся на удивление вкусным и хорошо заваренным.

– Все знают, что вы Элла Тягнибеда, – улыбнулся Аркадий. – Бейсболка и тёмные очки вас не спасают от узнавания.

– Зачем крокодилов мучаете? – кивнула я на бассейн в центре зала.

– Вы думаете, они мучаются? Я их хорошо кормлю.

– Посетителями?

– Только баранами.

– У них цепи на лапах!

– Вы хотите, чтобы я снял их?

– Хочу.

Он закатал по колено штаны, залез в бассейн и отстегнул от стен бассейна толстые цепи.

– Браво! – похлопала я в ладоши и в качестве поощрения, съела кусочек каре, а потом ещё, и ещё… – Браво! – похлопала я, на сей раз каре. – Ничего вкуснее не ела.

– Видите, как иногда приятно с утра побыть хищником и идиотом, – Аркадий пошёл на кухню с явным намерением принести мне ещё что-нибудь недиетическое.

Я бросила взгляд в сторону бассейна и…

– Караул! – заорала я, заскакивая с ногами на стол. – Ваши мокрицы тоже решили позавтракать!

Сомов выскочил из кухни, но, увидев крокодилов, медленно выходящих из воды и топающих в мою сторону, тоже вскочил на стол.

– Они живые, что ли? – спросила я.

– А вы просили снять цепи с муляжей?! – удивился Аркадий.

– Блин… – Перепрыгивая со стола на стол, я стала пробираться к выходу. Метра за три до двери столы закончились.

Прыгать в длину я умела, но как далеко – никогда не проверяла. И потом, я не добилась цели, посетив это кафе.

– Вы хотели что-то спросить? – догадался Аркадий и, прыгая по столам, приблизился ко мне. Он застыл на соседнем столе.

– У вас тут недавно случилась драка…

– Случилась. Ваш муж разгромил местную банду, а я ему помогал, о чём нисколечки не жалею. Вас что больше интересует, муж или банда?

– Муж, – честно призналась я. – Вы не знаете, у кого он работает?

– Мы так подробно поговорить не успели, но, думаю, что у Ирмы Громовой. Ей одной в наших краях требовался хороший педагог.

– Кто она такая?

– Владелица строительной компании «Вира». Ничего плохого о ней сказать не могу, приличная женщина и при этом очень богатая.

– Замужем?

– Более чем. Муж красавец, на пятнадцать лет моложе её.

– Отлично, – кивнула я, одобряя возраст и внешность мужа. – И где живёт эта святая семейка?

– В элитном посёлке «Морской». У них самая высокая вилла с золотыми башенками.

– Я хотела с вами договориться кое о чём.

– О чём хотите, мадам, – Он переступил с ноги на ногу, и стол под его тяжестью зашатался. Крокодилов я со своей точки обзора не видела, но, думаю, они были где-то рядом.

– Если Бизя ещё раз тут появится, не могли бы вы… промолчать о том, что я нахожусь в этом городе?

– Промолчать – это запросто. Я не особо болтлив.

– Спасибо. – Перегнувшись через пространство между столами, я протянула ему деньги за завтрак. – Ваш чай выше всяких похвал, а каре в вашем исполнении – еда для интеллектуалов! – загнула я неуклюжий комплимент.

– Сом, – заново представился Аркадий, пожав мою руку с деньгами.

– Беда, – не осталась в долгу я. – Я так понимаю, что денег вы с меня не возьмёте?

– Ни в коем случае. Разве вы не знаете, что на юге первый покупатель всегда обслуживается бесплатно? Это такая примета, что день пройдёт хорошо и принесёт много прибыли.

– Знаю, – засмеялась я. – Думаю, сегодня у вас от клиентов отбоя не будет! Скажите, что вы будете делать с блуждающими по полу крокодилами?

– Вызову спасателей, чтобы они загнали их в пруд.

– Пусть не забудут пристегнуть к ним цепи! – Я всё же прыгнула в длину… Хорошо так прыгнула, преодолев почти все нужные метры, только в дверь в этот момент вошёл посетитель – усатый пожилой дядька, – и я сшибла его как кеглю, неприлично оседлав на полу.

– Тут крокодилы, – объяснила я дядьке. – Но кухня хорошая. Возьмите зелёный чай, каре ягнёнка и блинчики…

– Автограф! – взмолился дядька. – Я ваши книжки в магазинах ворую, потому что они сильно дорого стоят! Автограф!! – Он вдруг задрал майку и протянул мне фломастер.

Пришлось расписаться на его впалой груди и оставить фаната на растерзание аллигаторам.

Я дала дёру из этого заведения так, что ветер в ушах свистел.

В моих райских кущах, в моём маленьком милом домике, меня поджидал сюрприз.

На кровати, где я уже обустроилась, и где на спинке висело моё полотенце, сидел бородатый парень лет тридцати с серьгой в ухе и лениво потягивал пиво. Он щёлкал моим пультом, смотрел мой телевизор и закусывал моими чипсами.

– Здра-ассьте! – не очень-то обрадовалась я. – Вообще-то, это моя кровать. Я за неё заплатила Геле Абрамовне.

– Что вы говорите? – не переставая пить пиво и щёлкать пультом, удивился парень. – И я тоже заплатил Геле Абрамовне за эту кровать!

– Сто долларов? – уточнила я.

– Три тысячи рублей.

– Вы тоже пообещали ей поливать петуньи, кормить канареек и вытирать пыль?

– Нет, я пообещал починить лестницу на чердак, регулярно полоть в огороде морковку и удавить соседского кота.

Он наконец отбросил пульт, перестал хлебать пиво из банки и посмотрел на меня. Мы уставились друг на друга как удавы, которые не могут поделить кролика.

– Интересно, кто будет латать крышу и белить яблони, – пробормотала я, удивляясь пройдохе-хозяйке с такой благообразной внешностью. – В любом случае, это моя кровать. Я заняла а её первой.

– В любом случае, я с вами спать не намерен.

Может, это была и шутка, но она мне не понравилась. Так шутят только с уродинами и с жуткими уродинами.

– А уж я-то как не намерена с вами спать! – Я бросила на кровать свою сумку, едва не попав ему в лоб.

– Может, заявить на Гелю Абрамовну в милицию? – Парень тоскливо глянул в окно, потом на часы, которые болтались у него на запястье.

– Можно и заявить, – согласилась я. – Только где вы найдёте жильё на берегу моря за три, как вы выражаетесь, тысячи рублей?! Лично я за такие деньги готова танцевать петуньям лезгинку и терпеть такого соседа как вы.

– Уговорили. – Парень, вздохнув, подёргал себя за серёжку. – Придётся ютится с вами в одной избушке. – Он вышел на кухню и по-хозяйски поставил на печку чайник. – Только предупреждаю, я буду приводить сюда женщин! – крикнул он.

– И я буду приводить сюда женщин! – не осталась в долгу я. – У нас будет полный дом баб! Старых, страшных и злых! – Я зашла на кухню и налила себе кипяток из закипевшего чайника.

– Где-то я тебя видел, – покачал головой бородатый.

– Ты меня видел в журналах «Бэлль», «Домашний камин», «Космополит», и «Кролик», в передачах «Герои дня», «Домашний любимец» и «Женщины года», а ещё ты видел меня на обложках книг, – мстительно сообщила я.

– Какие люди! – всплеснул он руками, вырвал у меня кружку и, ополоснув её под краном, налил себе чай. – А мне показалось, что твоё фото висит на всех столбах с надписью «Ушла из дома и не вернулась».

– Куда ушла-то? – уставилась я на него.

– Там не написано. Главное – не вернулась. Повезло же кому-то!

– Пожалуй, я поищу другое жильё. – Его шуточки меня достали. Я сходила в комнату и взяла свою сумку.

– Брось! – Он забрал у меня сумку и поставил её на стул. – Зачем тратить лишние деньги, если можно всего лишь потерпеть друг друга?

Я вдруг вспомнила, что потратила почти всю наличность на «аудюху».

– Кровать всё равно моя, – буркнула я.

– Чердак мой, кухня общая, туалет, соответственно, тоже, – распорядился он. – Если что, меня зовут Вася.

– Если что, меня зовут тоже Вася. – Я ушла в свою комнату, не имея возможности хлопнуть дверью, потому что в дверных проёмах висели плюшевые занавески.

Жизнь потекла размеренно и по-летнему счастливо.

Я не искала встречи с Бизоном, мне было достаточно того, что он находится от меня в радиусе двадцати километров. Раз мы решили пожить отдельно, зачем встречаться?..

«Если что, Вася» своим присутствием меня не тяготил, так как мы почти с ним не виделись. Он жил на чердаке, появляясь на «общей» кухне, когда меня там не было. В отличие от меня, Вася не торопился исполнять обещания, данные Геле Абрамовне. Морковка в огороде заросла сорняками, лестница на чердак щерилась отсутствием двух ступенек, а соседский кот регулярно проникал в дом и переворачивал клетки с канарейками.

Каждый день я до одури плавала в море, заплывая так далеко, что теряла берег из вида. Два раза в неделю я обедала у Сома в кафе, а иногда даже ужинала. Сом хранил тайну моего присутствия в городе, у нас с ним завязались приятельские отношения, и однажды мы даже обменялись номерами мобильных телефонов. Одним словом, я наслаждалась жизнью и интригой, которую сама закрутила.

Идиллия закончилась жарким днём – таким же жарким, как все другие.

Когда я валялась на пляже, позвонил Сом. Почуяв неладное, я сразу спросила:

– Что-то случилось?!

– Случилось, – ответил он, и у меня ёкнуло сердце от его тона, от его голоса и несвойственной ему напряжённости. – Элла, моё кафе сгорело до тла.

– Кошмар, – только и смогла сказать я. – Ты думаешь, это поджог?

– Уверен. Но это не самое страшное. Мальчика, которого воспитывал Глеб… – Он закашлялся и замолчал.

– Что?! – подскочила я, предполагая самое плохое. – Его убили?! В этом подозревают Глеба?!

– Нет, нет, нет, что ты!.. Пацана похитили! Скорее всего, те же ублюдки, которые сожгли «Аллигатор». Бизон считает, что во всём виноват он. Боюсь, как бы он не наделал глупостей… Через двадцать минут мы с ним встречаемся возле кинотеатра «Парус».

– Спасибо, что позвонил!

Я сорвалась с места, и, на ходу натягивая сарафан, помчалась к машине.

* * *

Кинотеатр «Парус» располагался на большой мощёной площади, в центре которой роскошными каскадами бил огромный фонтан.

Спрятаться было решительно негде, разве что сесть возле фонтана на лавочку и закрыть лицо газетой, как это делают в шпионских фильмах. Я так и сделала, купив в киоске серьёзное экономическое издание с графиками и диаграммами, от которых у меня зарябило в глазах. Следуя закону жанра, я сделала в газете дырку и через неё стала наблюдать за происходящим возле кинотеатра.

Первым приехал Сом. Бросив свою «копейку» на стоянке рядом с моей «аудюхой», он подошёл к фонтану и сел на бортик. Его одежда мгновенно намокла от брызг, но Сом не обратил на это внимание. Он вдруг подмигнул моей дырке в газете, и я поняла, что Аркадий меня узнал. В качестве ответа я повернула к нему газету заголовком «Кризис наступает по всем фронтам». Сом тяжело вздохнул и умылся прямо из фонтана.

Послышался визг тормозов. Зелёный «Вольво», проигнорировав парковку, вылетел на площадь и буквально воткнулся передним бампером в борт фонтана. Из машины вылетел Бизя. Он бросился к Сому. Аркадий схватил его за плечи, усадил рядом с собой и сказал:

– Спокойно! Паника нас погубит.

Несмотря на шум воды и людской гомон вокруг, я слышала их разговор очень отчётливо.

– Прохора увезла из танцшколы какая-то блондинка, – глухим голосом сообщил Бизон. – Я думаю, бандиты за мной долго следили. Они знали, что я ринусь к тебе, узнав о пожаре. Эти уроды воспользовались отсутствием охраны в школе, дебилизмом учительницы и доверчивостью мальчика.

– Главное, не паниковать, – повторил Сом. – Скажи, ты не думаешь, что разумнее всего сообщить о похищении в милицию?

– Нет. У таких гадов всегда есть связи в ментовке. Если бандиты узнают о заявлении, они могут убить мальчишку.

– Наверное, ты прав… Как отреагировала Ирма?!

– Упала в обморок, не успев даже отматерить меня.

– Что ж, раз милицию подключать нельзя, будем действовать самостоятельно, – твёрдо сказал Аркадий. – Сейчас поедем на авторынок и поговорим с продавцами. Кто-нибудь из них знает, где искать так называемую «крышу» или как там сейчас они называются.

Через дырку в газете я увидела, как Бизя вскочил и ринулся за руль.

– Стой! – схватил его за рукав Сом. – Я за твоей «вольвухой» не угонюсь…

– Бросай свою тарантайку здесь, поедем на моей! – Бизон втянул Сома в салон и рванул с места, распугивая жирных голубей и мамаш с колясками.

Отбросив газету, я побежала к своей машине. Дорогу мне неожиданно преградило благообразное семейство: папа, мама, сын-подросток, младенец в коляске и бабка в шляпе с пышной композицией на полях.

– Вы Элла Тягнибеда! – в экстазе заломив руки, заорала бабка. – Вы моя любимая писательница!

– И моя! – завопила мамаша, отпустив коляску.

– Я?! Да я вас первый раз вижу, – попыталась я уйти от разговора и обогнуть баррикаду обожающих меня граждан. Но не тут-то было: семейка взяла меня в плотное кольцо и не давала шагу ступить. Зелёный «Вольво» катастрофически уходил из вида…

– Ваши книги читает даже наш дедушка, – проникновенно сказал папаша. – А ему девяносто пять лет! Он слеп, глух и у него болезнь Паркинсона!

– Наконец-то я знаю, кто меня читает!

– В туалете, – уточнил подросток.

– Само собой, – огрызнулась я, глядя как «Вольво» затормозил на светофоре. У меня была пара секунд, чтобы добежать до своей машины и успеть догнать Бизю. Выхватив из сумки книгу-«покет», которую всегда таскаю с собой для особо назойливых поклонников, я расписалась на обложке и сунула «покет» маме.

– Мои наилучшие пожелания дедушке!

– Стойте! – Мама поймала меня уже в полёте к автостоянке. – А сфотографироваться?! Чем я докажу, что лично видела вас?!

На светофоре вспыхнул зелёный, Бизя рванул с места, по тротуару обошёл впереди стоящие машины и скрылся за поворотом.

Драгоценное время было утеряно. Теперь я не догоню его, даже если нарушу все правила.

Я сфотографировалась в фас и профиль отдельно с мамой, отдельно с папой, отдельно с бабкой, отдельно с подростком и отдельно с коляской.

– Я свободна? – уточнила я у папаши.

– Можете идти, – милостиво кивнул он.

Я прыгнула влево, потом ломанулась вправо, словно заметая следы, но тут же попалась в лапы истеричной тётушке самого курортного вида – в шортах, в сланцах и с тинеджерски-розовым блеском на губах, к которому прилипла неосмотрительная мушка.

– Эл-л-ла! – вскричала тётка, умудрившись утроить согласную в моём имени. – Боже мой, неужели это вы, живая Элла Тягнибеда?! – Она вцепилась в мою руку и мяла её, и тискала, и почти целовала. – Ваши детективы – это что-то с чем-то! Я читаю их в метро и в маршрутке, на пляже и в море на надувном матрасе, на совещании у шефа и в постели с мужем, у массажиста на столе и в кресле у стоматолога! – Про туалет она ничего не сказала, и я почувствовала к ней искреннее расположение.

– Автограф? – полезла я в сумку за ручкой.

– Нет, нет, – остановила она меня. – Просто поцелуйте меня.

– Что-о?! – опешила я. – Я не целую поклонников, и потом, у вас на губе муха.

Она облизнулась и муха исчезла.

– Да не в губы меня поцелуйте, а…

– Куда?! – перепугалась я, так как мест, куда целуют, было не так уж много.

– В щёчку! Я умываться три года не буду, пластырем это место заклею!

Чтобы отвязаться от этой сумасшедшей, я чмокнула её в напудренную щёку и сделала ещё один рывок к своей машине… Пробежать не удалось и половину пути. На мне гроздью повисли девушки лет шестнадцати, оживлённой стайкой выбежавшие из кинотеатра.

– Тягнибеда! – заверещали они, словно стая свиристелей, обнаруживших сочную гроздь рябины в морозный день. – Тягнибеда! Мы вас в школе проходим!

– Совсем с ума посходили, – возмутилась я местной школьной программой. – А что, Пушкина уже не преподают?

– Пушкин – трэш! – защебетали девчонки, тиская меня со всех сторон. – Беда с Бизоном – форевер!!! Нам вас на лето по внеклассному чтению задали!

– Господи! – схватилась я за голову, ощущая себя живым классиком. – Отпустите меня!

Девчонки завизжали и усилили натиск, пытаясь оторвать от меня кусок одежды. Я почувствовала отчаяние и решимость не появляться больше без парика и грима на таких открытых, многолюдных пространствах. Слава не давала сделать ни шагу. Она душила, не позволяя жить нормальной человеческой жизнью. От злости я завизжала в унисон с девчонками и прыгнула в фонтан, чтобы смыть с себя поклонниц. Я проплыла на мелководье пару-тройку метров, выскочила из воды и добежала-таки до своей «аудюхи», где за тонированными стёклами почувствовала себя в безопасности. Благо, на такой жаре мокрая одежда высыхала мгновенно…

Оставалось найти авторынок. Возможности, что в этом городе этих рынков может быть два или три, я не рассматривала. Газанув, я помчалась в том направлении, в котором скрылся Бизон на «Вольво».

Автомобильную барахолку я нашла на удивление быстро, пользуясь указателями, которые заботливо подсказывали туда дорогу. Зелёного «Вольво» на платной стоянке не было, но это ничего не значило, Глеб любил бросать машины в самых непредназначенных для этого местах. Напялив бейсболку и тёмные очки, я отравилась на авторынок в надежде подсмотреть, подслушать и понять дальнейшие действия Бизи. Три раза вдоль и поперёк обежав рынок, я поняла, что ни Бизона, ни Сома тут нет.

– Скажите, это единственный авторынок в городе? – спросила я у продавца «Нивы».

– Если найдёте другой, свистните мне, – зевнул продавец. – Тут полный абзац кризис. Две недели не могу машину продать.

Я позвонила Сому.

– М-м? – спросил Сом.

– Где вы?! – заорала я в трубку. – На авторынке вас нет!

– М-м, – опять промычал Сом. – М-м-м…

– У тебя кляп во рту? – испугалась я.

– М-м, – отрицательно замычал Сом. – М-м.

– Ты не можешь говорить? – дошло до меня. – Боишься, что Бизя догадается, с кем ты болтаешь?

– М-м, – утвердительно ответил Аркадий.

– Тьфу, – нажала я на отбой, почувствовав себя хищницей, потерявшей след дичи. Я не привыкла терпеть неудачи, поэтому ринулась к киоску, от которого одуряющее несло чебуреками. Почему-то я была абсолютно уверена, что если не Бизя, то Сом обязательно закинул в свою утробу с десяток мясных пирожков.

Я протянула продавщице тысячу.

– На все? – удивилась тётка в жирном переднике.

– На все, но не чебуреков, а информации.

– У меня нет информации, – испугалась продавщица, округлив глаза. – Мне не завозили… Только чебуреки вот с утра привезли, и то… полуфабрикаты. Я их жарю и продаю, жарю и про…

– Завозили, – напомнила я, подложив к тысяче пятисотрублёвую купюру.

– Ах, да! – стала вменяемой тётка. – А что вас интересует?

– Меня интересуют два парня, покупавших у вас чебуреки минут тридцать назад. Один из них высоченный, спортивного телосложения. Второй – пониже, полный, но тоже очень крепкий. О чём они говорили между собой?

– Так… – продавщица добросовестно задумалась, тарабаня пальцами по прилавку. – Один высокий, спортивный, другой полный, пониже… Были такие! Они купили двадцать два чебурека, я считать замучалась! Высокий сказал полному, что нужно срочно мчаться в Чусово, а полный ответил, что ехать лучше, когда стемнеет. Ещё толстяк сказал, что без оружия туда лучше не соваться. Высокий кивнул и купил ещё двадцать два чебурека. Они говорили тихо, почти шептались, но у меня тут такое устройство есть, типа громкоговорителя. Его мой хозяин установил, чтобы я слышала среди шума и гама что говорят покупатели.

– Где это Чусово?

– Двадцать километров от города по Южнорусскому шоссе. Там везде указатели есть.

– Почему туда нельзя соваться без оружия?

– М-м… как вам сказать…

Просунув в окошко руку, я подложила к деньгам ещё пятьсот рублей.

– Скажите уж как-нибудь, – попросила я тётку.

– Я вообще-то не посоветовала бы вам соваться туда, – сформулировала наконец свою мысль продавщица. – Ни с оружием, ни без.

– Почему?!

– Вы не местная?

– Нет.

– Сразу видно, а то бы не спрашивали, – пригнувшись к прилавку, зашептала продавщица. – Это посёлок, в котором живёт банда Чусова. Они его и построили. Чусов – это наш коррумпированный вице-мэр! У него есть команда единомышленников, которых он держит всегда под рукой!

– Спасибо! – Я хотела бежать к машине, но продавщица взмолилась:

– Купите чебуреков хотя бы для вида, а то меня тоже заподозрят в коррупции! Ишь, как все пялятся!

– Давайте один, – согласилась я.

Она сунула мне обжигающе-горячий чебурек в промасленной бумаге и улыбнулась дежурной улыбкой.

Я помчалась к машине, твердя про себя, чтобы не забыть: «Чусово, Чусово, Чусово, Чусово…»

Всё оказалось сложнее, смешнее и гораздо бессмысленнее, чем обещала чебуречная тётка. Указатели на дорогах красно-жёлтыми стрелками заботливо подсказывали: «Чусов-лэнд 15 км.», «Чусов-лэнд 10 км.», «Чусов-лэнд 5 км.»

Чусов-лэнд!

Вице-мэр города СолнечногорскаСолнечногорск либо обладал изысканным чувством юмора, либо отличался такой же изысканной тупостью.

Я ехала не торопясь. Плана действий у меня не было. Ну приеду я в этот Чусов-лэнд, – и что?! Буду носиться и искать машину Бизона? Здрасьте, я не смогла без тебя жить?! Очень даже смогла. Отдыхаю вот, веселюсь.

Или заявить ему, что в расследовании даже самых простых и незначительных преступлений, он всегда был туп и беспомощен, как слепой котёнок? Что без меня ему никак не обойтись?! Представляю, куда он пошлёт меня. Я даже не успею спросить у него, отчего он так уверен, что мальчишку похитили те, кто спалил «Аллигатор». Ведь пацан из богатой семьи и может быть лакомым куском для кого угодно! Вдруг у его мамаши есть конкуренты в бизнесе, которые мечтают её разорить?!

Эта мысль так мне понравилась, что я затормозила у обочины, закурила и додумала её до конца.

Ну конечно, за мальчишку потребуют такой выкуп, что Ирме Громовой придётся продать свой бизнес, дом, драгоценности, пляж, гардероб, честь, достоинство и что там ещё у неё есть…

Да, скорее всего, Ирму хотят уничтожить морально, материально, а, может даже физически, ведь не каждая женщина выдержит такое испытание, как потеря ребёнка. Я достала из сумки мобильный и набрала номер, который узнала из рекламной газеты и который сохранила в памяти телефона.

– Да, – ответил тусклый, бесцветный голос, который, если описывать, то лучшего сравнения чем «как из могилы», не найдёшь.

– Здравствуйте, Ирма, – сказала я, сообразив вдруг, что отчества Громовой то ли не помню, то ли не знаю.

– Да, – словно деревянная кукла ответила Громова. Следовало встряхнуть её, ошарашить, вывести из ступора…

– Это Элла Тягнибеда!

– Да, – тем же тоном и с той же интонацией сказала Ирма. – Да.

– Вы не поняли? Это Элла Тягнибеда! Я почти уверена, что мой детектив лежит возле вашей кровати на тумбочке!

– Да, – последовал всё тот же ответ механической куклы.

– Я жена Глеба Сазонова, который работает у вас воспитателем! – попыталась я зайти с другой стороны.

– Да.

– Я очень хотела бы с вами встретиться!

– Да.

– Я хочу помочь вам! Я смогу это сделать!

– Да.

– Тьфу на вас! – не выдержала я. – Вам плевать на судьбу своего сына?! Никогда не думала, что у женщины с таким бизнесом как у вас, могут быть слабые нервы!

– Сколько? – вдруг спросила Громова всё так же бесцветно и тускло.

– Что – сколько? – опешила я.

– Сколько денег вам надо за Прохора?

Я аж вспотела от её тупости, но тут же сообразила, что Громову, скорее всего, накачали транквилизаторами, чтобы отключить её от действительности.

– Нисколько, – буркнула я. – Я мальчиками не торгую. Вы можете передать трубку своему мужу, если он, конечно, не такой же обдолбанный успокоительными как вы?

– Да, – отчеканил голос «из могилы», и тут же раздался приятный мужской баритон:

– Слушаю вас.

– Я Элла Тягнибеда, – начала я сначала.

– Очень приятно. Слушаю вас, Элла.

– Вы знаете, кто я такая?

– Пару раз видел в женских журналах и по телевизору.

– Слава богу. Я хотела бы с вами встретиться.

– Зачем?

– Мой муж считает себя виновным в том, что произошло с Прохором. Я должна найти мальчишку прежде, чем Глеб наделает глупости и загремит в тюрьму.

– Ерунда какая-то. Как вы его найдёте?

– Это мои проблемы.

– Даже не знаю…

– Я должна с вами встретиться!

– Хорошо, подъезжайте завтра в восемь утра. Меня зовут Никас, я отец Прохора.

– Спасибо.

Он продиктовал адрес. Я записала его на пачке сигарет и с облегчением нажала отбой. Коррумпированный Чусов-лэнд, куда нельзя соваться без оружия, показался мне удивительным и прекрасным местом после этого тяжёлого разговора. Я газанула и с удовольствием помчалась в направлении, которое указывала красно-жёлтая стрелка.

Указатели неожиданно закончились километра за три до земли, облюбованной вице-мэром. Поскольку уже стемнело, а подступы к посёлку не освещались ничем, кроме фар моей машины, я полчаса проплутала по грунтовой дороге, пытаясь найти хоть какое-нибудь жилище. Наконец, яркий ксенон выхватил из темноты какой-то сарай. Я посигналила этому коровнику, он вспыхнул узкими окнами, и из его дверей вывалился дед с берданкой. Не долго думая, дед прицелился в лобовое стекло и заорал:

– Хенде хох!!!

– Гитлер капут! – откликнулась я, поднимая руки и выходя из машины. – Мне бы в Чусов-лэнд на полчасика…

– Вход тыща рублей, машина остаётся здесечки, и не проси даже, дальше на колёсах – ни-ни!

– Что так дорого-то? – возмутилась я, не рискуя опустить руки.

– Дак не на танцы едешь, а к приличным, небось, людям! – Дед ткнул меня в грудь берданкой. Я была уверена, что агрегат заряжен солью, но проверять не хотелось, поэтому я молча достала из сумки две тысячи рублей. Дед схватил деньги как коршун цыплёнка, сунул их в карман телогрейки и строго спросил:

– К кому? – Повесив берданку на плечо, он выудил из запазухи блокнот и приготовился писать.

– А к кому два парня на «Вольво» поехали?

– Я спрашиваю ты к кому?! – рявкнул дед.

– К Чусову. Племянница я его.

– Ох ты, ёкарный бабай, все к Чусову и все племянники, – пробормотал дед, делая запись в блокноте. – Как зовут?

– Чусова?

– Тебя!

– Маша.

– Из тебя Маша, как из меня Таня.

– Света.

– Документ покажь!

Всего за пятьсот рублей он согласился, что я Света без документов.

Пока он писал, я с высоты своего роста попыталась заглянуть в блокнот, но в темноте ничего не увидела. Скорее всего, дед только делает вид, что ведёт учёт, а на самом деле ждёт очередной мзды. Я достала из кошелька сто евро и помахала купюрой перед носом у горе-сторожа.

– Ёкарный бабай, – заворожено пробормотал дед, – Хошь, я тебя Изаурой запишу?

– Себя Изаурой запиши. А мне берданку продай и позволь на машине в посёлок проехать.

– Ёкарный! Бабай! – раскудахтался сторож. – Табельное оружие?! Продать?! Да только через мой генеральский труп! На. – С трагической рожей он протянул мне берданку. – У меня ещё есть. Но к Чусову только пёхом!

Я забрала берданку и села в машину.

– Только пёхом!! – заорал дед и лёг на капот.

– Слышь, Изаура, спрыгни, я очень быстро езжу, – по-человечески попросила я деда, но он прилип к капоту как солдат к амбразуре. Тратиться больше на него не хотелось, у меня и так денег мало осталось. Я газанула и тихонько поехала.

– Дорогу показывай, – приказала я безбилетному пассажиру, высунувшись в окно.

– Прямо! – подчинился приказу дед. – Налево! Опять прямо! Ёкарный бабай, не газуй, Машуня, мягче иди, мягче!..

Дорога к главному дому посёлка, надо сказать, была отвратительная. Низкая «Ауди» скребла днищем колдобины, проваливалась в глубокие рытвины и подпрыгивала на ухабах. Дед подлетал на капоте, загораживая мне вид из окна.

– Говорил, пёхом иди! – орал он. – Нет тут дороги, не построили ещё к дяде твоему автобана!

Машина вдруг куда-то нырнула, провалилась, забуксовала и… заглохла. Я высунулась в окно и обнаружила, что влетела в глубокую яму.

– Приехали, – спрыгнув с капота, сообщил дед. – Тутоси тебе и дядя, и тётя, и дно морское. Пёхом надо было переть!

Я вышла из машины, чтобы оценить ситуацию. Яма была не то, чтобы очень глубокая, но низкая спортивка засела в ней как лодка на мелководье.

– Ёкарный бабай! – выругалась я, с берданкой наперевес обходя «аудюху». – Если бы ты, дед, дорогу мне своей генеральской персоной не загораживал, я бы сюда не влетела. Какого хрена ты на капоте решил покататься?!!

– Тутось до цели рукой подать! Прямо, налево, прямо, налево, два шага назад, чуток наискосок, и – прямо в лапы к дяде своему попадёшь! При, Маша, пёхом, а я пока трактор подгоню, чтобы твою тарантайку вытащить!

– Да уж, подгони что-нибудь, – буркнула я и пошла, подсвечивая себе мобильником и нашёптывая под нос «прямо, налево, прямо, налево, два шага назад, чуток наискосок…».

Чусов-лэнд отличался недостроенностью, необустроенностью и полным отсутствием дорог. Он смахивал на дачный посёлок, где не все члены садоводческого товарищества скинулись на свет и грузовики с гравием. Уж не знаю, правильно ли я шла, только через пять минут у меня на пути выросла избушка метров тридцати в высоту, с куполами, колоннами, вензелями, барельефами и другими пошлыми излишествами. Избушка, как и весь посёлок, находилась в стадии доработки и ни забора, ни фонарей, ни мало-мальски обустроенной дороги возле неё не было.

Зато внутри кипело веселье… Автоматная очередь зубодробильным визгом прошила загородную тишину, и я поняла – Бизя здесь и нигде больше.

Зажав себе рот, чтобы не заорать «Бизон!», я побежала к дому, не боясь сломать ноги и налететь на пулю.

На первом этаже горели два окна – узкие амбразуры, плохо вписывающиеся в сложную архитектуру этого большого пафосного дома. За окнами слышались вопли, мат, грохот падающей мебели и сухие, одиночные выстрелы из пистолета. Лезть под пули было глупо, не лезть – тоже, ведь я столько денег потратила на берданку, и столько сил и фантазии, чтобы добраться сюда. Обнаружив, что входная дверь закрыта, и никакой швейцар не торопится мне её открывать, я полезла к окну, воспользовавшись одной из строительных лестниц, которых здесь было навалом.

Аккуратно, стараясь не высовываться, я заглянула через пыльное, испачканное извёсткой стекло, в комнату.

Картинка там была ещё та…

Возле стола, на котором красовались остатки пиршества – рюмки, коньяк, фрукты и разбросанная колода карт, – сидел привязанный к стулу тучный дядька с кляпом во рту. Глаза у дядьки вылезли из орбит, редкие волосёнки встали дыбом, а висок пульсировал синей жилкой. У его ног лежали трое крепких парней без признаков сознания, крепко перетянутых толстой верёвкой, и что интересно, парни были связаны не только по рукам и ногам, но и между собой. Рядом с ними валялись два пистолета и один автомат. Ни Бизи, ни Сома в комнате не было, но следы их пребывания здесь просто били в глаза.

Без церемоний я распахнула окно, – благо, на юге шпингалетами почти не пользуются, – и залезла в гостиную. Впрочем, может, это была и столовая. Дядька на стуле выразительно замычал.

Я угостилась глотком коньяка и выдернула у него кляп.

– Кто это тебя так? – поинтересовалась я у дядьки, хотя лучше него знала ответ.

– Это мой город, – просипел он, свесив голову на бок. – По-любому, это мой город!..

– Э-э, да ты, часом, не Чусов? – догадалась я.

– Это мой город… по-любому… – заклинило вице-мэра. – Мой… по-любому…

– Был твой, стал наш, – похлопала я его по плечу и проверила обойму валявшегося на полу автомата. Магазин был пуст, обоймы в пистолетах – тоже. Тут хорошо постреляли: на стенах чернели следы от пуль, на полу валялись гильзы, у одного из связанных парней оказалась прострелена рука – кровь блестела под ней густой лужицей. К двери дорожкой вели кровавые капли, очевидно, в наших рядах без ранений тоже не обошлось.

Я ещё раз угостилась коньяком.

– Ты кто?! – простонал вице-мэр.

– Племянница твоя. Не узнал?

– Точно… А я-то думаю, где тебя видел?! Развяжи меня… – Он тяжело дышал и выглядел, я бы сказала, – предынсультно. – Развяжи… печень сдавило.

– Не могу. У меня принципы. Если ты связан, значит, это кому-то нужно?!

– Тебя как зовут?

– Называй как хочешь.

– Хочется назвать сукой.

– Сука так сука. Хорошее русское имя.

– Развяжи, дочка… Печень свободы просит.

Я поднесла к его губам коньяк, и он жадно высосал бутылку до дна. Щёки у вице-мэра мгновенно порозовели, а жилка на виске перестала выдавать повышенное давление.

– Не развяжешь?

– Расскажи, что здесь произошло, а там посмотрим.

– Я всё рассказал! – завопил Чусов. – Не трогали мои люди громовского мальчишку! Не трогали! Они что, идиоты, так меня подставлять? Кафе это сраное – да, сожгли!! Очень уж моих парней там обидели, избили до полусмерти! А ребёнка… – Он часто задышал, опять свесив голову набок. – Ребёнка мои люди не трогали. Не могли они меня так подставить… Мы вечером тут сидели, в карты играли. Вдруг врываются два бугая и – пиф-паф! Мои парни пикнуть не успели, как их всех связали, допросили, уложили, расстреляли. Это мой город! – подняв голову, вдруг заорал Чусов. – По-любому, это мой город, и никто не может хозяйничать в нём!!! – Прооравшись, он снова сник, скис, свис с верёвок и тяжело задышал.

– Из нападавших никто не ранен? – ускорила я допрос, боясь, что Чусов потеряет сознание.

– Толстого слегка зацепило. Царапина на ноге.

– Куда они ушли?

– А я знаю? Взяли с собой Боцмана с Пале-Роялем и куда-то ушли. По следам крови найдёшь, племянница…

– Пале-Рояль – это водка?

– Это зам Боцмана, дура. А Боцман – это мой главный по… экономике и безопасности…

– Ясно. Что-то неохота тебя развязывать.

– Почему?

– Хорошо сидишь.

– Сука… Кто ты?

– Писательница. Материал для книги собираю.

– Ах, ты… Вспомнил, где я тебя видел! У меня в офисе, в туалете, книжка с твоей фоткой на обложке лежит!

– Это самое распространённое место, где я лежу, – вздохнула я. Болтать с вице-мэром было некогда, и я, поправив берданку на плече, пошла по следам крови.

– Это мой город! – заорал Чусов мне вслед. – Если хоть слово без моего ведома про мой город напишешь, убью по-любому!!!

Капли крови привели меня на кухню. На столе валялись бинты, и стоял пузырёк с йодом. Очевидно, Сому сделали тут перевязку и двинули дальше в неизвестном направлении. Играть в следопыта стало бессмысленно, и я позвонила Аркадию.

– Слушаю, – тихо ответил он.

– Если можешь, хоть намекни, где вас искать, – шёпотом попросила я. – Я сейчас в доме, на кухне. Чусова навестила, он, бедолага, печенью мается, а так, ничего, в норме. Клянётся, что Прохора у них нет.

– На кухне есть чёрный ход, – еле слышно прошептал Аркадий. – Выйдешь через белую дверь, пройдёшь по длинному коридору, спустишься вниз по лестнице, там подвал. Не сверни себе шею, везде очень темно. – Он отключился, а я попыталась выполнить его указания, не перепутав их последовательности.

Белая дверь… длинный коридор… крутая лестница вниз… Ни одной лампочки, запах сырости, потных тел и расплодившихся крыс… Я всё-таки навернулась на последних ступеньках, больно ударилась спиной о бетонный пол и получила по голове берданкой, которая сорвалась с плеча. Услышав возбуждённые голоса и увидев тусклый свет впереди, я поняла, что близка к цели.

Не вставая после падения, я на четвереньках поползла к свету. К счастью, подвал состоял из лабиринта бетонных выступов, и у меня появилась возможность всё видеть и слышать, не обнаруживая себе. Стоя на карачках, я выглянула из-за угла и увидела… Средневековый, рабовладельческий беспредел я увидела!

Большое пространство, освещённое маломощной лампой дневного света, сплошь было завалено матрасами и каким-то тряпьём. На матрасах сидели измождённые люди – полуголые, с понурыми головами, потухшими глазами и самыми настоящими кандалами на ногах. При каждом движении кандалы звенели и издавали жуткий скрежет, от которого ползли мурашки по коже. Запах стоял отвратительный: воняло потом, грязными телами, нестиранным тряпьём, болезнями и незалеченными ранами. Голубоватый свет придавал картине ещё более мрачный оттенок. Захотелось удрать, но я взяла себя в руки.

В дальнем углу, возле одного из матрасов, стоял Бизон. К его руке наручниками был прикован голый по пояс парень, на шее которого синели вытатуированный якорь и слово «Боцман». Судя по смирному виду, парень прошёл мощную физическую и психологическую обработку. Он преданно заглядывал Бизе в глаза, не пытаясь вырваться. Недалеко от Бизона, прислонившись к стене, стоял Сом. На его мощной руке, словно брелок на цепочке, тоже болтался пленник – щуплый, бритоголовый, с потухшим взглядом, в котором не было и тени намерения совершить побег.

– Кто эти люди? – спросил Бизя у Боцмана, дёрнув его за наручник.

– Чурки, не видишь, что ли? – прохрипел Боцман. – Узбеки, киргизы, таджики, молдаване… – Ударом под дых Бизя прервал его подробный ответ.

– Парни, вы кто?! – заорал он, обращаясь к рабам.

В ответ они громко зазвенели кандалами. Кто-то выкрикнул короткую фразу на незнакомом языке.

– Бесплатная рабочая сила, – мрачно пояснил Сом. – Самые настоящие рабы! Они строят этот дом и этот посёлок.

– Строят, – подтвердил щуплый Пале-Рояль. – И очень, между прочим, этому рады!

– Рабы, значит, – пробормотал Бизя, проходя между матрасов. – Рабы… Какой у нас нынче общественный строй?! – Он с силой встряхнул Боцмана за наручник.

– Соц-ц-циальстический? – заискивающе спросил Боцман.

– Ты уверен? – Бизон подтянул Боцмана к себе и проникновенно заглянул ему в глаза.

– Нет, – испуганно заморгал Боцман. – А какой?!

– Я тебе объясню. Потом, – пообещал Бизя и присел перед одним из пленников. – Ты говоришь по-русски? – обратился он к нему.

– Не понимай! – отшатнулся от него парень. – Ничего я не понимай!

– Они ничего не скажут, даже если и знают, – сказал Сом, оглядываясь по сторонам.

– Прохор! – крикнул Бизон. – Про-охор, где ты?!!

– Эге-гей! – помог ему Аркадий. – Э-ге-гей!!!

– Нет тут мальчишки, – простонал, пристёгнутый к Сому Пале-Рояль. – Нет! Кафешку вашу мы подпалили, я же сразу признался! А пацана громовского нет у нас! Что мы, дураки, что ли, Ирму трогать?!

– Отпусти, слышь, – подключился к его мольбам Боцман. – На кой нам ваш выкормыш? Его ж поить-кормить надо, да и шизанутый он. Кому с таким возиться охота?!!

– Вот ты и проговорился! – Бизя схватил Боцмана за грудки и приподнял до высоты своего роста. – Откуда ты знаешь, что мальчишка с приветом?!

– Это все знают! – выпучив от страха глаза, заорал Боцман. – Весь город в курсе, что у Громовой урод родился!! Она ж его по всем больницам таскала, всем бабкам показывала, перед всеми экстрасенсами его вертела!

– Нет тут малчыка, – вдруг тихо сказал сидевший на полу пленник. – Уходи отсюда добрый человек. Среди нас русского мальчыка нет! Уходы, уходы…

– А как же вы? – огляделся Бизя, и, присев, попытался снять с пленника кандалы.

– Нэ надо, – отдёрнул ноги пленник. – Нам ыдти некуда, спать некуда, кушать некуда, паспорт некуда…

– Так зачем тогда цепи?! – заорал Бизон, опять поднимая за шкварник Боцмана. – Зачем на них кандалы, урод, если они не собираются отсюда бежать?!

– А я знаю? – засучил Боцман ногами в воздухе. – Знаю я, да?! У Чусова спрашивай! Моё дело маленькое – в городе порядок держать!!

– Порядок, говоришь? – зашипел Бизя. – Я тебе, гад, такой социализм устрою, в отдельно взятом теле! – Он замахнулся, чтобы ударить Бормана по морде, но Сом перехватил его руку.

– Бизя, нужно уходить отсюда. Мы теряем время!

– Прохо-ор! – заорал Бизон во всю глотку. – Прохор!!

– Нет у нас Прохора, – простонал Боцман, нащупав, наконец, под ногами бетонный пол. – Не похищали мы мальчишку.

– Врёшь, врёшь, врёшь! – встряхнул его Бизя. – Врёшь, трусливая сволочь! За пацана тебе Чусов башку оторвёт, вот ты и врёшь!! Самому себе боишься признаться, что натворил?! Где Прохор?!

– Не знаю! Кафешку мы подпалили, а выкормыша не похищали!

– Кто-нибудь хочет уйти отсюда? – обратился Аркадий к рабам.

Те замотали отрицательно головами, ложась на матрасы и натягивая на себя рваные одеяла.

– Кушать нэт, паспорта нэт, – громко сказал кто-то. – Тут хорошо, работы много, еда много, докумэнтов не спрашивают.

Сом и Бизя двинули к выходу, волоча за собой Боцмана и Пале-Рояля.

– Слышь, толстый, тема тут такая для тебя есть, – заканючил Пале-Рояль. – Вы нас отпускаете на волю, а мы обеспечиваем тебе полную безопасность в городе и возмещаем стоимость твоей забегаловки. Слышь, толстый, вот такая выгодная тема! Как тебе?! Ты нам – волю, а мы тебе – счастье в жизни.

– Нет, дорогой, – усмехнулся Аркадий. – Не нужно мне от тебя счастья. И денег не надо. Будешь теперь со мной жить, пока не признаешься где Прохор, а там посмотрим.

– А ты со мной будешь жить! – похлопал Бизя Боцмана по плечу. – Я тебе историю преподавать буду с утра до вечера, с вечера до утра, пока ты, сволочь, не выучишь все общественные формации назубок.

– Да не крали мы мальчишку! – хором заорали бандиты. – А если бы крали, то давно бы уже за него выкуп мамаше назначили, – чуть не плача добавил Пале-Рояль, семеня за Сомом как собачка на поводке.

Вся эта гоп-компания стремительно приближалась ко мне. Несмотря на плохое освещение, я рисковала, что Бизя столкнётся со мной нос к носу, и тогда…

Тогда получится, что это он решил пожить от меня отдельно, а я бегаю за ним, да так резво, что доскакала аж до Чусов-лэнда, и не только доскакала, но и залезла своим ходом в подвал, ободрав коленки и получив берданкой по голове. Такого позора я не переживу.

Я вскочила и побежала, не разбирая дороги. Не пробежав и десяти шагов, я споткнулась и снова упала. Наверное, я помчалась не к выходу, а в другую сторону, потому что в меня вдруг упёрся слабый луч света мобильного телефона. Я увидела ноги Бизона, потом его взгляд…

– Элка?! – Бизя потряс головой, как собака, которой попала в ухо вода.

Сом хотел что-то сказать, но я показала ему кулак. Свет задрожал, метнулся куда-то вбок, а я, как спецназовец, перекатилась к стене и по-пластунски поползла вперёд, подальше от разоблачающего меня освещения.

– Какая Элка? – невинно спросил Аркадий.

– Померещится же, – пробормотал Бизя. – Смотрю, жена на полу сидит… Страшная такая, грязная, в кандалах… Померещится же…

– Отдохнуть тебе надо, – вздохнул Сом, и они начали подниматься по лестнице, волоча за собой прикованных наручниками бандитов.

– Отдохну, когда Прохора найду, – отдалённо прозвучал голос Бизона.

– Слышь, толстый, тут тема такая есть. Ты нам – волю, мы тебе – счастье…

– Едем ко мне, на Лохматую горку, – донёсся до меня голос Сома. – У меня в доме винный погребок есть, будем этих гавриков там пытать и воспитывать.

Я села, прижавшись к стене, и, положив на колени берданку, беззвучно зарыдала.

Как он потряс головой, когда увидел меня! Словно увидел летающую гориллу. Словно хотел вытрясти меня из своей памяти, из своих мозгов, из своего организма.

Страшная, грязная, в кандалах…

Где я страшная? Где грязная? И почему в кандалах?..

Делать в Чусов-лэнд больше было нечего, тем более что, выбравшись из подвала на улицу, я увидела удаляющиеся габариты «Вольво». Я побрела в том направлении, где, как мне казалось, я оставила «Ауди».

Страшная, грязная, в кандалах…

Интересно, сколько раз Бизя увидит меня в ночных кошмарах, сколько раз проснётся в холодном поту, сколько раз перекрестится как старая бабка и скажет «чур, не меня!»?

В полном отчаянии я пальнула из берданки в сторону дома. К моему удивлению в ружьеце оказалась вовсе не соль, а патроны не меньше двенадцатого калибра. Стекло в окне разлетелось мелкими брызгами, а из дома послышался отчаянный вопль:

– Это мой город! По-любому, это мой город и мой Чусов-лэнд!!!

– Тьфу, – плюнула я. – Чуть вице-мэра не грохнула. Интересно, что стало бы с Чусов-лэндом без Чусова?

Сторож сдержал слово и вытащил «аудюху» из ямы. Уж не знаю, трактором там или чем, но, во всяком случае, когда я пришла, машина стояла на ровной поверхности и выглядела бриллиантом, обронённым в пыли.

– Понаехали тут, – проворчал дед. – Тракторов на всех не хватаеть!

Я села за руль и неспешно поехала в город. А куда мне было спешить? Назавтра было назначено «интервью» с Никасом, а пока… Пока следовало убить эту ночь, не мучаясь мыслями о себе – страшной, грязной и в кандалах, – и о Бизе, который пытает бандитов в винном погребе на какой-то Лохматой горке.

Без меня ему с делом о похищении не справиться, вдруг подумалось мне, и от этой мысли стало теплее, светлее и веселее. Я прибавила ходу, включив музыкальный канал…

В крошечной кухне Вася лепил пельмени. Я так удивилась, что даже не стала говорить колкостей по поводу этого мероприятия.

– Надоела уличная жратва, – пояснил он. – Домашненького захотелось.

– Ясно, – кивнула я, осмотрев два противеня, заполненных маленькими, ладненькими пельмешками. Их было штук сто. А может быть, двести. – Где хранить будешь? – усмехнулась я. – Ты не заметил, что в доме нет холодильника?!

– Блин… – Вася замер с пельменем в руках и в ужасе посмотрел на плоды своего труда. – Точно нет? Мне кажется, я его где-то видел…

– Точно, – заверила я. – В комнате стоит микроволновка, но она сломана, в ней хранятся нитки и спицы.

– Что же делать? – простонал Вася. – Я мясо на базаре купил, тесто сам сделал, три часа лепил… Что делать, тёзка?!!

– Варить и есть, варить и есть! – Я поставила кастрюлю с водой на плиту. – Сколько сможем – спасём! На всю жизнь домашненького наедимся!

– Слушай, а давай к соседям их отнесём и попросим заморозить!

– Ты думаешь, у соседей пустой морозильник?

– Я думаю, нам надо спасать пельмени. – Схватив противени, он куда-то умчался, оставив меня наблюдать как закипает вода.

Вернулся Вася через десять минут с полными противенями.

– Они отказалась морозить мои пельмени, – мрачно сообщил он. – И вовсе не потому, что у них морозильники забиты.

Я очень хотела спать, мне было плевать на Васю, на соседей, на морозильники, на пельмени, но я из вежливости спросила:

– А почему?

– Потому что Геля Абрамовна заняла у них год назад пятьсот долларов и до сих пор не вернула.

– Это не Геля Абрамовна, это просто Япончик какой-то! Может, заявить на неё в милицию? Объявить в федеральный розыск?!

– Пельмени! – заорал Вася. – Что мне с ними делать?!

– Варить!

– Мы все не съедим!

– Ищи гостей!

– Где?!

– Откуда я знаю?!!

Бросив противени, Вася умчался, и пока я варила эти чёртовы пельмени, раздобыл где-то толпу студентов.

Как они жрали! У них была сессия или что-то вроде того… Молодые желудки требовали еды, водки и секса. Наш дом до утра превратился в вертеп. Я удрала на чердак к Васе, и там, на рассвете, он мне признался, что никогда в жизни больше не будет лепить пельмени.

– Плюнь, – зевнула я, лёжа на куче соломы. – Если один раз не случилось холодильника, это не значит, что так будет всегда.

Этой ночью я не мучилась мыслями о Бизе и о себе. Под вопли, стоны и песни студентов меня вдруг прорвала пошлая откровенность, и я выложила этому кулинару-Васе историю своего приезда сюда. Я рассказала про Прохора, про Бизона, про бандитов, про Чусов-лэнд, про алчного сторожа и про берданку, заряженную двенадцатым калибром.

Зачем?!

Думаю, от одиночества, раздиравшего душу. Думаю, от обиды за «страшную, грязную, в кандалах». Думаю, от тоски по той страстной, колючей любви, которая проходит как насморк. Думаю, из чувства мести Бизону я вывернула себя наизнанку перед каким-то Васей.

– Сколько лет мальчишке, которого похитили? – спросил Вася, лежавший на другой куче соломы, у противоположного свода крыши.

– Не знаю. Наверное, маленький, но не очень.

– Думал, хоть в отпуске отдохну, – вздохнул Вася.

Я не поняла, к чему он это сказал. Впрочем, мне было плевать. Вася – случайный попутчик, которого я не собиралась больше встречать на своём жизненном пути.

Ровно в восемь утра я позвонила в ворота виллы Громовых.

– Кто? – спросил домофон.

– Мне Никас назначил встречу на восемь часов утра.

Домофон зашуршал, закашлял, замолк на некоторое время, и калитка бесшумно открылась. Я пошла по дорожке к дому, очень надеясь, что Бизя до сих пор торчит на Лохматой горке, а не наблюдает за мной из окна.

Огромный парень, наверное, охранник, глядя преданными глазами, проводил меня в просторную комнату, судя по обстановке – гостиную. В глубоком кресле расслабленно сидел атлетического сложения длинноволосый блондин со слащавой внешностью, на которую больше падки мужчины определённой ориентации, чем женщины.

– Здравствуйте, – сказала я, когда охранник вышел и закрыл за собой дверь. – Вы Никас?

Блондин кивнул, губы его вдруг задрожали, а глаза мгновенно покраснели и увлажнились. Он отвернулся, промокнул глаза носовым платком, который очень кстати лежал у него в кармане джинсов, и повернулся ко мне.

Много позёрства было в этом показном горе, ей-богу, много… А, может, я очерствела к людям, и мне любые проявления чувств кажутся показушными и неискренними?!

– Здравствуйте, Элла, – хрипло поприветствовал меня Никас.

Нет, пожалуй, и правда горюет, решила я. Ему больно и страшно за сына. У меня нет детей и, наверное, мне многого не понять.

Не дожидаясь приглашения, я села напротив него на диван.

– Вы хотели о чём-то поговорить? – Он опять промокнул платком набрякшие слезами глаза и закурил длинную чёрную сигарету. – Ничего, если я буду курить?

– Курите, – кивнула я. – Не имею ничего против сигаретного дыма. Я пришла поговорить о вашем сыне. Сразу скажу, я делаю это ради…

– Хотите собрать материал для очередной своей книжки? – с усмешкой перебил он меня.

– Уверяю вас, если бы я таким образом писала свои детективы, меня бы никто не читал. Художественный вымысел, как правило, не имеет ничего общего со скучной, грубой действительностью. – Я достала из сумки сигареты и тоже закурила. – Зачем я это делаю? Пожалуй, немного из-за своего мужа, но большей частью из-за вашего сына. Бизя – человек эмоциональный, импульсивный и бескомпромиссный. Он может наворотить таких дел, что мальчику от этого лучше не станет.

– Ладно, простите, – махнул Никас рукой. – Какая разница для чего вы это делаете? Главное, хотите помочь. Спрашивайте, что хотите. – Он сбросил пепел в руку, и протянул её мне, чтобы я тоже так сделала.

Этот жест мне понравился. Я почувствовала к Никасу искреннюю симпатию. Просто не люблю, когда картинно промакивают платочком глаза, но с другой стороны, у меня никогда не похищали ребёнка, и, может быть, я сама то и делала бы, что промакивала глаза…

Стряхнув ему в горсть пепел, я пересела поближе к Никасу – в соседнее кресло.

– Можно на ты?

– Конечно.

– Скажи, Никас, ты кого-нибудь подозреваешь в похищении своего сына?

Он затянулся глубоко-глубоко, – глубже некуда – и так же глубоко задумался.

– Нет. Нет и нет! Версия только одна – это сделали те, кому насолил ваш муж. Похищение Прохора – просто месть за его наглое, вызывающее поведение. Поэтому пока и требований выкупа нет.

– А их нет?

– Никто не звонил, – пожал он плечами. – Боюсь говорить об этом, но Прохора, скорее всего, уже нет в живых. – Никас опять схватился за платок, но передумал, сунул его в карман и заговорил – быстро, торопливо и с такой обезоруживающей откровенностью, словно боялся не успеть выговориться. – Понимаешь, Прохор мой первый ребёнок! Ирма родила его в тридцать девять, и, наверное, поэтому у него задержка в развитии. Я не знаю точно, какой у сына диагноз, Ирма не говорила, но ты знаешь, как любят странных, немного ненормальных детей?!! Знаешь, как к ним привязываются?!! Их любят очень сильно, до боли в сердце, до сумасшествия! К ним привязываются так, что жизни не мыслят без этого маленького существа! Я понял это только тогда, когда осознал, что могу никогда не увидеть Прохора. Да, он иногда раздражал меня своей пугливостью и забитостью, да, я злился, что у всех дети как дети, а я со своим даже не могу прогуляться в парке, потому что при виде людей он норовит забраться под лавочку, да, я обижался, что Ирма совсем свихнулась на проблеме воспитания Прохора и совсем не обращает внимания на меня. Но видит бог… – Никас тупо уставился в горсть с пеплом. – Видит бог, я сам не знал, как люблю своего сына! Я люблю его гораздо больше, чем любил бы, если бы он был нормальным ребёнком. Он… он такой трогательный в своей недоразвитости, такой ранимый… Наверняка, его даже не пришлось убивать. Проша умер от одного вида бандитов. – Никас вытряхнул пепел из руки прямо на ковёр, схватился за голову и зарыдал – беззвучно, закрыв руками лицо.

Большей боли, большего отчаяния я в жизни не видела. Мне стало стыдно, что я подозревала его в неискренности и дешёвой игре.

– Простите, – сказал он, отрывая руки от мокрого, красного лица. – Если бы я знал, куда бежать, кому платить… Я бы всё отдал, всё – сердце, печень, мозг, о деньгах я даже не говорю. Но никто не звонит! Никто ничего не просит за Прохора! Не выдвигает никаких требований!!! Это может означать только одно…

– Времени прошло слишком мало, – мрачно сказала я. – Обычно похитители дают дойти родственникам до крайней точки отчаяния, ощутить всю горечь потери. И только потом называют сумму выкупа.

– Вы так думаете?! – в его голубых глазах засветилась надежда. – Нет, вы правда так думаете?!! Прохор может быть жив?!

– Я уверена в двух вещах. Во-первых, Прохора похитили вовсе не из-за выходок Глеба. Это несерьёзно и глупо – мстить человеку, похищая чужого ребёнка. Во-вторых, похитителям нет смысла сразу убивать заложника, особенно ребёнка, иначе как они будут требовать за него выкуп? Скорее всего, похитители захотят подтвердить то, что мальчишка жив, его изображением на диске, или голосом в телефонной трубке. Увидев, или услышав своё чадо, любой родитель сделает всё, о чём его ни попросят. Нет, я уверена, что твой сын жив, Никас. Абсолютно уверена! Нужно только ждать. Набраться терпения и ждать. Кстати, ты не думал обратиться в милицию?

– Нет. Я боюсь. Я очень боюсь навредить Прохору. Вдруг он действительно жив?!

– Пожалуй, ты прав. Нужно дождаться звонка. И не плачь, я тебя умоляю! У преступников такая задача – выбить всех вас из колеи. Подумай, вспомни и проанализируй – может, у вашей семьи есть завистники, враги, недоброжелатели, конкуренты или бедные родственники, способные на такое?

– Господи, да у нас тут полгорода конкурентов, врагов, недоброжелателей и бедных родственников, – покачал головой Никас. – У Ирмы крупнейшая в городе строительная фирма. Она то и дело выигрывает тендеры на строительство крупнейших объектов в городе! Конкуренты ненавидят её и завидуют чёрной завистью! А ты говоришь – враги… Тут не враги, а вражины на каждом углу, под каждым забором! А родственников на наши денежки, знаешь, сколько набежало?! Троюродные, пятиюродные, дальние и очень дальние… Дети лейтенантов Шмидтов! Господи, как я мог позволить вывозить Прохора в город и оставлять без присмотра?! Как я мог?!

– И всё-таки, ты пока думай и вспоминай, Никас. Думай и вспоминай! Уверена, похититель кто-то из окружения вашей семьи. Если что-то придёт тебе в голову, звони. – Я быстро записала свой номер мобильного. – Я долго работала в криминальной газете, у меня большой опыт распутывания подобных историй.

– Хорошо. Я постараюсь взять себя в руки. – Он закурил новую сигарету и вдруг спросил: – А где Глеб? Он сегодня не ночевал в своём домике.

– Ищет Прохора как умеет, как может. Громит местных бандитов, обыскивает подвалы их домов.

– А-а, – протянул равнодушно Никас. – Смелый парень. Но очень прямолинейный!

– Очень, – согласилась я. – Хитрость и осторожность – это не про него. Скажи, где его домик?

– Там, – кивнул на окно Никас. – Недалеко от бассейна.

– Можно, я зайду туда? Просто так, посмотреть, как он живёт без меня.

– Зайди, – кивнул Никас, гася сигарету в ладони. – По-моему, он никогда не запирает дверь.

– Спасибо тебе, что согласился на встречу. – Я встала. – Ты можешь не говорить моему мужу, что я приходила сюда? Просто не хочу, чтобы он знал, что я в городе.

– Могу. – Никас посмотрел на меня снизу вверх. Боли в его глазах не убавилось, но к ней добавилась решимость.

– Обязательно позвони, если о Прохоре станет известно что-то новое, – попросила я.

– Позвоню. Тебе тоже спасибо за то, что встряхнула меня и вселила надежду. – Он встал и вдруг пожал мне руку – очень по-мужски и очень по-дружески. Не скажу, что мне понравилось быть для него «своим парнем», хоть он был и женат, и совсем был не в моём вкусе, и состояние его не располагало увидеть во мне женщину, – всё равно стало обидно от этого дружеского пожатия.

Я ушла и минут десять проблуждала по огромному дому, в надежде набрести на какую-нибудь болтливую горничную, которая выболтала бы мне все тайны этой семейки. Мало ли… Может, появится ниточка, потянув за которую, я сама, в одиночку, найду мальчишку и приведу его к Никасу. Никас разрыдается от безумного счастья, а Бизя… Бизя увидит, что я не только «страшная, грязная, в кандалах», но ещё умная, хитрая, и, блин, красивая…

Горничной не нашлось – ни болтливой, ни молчаливой, вообще никакой. Похоже, в этом доме экономили на прислуге. Зато на втором этаже, возле одной из дверей, стояла очень худая женщина в халате и блуждающим, обезумевшим взглядом смотрела в окно. Короткая, стильная стрижка, дорогой маникюр и бриллиантовые серьги подсказали мне кто она.

– Ирма? – спросила я. – Вы Ирма Громова?

– Да, – посмотрела она на меня бессмысленными глазами, и я испугалась, что кроме «да» она мне опять ничего не скажет.

– Я Элла, жена Глеба Сазонова!

– Да, да, – подтвердила она мои опасения. – Да, я вас слушаю! – сделала она вдруг рывок из своего бессознательного состояния.

– Вы никого не подозреваете в похищении Прохора?

Она уставилась на меня серыми, прозрачными, словно хрустальными глазами и закричала:

– Я всех подозреваю! Всех! Даже вас… Мой мальчик…

Я вдруг почувствовала к ней неприязнь и брезгливость. У неё похитили сына, а она, железная бизнес-леди, которую наверняка беспрекословно слушались мужики на стройках, и которая матом крыла небо, если строители не укладывались в срок, эта леди с таким самозабвением отдалась своему горю, что потеряла контроль над собой.

Впрочем, у меня никогда не похищали ребёнка…

– Меня не надо подозревать, – сухо сказала я. – Это по меньшей мере глупо.

– Я не это хотела сказать, – пробормотала Ирма, схватившись за голову. – Нет, не это… А что я хотела сказать, я забыла. Забыла!! У меня всё вылетает из головы! – Она тихонько засмеялась, и от этого смеха мне стало жутко. Ведь у меня никогда не похищали ребёнка, откуда мне знать, как разум предательски покидает голову?

– Пойдёмте со мной! – Схватив меня за руку, она открыла дверь и завела в спальню, где сильно пахло лекарствами, а мятые простыни кричали о безумных страданиях. Не отпуская моей руки, Ирма села на край кровати. – Вы знаете, я всё это время думала и пришла к выводу, что Глеб ни в чём не виноват. Ну не могли какие-то бандиты отмстить ему тем, что выкрали моего ребёнка! Это глупо как-то… бессмысленно… Это же не его сын. Глебу вполне может быть наплевать на мальчишку и на то, что с ним происходит.

– Может, кто-то из ваших конкурентов решил вам отомстить? – подсказала я.

– Нет. – Она улыбнулась. – Конкуренты меня боятся. Вы даже не представляете, как они меня боятся! Я хоть и захватила почти весь строительный рынок в этом городе, но я даю жить остальным! Именно – даю, потому что запросто могу стать монополистом. Вы не представляете, какие у меня связи, протекции и поддержка власти! На уровне правительства! Это все знают и никто, слышите, – никто! – она дёрнула меня за руку, – никто в этом городе, даже бандиты, даже Чусовская братва, с которой сцепился Глеб, не посмеют на меня замахнуться!

– Тогда – кто? – тихо спросила я.

– Не знаю. – Из её глаз полились слёзы. – Разве что бомж какой-нибудь, да и то заезжий, потому что местные бомжи никогда не тронут членов моей семьи.

– А ваш муж говорит, что вашу семью может тронуть кто угодно – от конкурентов до бедных родственников!

– Да что он знает, бездельник? Что он может знать? Никас не догадывается и о половине той силы и влияния, которые у меня есть! Он маленький глупый мальчик. Необразованный, добрый, беспомощный и милый как домашнее животное. Да, как котёнок!

– Держитесь! – Я накрыла её руку своей. – Скоро всё прояснится.

– Они позвонят?

– Или позвонят, или напишут письмо.

– Я всё отдам, всё! Дом, бизнес, свои органы, всё! Пусть только скажут – сколько?! Сколько я должна заплатить за своего сына?! Прохор едва не умер, когда родился. Пуповина обмоталась вокруг горла, и он чуть не задохнулся. В два года он выпал со второго этажа – Настя не досмотрела. Травм не было, только синяки и царапины. А потом у него начались эти страхи! Никас относился к нему как к больному. Я столько пережила! Столько врачей обошла! Я не могу потерять сына сейчас, когда он стал наконец счастливым, довольным, смелым, ловким, здоровым и… таким замечательно-бесстрашным хулиганом!!!

– Держитесь, – только и смогла сказать я, пытаясь высвободить свою руку из её цепких, холодных ладоней. – Скоро похитители дадут о себе знать, и тогда станет ясно, что делать. Скорее всего, разумнее будет заявить в милицию.

– Постойте! – Ирма схватила меня за другую руку. – Вы думаете, я малодушная? Но это не так! Со мной… что-то не то… что-то не так… Я хочу драться, зубами землю грызть, чтобы найти своего мальчика, но… почему-то нет сил. Совсем нет! – У неё на глазах опять заблестели слёзы, и она отчаянно зашептала: – Мне кажется, меня кто-то травит… Да, травит! Голова всё время кружится, постоянно тошнит, мысли путаются, и нет сил. Нет сил бороться!

– Это стресс! – Я мягко забрала у неё свои руки.

– Нет… Вы не поняли меня, Элла, не поняли… Злости нет, понимаете? Злости и желания бороться… – Ирма легла на подушку и закрыла глаза. На щеках у неё пылал нездоровый румянец, а пальцы рук нервно подрагивали. Её дыхание вдруг стало ровнее, и я поняла, что Ирма заснула.

Я вышла из спальни с тяжёлым сердцем.

Домик, в котором жил Бизя, произвёл на меня приятное впечатление.

Бизон действительно не закрыл дверь, и я без труда залезла в святая святых – его холостяцкое логово. Логово оказалось чистым, уютным и со всеми техническими прибамбасами, которые необходимы для жизни.

Я перерыла всё, что возможно, в поисках своей фотографии, но не нашла даже маленького снимочка, глядя на который, Бизя ностальгировал бы и страдал по мне. Всё было – автомобильные журналы, огромное количество дисков с фильмами и даже домашние тапки, которые Бизон никогда не признавал, а моей фотографии не было. Я могла утешить себя тем, что он носит мой снимок у сердца, но не стала.

Нет, так нет.

Может, он и правда решил начать новую жизнь, в которой для меня нет даже маленького местечка?

Своей фотографии я не нашла, зато в заднем кармане джинсов, валявшихся в корзине для грязного белья, обнаружила записку, написанную девичьим почерком: «В моей смерти винить Глеба Сазонова».

Во как! В моё отсутствие всё зашло гораздо дальше, чем я могла ожидать. Оказывается, девки топятся, вешаются и режут вены от безответной любви к Глебу Сазонову.

Я сожгла записку, подпалив её зажигалкой, а вместо неё сунула в карман новую: «Как живёшь, Казанова? Постирай штаны!» Это была детская выходка, но удержаться от неё я не смогла.

Прямо перед домиком находился огромный бассейн с бирюзовой водой. Зачем он был нужен в такой близости от моря – непонятно, но мне вдруг очень захотелось нырнуть с вышки, чтобы ощутить свободный полёт и восхищённые взгляды из окон. А что, если мне позволено побывать в доме у Бизи, то почему я не могу воспользоваться бассейном, тем более, что всегда ношу под одеждой купальник?..

Я вышла из дома и разделась на лавочке.

– Эй! – окликнул меня звонкий голос. Я оглянулась, но никого не увидела. – Эй, вешалка, что за стриптиз на моей территории?!

Из зарослей кустарника на дорожку вышла девица примерно двадцати лет с внешностью, которую принято называть «рыжая бестия». «Вешалкой» меня уже лет пять никто не называл в силу моего звёздного статуса, поэтому я сделала вывод, что девица вообще не умеет читать – ни классиков, ни современников.

– Ты кто? – подбежала она ко мне, подметая дорожку длинным голубым сарафаном, через который как на рентгене просвечивало её юное тело.

– Ты не поверишь, но я Элла Тягнибеда.

– И что? – уставилась она на меня миндалевидными глазами. – Что это даёт, что ты Элла, да ещё какая-то там Беда?

– Ты что, не смотришь телевизор? Не читаешь глянец? Не рассматриваешь обложки книг?!

– Слушай, я бы на твоём месте оделась и никогда не раздевалась.

– А я бы на твоём месте никогда не разговаривала, – не осталась я в долгу.

Она вдруг прищурилась, посмотрела на меня очень внимательно и воскликнула:

– Да ты Джулия Робертс!

– Пусть будет хоть так, – со вздохом согласилась я, хотя была похожа на Джулию Робертс как муравьед на утконоса.

– А почему ты сказала, что мне нельзя разговаривать?

– А почему ты сказала, что мне нельзя раздеваться?!

– Я вредная.

– А я ещё вреднее, – парировала я. – Голливудская закалка!

Она села на лавочку и закурила, достав сигареты из крошечной сумки.

Я села рядом.

– Ты дочь Ирмы?

Она кивнула и прищурилась, глядя на воду, в которую я так мечтала нырнуть.

– Что ты думаешь по поводу похищения своего брата?

– А что я должна думать?

– Может, подозреваешь кого-то?

Она затянулась и ещё больше прищурилась. Я вдруг подумала, что девчонка только притворяется полной дурой, а на самом деле…

– Если я даже и подозреваю кого-то, кому есть до этого дело? Кому есть дело до моих мыслей и подозрений?

– Мне.

Она усмехнулась и встала.

– Иди, Джулия Робертс, книжки свои пиши!

Ага, всё-таки, она узнала меня, всё-таки, дуру валяла, всё-таки, за своим показным дебилизмом скрывает детские комплексы и тонко чувствующую, обиженную натуру!

– Стой! – схватила я её за руку. – Мне есть дело до твоих мыслей и подозрений! Поверь, я не каждому говорю такие слова! Насколько я поняла из разговора с Ирмой, тебя зовут Настя?!

– Уже всех обработала! И имя моё узнала! – Настя села рядом со мной. – Да, я Настя. Так и пиши в своей книжке – нелюбимая дочь, которая ненавидела своего брата!

– Запомни, я не пишу в своих книгах про реальных людей. Это чревато судебными разбирательствами, обидами и неприятностями. Почему ты ненавидела Прохора?

– Потому что он только притворялся идиотом, чтобы его все любили, а сам… Ничего он не боялся, только придуривался!

– Тебе не кажется, что такому маленькому ребёнку невозможно всегда притворяться? Ты ревнуешь его к матери? Считаешь, что тебе уделяют мало внимания?!

Она пожала плечами.

– Не нужно мне её внимание! Что я, маленькая, что ли?!

– Ты сама себе противоречишь. То говоришь, что Прохор притворялся ненормальным, чтобы перетянуть на себя внимание и любовь матери, то заявляешь, что уже взрослая и тебе наплевать на мать! Скажи, когда в два года Прохор вывалился из окна второго этажа, ты случайно не помогла ему?

Настя захохотала звонко и весело.

– Нет, ну тебе точно только детективы писать! Нашла злодейку! Прошка с двух лет идиотом прикидывался. Ему говоришь – нельзя, а он лезет! Ему говоришь – не трогай, а он хватает! В тот день нянька придти не смогла, заболела, а у мамаши дел, как всегда, на работе невпроворот было, вот братика на меня и повесили, будто я крайняя. Я его за ногу к столу привязала, чтоб не нос не совал, куда не надо, а сама села в наушниках музыку слушать. Ну и что ты думаешь? Это придурок от стола отвязался, стул к подоконнику подтащил и из окна вывалился! Дальше – картина маслом. Никас орёт, Прохор визжит, мамаша, которая невесть откуда взялась, в истерике бьётся… Меня тогда поездки во Францию лишили. Денег два месяца не давали. А парню, с которым я дружила, сказали, чтобы он не звонил мне. Вот так. А ты говоришь – ревнуешь! Да не ревную я, просто жизни мне в этом доме не стало, как он родился. Да если бы я захотела вытолкнуть Прохора из окна, он бы шишкой на лбу не отделался, уж поверь мне!

– Верю, – вздохнула я, поражённая её цинизмом. – Скажи, а что насчёт твоих подозрений? Кому могло взбрести в голову похитить Прохора, учитывая неприкосновенный статус твоей матери?!

Настя затушила сигарету, сунула бычок в щель между досками лавки и сжала коленки, стиснув между ними миниатюрную сумочку. Она хотела мне что-то сказать – важное и разоблачающее, – я видела это по её заблестевшим глазам и задрожавшим губам, но… она передумала.

– Пишите свои детективы на вымышленные сюжеты, – отрезала Настя и встала.

У меня был последний, маленький, никчёмный вопросик, который я не могла не задать.

– Скажи, кто в этом доме покончил с жизнью из-за Глеба Сазонова?

– Я, – усмехнулась она и пошла по дорожке, ведущей к дому. Ветер трепал её голубой сарафан, под которым просвечивало полудетское тело.

Я всё-таки прыгнула с вышки, потому что не привыкла себе отказывать в маленьких, осуществимых желаниях, а когда вынырнула – увидела волосатую руку, протягивающую мне блокнот и ручку.

– Автограф, пожалуйста, – взмолился огромный, высокий парень, который провожал меня к Никасу.

– Вы читаете мои книги? – удивилась я, беря ручку.

– Да! Читаю! – горячо заверил меня охранник. – Все, все, все и по два раза.

– Трогательно, – я подтянулась на руках и села на бортик. – Вас как зовут?

– Арно. Вернее, Арнольд. Как Шварценеггера меня зовут!

«Арно от Эллы Тягнибеды с пожеланием стать губернатором Калифорнии», – подписала я листок в блокноте и размашисто расписалась.

– Спасибо, – прижал он блокнот к груди. – Большое спасибо!

– Трогательно, – повторила я, разглядывая его квадратную челюсть, и маленькие, глубоко посаженные глазки. Честно говоря, он не производил впечатление человека, умеющего читать.

– Ты секьюрити? – уточнила я.

– Охранник, – кивнул Арно, присаживаясь рядом со мной и не боясь намочить тёмный, безупречный костюм. – Личный охранник Ирмы Андреевны! Уже два года на неё работаю, – хвастливо сообщил он.

– А что, это долго?

– Очень. До меня тут дольше шести месяцев парни не удерживались.

– Почему?

– Ну… Требования у хозяйки слишком высокие. А я в спецподразделении служил, Чёчню прошёл. У меня реакция как у снежного барса!

– А что, есть опасность, что на Ирму могут напасть? По-моему, она уверена в своей неприкосновенности в этом городе.

– Уверена-то уверена… – Он взял маленький камушек и швырнул его в воду. – Только осторожность никогда не помешает. Громова по статусу не может без охраны передвигаться.

– Что ты думаешь о Насте?

– Шалава.

– Разве можно так говорить о хозяйской дочери?

– Но ты же не хочешь, чтобы я тебе врал?

– Какие у неё отношения с Глебом?

– Вроде бы никаких. Я сразу предупредил Глеба, что старшенькая у Ирмы нимфоманка. Впрочем, он и без моих предупреждений человек с головой.

– Кто же тогда покончил с собой из-за моего мужа?

Вопрос повис в воздухе как жужжащий шмель.

– Никто. – Арно снова швырнул камушек в воду. – Вернее, Настька пыталась утопиться, но Глеб её спас.

– И чего ж она топилась, если между ними ничего не было?

– Хотела наказать за то, что он остался к ней равнодушным. Она всех наказывала: и тех, кто от неё шарахался и тех, кто на неё западал. И записки писала с именем виновника! Меня она своим вниманием обошла, потому что уж больно у меня вид грозный! Настьку всегда спасали, а «виновника» из дома под зад выгоняли. Хозяйке шашни дочки с прислугой не нужны были. Только про Глеба Ирма сказала, что он жену любит и ни на какие интрижки с её дочкой не пойдёт! Пожалуй, он первый человек, который так обаял Громову.

Я улыбнулась. Мне была приятна точка зрения Ирмы Громовой.

– Как ты думаешь, кто мог похитить Прохора?

Арно нахмурился, хотел опять швырнуть камень, но передумал.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что только нечистая сила. На Ирму Андреевну действительно мало кто рискнёт замахнуться. Разве что… приезжий.

– Ты на что намекаешь? – возмутилась я. – В доме приезжий только один – Глеб!

– Что ты! – испугался Арно, по-бабьи замахав руками. – Что ты! Нет, конечно! В городе полно туристов!!

– Бред какой-то, – усмехнулась я. – Сына влиятельной и богатой женщины похищает турист? Зачем?!

– На органы! – выпалил Арно.

– Какие? – задала я наиглупейший вопрос.

– Ну… печень, почки, сердце… мозги, наконец.

– Вот уж не слышала, чтобы пересаживали мозги, – пробормотала я, поражённая такой дикой версией. – Послушай, но если даже на органы… Разве не проще украсть ребёнка из неблагополучной семьи, которого никто не хватится?

– Насколько я слышал, в этом деле есть проблема совместимости, – прошептал Арно. – Ну, в смысле не любой орган подойдёт любому человеку! А Ирма Андреевна Прохора с самого рождения по врачам таскала! Его анализы в десяти клиниках есть! А вдруг нечистый на руку врач…

– Так, всё! – остановила я его, вскинув руку. – Эту версию не рассматриваем, она бесперспективна. Это тупик. Даже если это действительно так, Прохора уже нет в живых. Мне больше нравится версия с выкупом, тогда у мальчишки есть шанс выпутаться без особого вреда для здоровья.

– Тебе видней, – сказал охранник. – Ты детективы пишешь.

– С хорошим финалом, – подмигнула я. – Ты можешь представить, чтобы хоть одного героя моих книг разобрали на органы?

– Ну… если это второстепенный герой, которого не жалко разобрать на запчасти, то очень даже могу представить! – справедливо заметил Арно.

– Прохор – главный герой! – я решительно встала, подошла к лавочке и оделась. – Хоть я и отрицаю, что беру сюжеты из жизни, только где их ещё брать?! Где? На другой планете?

Я вдруг заметила вдалеке двухцветную старую «Волгу», которая ни возрастом, ни дизайном, ни своим советским происхождением не вписывалась в обстановку этого богатого дома.

– Это что за раритет? – кивнула я на машину.

– Памятник блондинкам, – улыбнулся Арно. – Глеб купил эту машину себе, но Прохор утопил её в бассейне на уроке вождения как настоящая блондинка!

– Нет, ну точно, Прохор – главный герой! – захохотала я. – Такой воскреснет даже из пепла!

Арно подошёл ко мне и преданно заглянул в глаза.

– Я бы тоже хотел быть главным героем твоего романа, – расплылся он в широкой улыбке. – Которого никак нельзя умертвить!

– Будешь, – похлопала я его по плечу. – Скажи, в доме есть прислуга?

– Тётя Маша, кухарка.

– А горничные? Такой большой дом, и без горничных?!

– Горничные только приходящие. Две девушки приходят с утра, убирают, поливают цветы и уходят. Ирма Андреевна очень не любит посторонних людей в доме.

Я опять ударила его по плечу, взяла сумку и пошла в дом, решив во что бы то ни стало поговорить с тётей Машей.

Иногда прислуга знает о хозяевах то, чего хозяева не знают о себе сами.

Кухарка, как ни странно, нашлась на кухне.

Она резала лук и рыдала, будто только что отправила в армию любимого сына.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась я с благообразной тётушкой в фартуке.

– И тебе не болеть, – кивнула тётя Маша, тыльной стороной руки утирая слёзы. Она вполне подходила под возраст, внешность и профессию моих читательниц, но экстаза при моём появлении почему-то не испытала.

– Меня зовут Элла! – Я присела возле стола, не дожидаясь её приглашения.

– И чё?! – всхлипнула тётя Маша. – Обед в пятнадцать ноль-ноль, раньше и не рассчитывай!

– Да я вообще мало ем, – я выхватила из-под ножа кусок лука и съела его, не поморщившись.

– Наглая ты какая-то, – вроде как удивилась кухарка, прекратив шинковать лук и вытерев руки полотенцем. – Ты кто?

– Новая кухарка, – ляпнула я.

– Батюшки! – всплеснула тётя Маша руками и… вдруг вылила за окно кипевший в кастрюле борщ.

– Блин… – растерялась я, глядя, как кухарка нервно снимает фартук. – Вообще-то, я пошутила.

– Сама вари! – теперь уже настоящими слезами залилась тётя Маша. – А я в деревне корову заведу! Молоком торговать буду! Что, Ирма захотела по-японски питаться?! Ишь, какую тощую повариху нашла! Это ты на креветках под два метра вымахала?! – Она швырнула в меня полотенце.

– Я пошутила! – вскочила я. – Извините, шуточки у меня такие… идиотские…

– У меня тоже шуточки идиотские! – Тётя Маша вдруг схватила высокую стойку со специями и шваркнула её об пол. Склянки разбились, в воздухе зависли перец, корица, молотый имбирь и ещё какая-то дрянь, от которой засвербило в носу, и потекли слёзы. Я начала чихать. Так сильно я никогда не чихала – казалось, что земля свернула с орбиты, мир перевернулся, потолок стал полом, а пол потолком.

– Вот и готовь теперь, как хочешь! А я в деревню, молоком торговать! – заорала кухарка и сделала решительный шаг, очевидно, в сторону деревни.

– Стойте! – схватила я её за руку. – Я не повариха! Я писательница!

– А в поварихи зачем пошла? – уставилась на меня тётя Маша.

– Да пошутила я!

– А смысл?

– Я всегда без смысла шучу.

– Батюшки, – оглядела разгром кухарка. – Сколько добра угробила!

Она тоже начала чихать, и я её поддержала. Мы чихали минут пятнадцать, пока перец, корица и другие специи не осели на пол. Тётя Маша полила их водой из чайника, чтобы они не порхали больше от малейшего колебания воздуха.

– Первый раз такую дуру вижу, – покачала головой кухарка.

– Это вы про себя?

– Про тебя, болезная! Теперь обеда даже в семнадцать ноль-ноль не будет, и не рассчитывай!

– Я не рассчитываю. Я детектив, хотела задать вам пару вопросов.

– Опять шутишь? – Тётя Маша уселась на стул. – Учти, я в деревню уеду, будешь тут одна шутить, без соли и перца.

– Фу-у… – Я так переутомилась от последствий своей дурацкой шутки, что действительно захотела есть. – Я детектив, – повторила я, достав из сумки волшебную тысячу. – Хотела бы задать вам пару вопросов.

– Задавай, коли не шутишь, – вдруг легко согласилась кухарка, схватив деньги. – У меня на корову всё равно ни сил, ни средств, ни подходящей деревни, – вздохнула она.

– Что вы думаете об отношениях Ирмы и Никаса? Она ведь намного старше мужа!

– Ничего не думаю. Моё дело кормить, а не думать.

– Неужели вы кормите хозяев, не замечая, как они друг к другу относятся? На вас это не похоже.

– Да господи! Странно они друг к другу относятся! Как я к коровам. Вроде и хочется завести, да негде.

– Не поняла связи…

– А чего понимать?! Никас для Ирмы – корова, для которой нет стойла. По первости она к бизнесу его приучить пробовала, но он же тупой, Никас!

– Что-то я этого не заметила.

– Знаешь, кем он был до того, как Ирма его подобрала? Стриптизёром! Голой жопой на сцене крутил. А она его – в бизнес, да сразу начальником отдела! Он ей пару объектов запорол, так она его в секретари перевела. А какой из такого разгильдяя секретарь?! В общем, дома он засел, как украшение интерьера. Тьфу, срам! Ирма побаловалась красивой игрушкой, налюбовалась и… по-моему, охладела. Всю свою любовь на Прохора переключила.

– И что же, Никас, такой молодой и красивый, сутками сидит дома и ничего не делает?

– Нет, почему же не делает? Купается, загорает, мышцы на тренажёрах качает, боевики свои поганые смотрит, на яхте по морю шастает. А из дома выезжает только с Прохором в дельфинарий.

– В дельфинарий? – удивилась я. – Прохор же, вроде, всего боится?

– А дельфинов очень любит, – вздохнула кухарка. – Прямо души в них не чает и даже согласен среди людей потолкаться, только чтобы с этими умными рыбами пообщаться! И папку он тоже очень любит. Как увидит его, со всех ног несётся, готов на край света за ним бежать.

– Значит, Никас к Ирме не охладел? Он примерный муж и хороший отец?

– Как же, охладеет он! Да где этот стриптиз, тьфу, такие деньги ещё найдёт?! Где?! Богаче Ирмы только Абрамович, и то не факт. А насчёт отца… Сомневаюсь я, что он хороший отец. Мне кажется, что он Прохора специально запугивал! Я как-то слышала, как он ему про смерть рассказывал. Страшно так рассказывал, не для любимого ребёнка этот рассказ был. У меня самой мурашки по спине побежали и ноги подкосились.

– Где Настин отец?

– Умер, когда дочке исполнилась два года. У него обнаружили рак в последней стадии. Ирма ничего не смогла сделать. Убивалась она недолго, это был брак по расчёту.

– А Настя Прохора любит?

– А кто из старшеньких младших любит? Редко это бывает. Прохор как родился, мать про Настю совсем забыла. Настёна учёбу забросила, с парнем своим разругалась, стала нервная, неприкаянная… А в прошлом году забеременела от кого-то. Скандалище был! Ирма её на аборт таскала, хотя срок уже больше четырёх месяцев был. После аборта Настёна словно сдурела. Работать не хочет, учиться тоже, замуж не собирается.

– Понятно. Значит, у Ирмы на шее сидит парочка великовозрастных бездельников. Кто мог похитить Прохора, как вы думаете?

– Никто. Я думаю, пацан сам сбежал.

– Как – сам?!

– Так. Тот тип, которого Ирма наняла воспитателем, знаешь, какой бандюган? Он мальчишке быстро мозги вправил и от всех страхов его отучил! Развратник! Я сама видела, как он Настёну насильничал! Прохор после его так называемого воспитания запросто сбежать мог! Сел в поезд и – тю-тю! – в дальние страны!

– Тю-тю, – недоверчиво повторила я. – Прохора же вроде из танцшколы кто-то увёл?

– Ну, не знаю. Не мог его никто увести. Проша уж больно подозрительный мальчик, с чужими не разговаривает. Хотя… бандюган этот, воспитатель, мог чему угодно его научить.

– Спасибо, – я встала.

– Не мог мальчишку никто похитить, – твёрдо сказала тётя Маша. – Ирму в городе уважают и боятся. Она депутат горсовета, фонд благотворительный держит для больных СПИДом, праздники всякие спонсирует, детям-сиротам помогает. Не мог её никто из местных тронуть, разве что турист…

– Опять турист, – вздохнула я. – Зачем туристам воровать местных детей?

– На органы!

– Тьфу! – Я выскочила из кухни, дивясь стандартности человеческого мышления.

– На обед раньше восьми вечера не рассчитывай! – крикнула мне вслед тётя Маша. – И учти, борщ будет несолёный!

Идея поговорить с учительницей танцев лежала на поверхности, но в клубе, где располагалась самая дорогая и престижная школа танцев, мне сказали, что Ирина Петровна, преподававшая у Прохора Громова, уволилась.

Я ушла несолоно хлебавши.

Было ли это внезапное увольнение связано с исчезновением Прохора? Этого никто сказать не мог. Адреса её мне тоже никто не дал. Все, с кем мне удалось поговорить – директриса, охранник, и даже коллеги Ирины Петровны, – в один голос уверяли, что она уехала к маме «куда-то на Север». Летом! Скорее уж, мама должна навестить дочку у моря… К гадалке не ходи, увольнение смахивало на поспешное бегство.

Я вышла из здания клуба и закурила.

Разговоры с домашними ничего не дали, кроме укола ревности, когда кухарка сказала, что Глеб «насильничал Настю».

Осмотрев окрестности, я увидела недалеко от автостоянки продавца семечек. Он сидел на раскладном стульчике перед перевёрнутым ящиком, на котором лежал полотняный мешок с семечками, и крутил из газеты кулёчки. Один глаз продавца скрывала чёрная пиратская повязка.

От удивления я присвистнула.

Вот уж не думала, что до сих пор встречаются типы, которые носят пиратские повязки и продают семечки в газетных кулёчках!

Отбросив сигарету, я ринулась к нему.

– Здорово, папаша! – не рассчитала я с приветствием.

Вблизи «папаша» оказался едва ли не моложе меня.

– Семечки жареные, крупные, чистые! – заорал парень как оглашенный. – Налетай! Раскупай! Лузгай!

– А что, бывают мелкие и грязные? – удивилась я.

– Бывают даже обкаканные.

– Кем, господи?

– Птицами, разумеется. Кстати, меня зовут Пётр, а не господи. Налетай! Раскупай! Лузгай!

Оценив его юмор, я протянула волшебную тысячу.

– Стакан – двадцать рублей. У меня с ваших денег сдачи нет!

– Это не за семечки. Ответишь на пару вопросов?

– Вы думаете, у меня есть ответы на ваши вопросы?! – Он посмотрел на меня единственным глазом, цвет которого трудно было определить из-за прямого солнца.

– Думаю, да. Что у тебя с глазом?

Он забрал деньги и спрятал в карман.

– Встречался с замужней женщиной. Её муж хорошо метал ножи. За мой глаз ему дали всего год условно, признали состояние аффекта. Я был ювелиром, теперь вот семечками торгую. Всё?

– Почему протез не вставишь?

– А оно надо? Видеть всё равно лучше не стану. Ещё есть вопросы?!

– Вчера ты торговал тут семечками?

– Я всегда торгую.

– Вспомни, ты не видел мальчика лет десяти… – Тут я вдруг поняла, что у меня не хватило ума попросить у Никаса фотографию Прохора, и я не могу описать его внешность. – Мальчика, которого запихивали в машину? – договорила я без всякой надежды на успех.

– Видел, – кивнул одноглазый. – Какого-то пацана вывели чуть раньше, чем всех остальных детей. Я удивился, что он не переобут в уличную обувь. На нём были танцевальные тапки.

– Кто его вывел?

– Симпатичная девушка в тёмных очках. У девушки были светлые волосы, ей лет двадцать пять, не больше. Одета как все – джинсы и розовый топик. Я почему запомнил, пацан сначала вроде как радостный шёл, болтал с ней, а как в машину садиться, вдруг заупрямился, закапризничал, упираться стал. Девушка его практически силой на заднее сиденье запихнула. Я ещё удивился – почему ребёнка после занятий не переобула?

– О чём они говорили?

– Мне отсюда не слышно.

– В какую машину она его затолкала?

– В белую «восьмёрку» без номеров. Стёкла тонированные.

– Здрасьте, приехали, – выдохнула я.

След, взятый с таким трудом, обрывался… Белую «восьмёрку» без номеров с тонированными стёклами можно искать с фонарями до окончания века.

– Я ответил на тысячу рублей?

– Да. Спасибо.

Я разочарованно поплелась к машине.

– Налетай! Раскупай! Лузгай! – заорал одноглазый. И вдруг: – Стой! Я вспомнил! У той «восьмёрки» на заднем правом крыле продольная вмятина! Очень сильная, металл почти рваный!

– Спасибо, – я помахала ему рукой.

Рваная вмятина – тоже не бог весть какой опознавательный признак, учитывая, такие машины сразу после совершения преступлений или сжигают, или бросают на свалке.

Уже отъезжая от клуба, я вдруг заметила знакомый голубой сарафан. Его подол мелькнул, скрываясь в красном «Пежо».

Настя?!! Следит за мной?! Скорее всего, это было не так, потому что «Пежо» нервно рванул вперёд, не дождавшись, когда тронется моя «Ауди». Скорее всего, мне придётся следить за Настей, и в этом есть много смысла: ведь хотела же она что-то сказать мне, хотела, но не сказала! Испугалась?! Чего? Впрочем, скорее – кого.

Машинка моя для слежки совсем не годилась – слишком яркий цвет, слишком приметная марка. Приходилось шкериться за поворотами, а на светофорах занимать совсем другой ряд, демонстрируя намерение повернуть не туда, куда я собиралась поворачивать. Настя ехала нервно, тормозила резко, и так же резко срывалась с места, забывая выключить поворотники. Следить за ней оказалось чрезвычайно трудно, мне пару раз чуть не влетели в бок, а пару раз я сама чуть не «поцеловала» дисциплинированных водителей.

Наконец, «Пежо» вклинился на забитую автомобилями стоянку и затормозил, перекрыв выезд как минимум трём машинам. Не успела я сориентироваться, как Настя выскочила из салона, и, небрежно звякнув сигнализацией, торопливо пошла к большому зданию. Наплевав на правила парковки, я бросила «Ауди» поперёк стоянки и помчалась за ней.

Здание оказалось лишь воротами и переходом к открытому павильону с выходом в море. Здесь пахло рыбой и стоячей водой. По запаху, восторженным воплям и плеску воды я догадалась, что попала в дельфинарий. Вокруг сновало много раздетого народу с детьми, возбуждённые голоса сливались в один сплошной гул, а атмосфера праздника, царившая здесь, закружила так, что я потеряла Настю из вида.

Купив в кассе билет, я помчалась к тихой заводи, где плескались дельфины, под пятки подбрасывая пловцов до небес. Насти не было ни среди зрителей, ни среди купающихся. Ко мне подошёл высокий молодой парень в одних плавках и забрал у меня билет.

– У вас абонемент на тридцать минут, – сказал он. – Переодеться можете в раздевалке.

– Да? – удивилась я тому, что приобрела какой-то абонемент. – Но я не хочу к дельфинам, мне нужна девушка в голубом сарафане!

– Вы пришли в дельфинарий, чтобы встретиться тут с подружкой? Тогда не советую искать её по цвету одежды.

Моя тупость меня поразила. Я высматривала голубой сарафан среди людей, которые поголовно были в купальниках! Настя наверняка разделась…

– Я дура, – пожаловалась я инструктору, или кто он там был.

– Это прекрасно лечится общением с дельфинами. Может, небольшой заплывчик, в качестве тренировки ума?!

Ответить я не успела. Кто-то сильно толкнул меня в спину, я упала на что-то скользкое, мокрое и очень подвижное. Инструктор и пикнуть не успел, как я оказалась в воде. Плавала я как рыба, но от неожиданности пошла ко дну. Опять что-то мощное толкнуло меня под зад, и я вылетела на поверхность, догадавшись, что стала игрушкой какого-то невоспитанного и слишком игривого дельфина, привыкшего вести себя с посетителями по-хозяйски. Едва я успела глотнуть воздуха, как этот интеллектуал пихнул меня носом под пятки, и я взлетела в небо со скоростью баллистической ракеты. Космос был близок, как никогда… Уж не знаю, какое люди получают от этого удовольствие, но я почувствовала себя маленьким мячиком в лапах монстра. Едва я спилотировала обратно в воду, как этот дикарь снова поддел меня носом под пятки, и я полетела вверх, отчётливо видя в открытом море линию горизонта и множество яхт с раздутыми парусами.

Перспектива летать так бесконечно долго, меня не обрадовала, поэтому я сгруппировалась, максимально изолировав свои пятки от внешнего мира. Дельфин не растерялся и поддел меня носом в бок. Я успела отпихнуть его ногой, и удар получился не слишком сильным. Пока эта скотина раздумывала, что бы со мной ещё сделать такого интересненького, я со спринтерской скоростью подплыла к берегу, дав себе зарок никогда в жизни не посещать дельфинарии.

– Я же говорил, что нужно раздеться, – инструктор помог мне выбраться на берег. – Это Сенечка, он ещё очень молод, поэтому иногда безобразничает. Хотите его покормить?

– Я бы хотела отыскать на дне свои очки. Они у меня одни, и без них я вообще ничего не вижу. Я даже не пойму, парень вы или девушка.

Инструктор молча нырнул и через минуту вернул мне мои окуляры – целые и невредимые. Я протёрла их и нацепила на нос.

– Ну как? – поинтересовался инструктор. – Я перестал походить на девицу?

– Да, перестали.

– Зато вы стали мне кого-то напоминать.

– Не берите в голову. Я очень похожа на известную писательницу Эллу Тягнибеду.

– Ах, да! Она в прошлом году посещала наш дельфинарий. Осталась очень довольна!

– Да-а?!! – поразилась я этому факту своей биографии. – Что вы говорите?! А мне она показалась особой, которая не в восторге от воды и всего, что в ней плавает.

– Отойдите подальше от края, а то Сеня…

Я еле успела отпрыгнуть, прежде чем Сеня винтом вылетел из воды, и, прыгнув на берег, попытался сделать мне подсечку и утащить в бассейн.

– Вот привязался, – покачала я головой.

– У вас ещё есть двадцать три минуты, – посмотрел на часы инструктор. – Может, познакомить вас с Эльзой? У неё чудесный характер и…

Уж не знаю, Эльза это была, или ещё какой хрен моржовый, но огромная туша, вылетев из воды, игриво трепыхнулась в воздухе.

– Послушайте, я не любительница всех этих экстремальный купаний! Можно задать вам пару вопросов?

– Смотря каких.

– Вы знаете семью Ирмы Громовой?

Инструктор отступил на шаг и как-то по особенному осмотрел меня с головы до ног.

– Весь город знает семью Ирмы Громовой, – лаконично ответил он. – А почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что… – сказать, что Прохора похитили, я не могла. Я вообще не могла ему ничего сказать! – Я подруга Насти Громовой и потеряла её здесь десять минут назад.

– Пойдёмте, – махнул он рукой в неопределённом направлении.

Через минуту я сидела в небольшом кабинете, где всё – стол, кресло, телефон, многочисленные фотографии на стенах, – воняло рыбой.

– У Насти Громовой нет подруг, я это точно знаю, – с усмешкой сказал инструктор, усаживаясь в кожаное кресло. В трусах и резиновой шапочке он выглядел за рабочим столом очень комично. – Зазнайство этой девицы не знает границ. Моя сестра Линда пыталась с ней подружиться, но у неё ничего не вышло. У Насти вздорный, склочный характер. Она на дух не переносит рядом с собой особ женского пола. И потом – вы не могли с ней здесь разминуться! Настя никогда не ходит в дельфинарий, уж не знаю, почему.

Если он рассчитывал, что загнал меня в тупик, то просчитался. После ударов по пяткам дельфиньим носом, меня ничего не страшило.

– И где же ваша сестра пыталась подружиться с Настей, если та не ходит в дельфинарий? – усмехнулась я.

– Они учились в одной школе.

– Ирма Громова отдала свою дочку учиться в обычную школу?

– А почему вы решили, что моя сестра училась в обычной школе? Линда закончила десять классов частной элитной школы с углубленным изучением французского языка, – умыл он меня. – Так почему вы интересуетесь семьёй Громовых?

Я бы ему денег дала, чтобы он отвязался от меня с этим вопросом, но сумка, где лежал кошелёк, осталась в машине.

– У Громовых неприятности. Но я не вправе о них говорить. Я заметила Настину машину возле ворот дельфинария и увидела, как она забегает сюда. Хотела её догнать, но Громова как сквозь землю провалилась!

Инструктор побарабанил пальцами по столу.

– Неприятности, говорите? И вы не имеете права о них говорить?! А вы-то кто Громовым?

– Я… бывшая жена воспитателя Прохора.

– У Прохора был воспитатель?

– Почему был? Он и теперь есть.

Инструктор вдруг покраснел так, что даже грудь приобрела бордовый оттенок.

– Что вы хотели спросить у меня? – прищурился он.

– Никас с Прохором часто бывают здесь?

– Два, а то и три раза в неделю.

– На ваш взгляд, как они относятся друг к другу?

– Нормально. Как сын и отец. Никас пытался вылечить Прохора общением с дельфинами.

– Это возможно?

– Конечно. Известны случаи, когда…

– Почему вы говорите о Прохоре и его отце в прошедшем времени?

Он опять покраснел, на этот раз – весь, вплоть до плавок.

– Громова – это девичья фамилия Ирмы? – усилила я штурм.

– Нет, она взяла фамилию Никаса. Её фамилия Миллер.

– Откуда вы знаете?

Что ему стоило ответить – это все знают?! Но он опять залился краской от стриженой макушки до кончиков пальцев. Я не дала ему очухаться.

– Зачем Настя пришла в дельфинарий?

– Ни разу её здесь не видел.

– А кто мог видеть?

– Глупый вопрос. Никто.

– Но её машина стоит у входа, и я собственными глазами видела, как она вошла и купила билет!

– Ничего об этом не знаю. – Он встал, давая понять, что разговор закончен.

В этот момент дверь открылась, и на пороге возникла девушка – юная, милая, стройная и хорошенькая как кукла. Светлые локоны обрамляли лицо, а розовый закрытый купальник обтягивал тонкую, удивительно пропорциональную фигуру.

– Саша, я говорю, что Марту нельзя выпускать, у неё карантин, а Игорь выпускает! Здравствуйте, – улыбнулась она, заметив меня.

– Сейчас, Линда! – Саша ринулся к выходу, и мне ничего не осталось делать, как выйти за ним.

– У вас есть ещё десять минут, – закрывая дверь на ключ, сказал инструктор. – Хотите, познакомлю вас с Патриком?

– Это дельфин?

– Конечно. Слонов не держим.

– Знаете, я в следующий раз познакомлюсь с Патриком. У меня до сих пор от Сени пятки болят. Прощайте!

– Всего хорошего.

Я развернулась, сделав вид, что ушла, но, сделав несколько шагов к выходу, резко развернулась и бесшумными прыжками догнала парочку. Пристроившись от них в двух шагах, я прислушалась к тому, что они говорят.

– И кто эта длинная? – спросила Линда.

– Я так и не понял, – ответил братец. – Какая-то бывшая жена воспитателя отпрыска Громовых.

– Что ей нужно?

– Я так и не понял. Говорит, у Громовых неприятности.

– У них всегда неприятности, – Линда звонко расхохоталась. – Какие на этот раз, она не сказала?

– Я так и не понял, – засмеялся братец.

– Ты пугаешь меня. Десять минут проговорить с человеком и ничего не понять!

– Она искала тут Настю! – Саша резко остановился, и мне пришлось отпрыгнуть за чью-то спину.

– Настю?! – Линда так удивилась, будто он сказал ей, что я ходила тут по грибы. – Она искала тут Настю Громову?! Какого чёрта…

– Говорит, что её машина стоит у входа.

– Врёт!

Они двинули дальше, а я побежала к выходу.

Красного «Пежо» на стоянке действительно не было. Причём, машина исчезла самым невероятным образом, потому что я своей «Ауди» перекрыла единственный выезд.

Может, на почве звёздной болезни, в которой меня сильно подозревал Бизя, возникают галлюцинации? И Настя в «Пежо» мне привиделась?! И Линда? И Саша? И… хрен моржовый, пинавший меня под пятки?!!

Я села за руль и медленно поехала по направлению к дому. Мои расследования почти ничего не дали. Ирма Громова – персона в городе неприкосновенная в силу своих связей, денег и власти. Она давно остыла к молодому стриптизёру-мужу, но без ума любит сына. Настя чувствует себя обделённой, и от этого у неё сформировался мерзкий характер. Вроде бы всё понятно: Никас тоже любит своего сына, но на людях стесняется его неадекватного поведения, поэтому особо не демонстрирует эту любовь. Но он, как может, пытается развивать своего ребёнка и три раза в неделю таскает его в дельфинарий.

Остаётся один невыясненный вопрос – как Никас относится к Ирме? Впрочем, ответ на него дала тётя Маша: «где он ещё такие бабки возьмёт?!»

Почему покраснел Саша, когда я поймала его на прошедшем времени, употреблённом по отношению к Прохору?

Наверное, у парня скачет давление, и никакие дельфины не помогают от проблем с сосудами. Наверное, так…

Пожалуй, Бизя прав. Мальчишку похитили Боцман и Пале-Рояль, не согласовав свою глупую месть с местным мафиози и вице-мэром Чусовым. Надеюсь, в винном погребе проведена большая работа, и Глеб уже знает, где искать Прохора.

Мои мысли прервал телефонный звонок.

– Да, – машинально взяла я трубку.

– Элка! – заорал Сазон. – А, ну-ка, позови Глеба!

– А Глебу слабо позвонить?

– Слабо. Доча, позови сынку, у меня для него эсэмэс есть!

– Нет Глеба!

– А где он? В ванной?

– В подвале, бандитов пытает.

– Опля! Узнаю сынку. А ты почему не пытаешь?

– Мы решили пожить отдельно. У него свои бандиты, у меня свои.

Замолчав, Сазон шумно задышал в трубку.

– Тогда я тебе эсэмэс отправлю, – наконец сказал дед.

– Валяй, – согласилась я. – Люблю эсэмэс получать.

– Я не могу жить без Кармен. Сердце болит, печень шевелится, почки отказывают, ноги не ходят, водка поперёк горла стоит.

Я резко затормозила, припарковалась у обочины и закурила.

Учитывая, что подполковник в отставке Сазон Сазонович Сазонов за свои девяносто лет ни разу ничем не болел, перечисленные симптомы внушали сильные опасения.

– А где Кармен? – спросила я.

– К тебе поехала. Ей не понравилось, как я посмотрел на другую женщину.

– Ко мне? – поразилась я.

– А куда ж ещё? Не в Испанию же. Что испанке делать в Испании, скажи?

– Действительно, нечего, – согласилась я. – Только у меня Кармен тоже не появлялась, тем более, что я в другом городе.

– В каком это ты другом городе?

– В Найроби.

– А Кармен где?

– Понятия не имею.

– Значит, и она в Найроби, доча! Найди её и передай эсэмэс: я без неё жить не могу!

– Так я не поняла, кому твою эсэмэс передать – Бизе или Кармен?

– Обоим, – мрачно ответил Сазан. – Всему миру передай, Элка!

– Ничего себе, задачка! А знаешь, что? Поищи-ка, ты свою жёнушку в доме.

– Не понял…

– Так бывает, мужья думают, что жена ушла, – пьют, страдают, – а она спокойно спит в соседней комнате.

– Всё шутишь?

– Нет, я серьёзно. Пошукай-ка, свою испанку по углам!

– Ты думаешь, я могу её не заметить?! – заорал дед. – У неё сто килограммов фигуры!

– А ты пошукай!

– Идиотом меня считаешь, причём, старым.

– Что ты! Разве у старого идиота может быть молодая жена, которой не понравилось, как он посмотрел на другую женщину?

– Эх! – вздохнул дед. – А хочешь, я скажу, что ты не в Найроби?

– А где?

– Там, где Бизя. Хочешь, я скажу, что вы не можете жить отдельно?

– Это неправда.

– А ты пошукай! Пошукай, правду-то, по углам! У неё, у правды, два метра роста и сто килограммов веса, её нельзя не заметить. Правду зовут Глеб Сазонов! Почему ты вместе с ним не пытаешь бандитов?

– Я же сказала, мы решили пожить отдельно. Он в Найроби, а я… То есть, наоборот.

– Ясно, – вздохнул Сазон. – А Найроби – это Китай?

– Вьетнам.

– И как так во Вьетнаме живётся без сумасшедшей любви?

– Здесь это не главное.

– То ли мне податься в Найроби? Тошно мне, Элка! И водка поперёк горла стоит.

– Ищи свою Кармен где-нибудь по соседству.

Я нажала отбой и выбросила сигарету в окно.

И как живётся во Вьетнаме без сумасшедшей любви?!

Хреново во Вьетнаме живётся…

Насморк прошёл, а симптомы остались.

Фантомные боли – полная ерунда по сравнению с тем, что оставляет после себя то, что принято называть любовью.

Приехав домой, я обнаружила, что петуньи завяли.

Цветы скукожились и поникли, а клумба стала похожа на большой гербарий. Кажется, я не поливала её два дня… Или три. А, может, неделю.

Я обошла вокруг клумбы, думая, чем можно исправить ситуацию. Сообразив, что без влаги не обойтись, я вылила туда ведро воды, спела петуньям «не кочегары мы, не плотники, да!» и высказала им всё, что думаю о предприимчивой Геле Абрамовне.

Из дома вышла девица в ошеломительном мини. Увидев меня, девица сказала «ой!» и выбежала за калитку.

– Бабу привёл? – спросила я Васю, который пил чай на кухне.

– Девушку пригласил на чай, – назидательно поправил Вася.

– Я и говорю, бабу привёл. – Я налила себе зелёный чай, села напротив и пожаловалась: – Петуньи завяли.

– Да и хрен с ними, – пожал Вася плечами. – Какой от них толк?

– Не знаю. А канарейки-то живы?

– Понятия не имею. Ты их кормила?

Вопрос, кормила ли я канареек, поставил меня в тупик. Вроде, кормила, но когда это было, я точно не помнила.

– Вот что мне в тебе нравится, так это воинствующий пофигизм, – усмехнулся Вася. – Где ты ему научилась?

– Во Вьетнаме.

– Ты что, воевала там в семидесятых годах?

– Что-то типа того.

– Не хотел бы я быть твоим парнем.

– Я согласна, не будь им. – Горячий чай обжигал губы, но я не чувствовала боли.

– Известно что-нибудь про мальчишку? Похитители назначили сумму выкупа?!

– Будь другом, проверь, живы ли канарейки!

– Разве ты не слышишь, как они орут?

– От голода?

– Я понятия не имею, отчего орут канарейки. Ты не хочешь отвечать на вопрос про мальчишку?

Я пожала плечами. Зачем я посвятила в свои дела чужого мне человека? Ладно бы была пьяная, а то просто пельменей объелась.

– Пацана забрала из школы блондинка в тёмных очках. Она силой затолкала его в белую «восьмёрку» без номеров с тонированными стёклами. Единственная примета машины – рваная вмятина на правом заднем крыле. Но самое странное – учительница, у которой учился Прохор, резко уволилась и укатила к маме на Север. Думаю, всё-таки, это работа бандитов, которые решили отомстить моему мужу.

– Что ты думаешь о любви, тёзка? – вдруг без всякого перехода спросил Вася.

– О продажной?

– О настоящей.

– Ничего не думаю. Я боюсь разочарований, а любовь стопроцентно их гарантирует.

– Не такая уж ты пофигистка.

Я вдруг подумала, что я самая что ни на есть размазня и слюнтяйка. Что чувства раздирают меня с непозволительной для моего звёздного статуса силой.

«Почему ты вместе с Бизей не пытаешь бандитов?! – прозвучал в ушах голос Сазона. – Ты пошукай, пошукай правду-то по углам!»

Я вскочила.

– Ты не знаешь, где находится Лохматая горка?!

– Кажется, на Камчатке, – пожал Вася плечами.

– Судя по всему, это другая горка… – Я решительно прошла в комнату, нацепила бейсболку и взяла берданку, которую хранила под кроватью.

– Покорми канареек, если я не вернусь, – попросила я Васю.

Вася длинно присвистнул, что, очевидно, выражало крайнюю степень удивления моей бейсболкой, моей берданкой и моей решительностью.

– Думал, хоть в отпуске отдохну, – опять сказал он непонятную фразу.

Я выскочила во двор и побежала к калитке.

– Эй, под каким именем тебя искать, если что? – крикнул вдогонку Вася.

– Элла Тягнибеда, – не оборачиваясь, ответила я. – Автор детективных романов.

– Тьфу, ты! Ну, говорил же, что видел тебя на фото с криминальным текстом! Ушла и не вернулась… Пришла и не ушла! Элка, автограф организуешь для моего отделения?

Он ещё говорил что-то, но я уже села в машину и нажала на газ.

БИЗОН

Вишнёвое вино кончилось, осталось только сливовое.

Сливовое было более кислое, но от него меньше кружилась голова и чесались кулаки. Сом наливал его в большие глиняные кружки, и мы пили, каждый раз чокаясь и произнося тост:

– За дружбу!

– За любовь!

– За мир во всём мире!

– За смертную казнь для киднепперов!

– Это незаконное лишение свободы!!! – заорал Боцман, прикованный наручником к металлической скобе в стене.

– Чё он сказал? – переспросил я у Аркадия.

– Мы незаконно лишили его свободы, – пояснил Сом.

– Точно, незаконно, – согласился я, наливая ещё вина.

– Ой, незако-о-о-нно! – пропел Сом и обратился ко мне: – Слушай, может, ему кляп вставить? А то он заставляет меня чувствовать себя плохим человеком. А я добрый! Честный! Справедливый!!! – Он вмазал Боцману под дых – легонько и очень профилактически. Боцман крякнул, закашлялся и заскрипел зубами от злости.

Честно говоря, у меня перед глазами стояли два Боцмана и парочка Пале-Роялей, но я понимал, что это не соответствует действительности, и всего лишь следствие выпитых десяти литров вина. Мы пили давно, я даже не знал – одну ночь, две, три, сутки или неделю… Сознание мутилось от опьянения и недосыпа. Вина становилось всё меньше и шансов вытрясти из ублюдков правду – тоже. Пить мы начали с Сомом, чтобы не заснуть, и, кажется, преуспели в этом занятии.

– Кляп – это не выход, – возразил я. – Я думаю, им надо уши к ногам привязать, а ноги к жопе. Тогда у них не возникнет больше желания применять к нам уголовный кодекс.

Сом сходил куда-то и принёс толстый моток верёвки.

– Стойте! – заорал Боцман. – Я пошутил! Будем считать, что я нахожусь тут добровольно!

– И я в гости пришёл, – закивал Пале-Рояль. – И я добровольно!

– Великая сила искусства, – отшвырнув верёвку, вздохнул Сом. – Есть предложение пытать их трудом.

– Каким? – разливая в кружки вино, спросил я.

– Домашним. У моей мамы море непаханое домашней работы.

– Мир, труд, май! – Я поднял кружку и звонко чокнулся с Сомом. – Кстати, море непаханое – это что?

– Ковры не выбиты, стены не белены, в огороде трава по пояс, колодец забит, коза не доена, скотина не кормлена. У меня руки не доходят маме помочь.

– Не-ет! – в один голос взвыли Боцман и Пале-Рояль.

– Тогда уши к ногам, а ноги к жопе, – хватая верёвку, пообещал я. В отличие от вишнёвого, сливовое вино навевало какие-то романтические припадки: хотелось называть всех по имени-отчеству и извиняться после каждого удара по морде. – Как вас зовут? – обратился я к Чусовским отморозкам.

– А то ты не знаешь, – буркнул Пале-Рояль. – Меня зовут Па…

– Как тебя по паспорту зовут, упырь?! – надвинулся я на него.

– Павел Петрович.

– Роман Романович, – не дожидаясь вопроса, быстро представился Боцман.

– Значит так, Роман Романович и Павел Петрович, – прошёлся я между ними, постукивая себя по руке верёвкой. – Я вас в последний раз спрашиваю, где находится мой воспитанник Прохор Громов. Если вы не ответите на этот вопрос, ваши перспективы на жизнь станут очень призрачными и неопределёнными.

– Где пацан?!! – рявкнул Сом.

– Есть тема такая, толстый, – дёрнулся в наручниках Пале-Рояль. – Есть тема… Нет у нас пацана! – Видимо, он обессилел, потому что попытался сесть, но не смог – скобы в стене крепились очень высоко и наши заложники могли только стоять. – Нет у нас пацана! Кафе мы сожгли, не отрицаю, базара нет, восстановим убытки в обмен на свободу, а пацана… Да пойми ты, толстый, пойми, никто на Ирму Громову пасть не раскроет! Никто! Она самого Чусова уничтожит, с землёй сравняет, если захочет! У неё, знаешь, какие тяпки?! Знаешь, какие покровители?! Наш Чус Чусыч рядом с ними – тля зелёная! Раздавят и не заметят! Пойми ты, не трогали мы малого Громова, не трогали! Что мы, самоубийцы, что ли?!

– Вы убили Прохора? – Я схватил его за горло и слегка придушил. – Признавайся, гад, убили?!

Сом то же самое сделал с Боцманом. Они захрипели, синхронно задрыгались, стали оседать на пол, но наручники удержали их.

Я ослабил хватку, Сом тоже.

– Я ничего не знаю, – прохрипел Боцман.

– И я не знаю, – засипел Пале-Рояль. – Есть тема, толстый, дай пить, пить дай…

Я поднёс к его рту бутыль с вином, и он присосался к ней как щенок к кормящей собаке.

Наверное, это было подло, низко и грязно – то, что мы тут с Сомом затеяли, но не в милицию же было идти! У Чусова в этом городе наверняка всё схвачено, и в первую очередь – правоохранительные органы. Сом, кстати, меня полностью поддерживал в этом убеждении. Он утверждал, что «чусовщина» и беззаконие, с ней связанное, поразили город как раковая опухоль: чиновникам закон был не писан, они чувствовали себя вольготно и безнаказанно, скупали ли по дешёвке муниципальные земли, отнимали ли у людей квартиры в центре и давали им жильё на окраине, браконьерничали ли, содержали бордели, либо просто закрывали глаза на преступления «своих и нужных» людей.

– Пойдём покурим, – кивнул Сом на дверь.

– Пойдём, согласился я.

Мы поднялись по крутой лестнице и вышли на крыльцо высокого кирпичного дома, в котором жил Сом со своей матерью. Лохматая горка оказалась чудесным местом в двадцати километрах от города. Дом стоял на отшибе, на высоком пригорке, из его окон открывался красивейший вид: на горизонте синело море, а вокруг раскинулись зелёные луга и пролески. Меньше всего меня волновали окружающие красоты, но я невольно залюбовался пейзажем и полной грудью вдохнул свежий, настоянный на южных деревьях и травах воздух.

Сом закурил сигарету.

Мы были пьяные, усталые, опустошённые, но расслабляться было нельзя.

– Ты не думаешь, что эти бандиты могут быть непричастны к похищению Прохора? – спросил Сом.

– Нет, не думаю, – жёстко ответил я. – Может, твоё кафе – тоже не их работа? Да они трусы! Сгоряча подпалили «Аллигатор», не подумав, похитили мальчишку, а теперь боятся в этом признаться даже самим себе! Раз у Громовой такое неприкосновенное положение в городе, Чусов их за это похищение с землёй сравняет!! Они не столько нас, сколько своего Чус Чусыча смертельно боятся, поэтому не признаются ни в чём даже под пытками!

– Не знаю, не знаю, – задумчиво сказал Сом. – Мне иногда кажется, что они говорят правду.

Я ничего не ответил, с завистью глядя, как он затягивается.

Я бросил курить несколько лет назад, и, в принципе, не испытывал потребности в никотине, и только в моменты сильных переживаний вспоминал, какое облегчение приносит сигарета.

Мы постояли ещё, подышали, подумали – каждый о своём. Судя по заходящему солнцу, был вечер, а значит… Значит, мы играли в гестапо уже почти сутки. Почти сутки Прохор находится неизвестно где, неизвестно что ест и как себя чувствует. А вдруг его обкололи наркотиками?! Вдруг избили?! Или просто до смерти напугали…

От этих мыслей хмель как рукой сняло. Я заскрипел зубами от злости. Сом затушил сигарету, и желваки на его скулах ходуном заходили.

– А, впрочем, ты прав, – глухим голосом сказал он. – Эти сволочи сгоряча наворотили дел, а теперь боятся признаться. Какая им разница – сгнить в нашем подвале, или быть расстрелянными шестёрками Чусова? Я думаю, для них подвал даже предпочтительнее, так как есть шанс нашей добропорядочности и боязни запятнать себя криминалом. Надо дожимать их, дружище.

– Надо, – кивнул я.

На крыльцо выбежала женщина с внешностью герцогини. Уж не знаю, какая скотина не кормлена и коза не доена была у матушки Сома, но смахивала она на аристократку времён Екатерины Великой. Высокий рост, гордая осанка, длинная шея, которую подпирал белый воротник, руки с перстнями, перекрещенные чуть пониже груди. Она была подкрашена, надушена, и выглядела так, будто собралась на великосветский приём.

– Аркаша! Глеб! – звонко воскликнула матушка Сома. – Где вы пропадали весь день?! Маркуша испекла блинчики, а вас всё нет и нет!

Мы умудрились запихнуть бандитов в подвал без ведома Софьи Владимировны. Впрочем, насколько я успел понять отношения Сома с матерью, если бы даже она узнала об этом, то восприняла бы поступок сына как должное – раз сын так решил, значит, это хорошо, правильно и справедливо.

– Не знаю, как ты, а я бы съел блинчиков двести, – вздохнул Аркадий.

– Я даже не знаю… А вдруг Прохор голодный? Я буду блины жрать, а он…

– Брось! – хлопнул меня по плечу Сом. – От того, что ты перестанешь питаться, ему лучше не станет. Пойдём, перекусим, нам ещё понадобятся силы и злость!

– Силы и злость, – пробормотал я, проходя за Сомом в просторную светлую кухню.

Софья Владимировна надела белый передник и поставила на стол блюдо с горой золотистых блинов. Гора была такая высокая, что казалось, она подпирает потолок. Рядом с блинами появились две крынки, обе величиной с тазик; одну до краёв заполняло варенье, другую – сметана.

Я ел, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

– Аркаша, ты знаешь, мне кажется, что в подвале завелись крысы! – Софья Владимировна присела напротив нас и сложила наманикюренные ручки на коленях.

– Да?! – удивился Сом. – Почему тебе так кажется, мама?

– Там кто-то шушукается и скребётся, – прикрыв глаза, Софья Владимировна потёрла виски. – Шушукается и скребётся! – повторила она.

– Да что ты говоришь? – опять фальшиво удивился Сом. Он взял семь блинов, намазал каждый сметаной, сложил блины вместе и скрутил толстый рулет. – Неужели шушукаются?!

– Нужно обязательно вызвать санэпидемстанцию! – Софья Владимировна встала и решительно вышла из кухни, в очередной раз поразив меня царской осанкой и высоко поднятой головой.

– А ведь она вызовет! – с набитым ртом сказал Сом. – Нужно этих гавриков в бочки посадить и солёными огурцами закидать, а то и правда статью припаяют.

– Не припаяют, – буркнул я. – Я знаю место, где парней в кандалах и наручниках гораздо больше, чем в твоём подвале.

– Покормить, что ли, этих крыс? – Аркадия задумчиво посмотрел на то, что осталось от горы блинов.

– Покормим, когда они скажут, где Прохор, – отрезал я.

– Ну, что-то ты, брат, совсем расклеился, – Сом похлопал меня по плечу. – Ты пойми, убивать Прохора никто не рискнёт! Мальчишка, скорее всего, накормлен, напоен, сидит в шикарной квартире и рубится в какую-нибудь компьютерную игру. Включи мозги, Бизя!

– Нет у меня сейчас мозгов! – шибанул я кулаком по столу. – Нет! Вот найду Прохора, тогда… Знаешь, мне почему-то везде Элка мерещится. Это лечится?

– Лечится. Покоем, хорошим сном и прогулками на свежем воздухе.

– Как много всего надо, чтобы не мерещилась Элка…

– Ты её любишь? – в лоб спросил Сом.

– Не знаю. Раньше очень сильно любил, потом мне стало казаться, что она меня раздражает, а теперь… Теперь у меня в глазах стоят Элки, много разных Элок – ненакрашенных и накрашенных, в вечернем платье и в шортах, с полотенцем на голове и с диадемой первый красавицы, с ноутбуком и сигаретой… Это кошмар какой-то! У Чусова в подвале, смотрю вдруг – Беда на полу сидит и смотрит на меня, и смотрит, будто душу вынуть хочет. Будто я ей жизнь свою должен отдать в обмен на её взгляд!

– Это пройдёт.

– Что пройдёт?!

– Элки в глазах пройдут, – не очень уверенно пообещал Сом.

– Даже не знаю, хочу ли я, чтобы они проходили, – пожал я плечами. – У меня от них кровь быстрее по жилам течёт. Пусть мерещатся.

– Мальчики! – на кухню зашла взволнованная Софья Владимировна. – Там приехали какие-то люди на больших машинах. Говорят, к вам.

– Началось! – Сом выглянул в окно. – Сам Чусов пожаловал.

Я почувствовал, что обрадовался. Если Чусов приехал к нам собственной персоной, значит, или мы прямо сейчас узнаем, где Прохор, или… от Лохматой горки останется Лохматый котлован. Маленькое сражение с вице-мэром казалось мне заманчивым и справедливым.

Сом сходил в кладовку за оружием. Он вынес два пистолета, автомат и четыре гранаты. Пистолеты мы приобрели с ним на рынке, а всем остальным разжились, когда громили Чусов-лэнд.

– Мальчики, вы на охоту? – заволновалась Софья Владимировна. – Так ещё не сезон.

– Мама, иди на второй этаж, в окно не высовывайся и из комнаты не выходи, пока я не разрешу. – Сом взял мать за плечи, развернул и легонько подтолкнул к лестнице.

– Хорошо, хорошо, – подхватив подол длинной юбки, Софья Владимировна посеменила наверх. – А телевизор можно смотреть?

– Можно.

– А курить?

– Можно.

– А модные журналы смотреть?

– Мама, если услышишь выстрелы, ложись на пол!

– На коврик можно?

– Можно! – заорал Сом. – Главное, не высовывайся!

На улице послышались истеричные гудки клаксонов. Сом бросился к выходу, но я опередил его.

За воротами стояли пять чёрных «Гелендвагенов», под завязку набитых мордоворатами в камуфляже. Я усмехнулся и передёрнул затвор автомата. Пока они будут нас штурмовать, я уложу очередью пяток-другой этих мордастых тварей, а там посмотрим.

Из первой машины выпрыгнул «сам», в белом костюме, белых ботинках, белой шляпе, без охраны и чего-либо, что гарантировало бы его безопасность. Под глазом у вице-мэра красовался бланш изумительно красоты, а рот был растянут в фальшивой улыбке.

– Твоего деда зовут Сазон Сазонов? – обратился Чусов ко мне.

Я уже представил как автоматная очередь испортит его белый костюм, поэтому этот вопрос огорошил меня.

– Какое тебе дело до его деда? – вскинул Сом пистолет, прицеливаясь Чусову в лоб. Я видел, что нас на прицеле держит дюжина головорезов в машинах, поэтому сделал знак Сому опустить оружие.

– Так вот знайте, парни, вы живы только потому, что имеете отношение к Сазону Сазонову! Сильная личность! Уважаю! – с излишним пафосом воскликнул Чусов.

Я захохотал так, что с деревьев вспорхнули птицы.

– Ты боишься Сазона! – ржал я, забыв, что держу автомат. – Ты прекрасно знаешь, урод, что от тебя останется, если ты меня тронешь!! – От истерического хохота у меня случились колики, спазмы и икота. Вот уж не думал, что авторитет деда-миллионера распространяется так далеко! – Хочешь, я пущу тебе пулю в лоб, холуй холуев, хочешь?! – почувствовав свою безнаказанность заорал я, и, вскинув автомат, прицелился Чусову в лоб.

– Мы с твоим дедом приятели! – заорал Чусов, давая отмашку своим бойцам, чтобы те не стреляли. – А ты… ты никогда никого не убьёшь, потому что в душе ты ботаник сраный!

– Проверим? – Я хотел ударить его в сытую рожу, но Сом перехватил мою руку.

– Хочешь сказать, что у Сазона не может быть таких друзей как я? – усмехнулся Чусов.

– Где Прохор? – ринулся я к нему.

– Я, собственно, по этому вопросу и приехал. Эй, выводи! – крикнул он кому-то в сторону машин, и парни в камуфляже начали выводить из «Геледвагенов»…

– Чёрт, – пробормотал Сом. – Это ещё что за цирк?

На дорожке перед воротами в шеренгу выстроились штук двадцать мальчишек самого нежного возраста – от восьми до двенадцати лет. Большинство из них были чумазые и оборванные. От неожиданности я опешил и дулом автомата почесал затылок.

– Не понял… Ты кто? – обратился я к ближайшему оборванцу.

– Прохор, – ответил мальчишка.

– А ты? – спросил я другого.

– Прохор.

– А ты, ты, ты? – пробежался я вдоль ряда, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

– Прохор, Прохор, Прохор, Прохор… – слились ответы в одно большое гулкое эхо. – Прохор, Прохор, Прохор…

В довершение этого кошмара я снова увидел Беду. Она стояла возле большого дерева с каким-то допотопным ружьём на плече. Длинный козырёк бейсболки скрывал её лицо, но разве мог я с кем-нибудь перепутать Элку?!

Закрыв глаза, я потряс головой.

– Сом, там Элка, ты видишь? – указал я на дерево.

– Ничего не вижу. Там дуб растёт! Высокий, раскидистый дуб… – Аркадий вдруг покраснел и показал дубу кулак. Или мне это тоже привиделось?!. Беда растворилась в воздухе вместе со своим ружьём и бейсболкой.

– Высокий, раскидистый дуб, – мрачно повторил я. – А Прохоров тут…

– Шестнадцать штук, – нахмурился Сом. – И не один не похож на нашего. А я-то думал, что Прохор – редкое имя!

– Ты что, издеваешься?! – схватил я за грудки Чусова. – Издеваешься, да?!

Ко мне бросились два камуфляжных парня, но вице-мэр жестом остановил их.

– Эх, ты! – оторвал он мои руки от своих белоснежных лацканов. – Не был бы ты внуком Сазона… – Чусов сплюнул на землю и заорал: – Я собрал всех Прохоров подходящего возраста, которые есть в городе, слышишь?! Всех! Есть тут Громов, нет, я не знаю! Выбирай сам, кто из них тебе нужен! Забирай эту мелюзгу, а мне верни мою экономику и безопасность!!! Я собрал всех Прохоров, которые были в городе!!!

– Здесь нет сына Ирмы Громовой, – сухо сказал я. – Ни Боцмана, ни Пале-Рояля я тебе не отдам.

– Это твоё последнее слово?

– Да, рабовладелец ты хренов. Это моё последнее слово.

– А если я прикажу штурмовать дом?

– Рискни. Мой дед на месте твоего посёлка построит Сазонов-лэнд.

– Если б ты не был внуком Сазона, я б тебя… – Он скрипнул зубами и впился в меня заплывшими жиром глазками. – Я б тебе, ботанику, как кузнечику, ручки-ножки оторвал и гулять выпустил. Это мой город! По-любому, это мой город, и такой выкидыш как ты, не имеет права наводить тут порядки!

– Завтра Сазон Сазонов будет знать, что я выкидыш, – ласково пообещал я ему.

– Скажи, – наклонившись, прошипел мне Чусов в лицо. – А где Ирма Андреевна? Почему сама Ирма не занимается этим делом?! Да если бы Громова заподозрила меня в похищении своего сына, я бы уже слетел со своей должности, а моих пацанов пытали бы не такие как ты, а специально обученные люди! Забирай мелюзгу, а мне отдай Боцмана с Пале… – Его рот вдруг залепил шмоток синей краски, прилетевший со стороны дома. Чусов, согнувшись, закашлялся, и мне так захотелось ударить его ребром ладони по шее, что я еле сдержался.

Шеренга оборвышей дружно заржала.

Чусов, отплёвываясь синей слюной, прыгнул в машину и кавалькада чёрных джипов рванула в направлении города.

– Ты об этом ещё пожалеешь! – проорал вице-мэр в окно. – Ты ой как об этом ещё пожалеешь!!!

– Стой, Чусов! – крикнул Сом. – А что мне делать с шестнадцатью Прохорами?!

Прохоры сами ответили на этот вопрос, брызнув врассыпную. Их грязные пятки сверкали быстрее, чем крутились колёса у джипов.

– Мама! – закричал Сом, обращаясь к Софье Владимировне, которая свесилась из окна, держа в руке детский пистолет, стреляющий синей краской. – Мама, я же сказал тебе лежать на коврике и листать модный журнал!!!

– Я и лежу! Просто мне показалось…

– Ты только что расстреляла краской вице-мэра!

– Да?! Ну, извини. Просто мне показалось, что вам угрожает опасность! Я вызвала милицию, «Скорую» и санэпидемстанцию!

– О господи, – Сом схватился за голову. – И когда всё это здесь будет?

– Не знаю, на Лохматую горку быстро не приезжают, – крикнула в ответ Софья Владимировна.

– Нужно спрятать оружие и пленников, – озабоченно сказал Сом.

Я протянул ему автомат и гранаты.

– Послушай, дружище, управься тут без меня. Мне нужно срочно увидеться с Ирмой Громовой. Чусов прав – где она? Почему ничего не предпринимает?! Почему даже не позвонила мне, чтобы узнать, где я и что делаю?! Неужели Ирма до сих пор без сознания? Этого быть не может. Я должен увидеть её!

Сом забрал у меня оружие, и, похлопав по плечу, сказал:

– Удачи тебе. Будь осторожен.

Я кивнул и побежал к машине. На мгновение мне опять померещилось, что возле дуба стоит Беда. Видение было настолько отчётливым, что если бы я точно не знал, что Элка сейчас веселится на какой-нибудь светской вечеринке, то решил бы, что она не выдержала разлуки и примчалась ко мне.

Чтобы избавиться от наваждения, я набрал свой домашний номер в Сибирске и наговорил на автоответчик длинный, путаный монолог о том, что трудно быть женой такого идиота как я, и что это было правильное решение – пожить друг от друга отдельно.

Дом Громовых встретил меня зловещей тишиной. Только на кухне отдалённо звенела посуда, наверное, Мария готовила ужин.

В гостиной никого не было, в столовой тоже, спальня и кабинет Ирмы оказались закрыты. Стучать в эти двери я не рискнул, поэтому заглянул на кухню.

За столом сидел Арно. Он ел пирожки, запивая их молоком, а Мария крутилась у печки. Увидев меня, Арно приветственно вскинул руки. Рот у него был забит, и он закивал головой, показывая, как рад меня видеть.

– Явился! – обернувшись, воскликнула Мария. – Не запылился… Тут уже детективы вовсю работают, а ты, бездельник, всё где-то шляешься! Где твоя гражданская совесть?!

– Что за детективы? – поинтересовался я, проигнорировав обидный вопрос о местонахождении моей гражданской совести.

– Детективша! – энергично помешивая в кастрюле суп, уточнила кухарка. – Дура такая, просто ужас! Сначала говорит, я кухарка новая, а ты, тётя Маша, в деревню езжай корову доить. А потом – я типа пошутила! Мол, не кухарка я, а детективша! Ну, я этой длинной ничего, конечно, не рассказала. Уж она меня и про хозяев, и про Настю, и про Прошу расспрашивала, а я рот на замок и молчок!

– Длинная? – насторожился я. – Здесь была длинная детективша?! Чёрт… – Я вскочил. – Кто её нанимал?! Как она выглядела?!

Арно с набитым ртом начал бурно жестикулировать, пытаясь что-то сказать, но кухарка перебила его:

– Как выглядела, как выглядела… Паршиво она выглядела. Худая как… Блин, как это называется? Модель, во! Как модель она выглядела! Стрижечка, филировочка, очки на носу. А кто её нанял, не знаю. Не докладывала она.

– Не докладывала… – Я сел и затолкал пирожок себе в рот, хотя аппетита не было никакого.

В конце концов, сейчас каждая третья девушка имеет рост и вес модели, носит очки, коротко стрижётся и называет себя детективом. Ну, если не каждая третья, то каждая пятая – точно.

– Мма—ча—ва! Ба-ка-ку-па! – эмоционально выразился Арно, помогая себе руками.

– Прожуй, чучело, а потом говори, – устыдила его Мария. Она схватила со стола миску с пирожками, переставила её на подоконник и проворчала: – Жрут и жрут, жрут и жрут, чем больше готовишь, тем больше жрут!

– Да не детективша это была! – заявил Арно. – Не детективша, а твоя…

Договорить он не успел, на кухню влетел Никас. Его глаза блестели безумием, на висках выступили капельки пота, а на бледных щеках пылали красные пятна.

– Послушайте… послушайте… – пробормотал Громов, протягивая небольшой белый конверт. – Послушайте, это лежало возле ворот! Я только что нашёл, только что… Скажите, здесь что-то о Прохоре, да?! Здесь что-то о моём сыне?!! – истерично заорал он и зарыдал крупными, обильными, немужскими слезами.

Я выхватил конверт и распечатал его. Внутри находился обычный dvd-диск.

– Да, скорее всего, этот диск подсунули похитители, – пробормотал я. – Хватит рыдать! Где в доме есть видеоплейер?!

– Везде, – всхлипнул Никас. – Везде есть, в кабинете, в гостиной, в спальнях, в ванных комнатах тоже есть…

– Все в гостиную! – приказал я, стремительным шагом выходя из кухни. – Никас, немедленно позови Ирму Андреевну!

Никас заметался, словно раненый зверь, и побежал наверх.

– В гостиную, не перепутай! – крикнул я вслед этому слащавому паникёру.

На стене в гостиной висел огромный плазменный экран, а на стеклянной подставке стоял видеоплейер. Мне не терпелось воткнуть в него диск, но я взял себя в руки, и, скрипя зубами от жгущего меня изнутри нетерпения, дождался, когда в гостиную войдут Никас и Ирма. Я невольно вздрогнул, увидев хозяйку. От прежней Ирмы осталась тень, призрак, пустая бездуховная оболочка, словно Ирма выбежала куда-то, оставив дома своё худенькое тело в измятом халате, со свалявшимися волосами и безразличными глазами. Словно его, тело, забыли вымыть, одеть, причесать и наполнить эмоциями…

Никас подвёл Ирму к креслу и усадил с заботливостью сиделки. Слёзы на его лице высохли, алый румянец прошёл, зато руки тряслись как у алкаша, не принявшего с утра дозу спиртного.

Мне захотелось крикнуть «Ирма, очнись! У нас появился шанс!», но я не мог, я ничего не мог, потому что голос пропал, а руки у меня дрожали посильней, чем у Никаса, когда я вставлял диск в дисковод.

Экран вспыхнул голубым светом и замерцал поперечными погрешностями, какие бывают, когда пропадает сигнал. Это мерцание показалось мне вечностью, хотя длилось не дольше секунды. Я видел, как Ирма вцепилась пальцами в колени, как побелели на пальцах суставы, как Никас, стоящий позади кресла обнял её, как желваки заходили на его скулах и как алые пятна опять вспыхнули на щеках.

– Мама! – звонко крикнул с экрана Прохор. – Мамочка, я хочу к тебе! – Он заплакал навзрыд, вытирая маленькими кулаками слёзы. – Мама, я не боюсь! Я совсем не боюсь! – Прохор перестал плакать и тереть глаза. Он посмотрел прямо перед собой, и зрачки его забегали, старательно читая написанный на бумаге текст, который кто-то держал перед ним. – Мамочка, для того, чтобы я вернулся к тебе, ты должна за неделю собрать пятьдесят миллионов долларов в мелких купюрах! Деньги нужно уложить в двадцать пять чемоданов, и каждый день ровно в полночь привозить по три чемодана в Тихую заводь. Под большим валуном там есть огромная яма, ты будешь складывать туда чемоданы, мамочка! Каждый вечер по три чемодана! Когда ты скинешь в яму последние чемоданы, я буду ждать тебя в своей детской. Если ты покажешь эту запись милиции, меня убьют, мамочка, потому что у моих похитителей в правоохранительных органах есть свои люди. Передай привет папе, я очень люблю его!

Изображение исчезло, бредовый текст, который Прохор явно читал по бумаге, которую кто-то держал перед ним, перестал наконец-то звучать…

Я удивился, почему не кричит Ирма. Почему не плачет, не ругается и не грозит расправой всему миру, лишившего её сына. Обернувшись, я увидел, что она спит, откинув голову на спинку кресла. Спит спокойно, словно после длинного трудового дня, сытного ужина и рюмки коньяка. Слышала ли она слова Прохора, я не знал. Что означал этот безмятежный сон, я понятия не имел. Говорят, у стресса бывают самые непредсказуемые последствия.

Зато Никас горевал страстно и бурно. Он тихонечко подвывал, закрыв лицо руками, и через его тонкие пальцы на пол капали слёзы.

Я снова включил запись. Я всматривался и вслушивался, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь деталь-подсказку.

– Мама! Мамочка, я хочу к тебе! – Это были единственные слова Прохора, сказанные не по бумажке. Он сидел на фоне белой простыни – мятой, несвежей, – и ни единой детали интерьера не было видно, даже пресловутого окна, по виду из которого можно определить в какой части города находится заложник.

– Мамочка, для того, чтобы я вернулся к тебе, ты должна за неделю собрать пятьдесят миллионов долларов в мелких купюрах!

Мелкие купюры – это понятно, от них легче избавиться, не вызвав ни у кого подозрений. Но сумма выкупа названа несусветная! Сомневаюсь, что даже Ирма найдёт такие огромные деньги всего за неделю.

На Прохоре была та же рубашка, в которой он был на занятиях танцами, тот же галстучек и тот же лёгкий сатиновый пиджачок молочного цвета. Глаза под очками казались покрасневшими и усталыми. В стёклах очков вдруг мелькнуло еле различимое отражение… Я нажал «стоп» и прилип к экрану, но ничего толком не разглядел, кажется, это была чья-то рука, державшая текст, написанный на листе бумаги.

Я включил перемотку.

– Ты должна за неделю собрать пятьдесят миллионов долларов в мелких купюрах! – повторил Прохор с экрана.

– Пятьдесят миллионов долларов в мелких купюрах?! – заорал Никас, и, оторвав от лица руки, заметался по комнате. – Они с ума сошли?! Я немедленно звоню в милиц… Нет, нет, этого нельзя делать, иначе Прохора… Господи… господи… – Он кинулся к спящей жене и начал трясти её за плечи: – Ирма, у нас есть пятьдесят миллионов долларов?! Ирма, у нас найдётся двадцать пять чемоданов?! Ирма!!!

– Что?! – Ирма открыла мутные, бессмысленные глаза. – О чём ты?!

– Ирма, у нас есть пятьдесят миллионов долларов?! – тряс её Никас. – За Прохора просят пятьдесят миллионов в мелких купюрах и в двадцати пяти чемоданах!!!

– Я найду, – прошептала Ирма. – Всё продам, займу, но найду… Сколько ты говоришь? Двадцать пять чемоданов мелочью?! – Она вдруг засмеялась.

Сил моих не было смотреть на этих двух безумцев, и я неожиданно понял, что совсем не хочу заводить детей.

Двери в гостиную распахнулись. На пороге с перекошенным от ужаса лицом застыла кухарка.

– Там… – хватаясь за сердце, прошептала она, – там Настёна в ванной… – не договорив, Мария пронзительно завизжала.

Я бросился в северное крыло дома, где жила Настя.

– Себя порешила!!! – заголосила Мария. – А-а-а!!!

Это смахивало на дурной сон. Я бы всё отдал, чтобы проснуться, но не знал где и кому сунуть взятку за спасительное пробуждение.

Настя лежала в ванной, заполненной красной водой. Длинный сарафан скрывал её тело и обнажал руки с перерезанными запястьями. Бледное лицо, запрокинутое назад, полузакрытые глаза и губы, которые кривила гримаса боли, выдавали отчаяние, с которым она уходила из жизни.

Я ни на секунду не усомнился в том, что Настя мертва, поэтому даже не стал щупать пульс. На полу, возле ванной, стояла пустая бутылка виски.

Я столько раз видел эту картину в кино, но и предположить не мог, что она пахнет кровью, виски и хлорированной водой.

Прибежали Мария и Арно. Через несколько секунд пришли Ирма и Никас.

Арно громко выругался и принялся вытаскивать Настю из ванны.

– Всё кончено, – остановил я его. – Лучше оставить всё как есть, если будет следствие.

– Всё-таки она сделал это, – со злостью сказал Никас. – Всё-таки сделала!

– Что? – сухо уточнил я.

– Покончила с собой! Будто ты не знаешь, – нехорошо усмехнулся он.

– Ничего я не знаю. Настя никогда не хотела умереть всерьёз, она просто привлекала к себе внимание.

– Конечно, кому как не тебе всё знать о Насте! – Никас в упор посмотрел мне в глаза. – Кому как не тебе!! Она своего добилась! Теперь ей на пару дней обеспечено всеобщее внимание! И твоё в том числе! Мой сын погибает, а ей – почёт, сочувствие и внимание! – Он захохотал и выразительно посмотрел на пустую бутылку.

– Опять эти фокусы, – пробормотала Ирма Андреевна. – Опять эти её дешёвые фокусы… Позовите врача! Немедленно позовите врача и пусть ей приготовят отдельную палату в психиатрической клинике! Я устала… Боже, как я устала! – Ирма огляделась вокруг, словно ожидая, что врач немедленно материализуется из воздуха.

– Не надо врача, – покачал я головой. – Тем более не надо отдельную палату в психиатрической клинике. Настю убили.

В ванной повисла такая тишина, что стало слышно, как журчит тоненькая струйка воды, бежавшая из крана.

– Что ты сказал?! – схватил меня за грудки Никас. – Что ты сказал, повтори!

– Да, Глеб, с чего ты взял, что она убита? – поддержал Никаса Арно. – Тут типичный суицид! Типичнее не бывает.

– Вы ослепли?! – заорал я, отодрав руки Никаса от своей майки. – Вы не видите, что у неё синяки на шее?!! Настю кто-то придушил, а уж потом затолкал в ванну с тёплой водой и перерезал ей вены!! Неужели вас не удивляет, что на правой и на левой руке порезы одинаково сильные и глубокие?! Я что-то не замечал, чтобы Настя была левшой! И потом, извините, господа, но где нож или бритва, которой она резала себе вены?! Где?! Или вы полагаете, что она вскрыла себе вены, а потом тщательно спрятала орудие самоубийства?!! Повторяю, её убили. Убили наспех, необдуманно и очень глупо. Сначала придушили, потом влили в глотку виски и, перерезав вены, затолкали в ванну с тёплой водой. Или наоборот – сначала придушили и перерезали вены, а уж потом влили виски. Вот только на бритве или ноже остались отпечатки пальцев преступника! Скорее всего, кто-то спугнул убийцу, и у него не было времени, чтобы оттереть их, поэтому он просто спрятал орудие убийства! – Я начал открывать и обшаривать все шкафчики, заглядывать во все углы ванной комнаты, в надежде найти окровавленный нож.

– А ведь он прав, – пробормотал Арно, склоняясь над Настей. – Её действительно душили!

– Где записка? – тихо спросила Ирма Андреевна. – Она всегда писала записки, прежде чем покончить с собой!

– Вот уж чего не смог сделать преступник, так это написать за Настю предсмертную записку, – усмехнулся я. Ни ножа, ни бритвы я, естественно, не нашёл, поэтому стал закрывать шкафы, проклиная себя за то, что «наследил» везде своими пальцами.

– Какой преступник?! – заорал Никас. – Что ты несёшь?! Ты хочешь сказать, что в доме кроме нас кто-то есть?!

– Не знаю, – пожал я плечами. – Похоже, что так.

– Вы как хотите, – всхлипнула Мария, – а я вызываю милицию, – Она убежала, шаркая тапочками.

– Бред, – помотал головой Арно. – В доме не может быть чужаков! Все входы и выходы оборудованы камерами видеонаблюдения!

– Иди, посмотри записи на мониторах, – посоветовал я ему. – Лучше сделать это до приезда милиции.

Арно умчался широкими скачками орангутанга.

– Вы утверждаете, что Настя мертва? – заглянула мне в лицо прозрачными глазами Ирма.

– Я утверждаю, что она убита.

– Не слушай его, – обнял за плечи жену Никас. – Настя в очередной раз попыталась покончить с собой, и на этот раз у неё получилось.

– Значит, ей уже не помочь… Не помочь… Ну и ладно. – Ирма схватила Никаса за руку и закричала: – Если ей всё равно уже не помочь, значит, мы должны спасать Прохора! Пойдём искать деньги и чемоданы! Сколько ты говоришь? Пятьдесят миллионов долларов? Мелочью?! Идиоты, кто же просит такие деньги в чемоданах и мелочью?.. – Она увлекла Никаса за собой вверх по лестнице, оставив в воздухе запах лекарств и атмосферу лёгкого безумия.

Я остался один на один с телом. Бордовая от крови вода тонкой струйкой лилась через край ванны. Я закрыл кран и протёр все ручки шкафов, которых касался. Надеюсь, меня не сделают во всём виноватым. Прохор – да, в его похищении есть моя вина, но Настя…

Я вдруг вспомнил, что в кармане грязных джинсов лежит записка с недвусмысленным текстом: «В моей смерти винить Глеба Сазонова».

Со всех ног я помчался в свой домик. Если хоть одному менту придёт в голову обыскать жилище воспитателя, мне от обвинения в Настиной смерти не отвертеться. И плевать всем будет, что этой записке уже пару недель, им лишь бы дело закрыть и кого-нибудь посадить.

Джинсы я нашёл быстро. Почему-то они лежали не в корзине для грязного белья, а на стиральной машине. Записка была в кармане, но её текст заставил меня подумать, что я не просто сплю, а сплю в неудобной позе после большой дозы некачественного спиртного.

Таких возмутительных галлюцинаций у меня ещё не случалось, даже учитывая глюки, где фигурировала Беду с берданкой под дубом.

«Привет, Казанова! Постирай штаны!» – было написано в записке печатными буквами.

Я понюхал штаны, нашёл знакомую дырку и три знакомых пятна, убеждаясь, что это действительно мои джинсы.

– Постирай штаны, Казанова, – пробормотал я, включая стиральную машину и запихивая туда джинсы вместе с запиской. – Постирай штаны, постирай штаны! Постирай штаны, дятел! – Я долбанул головой в стену, чтобы убедиться в наличии у себя болевых ощущений. Они меня посетили – довольно сильные, не как во сне, а как наяву. Я побился ещё сильнее, чтобы проверить, вскочит ли шишка. Когда не уверен в своих мозгах, как ещё их проверить?!

– Кто там? – ехидно спросил за спиной до боли знакомый голос и сам же уточнил: – Сто грамм?!

– Пять литров вишневого вина и два сливового на двоих без закуски, – честно признался я, очередной раз тараня головой стенку. – И что, из-за такой малости – здравствуй, белочка?!

– И белочка, и зайчик, и хрен моржовый, – буркнул за спиной голос. – Бизя, очнись! Ты видел меня минимум два раза, хватит валять дурака!

…Я вспомнил подвал Вспомнил кулак, который Сом показал дубу, вспомнил длинную «модель-детектившу», которая пытала Марию, и пазлы в моей голове встали каждый на своё место. Для гарантии я ещё раз ударился лбом о стену так, что отлетели несколько плиток.

– Элка! – не оборачиваясь, позвал я. – Да ты никак жить без меня не можешь!

– Могу. Я здесь совершенно случайно! – Она оттолкнула меня и выключила стиральную машину. Сбитый кафель хрустнул у неё под ногами.

– Мы же договорились пожить отдельно! – Я схватил её за плечи, чувствуя, как в области солнечного сплетения зарождается чувство, похожее на восторг.

– Я и живу отдельно! – отпихнула она мои руки. – Ты в Найроби, а я…

– Тоже в Найроби! – заржал я и включил машину. – Что ты тут делаешь в джинсах за шестьсот рублей с барахолки и в бейсболке за сто?!

– За сто двадцать! Долларов!! – завопила она, выключая машину.

Я нажал кнопку, заставляя умный агрегат стирать мои джинсы.

– Хватит лясы точить! Сома кто-то столкнул в колодец! – Она опять выключила машину.

– Что?! Сом в колодце?! – Я включил машину, потому что не собирался идти на поводу у Беды.

– Он вышел покурить и встал возле старого, заброшенного колодца, который находится недалеко от дома. Кто-то подкрался сзади, оглушил его ударом по голове и спихнул в колодец. Хорошо, что там воды только по пояс, иначе, Сом утонул бы. Он попросил меня ничего не говорить маме и сгонять за тобой! Быстрее! Поехали! Вода в колодце очень холодная!

Рванув к выходу, чтобы спасать Сома, я заметил, что от стиральной машины идёт чёрный дым. Возле двери находился рубильник, и я вырубил электричество во всём доме, от греха подальше.

– Тебя даже техника не выносит! – крикнул я на бегу Элке.

– Это она тебя не выносит!

Элка умудрилась меня обогнать и первой прыгнуть за руль низкой, скребущей дном землю «Ауди».

– Мы поедем на «Вольво»! – попытался возразить я.

– На «Ауди»!

– На «Вольво»!

– Твоя «аудюха» увязнет в первой же яме!

– А твоей «вольвухе» нужен аэродром для разворота!

Спорить было бессмысленно. Я едва успел запрыгнуть на пассажирское сиденье, как она сорвалось с места.

До Лохматой горки мы доехали молча. Честно говоря, я даже если и хотел бы, не смог слова произнести, потому что Беда шла с любимой скоростью сто двадцать, по любимой встречной полосе. «Камазов» на дороге оказалось немного, но те, которые попались, ловко уходили от нас на обочину.

Когда мы подъехали к колодцу, совсем стемнело.

– Сом! – крикнул я в тёмную пропасть. – Если моя жена наврала, что ты здесь, придётся её в Найроби пешкодралом отправить апельсины на зиму заготавливать!

– Не наврала! – гулко отозвался Сом, словно из преисподней. – Бизя, эти суки чусовские меня в колодец столкнули!

– Боцман и Пале-Рояль сбежали?! – заорал я, склонившись в колодец так, что сам едва не полетел вниз.

– Да нет, эти козлы в надёжном плену! Ковры маме утюгом через марлю гладят, а она их яблочным джемом потчует. Меня кто-то из других чусовских отморозков по голове долбанул и колодец отправил. Отомстили, гады… Бизя, я тут того и гляди коньки откину, холодно очень! По пояс в воде колодезной стою. Хорошо, что жиру много! Тащи верёвку, поднимать меня будем, если я дорог тебе как собутыльник и соплеменник.

– Ага, сейчас, – пообещал я. – Только сначала скажи, соплеменник, давненько ты знаешь, что жена моя по пятам за мной ходит?

Внизу послышался плеск и хрюканье.

– Давно, – гулко откликнулся Сом. – Прости, дружище! Она попросила держать это в тайне. Разве я мог отказать женщине?! Да ещё такой…

– Какой – такой?!

– Знаменитой!

– Бизя, вода в колодце холодная! – заорала Беда. – Ты заморозишь Сома! Чусовские ублюдки сделают своё чёрное дело твоими руками! Ты соображаешь, что делаешь?!

– Соображаю. Тут не верёвка нужна, а канат. Сколько ты весишь, дружище Сом?

– Сто пятьдесят кэгэ! – стуча зубами, крикнул Аркадий.

– Тут нужны два каната и вертолёт. – Пока я чесал затылок, Элка вытащила из багажника своей «Ауди» моток толстенной верёвки.

– Годится! – Я спустил один конец верёвки в колодец, а другой привязал к заднему бамперу машины. – Обвяжись как следует! – крикнул я Сому и посветил ему фонариком от мобильного.

– Готово! – через две минуты сообщил Сом. – На три раза обмотался и три морских узла завязал. Майна!

– Вира! – дал я отмашку Беде, уже сидевшей за рулём.

Она стартанула, как необъезженная лошадь. Бампер с треском отлетел и ударил меня между лопаток. Я упал в траву и минут пять не мог вспомнить как нужно дышать.

– Я вдова? – склонилась надо мной Элка.

– Лет через шестьдесят, – пообещал я, с трудом поднимаясь. – Ты специально в меня целилась?

– Специально. Всю жизнь мечтала запендюрить тебе бампером по спине. Как ощущения?

– Прекрасные. Словно на мне потоптался индийский слон.

– Эй, братцы! – позвал нас Сом из колодца. – Боюсь, вам меня не вытащить, пока я не похудею килограмм на пятнадцать! Я поднялся на пару метров и застрял как пробка в шампанском! Похоже, в этом месте колодец немного уже.

– Чёрт! Как же ты проскочил это место, когда туда падал?

– Не знаю.

Я заглянул в колодец, подсветив себе фонариком. Сом торчал гораздо ближе, но до него всё равно было метров пять-шесть.

– Мне гораздо лучше! – ободрил меня Аркадий. – По крайней мере, я выбрался из ледяной воды. Скажи, ты можешь меня покормить?

– Как?

– Я открою рот, а ты бросишь в него кусочек колбаски!

– У тебя есть колбаска? – обернулся я к Элке.

– Я, блин, тут волшебник! – проворчала Беда и достала из бардачка большой пакет чипсов.

Минут десять я целился чипсами в открытую пасть Сома. Он с хрустом жевал их, потом опять открывал рот, как голодный птенец.

– А теперь пить! – попросил Аркадий, когда последний золотистый кружок был съеден.

– Пить! – заорал я, не сомневаясь, что у Элки в машине есть всё, что нам нужно.

– Сидеть в колодце и просить пить, – покачала она головой, но, тем не менее, достала из машины бутылку колы.

Я открутил крышку и тонкой струйкой влил колу Сому в отрытый рот.

– Хорошо, – сказал Сом. – Но мало.

– Странный способ похудеть на пятнадцать килограммов! – склонившись в колодец, сказала Элка. – Теперь мы тебя отсюда точно не вытащим.

– Мне и здесь хорошо, – отозвался Сом. – Главное, чтобы кормили вовремя, остальное неважно.

Я обошёл вокруг колодца. Вариантов спасения Сома собственными силами не было никаких.

– Придётся вызвать спасателей, – развёл я руками.

– Нет! – взвыл в колодце Сом. – Только не спасателей!

– Почему? – ласково поинтересовалась у него Элка.

– Знаю я этих ребят! Они приедут с видеокамерами и будут снимать свою героическую работу со всех ракурсов. А через неделю меня мокрого, грязного, толстого и ободранного покажут в программе «Спасаем всех!» наравне со спасёнными дворовыми котами, которых пачками снимают с деревьев! Вот народ ухохочется! Нет уж, лучше тут сдохнуть!!!

Я решил, что должен уважать чувства друга, тем более, что на его месте поступил бы точно так же – лучше помер бы в жерле старого колодца, чем позволил снимать себя «спасам» на камеру.

– Я бы тоже лучше там сдохла, – прочитала мои мысли Беда.

– Ты бы там не застряла.

– Что ты имеешь в виду? Что мне нечем зацепиться?! Что у меня нет ни груди, ни зада?!

– Не начинай, – поморщился я. – У меня такое ощущение, что я никуда не уезжал.

– У меня тоже! – заорала она.

– Братцы, не ссорьтесь, – жалобно попросил Сом. – Поверьте, когда собой затыкаешь колодец, гораздо приятнее рассматривать звёзды, чем слушать чужие ссоры.

– Придурок, – зло шепнула мне Элка.

– Сама при… дура!

Спина у меня болела от удара бампером, а мозги совсем не работали. Единственное, что я мог предложить Сому, это сбросить прикуренную сигарету ему в рот.

– Придумала! – вдруг радостно подпрыгнула Элка. – Я придумала, как спасти Сома!

– Что ты говоришь? – не удержался я от сарказма. – И как же?! Попробуешь нырнуть за ним?!

– Нырять будешь ты, если захочешь. А я намажу Сома маслом.

– Что она со мной сделает? – осторожно уточнил из-под земли Аркадий.

– Намажет маслом, – пояснил я.

– Каким?

– Каким? – повернулся я к Элке.

– Любым! – подмигнула она моей тупости. – Оливковым, виноградным, льняным, подсолнечным, на худой конец, машинным. Ты какое предпочитаешь, Сомыч?

– А что, это мысль, – пробормотал внизу Сом. – Масло придаст моему телу скользкость… Тащите! Быстрее тащите масло! У меня в холодильнике есть пятилитровая канистра отличного оливкового масла холодного отжима!

– Опять Элка меня умыла, – пожаловался я, склонившись в колодец. – Ну что стоило мне самому додуматься облить тебя маслом?!

Элка фыркнула и убежала в дом.

Она вернулась через минуту, держа в руках большую канистру, на которой были нарисованы ветки оливы.

– Господи, как я устала быть и мозговым центром, и рабочей лошадью, и волшебником, и просто красивой женщиной! – картинно вздохнула Беда.

– Давай сюда масло, мозговой центр! – Я забрал у неё канистру, вытащил пробку и одним махом вылил всё масло в колодец.

– Блин, – простонал Сом. – Никогда не попадал в более глупую ситуацию. Выберусь наверх, убью вице-мэра и сам займу его место!

Пока он бубнил на глубине нескольких метров, я снова привязал верёвку к машине, на этот раз, закрепив её на фаркопе.

Элка села за руль, причесалась, подкрасила губы и только после этого плавно – удивительно плавно для такой резкой особы – тронулась с места.

Верёвка натянулась, рискуя лопнуть, фаркоп затрещал, машина с натугой поползла вперёд, испытывая несвойственную для себя нагрузку. Над колодцем показалась масляная голова Сома, потом его плечи, торс, руки, прижатые к телу и, наконец, ноги.

– Йес! – заорал Сом, плюхаясь на землю, как спелый персик. – Неужели мы сделали это?! – Я сделала! – крикнула Элка, выходя из машины. – Без меня бы вы до сих пор звёзды считали и в раскрытый рот чипсы кидали.

Я распутал Сома от пут, которыми он упаковал себя, но встать Аркадий не смог.

– Затёк, – пояснил он, лёжа на травке. – Весь на фиг затёк.

– Его растереть надо! – пощупала Беда его мокрые джинсы. – Водкой!

– Гарсон, водки! – приказал я.

– Ещё раз назовёшь меня гарсоном, утрамбую в колодец и залью хлоркой, – прошипела Беда и снова умчалась в дом.

Вернулась она, рузумеется, с водкой.

Мы раздели Аркадия до трусов и начали растирать, старательно обходя рану на ноге, которую он получил в доме Чусова. Это было нелёгкое дело – растереть двести десять кэгэ живого веса так, чтобы в них восстановилось кровоснабжение. В завершение всего, Аркадий вдруг запел по-французски. Вот уж не думал, что повара настолько хорошо владеют французским, что имеют наглость петь на нём, когда их растирают водкой.

– Он опьянел, – догадалась Беда. – Алкоголь впитался через поры и проник в мозг.

– Я опьянел от свободы! – заорал Сом.

– Аркаша, что они с тобой делают? – высунувшись в окно, закричала вдруг Софья Владимировна. – Что это?! Что?! Почему ты в трусах? – Под впечатлением от увиденного, Софья Владимировна едва не вывалилась из окна. Она свесилась вниз и рисковала навернуться со второго этажа со всеми вытекающими из этого последствиями. – Аркаша, кто эти бессовестные люди?! Тебя насилуют?!

– Мама, уйди, – простонал Аркадий. – Мне хорошо!

– Ну, если хорошо… – Пожав плечами, Софья Владимировна исчезла.

– Ну, ты и сволочь! – Вытерев пот со лба, я шлёпнул Сома по ляжке. – Теперь твоя мама будет считать меня извращенцем.

– Моя мама будет считать так, как я скажу. – Сом осторожно пошевелил ногами и руками. – Ура! Я воскрес! Я готов к принятию пищи!

– И я готов, – признался я.

– Парни, вы про меня забыли! – возмутилась Элка. – Что, если меня пригласить в дом, познакомить с мамой и накормить яблочным джемом?

– Что скажешь, Сом? – вздохнув, спросил я.

– А почему бы и нет! – Сом легко вскочил на ноги и помчался к дому, подпрыгивая, как молодой сайгак. – Мама! Мама! Мамочка! Мне хорошо!

– Алкоголь через поры проник в мозг, – объяснила его неадекватное поведение Элка.

Увидев Беду, Софья Владимировна воскликнула:

– Ой! Как вы похожи на мою любимую писательницу!

– Мама, это она и есть! – громогласно сообщил Сом, блестя масляными боками, масляным лбом и масляными волосами.

– Нет, ну просто копия… – Софья Владимировна снизу вверх заглянула Элке в лицо. – Ко-пи-я!

– Да я это, я! – вздохнула Беда, по-хозяйски проходя на кухню и располагаясь за круглым обеденным столом. – Я Элла Тягнибеда – любимица всем мам, бабушек и прабабушек.

– Ой!! – Софья Владимировна попятилась и села мимо маленького диванчика. Ноги её взлетели высоко вверх, но глаза неотрывно и восторженно смотрели на Элку. – Ой-ей-ей!

– Мама! – Сом помог Софье Владимировне подняться. – Смотри, что ли, куда садишься…

– Ой! – Софья Владимировна зарделась румянцем и убежала наверх.

– Прикольная у тебя мама, – сказала Беда, закинув ноги на стол. – Она кроме «ой» что-нибудь говорить умеет?

– Раньше умела. Просто у нас на Лохматой горке не так часто как хотелось бы появляются знаменитости. – Сом внимательно оглядел свои руки с остатками масла. – Нет, не буду пока смывать, – пробормотал он, – вдруг ещё где-нибудь застряну?

Я включил чайник и достал из холодильника трёхлитровую банку с яблочным джемом. Поставив её в центр стола, я разложил вокруг банки три столовых ложки. Сервировочка получилась так себе, но было не до этикета – я хотел успеть рассказать «детективше» и Сому о трагических событиях, которые произошли в доме у Громовых.

Аркадий разлил по чашкам крепко заваренный чёрный чай. Руки у него немного дрожали, но в целом он выглядел молодцом. Элка поморщилась при виде чёрного, а не зелёного чая, но столовую ложку взяла с видимым удовольствием. Зачерпнув джем, она намазала его на кусок хлеба и с несвойственным ей голодным рвением, запихнула кусок целиком себе в рот.

Я хотел пошутить на предмет её незвёздных манер, но не успел.

– Ой! – На кухню ввалилась Софья Владимировна с пирамидой Элкиных детективов. Пирамида покачивалась и грозила упасть прямо на банку с джемом, поэтому я спешно её придержал вместе с мамой.

– Ой? – поинтересовалась Беда у мамы. – Ой-ей?!

– Все ваши книги! – обрела дар речи Софья Владимировна. – Все!!!

– Нужно подписать? – кисло спросила Беда, привычно хлопая себя по карманам в поисках ручки.

– Нет, ну зачем такой каторжный труд! Просто… просто это все ваши книги! – Софья Владимировна свалила книги в угол и отошла на шаг, чтобы со стороны полюбоваться горой детективных романов.

Заметно повеселев, Элка сунула ручку за ухо и опять налегла на джем.

– Мама, ты ведёшь себя как девчонка, – покачал головой Сом.

– Ну не как мальчишка же мне себя вести! – всплеснула руками мама. – Подумаешь, книги принесла! Просто хочу показать, что страна знает своих героев! – Она тоже взяла столовую ложку, зачерпнула джем и сунула его в рот.

– Это ты – страна? – удивился Аркадий.

– Я! Я страна, и я – народ! Кстати, о народе, Аркаша. Зачем двое ребят в наручниках весь день гладили мне через марлю ковры? Разве их гладят? Ковры, я имею в виду?!

– Вся Европа гладит через марлю ковры, – вмешалась с набитым ртом Элка.

– Что вы говорите! – всплеснула руками Софья Владимировна. – Вся Европа в наручниках гладит ковры через марлю?!

– Это спорт такой, – пояснила Беда. – Для особо одарённых спортсменов.

– Боже, боже… Эти милые мальчики – спортсмены? Если бы не вы это сказали, Элла, я бы ни за что не поверила! Они похожи на политических, но сейчас, ведь уже не садят за инакомыслие, правда?

– За инакомыслие всегда садят, мама. Иди в свою комнату, нам нужно поговорить.

Софья Владимировна пошла к двери, но вдруг остановилась и принюхалась.

– Ты выпил, Аркаша? Водки?!

– Я выпил масла, мама, а водкой растёрся! Иди уже!

– В моё время всё было наоборот – пили водку, а растирались маслом, – пробормотала мама, покидая кухню. Её каблуки застучали по лестнице, подтверждая, что Софья Владимировна пошла на второй этаж.

Нужно было начинать свой рассказ и приступать к мозговому штурму сложившейся ситуации, а я не мог оторвать глаз от Элки. Я смотрел и смотрел на её длинные ноги, на губы, чуть испачканные яблочным джемом, на тонкую оправу очков, на паркер за ухом, и чувствовал, какое чудовищно-неправильное решение принял, решив, что нужно «пожить отдельно». Интересно, как я не сдох за месяц без этих ног, этих очков, этих губ в джеме и этой ручки за ухом?.. Как не сдох?!

– Соскучился? – поймав мой взгляд, едко спросила Беда.

– Вроде бы не успел.

– А я, если честно, соскучилась. – Встав со стула, она начала дефилировать у меня перед носом, и я завертел головой как голодный пёс за куском колбасы. – Утром встаю – нет тебя, днём работаю – нет тебя, вечером ложусь спать, опять – нет тебя! Никто не пилит за «пожрать нечего», не свистит в туалете, не будит по утрам из опрыскивателя для цветов, не жарит яйца на утюге, не бросает рыбные кости за диван, не привязывает моими колготками собаку к двери и не отвечает на все телефонные звонки «Приёмная Агаты Кристи!». Ну, думаю, не бывает такого счастья! Нет, думаю, нужно восстановить равновесие в природе!

– Ты всё это делал?! – поразился Сом. – Жарил яйца на утюге?!

– Нужно же было как-то самоутверждаться, – пожал я плечами, не сводя глаз с Беды. – Представляешь, жена – знаменитость, а я – так, тапочки под кроватью.

– Не представляю, – замотал головой Сом. – Но для жены-знаменитости с удовольствием побыл бы тапочками.

– Во! – вскинула палец Элка. – Слышишь, что говорят настоящие мужчины?

– Ты хочешь сказать… – начал закипать я.

– Я хочу сказать, что мне стало скучно без тебя жить. Ты был моим маленьким неудобством, которое заставляло меня острее ощущать все прелести жизни.

– Ты слышишь?! – заорал я, обращаясь к Сому. – Я для неё – маленькое неудобство! Маленькое!!!

– Ты прав, дружище, назвать тебя маленьким – это оскорбление. Элка, да он огромное несчастье, а не маленькое неудобство! Ты знаешь, как он страдал без тебя, знаешь?!

– Я?! Страдал?! Когда это я страдал?!

– Когда морды бандитам бил, когда жрал как слон и когда не жрал, когда на машине гонял, когда Чусову морду бил и внушал, что его город, по-любому – Биробиджан, когда…

– Так, хватит. – Я вставил в рот Сому кусок батона. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь. Больше всего на свете меня сейчас волнует судьба Прохора. Если присутствующие среди нас знаменитости вынут из ушей ручки, я расскажу, что я узнал и увидел в доме Громовых.

– Ручки, ручки… Простите, где у меня ручки?! – засмеяла Беда.

– В ушах! – заорал я.

– Всего одна ручка. – Элка взяла паркер и, сунув его в карман, уселась за стол, подперев кулаком подбородок. Стёкла её очков хищно поблескивали неудержимым любопытством.

Я выдержал длинную паузу лишь для того, чтобы насладиться Элкиным нетерпением.

– НУ?! – не выдержала Беда.

– Похитители прислали диск. На записи Прохор читает текст, в котором за него требуют пятьдесят миллионов долларов. Деньги мелкими купюрами нужно упаковать в двадцать пять чемоданов, и каждый день ровно в полночь складывать по три чемодана в большую яму, которая находится в Тихой заводи. Когда все чемоданы будут переданы, Прохор вернётся домой.

– Ни фига себе! – присвистнула Элка. – Пятьдесят миллионов! Вот это размах! У Ирмы есть такие огромные деньги?!

– Не знаю, наверное, есть. Громова находится в странном, заторможенном состоянии. По-моему, она не совсем соображает, что происходит. Тем более, что не неё обрушилось ещё одно огромное горе.

– Какое?! – в один голос спросили Беда и Сом.

– Настю убили.

– Как?! – подскочила Беда. – Что значит – убили?!

– Её нашли в ванной с перерезанными венами. Картина смахивала бы на самоубийство, если бы у Насти не остались на шее синяки. И потом, нигде рядом не было ни ножа, ни бритвы, которыми она резала вены.

– Это сделал тот, кто украл Прохора, – твёрдо сказала Элка. – Это точно сделал тот, кто похитил мальчишку! Настя о чём-то догадывалась! Она хотела мне рассказать о своих догадках, но в последний момент передумала и зачем-то рванула в дельфинарий. Я следила за ней, но потеряла из виду. Что это всё значит? – Элка начала мерить широкими шагами просторную кухню. Такое с ней случалось, когда она в своих детективах заходила в тупик и понимала, что убийца вовсе не тот, кого она задумала.

– Кофе? – срефлексировал я по старой привычке.

– Какой кофе, когда я не знаю, кто убил бабушку, – озвучила она свой обычный ответ.

– Ещё и бабку грохнули? – ужаснулся Сом. – Чью?!

– Это образное выражение, – успокоил я его. – Профессиональный слэнг тех, кто пишет детективы.

– В дельфинарии работают две странные личности, – продолжила Элка, расхаживая по кухне. – Брат и сестра, Саша и Линда. На первый взгляд – приличные ребята, но… скользкие как дельфины. Саша в разговоре со мной явно чего-то не договаривал, хотя хотел казаться искренним и правдивым простачком. Линда на вид – смазливая кукла, но в ней чувствуется характер и некоторая стервозность. Она когда-то пыталась дружить с Настей, но у неё ничего не вышло, якобы из-за тяжёлого Настиного характера. Хотя мне что-то с трудом верится, что такая девица как Линда будет искать чьей-то дружбы. Тут что-то не то…

– Да чёрт с ними, – махнул я рукой. – Какое они имеют отношение к делу?

– Ты глухой, Бизон? – Элка остановилась напротив и уставилась мне в глаза. – Я же внятно сказала: Настя хотела мне сказать что-то важное, но передумала и помчалась в дельфинарий! Зачем?! Раньше она это заведение никогда не посещала! И потом, куда она пропала? Я с неё глаз не сводила, но она словно в воздухе растворилась! Зуб даю, что Настя не ныряла с дельфинами, а кого-то выслеживала или что-то выясняла.

– А вдруг тебе всего лишь показалось, что Настя хотела сказать что-то важное? – усмехнулся я. – Вдруг у тебя разыгралось художественное воображение? Может, Настя действительно решила всего лишь поплавать с дельфинами? И не пропадала она никуда, а просто ты, как всегда, наверняка вляпалась в какую-нибудь историю и потеряла её из вида!

Сверкнув на меня очками, Элка села за стол. Она наверняка закурила бы, но сумка с сигаретами осталась в машине.

– Дай телефон, гений, – попросила она.

Я протянул ей мобильник.

Сом, вздохнув, выскоблил ложкой банку с джемом до дна.

– Я думаю, Чусова надо мочить, – поделился он мыслями. – Что-то он бодрый какой-то и белое всегда носит. Белое носят только тираны, а тиранов надо мочить! Я думаю, если этого козла поконкретнее на мушку взять, он быстро про пятьдесят миллионов долларов забудет.

– Как-то джем на тебя агрессивно действует, – потрепала его по масляным волосам Беда, другой рукой набирая какой-то номер. – Мочить… Взять на мушку… Ты же повар, Аркаша!

– Повар, который хоть раз застревал в колодце, становится страшным человеком, – пояснил Сом и треснул по столу кулаком: – Мочить Чусова!

– Алло! – Прикрыв рукой трубку, Элка выскользнула в коридор для какого-то важного и тайного разговора. Не сомневаюсь, этим она хотела меня умыть и доказать, что я тапочки, а она – гений. Из коридора послышались короткие реплики, но слов я не мог разобрать.

– Интересно, вот ты, когда женился, знал, что когда-нибудь захочешь пожить отдельно? – задумчиво спросил Сом.

– Беда в том, дружище, что мне кажется, будто я на Беде никогда не женился. Мне кажется, я от неё родился. А в определённом возрасте от родительницы всегда хочется удрать, чтобы проверить, на что ты способен сам по себе.

– Это ты сейчас пошутил?

– Да.

– Неудачно. Хорошо, что Элка не слышала.

– Хорошо, – согласился я.

– Целовать надо женщин и обожать. А не убегать от них!

– Что-то я смотрю, ты не очень-то целуешь и обожаешь!

– Почему? – Сом вдруг покраснел как мальчишка. – Есть у меня девушка… Я её обожаю. Но целовать себя она не даёт.

– Отчего так?

– Я толстый, – похлопал он себя по голому пузу. – А девушкам атлетов подавай. Вот как ты! Тебе любая даст себя обожать.

– Смени девушку, – посоветовал я.

– Почему ты не советуешь мне похудеть?

– Потому что знаю – это невозможно.

Дверь открылась, на кухню зашла Беда. Судя по выражению её лица, ей удалось почувствовать себя гением.

– Я позвонила Арно, – сказала она тоном, которым сообщают, что дозвонились до президента.

– И что?

– На мониторах, где фиксируется видеосъёмка, нет посторонних людей. Это значит, что преступник, убивший Настю, знал расположение видеокамер и проник в дом незаметно.

– Чусова надо мочить, – повторил Сом. – Только он знает расположение всех видеокамер в этом городе!

– Громовы вызвали милицию?

– Нет, – покачала головой Беда. – Они вызвали знакомого врача, который констатировал смерть Насти в результате острой сердечной недостаточности.

– Чёрт! – возмутился я. – Зачем они это сделали?! Это же на руку убийце!

– Ирма так захотела. Арно сказал, что хозяйка боится милиции. Ведь похититель может принять появление оперативников в доме на свой счёт. Мне кажется, Громовы правы. Настю уже не вернуть, а Прохору всякими расследованиями и допросами можно только навредить.

– Мочить надо Чусова! – Сом грохнул по столу кулаком и встал. – Братцы-кролики, вы как хотите, а я мыться и спать, а то опять куда-нибудь провалюсь… Да, кстати, надо ещё Боцмана с Пале-Роялем покрепче к стене прикрутить, чтобы их на свободу не потянуло.

Сом ушёл, и мы остались одни.

Мы остались одни, и я почувствовал себя мальчиком на первом свидании.

– Знаешь, – зачем-то сказал я Беде, – я сегодня признался Сому, что мне кажется, будто я от тебя родился.

– Ты назвал меня мамой?!

– Ты не так поняла. Я хотел сказать, что ближе человека, чем ты, у меня нет, и, в принципе, я не против, чтобы ты жила… где-нибудь по соседству.

– Как смотришь, сосед, чтобы устроить с мамочкой ночные купания?

– Если ты этого хочешь…

– Ты этого хочешь! Ты! – Элка похлопала меня по щеке и стремительно вышла из кухни.

Я помчался за ней, как собака за хозяином на прогулку. Если бы у меня был хвост, я вилял бы им так радостно, как не умеет вилять ни один пёс.

* * *

Плюс на минус дают… яростную ночную грозу.

Едва мы с Бедой нарушили наше решение временно не находиться на одной территории, как в воздухе назрело столько электричества, что разразилась гроза.

Молнии атаковали с неба, гром сотрясал землю, ветер рвал тихое побережье на части, бился о скалы, ломал деревья, а на море поднялся такой шторм, что искупаться мог решиться только сумасшедший.

– Может это… в ресторанчик какой-нибудь? Бокал вина там и всё такое, – попытался я сбить Элку с мысли о совместном купании, когда она свернула к морю.

– Чай, кофе, полежим? – хмыкнула Беда. – Нет уж, если живём отдельно, значит, никакого вина и «всего такого». Только чисто деловые отношения.

Она припарковалась под большим деревом, возле крутого обрыва. Яркая вспышка осветила узкое пространство у берега, гром громыхнул такой, что заложило уши. При всей моей любви к экстриму, прыгать с обрыва в беснующее море мне не хотелось.

Элка вышла из машины и быстро разделась, оставшись в купальнике. Я нехотя стянул рубашку и джинсы.

– Ты называешь это чисто деловыми отношениями? – уточнил я. – Погибнуть вместе от удара молнии, или утонуть в десятибалльный шторм?!

– Да, – кратко ответила Элка.

Вспышка молнии осветила её длинное, загорелое тело. Она сняла очки и положила их на капот.

– Стой! – схватил я за руку Элку. – Я не хочу сигать за тобой с обрыва!

– А зачем ты тогда разделся?

– Чтобы… чтобы… – Она умела вывести меня из себя. Она умела заставить почувствовать себя маленьким, беспомощным и трусливым. – Ты не могла приехать на нормальный пляж?! – заорал я. – Ты что, этой грозой и этим обрывом проверяешь меня на вшивость?! – Чувствуя, как ярость застучала в висках, я бросился к обрыву. Я прыгнул вниз ногами вперёд, рискуя сломать себе всё, что можно сломать, если внизу не окажется достаточной глубины и нормального дна. Каюсь, я сделал это затем, чтобы Элка до конца своей жизни чувствовала себя виноватой в моей глупой, преждевременной смерти…

Глубина оказалась достаточной, а дно песчаным и ровным. Волны подхватили и закрутили меня как спичку, но я справился с ними. Проплыв под водой несколько метров, я вынырнул и спрятался за скалу. Это было смертельно опасное мероприятие – в воду в любой момент могла шарахнуть молния, – но я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на Элкино замешательство.

– Бизя… – необычно тоненьким голоском позвала она с обрыва. Судя по тому, что на носу у неё опять красовались очки, прыгать за мной она не собиралась. – Бизя, я пошутила!

Я улыбнулся. Видеть Беду растерянной приходилось нечасто. Молния осветила её испуганное лицо и тревожный взгляд, которым она всматривалась в бушующее море.

– Бизя! Я пошутила! – Элка вдруг забегала по краю обрыва, как наседка, у которой украли яйца. – Бизя-я-я! Я совсем не то имела в виду, когда привезла тебя сюда и когда разделась! А-а! А-а-а-а! Помогите, блин, кто-нибудь! А! – Её вопль слился с ударом грома, и я понял, что более захватывающего спектакля в жизни не видел.

– Бизя! – Элка резко остановилась, и, рупором приложив ко рту руки, заорала, перекрикивая порывы ветра и шум бьющихся о берег волн: – Бизя, ты не посмеешь сломать себе шею и утонуть!!! Ты не посмеешь так глупо погибнуть, потому что я люблю тебя, гад! Так люблю, что бросила свою книгу, своё издательство, своих читателей, переоделась в дешёвые тряпки и помчалась вслед за тобой! Я помчалась бы даже на Марс, если бы ты туда усвистал, Бизя-я-я!!! – Элка свесилась над обрывом, рискуя свалиться вниз. Она закрыла лицо руками, чего с ней в жизни никогда не случалось, и тихонько завыла, словно собака, которую бросил хозяин.

Решив, что хватит с неё испытаний, я выбрался из укрытия и побежал вдоль берега, отыскивая пологий склон, по которому можно подняться.

Она любит меня! Конечно, мёртвого, отчего ж меня не любить?!

Цепляясь за корни и камни, я вскарабкался вверх и подошёл к Беде сзади.

– Так что ты имела в виду, когда привезла меня сюда и разделась? – шепнул я ей на ухо.

Элка вздрогнула и отняла от лица руки.

– Ты не утонул? – растерянно спросила она.

– Мне нельзя тонуть, пока я не найду Прохора, – сухо объяснил я, одеваясь.

– Извини меня. Ты действительно мог разбиться…

– Ну, не разбился же! И, кстати, узнал о себе много нового.

– Я испугалась! Я всё это орала от страха!

– Жаль. Я думал, от души.

– Ну, и от души немножко тоже… Немножко… совсем… В том месте, где сказала про Марс, я, конечно, переборщила… – Она подошла и закинула мне руки на шею.

По сюжету следовало бы впиться в неё поцелуем, ну, я и впился.

Что я, не человек, что ли?!

А она была длинная, голая, соблазнительная и совсем не звёздная. У неё очки намокли от слёз, а не от дождя, и пальцы дрожали на моей шее от чувств, а не от страха перед грозой, поэтому я бесстыдно, бессовестно, под канонаду грома и порывы ветра позволил себе стать первобытным самцом. Беда ничего не имела против тесного салона машины, против яростного дождя, барабанящего в лобовое стекло, и против моей ненасытной страсти.

Буря утихла, едва мы с Элкой поняли, что сил больше не осталось, и что мы позорно капитулировали друг перед другом.

– Мы ведь живём отдельно? – пробормотала Беда, лёжа на откинутом автомобильном сиденье.

– Отдельнее не бывает, – не в силах восстановить дыхание, успокоил я Элку. – Где ты остановилась? В гостинице?

– У Васи.

– Что?! – подскочил я. – Какой ещё Вася?!

– Нормальный Вася. Две руки, две ноги, голова и всё остальное. Прикольный чувак! По полсотни пельменей за пятнадцать минут лепит.

– Элка, я тебя задушу. Ты надо мной издеваешься? – пробормотал я.

– Да почему издеваюсь? – подскочила она. – Ты знаешь, сколько гостиницы стоят? Знаешь?! Я что, миллионерша?! А с Васей дешевле. – Она снова откинулась на сиденье. – Раз в десять дешевле!

– Ладно, ладно, – решил я не накалять обстановку. – Вася так Вася. Надеюсь, ему лет семьдесят пять?

– Тридцать.

– Тогда он наверняка лысый!

– У него хвост из красивых тёмных волос и серьга в ухе.

– Значит, он импотент.

– Слушай, – приподнялась она на локте, – почему ты считаешь, что все, кроме тебя, уроды?

– А ты так не считаешь?

– Нет.

– Жаль! – Я выскочил из машины и быстро оделся.

Элка села за руль.

– Я так понимаю, нам не по пути? – спросила она, высунувшись в окно.

– Передавай привет Васе, – буркнул я, пытаясь поймать ногой мокрый, скользкий ботинок.

Она стартанула, обдав меня песком, грязью и брызгами дождевой воды.

– Лифчик надень! – крикнул я вслед стремительно удаляющейся машине. – Вот и поговорили, – резюмировал я итог этого вечера. – Она меня любит только мёртвого, и живёт с Васей, который лепит полсотни пельменей за пятнадцать минут!

Я побрёл по направлению к трассе, срезав путь по какому-то пустырю. На дороге без труда поймал тачку, но едва сел в машину, заметил, что на светофоре с визгом затормозила голубая «Ауди» с оторванным бампером. Срезав путь, я опередил Беду, а, может, она потратила время на то, чтобы одеться.

– Ну-ка, давай, вон за той «аудюхой», – попросил я водилу.

Парень за рулём кивнул и довольно умело начал преследовать Элку. Чувствуя себя подлецом и психопатом, я всё же твёрдо решил посмотреть на Васю, а, может быть, даже набить ему морду.

Машин на трассе было немного, и водителю приходилось держать дистанцию. Элка шла с привычной для неё скоростью под сто двадцать, поэтому я удивился, когда наперерез ей, с перекрёстка, на красный свет рванул огромный чёрный «Гелендваген». Словно в дешёвом боевике, тонированное стекло этого катафалка слегка приоткрылось, и оттуда высунулось пистолетное дуло.

– Элка-а-а-!!! – заорал я, высунувшись в окно.

Не думаю, что она меня услышала, но одновременно с выстрелом, который бил прямо в водительскую дверь, «аудюха» на бешеной скорости вильнула влево, вправо, перевернулась и улетела в кювет.

Выругавшись, водитель такси так резко затормозил, что я едва не выбил головой лобовое стекло. «Гелендваген», набрав скорость, словно ракета, ушёл в точку и скрылся из вида. Номера я не успел рассмотреть, да и вряд ли они были.

Сунув деньги водителю, я выскочил из машины и помчался к «Ауди», лежавшей в глубоком кювете вверх колёсами.

– Элка! – орал я на бегу, чувствуя, как отчаяние сдавливает горло. – Только не вздумай скончаться, Элка!!! Я люблю тебя! Я жить без тебя не могу!

Беда лежала вниз головой и не подавала признаков жизни. Одно радовало – ни крови, ни дырки от пули в области жизненно важных органов у неё не было.

– Элка! – Я попытался вытащить Беду из машины, но ремень безопасности крепко прижал её к креслу.

– Представляешь, – открыла она глаза, – первый раз в жизни пристегнулась ремнём, и надо же, пригодилось!

– Ты бы ещё бронежилет по утрам не забывала надевать! – посоветовал я, чувствуя, как огромный свинцовый ком падает с сердца. – Тебя не задело?

– Вроде бы нет. А что это было?

– Покушение. – Я помог ей выбраться из машины.

– А почему на меня?

– Думаю, чусовские ублюдки снова пытаются ударить меня по больному месту. Стреляли из «Гелика» – любимой марки машины вице-мэра и его свиты. – Я осмотрел Беду, повертев её перед собой. – У тебя ничего не болит?

– Нет! Но машине капец. Знаешь, сколько я за неё заплатила?! – Элка попыталась заплакать, но, видимо, в свете чудом спасённой жизни не смогла до конца прочувствовать горе попусту потраченных денег, и поэтому просто сильно потёрла глаза под очками.

Я раскачал «аудюху» и без труда поставил её на колёса. Удивительно, но серьёзных повреждений почти не было – только крыша слегка помялась, да правое зеркало напрочь снесло. Следов от пули тоже не наблюдалось: или стрелок был мазила, или Элку просто пугали. Чувствуя, как во мне закипает злость, я схватил мобильник и одной кнопкой вызвал Сазона.

– Дед! – заорал я. – Если твой дружок Чусов не угомониться, я придушу его собственными руками и сяду в тюрьму за убийство вице-мэра!

– Венька, что ли? Чус Чусыч? – удивился Сазон. – А что, сынку, он тебе жить мешает?

– Мешает. Только что его парни чуть не грохнули Элку.

– Что-о?! – завопил дед. – Элку?! Да я ему… я его… – Судя по тому, как резко отключился Сазон, я понял – есть надежда на то, в ближайшее время Чусов пересмотрит свои взгляды на жизнь. – Скажи только, где могилка у Чус Чусыча будет, – сказал я в пиликающую короткими гудками трубку.

– Постой, – схватила меня за руку Элка. – А как ты тут оказался?! Ты что, следил за мной?!

– Не за тобой, а за этим… снайпером на «Гелендвагене».

– Врешь! Решил расправиться с Васей?

– Решил. Не нравится мне этот чувак.

– А по мне так нормальный Вася! – Она заглянула в салон, и, жалобно взглянув на меня, сказала невероятную фразу: – Что-то за руль не хочется.

– Правда?! – обрадовался я. – Как полезно тебе иногда летать вверх колёсами! – Я прыгнул за руль, а Элка, усевшись на пассажирское сиденье, первым делом пристегнулась ремнём. – Только не думай, что я повезу тебя к Васе, – усмехнулся я, заводя движок и с разгону выезжая из кювета.

– Вези куда хочешь, – махнула рукой Беда. – Похоже, сегодня не мой день. Что ты там говорил про ресторанчик?

– Сегодня мой день! – подмигнул я и погнал в ресторанчик, хотя понятия не имел в какой, и где он находится.

Ресторанчик назвался «Приличный». И меню, и обслуживание оправдывали это название.

Я заказал много чего, а Элка только какой-то мудрёный коктейль под названием «Патриотический». Коктейль был трёхцветный и повторял триколор российского флага.

После покушения Элка стала задумчивой и покладистой. Ну, просто очень задумчивой и непривычно покладистой. Я даже забеспокоился, не случилось ли у неё сотрясения мозга.

– У тебя ничего не болит? – поинтересовался я.

– Где?

– Вот здесь, – постучал я себя по лбу.

Элка потёрла лоб, потрогала нос и отрицательно покачала головой. Она схватила губами соломинку и высосала красный слой триколора.

– По-моему, нужно показаться врачу.

– Да пошёл ты!

– О! Уже лучше. Можно пощупать твой пульс?

Она запульнула в меня тяжёлой солонкой, попав точно в лоб.

– Гораздо лучше! – одобрил я её действия. – Прямо прежняя стервозина Элка!

– Меня чуть не убили! – заорала она так, что за соседним столиком кто-то подавился и закашлялся, а официант с подносом споткнулся. – Меня чуть не грохнули, а ты веселишься!

– Да не веселюсь я…

– Господа, у нас приличное место, и просьба вести себя тоже прилично, – склонился к нам едва не упавший официант.

– Я Элла! – заорала Беда ему в ухо. – Тягнибеда, блин!

– Блинтягни… что? – выпучил глаза бедный гарсон.

– Она писательница, очень известная, – объяснил я ему. – Щас как даст тут звезду, мало не покажется. Ваше приличное место попадёт в жёлтую прессу, в раздел «скандалы недели».

– Как бы не пришлось удалить вас из зала, – покачал головой парень.

– Меня?! Удалить?! – взбеленилась Элка. – Пошёл вон отсюда, зубастый! Немедленно позови администратора! Сюда! Администратора! В меня стреляли! А в вашем коктейле перепутаны цвета триколора! Нужно – белый, синий, красный, а у вас – красный, синий, белый!!! И это – патриотизм?! И вы смеете называться «Приличный»?!!

Я опять заподозрил у неё сотрясение.

Официант умчался, звеня подносом.

– Элка, угомонись. В конце концов, если бы тебя хотели убить, то убили бы. Чусовские бойцы наверняка стреляют без промаха. Нас просто пугали!

Беда высосала синий слой, сверкнув на меня глазами.

– А кто это у нас тут дебоширит?! – подкатился к нам толстый лысый дядька. – А в кого это у нас тут стреляли?!

– В меня, – буркнула Элка.

– А кого это у нас тут удалить из зала?! – ласково пел дядечка, пританцовывая, обходя стол.

– А у кого это у нас тут триколор неправильный?! – в тон ему пропела Беда, помахав у администратора перед носом полупустым бокалом. – У кого это у нас тут проблемы с патриотизмом?!

– Как – неправильный?! – опешил толстяк. – Где – неправильный?! Почему неправильный?!!

– Да потому что у вас в бокале голландский флаг, а коктейль называется «Патриотический»! Я что – голландка?! Или вы голландец?! Какого чёрта… Я позову прессу! А ещё лучше, пропишу ваш голландский патриотизм в своём очередном детективе!

– Тише, тише, – взмолился администратор. – Мы всё исправим! Хотите, вернём вам деньги за ужин? Хотите, принесём правильный триколор?

– Хочу!

Администратор убежал, не скрывая охватившей его паники.

– Ну, ты даёшь! – покачал я головой.

– И главное, сволочь, ведь не узнал меня! – стукнула кулаком по столу Элка. – Так и не узнал, хотя я у него перед носом и так и сяк крутилась!

– Ты всё-таки не Анжелина Джоли.

– Да уж! И ты не Брэд Питт!

Я хотел обидеться, но передумал. Такие обиды, как правило, ни к чему хорошему не приводили.

Примчался администратор и с поклонами и приседаниями вернул нам деньги за ужин. Следом приволокся официант и поставил на стол два коктейля «Патриотических» с правильным чередованием цветов.

– И запомните! – нравоучительно сказала официанту Беда. – Удаляют зубы, а не клиентов.

Официант вздрогнул и убежал вслед за администратором.

– Я сегодня не отдам тебя Васе, – сообщил я, пробуя сладкую, вязкую гадость через соломинку.

– А кому ты меня отдашь?

– Никому. Себе оставлю такое счастье.

– Ты предлагаешь мне переночевать в твоей хибаре?

– По-моему, отличный, уютный домик. И потом, нужно быть в курсе, что происходит у Громовых.

Элка сошла с лица, помрачнела и еле слышно сказала:

– Похороны у них происходят. Тихие, тайные похороны Насти. Скажи, кто мог проникнуть в дом незамеченным?! Кто?!

– Не знаю. – Я взял её за руку и сжал холодные пальцы.

Она встала, показывая, что романтический ужин закончен.

– Оставим им деньги? Ужин был просто отличный!

Элка кивнула, развернулась и пошла к выходу.

У меня зазвонил мобильник, и я взял трубку без всякого желания с кем-либо говорить.

В трубке что-то шуршало и хлюпало. Я нажал на отбой и пошёл за Бедой в машину. Телефон зазвонил вновь, я снова ответил, но кроме шуршания и сопения ничего не услышал.

Мы помчались по ночным улицам – я за рулём, Элка как пассажир, – но нашу расслабленность снова нарушил телефонный звонок.

– Да! – рявкнула Элка, схватив мой мобильник. Лицо её вдруг побледнело, а рука, державшая трубку, слегка задрожала.

– Что?! – резко затормозил я. – Кто это?!

– Прохор, – одними губами ответила Элка. – Это Прохор звонит!

– Я украл телефон, Глеб, – еле слышно прошептал в трубке голос мальчишки. – Я молодец?

– Ты супермолодец! – похвалил я его, чувствуя, как спазм перехватывает горло. – Ты смог вспомнить номер моего мобильного телефона?

– Ты же сам учил меня учить наизусть все номера и никогда не надеяться на кнопки! Извини, я не могу говорить громче, меня услышат.

– Ты звонил маме?! Ты сказал, где ты?!

– Нет. Я не хочу расстраивать маму, Глеб. Тем более, что я не знаю, где я. Мне натянули на глаза какую-то дурацкую шапку, прежде чем привезти сюда.

– Тебя кормят?!

– Да!

– Не бьют?!

– Нет!

Я спрашивал какую-то ерунду, не в состоянии добраться до главного вопроса, и какой он был – главный вопрос, – я не очень-то хорошо понимал.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Тут нет окон, и очень темно, но в остальном всё нормально. Глеб, передай маме, что не нужно платить за меня столько денег! Я не могу сказать почему, но не нужно! Меня заставили прочитать тот текст, который на видео! Заставили, а на самом деле…

– Кто?!! – До меня наконец дошло, что я должен спросить в первую очередь. – Кто заставил?! Кто тебя похитил?! Ты знаешь?!

– Знаю. Но я не могу сказать, Глеб… – Я отчётливо услышал, как голос у Прохора задрожал и налился слезами. – Я не могу… Это будет неправильно! Я не могу! Я позвонил сказать, что не надо платить за меня столько денег! Извини, кажется, кто-то идёт. Не могу больше говорить!

– Кто?! – повторил я.

Он отключился, а я потряс трубку, словно мог вытрясти из неё ответ.

– Что он сказал? – тихо спросила Беда.

– Прохор не может сообщить, кто его похитил, потому что это будет неправильно. Что это значит?

– Это значит, что он знает похитителя, но почему-то не хочет его называть. С какого номера он звонил? – Элка выхватила у меня мобильник и проверила номер, с которого был сделан вызов. – Ну, конечно, не определяется, – пробормотала она. – Чёрт, самое время идти в милицию! Менты смогут узнать у оператора сотовой связи, откуда он повонил!

– Это могут сделать только Ирма и Никас. – Я забрал у неё телефон. – Только Ирма и Никас могут решить, обращаться в милицию, или нет.

– Ты прав, – вздохнула Беда и вдруг заорала: – Так гони быстрее к ним! Гони! Может, у Громовых включатся мозги, и они, вместо того, что бы собирать несусветный выкуп, отыщут в этом поганом городе хоть одного честного мента!!!

Когда мы подъехали к дому, Элка заснула мертвецким сном. То ли коктейль оказался таким убойным, то ли секс, то ли она просто безумно устала.

Я взял её на руки, принёс в домик, раздел и уложил в свою холостяцкую кровать.

– Почему это будет неправильно, Глеб? – в полусне пробормотала Беда. _ Почему?

– Хотел бы я знать, – вздохнул я, находясь в раздумьях, поцеловать Элку, или нет. Решив не разводить слюнтяйства и сантиментов, я просто укрыл её одеялом.

Спустившись вниз, я принял душ, побрился, причесался и даже воспользовался дезодорантом, стоявшим на полке. Проделав с собой все эти манипуляции, которые позволили бы мне войти с важным известием в хозяйский дом в три часа ночи, я вышел из домика.

В гостиной горел свет, и я решительно направился туда.

Но перед большим плазменным экраном сидела не Ирма, а Никас. Он смотрел запись с Прохором без звука, пил коньяк и беззвучно рыдал. Слёзы катились по его бледным щекам и капали в бокал.

– Извини, – пробормотал я. – Прости, что так поздно, но нужно поговорить.

Он кивнул, вытер слёзы платком, и, достав из бара второй бокал, налил в него коньяк.

– Пей! – пьяно приказал он.

– Спасибо, не хочу. – Я отодвинул бокал.

– Пей, я тебе говорю! За здоровье Прохора! – Он стукнул кулаком по столу и включил звук.

– Мама! Мамочка! Я хочу к тебе! – зазвенел из колонок голос Прохора. – Мама, я не боюсь! Я совсем не боюсь!

Я залпом выпил коньяк и нажал на «паузу». Конечно, я предпочёл бы разговаривать с Ирмой, но, в конце концов, Никас – отец, и он тоже принимает участие в судьбе сына.

– Прохор мне позвонил, – без всяких вступлений сказал я.

Никас поднял на меня мутные глаза и улыбнулся.

– Что ты сказал? Я не понял…

– Я сказал, что тридцать минут назад мне звонил Прохор!

– Что?! – Никас вскочил и попытался потрясти меня за грудки. Его руки дрожали, а лицо исказила гримаса боли. – Откуда он звонил?!

Я легко отодрал его от себя и усадил в кресло.

– Прохор не знает, где он. Ему натянули на глаза шапку, когда везли. Но самое главное, он чувствует себя хорошо, его кормят и не бьют.

– Не бьют? – жалобно переспросил Никас. – Его не бьют? Но как он смог позвонить?! И почему тебе?

– Он украл у кого-то мобильный. А я научил его заучивать наизусть все телефоны.

– Ты знал, что его похитят?! – нехорошо усмехнулся Никас и отхлебнул коньяк прямо из бутылки.

– Не говори глупостей. Я просто учил мальчишку не быть рохлей и трусом.

– Что Прохор ещё сказал?! – заорал Никас.

– Он очень просил не отдавать за него так много денег.

– Он сказал, кто его похитил?!

– Тут какая-то странность… – Я прошёлся по гостиной, мельком глянув на телевизор, где на паузе с открытым ртом замер Прохор.

– Говори! Говори! – закричал Никас. – Что ты тянешь?! У тебя никогда не похищали сына?! Ты не знаешь, что это такое, когда сердце рвётся на части от неизвестности и невозможности ничем помочь?! Кто украл моего ребёнка?!

– Прохор сказал, что он этого не может сказать. Знает, но сказать не может, потому что это будет неправильно.

Никас неожиданно захохотал.

Он хохотал долго – до слёз, до колик, и это смахивало на истерику. Я уже хотел залепить ему пощёчину, но он вдруг перестал ржать, вытер платком глаза и в упор посмотрел мне в глаза.

– Ты за идиота меня принимаешь? Что значит – знает, но сказать не может?! Что значит – «будет неправильно»?

– Не знаю. У меня только одна версия – Прохор так боится своего похитителя, что не рискует назвать его имя.

– О господи! – схватился Никас за голову. – И за что мне всё это?! За что?! Ну да, я немножко оболтус, не обременённый никакими талантами, да, я почти альфонс, но я не заслужил такого наказания, не заслужил!!

– Скажи, Ирма решила с деньгами? У неё есть необходимая сумма?

– Что? – вскинул он на меня красные глаза. – Ах, деньги… Да, Ирма выписала на меня доверенность по которой я могу от её имени снимать деньги со счетов, продавать имущество и даже распоряжаться её бизнесом. Ирма сама не может всем этим заниматься, она плохо себя чувствует… Очень плохо.

– Вы вызывали к ней врача?

– Какой врач! – заорал Никас. – Какой к чёрту врач! Любой врач начнёт выяснять причину такой глубокой депрессии! И что мы скажем? У нас похитили сына, да?! Чтобы врач разболтал об этом на каждом углу, и над Прошей нависла угроза?! Ты этого хочешь, воспитатель хренов?!

– Я хочу, чтобы Ирма Андреевна стала чувствовать себя лучше. – При всём моём сочувствии к его горю, этот психопат дико раздражал меня. – И потом, врачу совсем необязательно говорить о Прохоре, у Ирмы Андреевны сегодня погибла дочь!

– Слушай, ты кто такой, чтобы меня учить? – прищурился Никас. – Кто?! Стоило тебе появиться в этом доме, как на нас обрушились все несчастья!! Знаешь, что тебе немедленно нужно сделать?! Собрать манатки и свалить отсюда! Тихо и незаметно свалить, пока милиция не заинтересовалась твоей причастностью к похищению моего сына и убийству Насти! Прохор, видите ли, звонил ему! И не сказал, кто его похитил и где он! Думаешь, я поверил в эту чушь?! Да если бы Прохор действительно украл телефон, он позвонил бы мне, слышишь?! Мне, или Ирме, а не какому-то там Глебу Сазонову! Кто ты такой?! Уходи из моего дома! Вон!

Я понимал его чувства, его истерику, но, тем не менее, ярость вспыхнула во мне как фитиль от зажжённой спички.

– Уходи! – заорал Никас.

– Я не уйду, – тихо сказал я. – Меня нанимала Ирма, и только она сможет меня уволить.

Кажется, он хотел выплеснуть мне в лицо коньяк из бутылки, но передумал.

– Ты гадкий человечишко, – прошипел мне в лицо Никас. – От тебя веет злом, холодом и нечистотами. Не даром, даже жена от тебя ушла.

– Моя жена спит в моей кровати. Кстати, пару часов назад её чуть не пристрелили. Кому-то очень не нравится, что она участвует во всей этой истории.

– Ещё не лучше! Вы поселились тут всем семейством?! Может, ещё детей наплодите?! А что?! Домик хороший, места много, а моя Ирма всех прокормит! – Он ещё орал, когда я вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Захотелось снова принять душ, на этот раз с каким-нибудь дезинфецирующим средством. Твёрдо решив, что завтра поговорю с Ирмой, я пошёл спать.

Наутро похоронили Настю.

Как и предполагала Беда, это сделали тихо и незаметно. Приехал ритуальный автобус, в который погрузили скромный, недорогой гроб, и – ни одного цветочка, ни одного венка и ни одной слезинки не удостоилась Настя Громова.

Только Мария крестилась на крыльце и бормотала что-то жалостливое, а, может, читала молитву.

– Вот уроды, – пробормотала Беда, которая наблюдала эту картину вместе со мной из окна. – Ни Никаса, ни Ирмы, никого нет! Разве можно так относиться к человеку? Кстати, это автобус крематория. Чует моё сердце, у Насти даже могилы не будет. Сожгут, а урну потеряют где-нибудь. – Элка отошла от окна и закурила. – Странно всё это, странно… Настя что-то знала, но побоялась мне об этом сказать и её убили. Прохор тоже что-то знает и боится сказать! Неужели они оба боятся Чусова?! Ну, ладно ещё Настя, она понимает, что это за человек и какой властью он наделён, но – Прохор! Откуда ребёнку знать про вице-мэра и про всю его криминальную подноготную? И почему он говорит, что не может назвать имя преступника, потому что «это будет неправильно»?! Какая-то странная формулировка для десятилетнего мальчика.

– Нормальная формулировка, когда речь идёт о влиятельном человеке, который стоит у власти, – буркнул я в ответ. – Прохор часто смотрел телевизор, причём, не только развлекательные программы, но и новости. Он наверняка знает в лицо Чусова, и знает, кто он такой.

Пока мы говорили, автобус уехал, оставив после себя облака сизого выхлопа. Вместо него в открытые ворота влетел чёрный «Гелендваген». Он так близко затормозил возле крыльца, что Мария отпрыгнула, замахала руками и в панике убежала в дом.

– Чусов! – заорал я. – Чусов, гад, приехал!

– Вот так номер, – пробормотала Элка, даже не глянув в окно. Она налила себе кофе, не проявив никакого внимания к вопиющему факту появления Чусова.

Я бросился к двери в полной уверенности, что она помчится за мной, но когда я мчался через газоны и клумбы к дому, то понял, что Беда не разделяет моего рвения пощупать морду Чус Чусыча.

– Где?!! – налетел я возле лестницы на Арно. – Где этот грёбаный вице-мэр?!

– В кабинете, – попятился от меня охранник. – Ты не знаешь, что ему здесь нужно?

Я взлетел на второй этаж, перескакивая лестничные проёмы.

Влетев в кабинет без стука, я застыл как вкопанный, поражённый увиденным.

Чусов стоял на коленях перед Ирмой Андреевной, которая сидела в кресле, и, казалось, дремала.

– Ирмочка Андреевночка, – лобызал вице-мэр бесчувственную руку Громовой, – если я в чём-то виноват перед тобой, прости! Прости, старого, но не губи! Не губи, дорогая! Не трогал я твоего Прохора! Вот те крест, не трогал! Ты же знаешь, как я тебя уважаю, Ирмочка Андреевночка!!

На Чусове опять был белый костюм, а белую шляпу он прижимал к груди.

– Пошёл вон, – одними губами сказала Ирма. – Не хочу тебе слушать. Если бы я думала, что это тебе нужны мои пятьдесят миллионов, то прихлопнула бы тебя как таракана. Пошёл вон.

– Ты веришь мне, Ирмочка? – воспрял духом Чусов. – Веришь, что это не я? – Тут он заметил меня и замер с открытым ртом. Его толстые пальцы начали мять прижатую к груди шляпу, что означало, вероятно, крайнюю степень смятения.

Я усмехнулся и сжал кулаки.

– Ам-ма… – попытался Чусов что-то сказать, не вставая с колен.

– Здорово, Вениамин! – Я забрал у него шляпу, надел на палец и раскрутил.

Ирма открыла глаза и слабо улыбнулась, заметив меня.

– А-а-а… – Чусов пополз за мной на коленях, из чего я сделал вывод, что судьбоносный разговор с Сазоном уже состоялся.

– Это не я! – сложил руки на груди Чусов.

– А кто?! – Я сел на диван и опять раскрутил шляпу на пальце. – Кто?!

– Не знаю!

– Но это же твой город, Вениамин! Ты должен знать всё, что в нём происходит.

– Я знаю! Но не всё… – Чусов смотрел на меня так, будто хотел и мне облобызать руки. – Пощадите… Мне Сазон сказал готовить место на кладбище! – Он вдруг заплакал, а Ирма тихонько засмеялась. – Место на кладбище! – всхлипнул Чусов. – Но я в ни в чём не виноват!

Я с такой силой напялил на его башку шляпу, что дно у неё с треском порвалось, и шляпа натянулась на шею как спасательный круг.

– Не виноват! – закричал Чусов. – Я не хочу покупать место на кладбище! Я молод, здоров, я могу принести пользу! Хотите, я построю приют для бездомных животных? Хотите, женюсь на всех одиноких матерях? Хотите, станцую польку? Хотите, я вас сделаю своим заместителем? Это очень денежная должность с бо-ольшими возможностями! Только не надо меня на кладбище… Там никаких перспектив… – Он всё же схватил меня за руку и уставился на неё, словно не зная, целовать или не целовать.

– А кто стрелял в мою жену этой ночью? – наклонился я к нему. – Кто убил Настю? Думаешь, кто-нибудь поверил в её самоубийство? Кто спихнул моего друга в колодец? Если это сделал не ты, то я – Гай Юлий Цезарь.

– Я не убивал! – вскочил Чусов на ноги. – Я не стрелял, не похищал и не спихивал! И мировой финансовый кризис – тоже не моя вина!!!

Ирма снова тихонько засмеялась.

– Если не ты, то твои люди стреляли по твоему указанию, – заявил я. – И мировой кризис – тоже твоя вина, потому что, если бы не было таких уродов…

Чусов зарычал, дёрнул себя за «спасательный круг» на шее и выбежал из кабинета.

– Хотите, я догоню его и привинчу к стулу до тех пор, пока нам не вернут Прохора? – спросил я у Ирмы.

Закрыв глаза, она покачала головой.

– Не надо, – сказала Ирма. – Я уверена, что Чусов не имеет ни к похищению, ни к убийству никакого отношения.

– Зря вы в этом уверены, Ирма Андреевна!

– Помогите, пожалуйста! – Ирма протянула мне руку.

Я помог ей подняться.

– Помогите, ещё помогите… Вот так… Спасибо. Что-то сил совсем не осталось!

Я проводил её в спальню, а когда собрался уйти, она вдруг схватила меня за руку.

– Стойте! Идите… Нет, стойте! Мне страшно… Я не понимаю, что со мной происходит. – Она легла на кровать прямо в халате и тапках, и натянула на себя одеяло. – Мне всё время хочется спать, всё время! Я должна действовать, но не могу! Я даже горевать и переживать толком не могу! Пришлось выписать доверенность на Никаса, чтобы он вёл все дела.

– Почему вы не пригласите врача?

– Я не хочу лишних свидетелей, это может навредить Прохору.

– Ну и дрыхните тогда! – разозлился я. – Дрыхните и думайте, что Чусов тут не при чём! Кстати, Прохор звонил мне ночью, он сказал, что с ним всё в порядке, но назвать имя того, кто его похитил, он не может, потому что это будет неправиль… – Я замолчал на полуслове, увидев, что Ирма заснула.

Я в бешенстве выскочил из спальни, хлопнув дверью, словно нервная баба.

В домике, на кухонном столе, меня поджидала записка.

«Не ищи меня, сама позвоню. Беда»

Я пнул стол, стул, потом холодильник. Настоятельно хотелось что-нибудь разбить или сломать, но это уже попахивало диагнозом, поэтому я сдержался.

Ну почему я не догадался проколоть все колёса на «Ауди»?! Почему не подсыпал в кофе слабительное, а в минералку снотворное?!! Ищи-свищи теперь Элку, зная, что её мечтают подстрелить из всех «Гелендвагенов» в мире!

Я опять почувствовал себя тапками, забытыми под кроватью. Оставалось только ждать, когда Беда позвонит, особенно учитывая то обстоятельство, что свой мобильник она забыла на столе рядом с запиской.

БЕДА

Я летела по шоссе под сто двадцать, и, затягиваясь сигаретой, удивлялась, как это Бизя не проколол моей «аудюхе» колёса.

Музыка гремела из всех колонок – тяжёлый рок, разумеется, потому что чем тяжелее рок, тем лучше думается.

По всему выходило, что Чусов в этой истории – комедийно-пафосный персонаж. Зря Бизя в него вцепился. Разве стал бы убийца и похититель въезжать в дом своей жертвы через центральные ворота?

Чёрт знает что, а не сюжет, не знаешь, за что уцепиться…

Я ждала «хвост», но ни одна машина на протяжении уже нескольких километров не проявляла к моей звёздной персоне никакого интереса. Потеряв интерес к «гонялкам», я развернулась и поехала в дельфинарий. Как мне казалось, это заведение являлось единственным связующим звеном между Настей и её тайной.

Возле служебного входа стояли всего три машины: две «японки» и одна старая «Нива». То ли работники дельфинария привыкли ходить пешком, то ли не очень хорошо зарабатывали на своих сумасшедших дельфинах.

Я прошла через служебную дверь и уткнулась носом в застеклённую будку с вахтёршей. Вахтёрша, как водится, спала, занавесившись газетой с кроссвордами.

– Пожар! – рявкнула я в окошко, хотя вполне могла попытаться перелезть через турникет без ведома дамы в камуфляже.

От резкого пробуждения дама взвизгнула, замахала газетой и нажала какую-то кнопку, отчего во всём здании завыла сирена.

– Ого! – удивилась я такому непредвиденному развитию событий. – Может, отменим тревогу?

– А пожар? – захлопала белёсыми ресницами тётка.

– Тоже отменим. Будем считать, что я пошутила.

– Ты террористка?! – отшатнувшись, вахтёрша нащупала кобуру и наставила на меня пистолет. – Шахидка?

– Разве я похожа на террористку? – всерьёз испугалась я, и на всякий случай подняла руки вверх. – Я просто хотела вас разбудить.

– Я никогда не сплю! Никогда! – заорала камуфляжная дама, и, выскочив из своей будки, применила какой-то прием с захватом, в результате которого у меня на руках оказались наручники.

Сирена выла так, что стены тряслись.

– Точно пожара нет? – уточнила вахтёрша.

– Нет! – заорала я. – Ты видишь дым?

– Я тебя вижу, горе луковое, – пробормотала она. – От таких как ты, всегда и дым, и огонь на пустом месте. Зачем припёрлась?

– Мне Саша нужен.

– Черкасов?

Я понятия не имела, какой Саша мне нужен, но на всякий случай кивнула.

– Так он уже две недели как в отпуске, чувырло!

– Не может быть. Я разговаривала с ним два дня назад. А Линда?

– Что Линда? Линда хвостом крутит больше, чем работает. Любовь у неё очередная.

– С кем?

– С олигархом, само собой. Кто ж сейчас не с олигархом любовь крутит? Слушай, что-то рожа мне твоя больно знакома? Это не ты вчера мировой рекорд по прыжкам с шестом установила?

– Нет, не я. У меня и шеста-то нет.

На лестнице послышался топот ног, к выходу, перепрыгивая через турникет, мчались полуголые, мокрые люди.

– Горим! – закричал кто-то.

– Что-то дымом не пахнет, – ответили ему.

– Когда запахнет, поздно будет!

– Ишь, что ты тут натворила, – кивнула на бегущих людей вахтёрша. – Эвакуация началась! Сейчас пожарным тебя сдам, как злостного поджигателя. – Вахтёрша схватила меня крепкой рукой за шиворот, хотя я была выше неё на голову.

– Адрес! – взмолилась я, прижав скованные наручниками руки к груди.

– Чей, горе луковое?!

– Линды и Саши Черкасовых!

– Я тебе что, адресный стол? У пожарных спросишь. Они тебе и адрес, и пендюлей… – На какое-то мгновение вахтёрша ослабила хватку, и я, вырвавшись из её крепких объятий, смешалась с бегущей толпой.

В беге меня мог обогнать только страус, поэтому через две секунды я была уже за рулём. Водить машину в наручниках я никогда не пробовала, но нежелание разбираться с пожарными оказалось настолько сильным, что я быстро освоилась с рулёжкой.

Ехать в этих оковах к Бизону я не могла, поэтому решила навестить Васю.

Подъехав к дому, я глазам своим не поверила: возле забора в ряд стояли три белых «восьмёрки» без номеров, с рваными вмятинами на заднем правом крыле.

От неожиданности и невозможности полноценной рулёжки со скованными руками, я чуть не вписалась на полной скорости в крайнюю из машин.

Выскочив из «Ауди», я три раза обежала вокруг этой кавалькады улик, убедившись, что любая из них могла быть той машиной, на которой увезли Прохора.

– Вася! – заорала я, бросившись в дом. – Вася!!!

Вася сидел на кухне с двумя блондинками на коленях и пил чай. Блондинки мирно сосуществовали друг с другом в тесном соседстве и оглаживали Васю по коленям и голове.

– Опять баб привёл! – возмутилась я.

– Девушек пригласил чаю попить, – еле ворочая языком, сказал Вася.

– Э-э, да ты пьян в зюзю! – поняла я.

– Кто это – зюзя?! – выпучил глаза Вася.

– Тебе лучше знать. – Я села напротив, положив на стол скованные руки.

– Ой, кто это? – спросила блондинка с левой коленки.

– Ой, что это? – глядя на наручники, удивилась блондинка с правой коленки.

Девчонки тоже были не самые трезвые. Бутылок нигде не было видно, и оставалось предполагать, что нализались они где-то в другом месте, а здесь догонялись чаем.

– Вась, ты им сказал, что у нас СПИД? – поинтересовалась я.

– Нет, я им сказал, что у нас открытая форма туберкулёза, – недовольно пробурчал Вася.

Блондинок как ветром сдуло. С воплем они выскочили из дома, и их короткие юбки мелькнули за калиткой.

– Зачем ты так? – покачал головой Вася. – Я петуньи поливал, канареек кормил, все «восьмёрки» в городе для тебя собрал, а ты… Ну, расслабился человек, ну, выпил, что здесь такого? Они меня грели, в уши щебетали, спину чесали, а ты… Вот ты будешь греть, щебетать и чесать?!

– Нет, не буду. Меня бы саму кто почесал. Вась, будь другом, сними наручники!

– Вот видишь, ты меня работать заставляешь. – Вздохнув, он взял со стола нож, встал на колени и начал возиться с железом. – Где в капкан-то попала, коллега?

– В дельфинарии.

– Разве такие люди как ты, не занесены в Красную книгу?

– Занесены. Но никто об этом не знает.

– Никогда не пойду в дельфинарий. – Он отложил нож и отчего-то начал грызть замок зубами. Признаюсь, я была лучшего мнения о его технических навыках. – Блин, – сплюнул Вася на пол. – Это какие-то очень крепкие наручники. Я не могу их открыть.

– Вася! – От перспективы остаться в железных оковах у меня нестерпимо зачесалась спина. – Вася!!

Вася опять взял нож и минут пять ковырял замок. Он взмок, покраснел, но у него ничего не вышло.

– Блин… – виновато посмотрел он на меня.

Руки у меня затекли, спина чесалась, а на глаза навернулись слёзы.

– Пить, – простонала я, словно раненый на поле боя. – Пить дай!

Вася суетливо налил воды и споил мне её, заботливо поднося чашку ко рту.

– Спину почеши! – взмолилась я.

Вася снял с крючка половник и старательно почесал им мою спину – от поясницы до плеч и вдоль позвоночника.

Он был пьяный и послушный – этот Вася, но абсолютно бесполезный. Он только и умел, что пельмени лепить, да баб водить.

– А теперь говори, где взял «восьмёрки».

– Две на автостоянке у сторожей за триста долларов купил, а третью в кустах возле базара обнаружил.

– Вася! Сними с меня наручники, Ва-ся! – в отчаянии заорала я.

– Не могу! – заорал он. – Это очень хорошие наручники!

– У меня зачесалось там, где тебе нельзя чесать!

– Может, «Скорую» вызвать?

– Себе «Скорую» вызывай, придурок!!! – Я вскочила и пробежалась по кухне. – Я в туалет хочу, Вася!

– Может, взорвать их? – спросил Вася.

– Чем?!

– Магнием с марганцовкой…

– А руки не оторвёт?

– Ну, разве что палец, другой…

– Да пошёл ты… – Я снова пробежалась по кухне, чтобы хоть как-то снять напряжение и унять одолевшую меня чесотку.

– Зря девчонок выгнала, – покачал головой Вася. – Они бы почесали тебя там, где мне нельзя.

– Урод! – выкрикнула я ему в лицо. – Ты специально не снимаешь с меня наручники?! Чтобы позабавиться, да?!

– Что ты… – отступил Вася на шаг. – Как ты могла такое подумать!

По его честным глазам, я поняла, что возвела на Васю поклёп.

– Сходи к моей машине, там сумка, а в ней мобильник. Мне позвонить надо.

Вася с готовностью сбегал к машине и принёс сумку. Но телефона в ней не оказалось, наверное, я потеряла его, когда драпала от вахтёрши.

– Чёрт, – чуть не расплакалась я. – Что за день сегодня? Всё одно к одному!

– Позвони с моего! – Вася протянул мне свой телефон. – Хочешь, я сам наберу нужный тебе номер? – предложил он, поняв, что звонить мне будет проблематично.

– Нет! Лучше спину мне чеши. – Вырвав у него телефон, я носом начала тыкать кнопки, набирая номер Бизона.

Слёзы капали на клавиатуру, при мысли, как будет ржать Бизя, обнаружив меня в наручниках, с пьяным Васей, который чешет мне спину старой поварёшкой. Слёзы капали…

– Нет! – Я нажала отбой и решила позвонить Сому.

Едва послышались длинные гудки, я поняла, что не в силах объяснить внятно, где я и что со мной.

– Скажи этому человеку, что со мной приключилась беда, – попросила я Васю. – Его зовут Сом.

– С ней приключилась беда, – выпалил Вася в трубку, и, повернувшись ко мне, спросил: – Он спрашивает – с кем?

– С Бедой!

– С Бедой, – повторил Вася. – Да, с Бедой приключилась беда. Она в наручниках, и у неё всё чешется. Нет, я трезвый. Я абсолютно трезвый Вася. Элка, он спрашивает, где Бизя?

– В Караганде!

– Бизя в Караганде. Лосось, приезжайте быстрее по адресу… Элка, ты знаешь, какой у нас адрес?

– Понятия не имею.

– В общем, тут клён со скворечником растёт, трансформаторная будка со словом из трёх букв стоит, и три белых «восьмёрки» припаркованы у забора. – Вася с облегчением нажал на отбой.

– Что он сказал? – спросила я, рассматривая свои слегка покрасневшие руки.

– Что попробует нас отыскать.

– А теперь скажи, Вася, что ты пил?

– Чай. Тебя ещё почесать?

– Нет, лучше чаю налей. Только того, от которого клёны вместе со скворечниками растут!

Вася куда-то умчался, а я осталась слушать трели канареек и проклинать себя за любовь к дурацким шуткам.

Сом приехал часа через два.

– В городе до фига клёнов, на которых растут скворечники и трансформаторных будок со словами из трёх букв, – пожаловался он, но тут заметил мои наручники. – Элка! Как тебя угораздило? Это проделки Чусова?!

– Мы с Бизей играли в садо-мазо, – пояснила я. После полбутылки виски зуд по всему телу прошёл, на душе потеплело и опять захотелось шутить.

– А я-то думаю, отчего Бизя в Караганду рванул… – Сом взял нож и начал ковырять замок в наручниках. – Вася, ты кто, инструктор по садо-мазо?

– Что он сказал? – приоткрыл глаза вдрызг пьяный Вася, дремавший на стуле над чашкой чая.

– Он спрашивает, кто ты, – перевела я.

– В каком смысле? – не понял Вася.

– В общечеловеческом.

– А-а… В общечеловеческом смысле я человек, чего и другим желаю. – Вася опять задремал.

– Ну, вы тут набрались! – покачал головой Сом и отложил нож. – Слушай, Элка, это какие-то удивительные наручники. Они не открываются.

Я тихонько захихикала, потому что чего-то подобного ожидала.

– Может, напильником попробовать? – вспомнила я кадры из фильмов. – В кино наручники всегда пилят!

– Дня три пилить будем, – вздохнул Аркадий. – Нужно спасателей вызывать.

– Счас! – подскочила я. – Да я лучше сдохну в этих оковах! Сам говорил, спасы на видео снимут, а потом на весь мир ославят!

– Слушайте, – открыл глаза Вася, – а Караганда – это где?

– В направлении, указанном на трансформаторной будке, – неудачно пошутила я. – А что?

– Давайте, вашего Бизю вызовем, пусть он тоже наручники поковыряет. А то что получается? Я работал, Лосось тоже трудился, а ваш Бизя в этой… как её… Ка-ра-ган… – Вася попытался решительно встать, но упал вместе со стулом, смахнув со стола чашку с чаем.

– Ни в коем случае не звони Бизону! – закричала я, но Сом уже разговаривал с Глебом:

– Дружище, нужна твоя помощь. Какая – узнаешь на месте. Приезжай по адресу Пионерская двадцать два.

Бизон примчался через пятнадцать минут, словно летел на самолёте, а не пробирался на машине по пробкам. Он едва не вынес калитку бампером своей «Вольво». Пинками открыл все двери и замер на пороге как полководец перед боем.

– Вася?! – безошибочно угадал он Васю и приподнял его вместе со стулом.

– Би-изя, – расплывшись в улыбке, похлопал его по плечу пьяный Вася. – Здорово!

Бизон со всей силы швырнул стул с Васей на пол. Стул разлетелся в щепки, Вася, незатейливо выразив своё удивление фразой: «Ну, ни …я себе!», отполз к противоположной стене и затаился за тумбочкой.

– Куда ты свалила?! – заорал на меня Бизон. – Что ты себе позволяешь?! Я тебе что – мебель?! Захотела придвинула, захотела отодвинула?!!

– Глеб, наручники… – остановил его праведный гнев Сом. – Мы не можем их снять.

Посмотрев на мои руки, Бизя заржал. Он ржал минут двадцать, без остановки, похлопывая себя по ляжкам и хватаясь за живот. Я была к этому готова, поэтому, стиснув зубы, терпела.

Когда Бизон угомонился, я попросила Сома прикурить сигарету и вставить мне в рот.

– Говори, кто скрутил, – беря со стола нож, приказал Бизя.

– Вахтёрша в дельфинарии, – пуская дым через нос, честно призналась я. – Я её разбудила криком «Пожар!», а она неадекватно среагировала.

– Ясно, – кивнул Бизя, стоя на коленях и орудуя ножом в замке злополучных наручников. – Ты в следующий раз, когда через вахту захочешь незаметно проскочить, ори «Спартак – чемпион!» В психушке, говорят, лучше кормят, чем в тюрьме.

Стиснув зубы и прикусив язык, я стерпела приступ его остроумия.

– Это какие-то супер-наручники, – поднял на меня смеющиеся глаза Бизон. – Я не могу их открыть.

– Ты мстишь мне зато, что я уехала без твоего разрешения? – сквозь зубы процедила я.

– Да вот тебе крест! – перекрестился Бизя ножом. – Она не открываются. Тут нужен или их родной ключ, или… ядерный взрыв.

– Ну ни …я себе, – высунулся из-за тумбочки Вася. – А я думал, ты без боеголовок всё можешь…

– Ты жив, пельмень? – удивился Бизон. – Я так плохо тебя уронил?

Васина голова резко скрылась за тумбой.

– Братцы! – взмолился Сом. – Мы не должны ссориться, тем более, что возле забора стоят целых три «восьмёрки», на которых могли увезти Прохора! Откуда они взялись?

– Я купил, – из-за тумбочки сказал Вася. – Для вас!

– Элка, почему он на тебя тратится? – постукивая ножом по руке, спросил Бизя. – Что между вами было?!

– Секс, – просто ответила я. – Бурный, незащищённый секс!

– Ну ни …я себе!!! – заорал Вася. – Это не правда! У меня секса никогда не было! То есть, был, но не с ней! И противогаз я всегда надеваю, в смысле пре… как его…

– Чем докажешь? – хмыкнул Бизон.

– Даже не знаю, – всхлипнул за тумбочкой Вася. – А чем это доказывают?

– Братцы, ну это, в конце концов, глупо, – возмутился Аркадий. – Прохор находится в лапах врага, а вы тут чёрте чем занимаетесь.

– Между прочим, я вполне свыклась с наручниками, – поведала я чистую правду. – Пойдёмте, осмотрим «восьмёрки», а уж потом придумаем, что со мной делать.

Бизя молча вышел во двор. Мы с Сомом пошли за ним.

– Я с вами! – крикнул Вася, и, справившись с трудностями вставания, присоединился к нашей компании.

Осмотр «восьмёрок» начали с той, которая выглядела старше других. Ржавый корпус, убитый салон – как раз вариант для преступников, когда от машины не жалко избавиться. Бизя и Сом за десять минут перерыли все внутренности машины, но ничего не нашли, кроме старой перчатки и фантиков от конфет.

Не скажу, чтобы я ждала от этого мероприятия чего-то разоблачающего – найти, например, паспорт преступника в бардачке, – но всё равно почувствовала сильное разочарование, когда и в других «восьмёрках» ничего, кроме пустых бутылок из-под газировки, не нашлось.

Впрочем, в последний момент Вася, нырнув под кресло одной из машин, достал пустую упаковку от какого-то лекарства.

– Сунь в мою сумку, – попросила я Васю. – Что-то в голове крутится по поводу этого препарата, а вспомнить не могу.

Бизя отобрал у Васи упаковку и прошептал мне на ухо:

– Как ты мне нравишься в этих наручниках, если бы ты знала!

– Заткнись, – попросила я, направляясь в дом.

– Ещё бы кляп вставить, золото бы была, а не женщина! – не унимался Бизон, следуя за мной по пятам.

– Стоп! – как вкопанная остановилась я, заходя на кухню. – Как называются таблетки, упаковку от которых мы нашли в машине?

– Гон-ди-базол, – прочитал по словам Бизя.

– Я вспомнила! – треснула я себя наручниками по лбу. – Я вспомнила, что это за лекарство!

– Ну, и?.. – Бизя, Вася и Сом, окружив меня, вопросительно заглянули в глаза.

Я села за стол.

– В одном детективе мне нужно было выключить героиню из происходящих событий, и я придумала, что один негодяй опаивает её лекарством, которое подавляют волю, вызывают сонливость и апатию. Я перерыла все фармацевтические справочники и нашла такой препарат. Он называется «Гондибазол»! Это лекарство не продают в аптеках, оно относится к препаратам строгой отчётности и его используют исключительно в психбольницах.

– И что? – удивился Бизя. – Что ты хочешь этим сказать? Прохор находится в нормальном состоянии, он адекватен и не заторможен.

– При чём тут Прохор?! – вскочила я. – Ирма! Она ни на что не реагирует и постоянно спит! Она ничего не соображает! Кто-то пичкает её гондибазолом, упаковку от которого потерял в машине! Это всё объясняет. Ирма волевая и сильная женщина. Кто-то боится её и понимает, что если она не будет всё время спать, все преступления очень быстро раскроются! Я идиотка… Она же говорила мне, что её травят, а я решила, что её состояние – это последствия сильного стресса! Где ты взял эту машину?! – бросилась я к Васе. – Где ты обнаружил «восьмёрку», в которой мы нашли пустую коробку?!

– Конкретно эту «восьмёрку» мы нашли возле центрального рынка в кустах, – попятился Вася, отступая к тумбочке.

– Кто это «мы»? – не поняла я.

– Мы… Вася Ухарев и… его местные коллеги.

– Какие коллеги?! – шагнул к нему Бизя. – Какие ещё коллеги, пельмень грёбаный?!!!

Вася зажмурился и достал из кармана удостоверение.

– Старший уполномоченный Василий Васильевич Ухарев, – вслух прочитал Бизон. – Ты мент, что ли, Вася Ухарев?!

– Только не бейте меня больше об пол, – попросил Вася. – Я хоть и в отпуске, но всё же оперуполномоченный. В родном Саратове меня боятся и уважают. Приехал вот отдохнуть, а тут такая история с пацаном. Вот я и подключил местных коллег, простите, коль что не так…

Бизя бережно усадил Васю на стул и поправил у него в ухе серёжку.

– Это что же получается, вся милиция в городе ищет Прохора, а мы об этом не знаем?! – спросил он. – Элка! Что ты наделала?! Что натворила?!! Где ты взяла саратовского мента?!! Зачем ему всё рассказала?!!

– Снимите с меня наручники, – тихо попросила я. – Кажется, я всё поняла…

– Что ты поняла?! – заорал Бизя. – Что Ирму поят лекарствами?! Это ещё не факт! Это доказать надо!

– Кажется, я догадываюсь, кто похитил Прохора, кто убил Настю, кто спихнул Сома в колодец и кто стрелял в меня… Это не Чусов.

– А кто?! – удивился Сом. – Кто это, Элка?

– Она не скажет, – ухмыльнулся Бизон, присаживаясь на стул и закидывая ноги на тумбу, возле которой шкерился Вася. – Она никогда ничего не скажет, Сом, потому что ей нужен эффектный финал, где все будут просточками и недотёпами, а она – умницей.

– Мне нужны доказательства, – отрезала я, и заорала громко и отчаянно: – Снимите с меня наручники, сволочи! Супермэны хреновы!!! Один бывший десантник, второй – мент, третий – повар, и никто не может справиться с элементарным замком?!!

Я разрыдалась и начала колотить наручниками по всему, что попадалось мне под руку. Меня начали успокаивать, гладить по голове и совать под нос стаканы с водой. Они не знали, что глубоко внутри я спокойна как танк, что своей истерикой я отвлекаю их, а сама уже всё сложила, разделала, возвела в квадрат и – решила, в общем-то, несложное уравнение.

* * *

– А-а-а, поджигательница! – обрадовалась вахтёрша в дельфинарии, заметив меня. – Я тебя вспомнила! Ты Волочкова!

– Спасибо, конечно, за комплимент, но я не балерина, а писательница, – ответила я, просовывая скованные руки в окошко. – Снимите, пожалуйста, а то ни фига не пишется.

– Писательница, – фыркнула вахтёрша. – Всем бы вам руки посвязывать, чтобы не писали ерунду всякую! – Она пошарила в ящике стола, и, сделав испуганные глаза, сказала: – Кажется, я ключ от наручников потеряла.

– Вы лишаете страну детективов, – мрачно сообщила я вахтёрше, припоминая как неудобно было спать в наручниках, как Бизон ежеминутно разминал мне кисти рук, а Сом рассказывал анекдоты, чтобы я не ревела от злости. Один Вася не принимал участие в хлопотах, потому что беспробудно спал на полу за тумбочкой.

– Хорошо, что я не лишаю страну балета! – захохотала вахтёрша и потрясла у меня перед носом маленьким ключиком. – Я пошутила, вот он ключик-то!

Это была первая шутка в моей жизни, на которую я не нашлась, что ответить.

Одним поворотом ключа тётка освободила меня от оков, но легче от этого мне не стало: руки не сгибались и не разгибались, они плотно прилипли друг к другу в полусогнутом состоянии.

– Эк, тебя раскорячило! – порадовалась вахтёрша.

– Нанесение лёгкого вреда здоровью карается административным штрафом. Если ответите на пару вопросов, претензий иметь не буду, – пообещала я.

– Заходи, – открыла вахтёрша дверь стеклянной будки. – Только грабли свои спрячь, а то глаза мозолят.

Я села на табуретку и положила затёкшие руки на колени.

Вахтёрша закурила папиросу, присев на край стола.

– Спрашивай, – приказала она.

– Черкасовы ездили на белой «восьмёрке»? – без долгих вступлений начала я допрос.

– Сашка с Линдой, что ли?! У них мотоцикл, «Хонда», кажется. Они по очереди на нём гоняют. Даже не представляю, чтобы Сашка с Линдой на отечественной машине ездили. Черкасовы – ребята резкие, современные, им мотоцикл больше подходит.

– Что они за люди? Как к ним относятся на работе?

– Линда ещё та вертихвостка, но дело своё знает. Дельфинов любит и с людьми ладит. К ней нормально относятся – и начальство, и посетители. А вот Сашка…

– Что Сашка? – насторожилась я.

– Наркоман он бывший. Даже сидел, говорят, за что-то по малолетке, но потом за ум взялся, выправился, наркотики бросил. Кто-то посоветовал ему в дельфинарии поработать – дельфины-то, они от всего лечат! Ну, он и втянулся. Сначала уборщиком тут был, потом инструктором стал. И сестру сюда привёл. Они вместе уже года три работают. Ничего плохого про Сашку сказать не могу, но как вахтёр, чую – скользкий он какой-то, неискренний. Будто «три» говорит, а «пять» в уме держит.

– Мне тоже так показалось, – кивнула я. – Он живёт вместе с сестрой?

– У Сашки частный дом на окраине, а Линде хахаль квартиру где-то в центре снимает. Адресов и телефонов я не знаю, даже не спрашивай.

– Врёте. Вахтёры должны знать координаты сотрудников. Вдруг нештатная ситуация? – Я попробовала пошевелить пальцами, у меня получилось, но плохо.

– Давай, писательница, чухай отсюда. Я свой административный штраф честно отработала! – Вахтёрша улыбнулась, обнаружив на пухлых щеках обаятельные ямочки.

Я встала, незаметно спихнув в свою открытую сумку пухлый блокнот, лежавший на краю стола.

– Давай, давай! – вытеснила меня вахтёрша из будки. – И чтобы я тебя здесь больше не видела.

Я отъехала от дельфинария километров на пять, прежде чем рискнула припарковаться и внимательно изучить записи в блокноте. Там действительно были адреса – бесконечные столбики самых разнообразных фамилий. Одна беда, они шли вразнобой, не по алфавиту, и чтобы отыскать нужную, следовало просмотреть все. Правда, почерк у вахтёрши оказался каллиграфическим, и мне понадобилось всего несколько минут, чтобы добраться до фамилии и координат Александра Черкасова. Но больше всего меня поразила фамилия, стоявшая следом, вернее – имя. Не думаю, чтобы в этом городе нашёлся ещё один человек с именем калифорнийского губернатора. Впрочем, следовало убедиться в своих догадках…

Я закурила и позвонила Бизону.

– Ты опять удрала? – заорал он. – В наручниках?! Слушай, Элка, если так будет продолжаться…

– Что ты сейчас делаешь? – перебила я его.

– Отпаиваю твоего Васю кефиром, – чрезвычайно язвительно сообщил Бизя. – У Васи с похмелья болит голова, и его давит страшный сушняк.

– Бросай Васю, хватай Сома и дуй с ним по адресу Золотогородская, тридцать один. Это частный дом.

– Зачем туда дуть? Почему без тебя?!

– Потому что вполне вероятно там находится Прохор. Переверни там всё вплоть до собачьей будки! А у меня неотложное дело.

– Элка! Скажи хоть чей это адрес!

– Александра Черкасова, – отрезала я и нажала отбой.

У меня действительно было срочное дело.

Я нажала на газ и помчалась к Громовым.

Ирма безмятежно спала, когда я влетела в её спальню.

– Просыпайтесь! – бесцеремонно потрясла я её за плечо. – Немедленно просыпайтесь!

Ирма замычала во сне, скорчив недовольную гримасу.

– Что? – капризно спросила она. – Что вы от меня хотите?

– Вам знакомо это лекарство? – сунула я ей под нос пустую упаковку.

– Гон-ди-ба-зол? – скосила она глаза. – Нет, не знакомо. А что это?! – Ирма с трудом села в кровати, держась рукой за голову.

– Та-ак… – Я стремительно прошлась от окна к трюмо и обратно. – Что вы пьёте? Что едите?

– То, что приносят с кухни.

– Кто приносит?

– Мария. В последнее время я не выхожу к общему столу, сил нет, да и желания…

– Послушайте, – я схватила пакет, который принесла с собой, и выставила на стол минералку, сок, галеты, чипсы, орешки и другую фастфудовскую ерунду, которой для хранения не нужен холодильник. – Вы сможете пить и есть только то, что я привезла? Гадость, конечно, но поверьте, это недолго – день, два, не дольше.

– Мне всё равно, что есть, – пожала плечами Ирма. – А что делать с едой, которую мне приносят?

– Выбрасывайте. Всё выбрасывайте и выливайте! Причём, желательно так, чтобы никто не видел. И продолжайте, обязательно продолжайте имитировать сонливость и апатию. Умоляю вас, это очень важно!

– Я ничего не понимаю, но хорошо… Я сделаю так, как вы говорите, я вам полностью доверяю… – Она снова легла и сразу заснула.

Я посмотрела на её безмятежное лицо и помчалась на кухню.

Тётя Маша, подперев кулаком подбородок, сидела за столом и с чувством пела:

– Отцвели уж давно хризантемы в саду!

Увидев меня, она вздрогнула и, перестав петь, проверила зачем-то на себе наличие фартука и косынки.

– Опять кухаркой пришла наниматься? – недобро улыбнулась она.

– Не сегодня. – Я уселась напротив неё. – Скажи-ка, Мария, чем ты кормишь и поишь хозяйку?

– Всем, – опешила тётя Маша. – Чем других кормлю, то и ей даю. Жрёт она, правда, плохо. Воробей и тот больше ест. А вот пьёт много – кисели всякие, морсы, чай, кофе…

– А ты часом ничего в эти морсы и кисели не подмешиваешь?

– Батюшки святы… – отшатнулась кухарка. – Ты на что намякиваешь? На й-ад?!

Она так выразительно выкрикнула это «йад!», что я не выдержала и расхохоталась.

– Нет, ты на что намякиваешь?! – попирая все нормы русского языка, закричала она. – На что?! Что я хозяйку свою травлю?!

– Да ни на что я не намякиваю. Как ты думаешь, если бы я такое думала, я б напрямую тебя спросила?

– А почему спросила? – успокоилась немного кухарка. – Почему ты меня об этом спросила?!

– К продуктам только ты в доме доступ имеешь, вот я и подумала, может, тебя кто-нибудь попросил Ирме в питьё лекарство подмешивать?

– Меня? Ну, нет… Ирме Арно лекарство даёт. Это его обязанность.

– Арно?! – подскочила я. – Арно даёт Ирме лекарство?!

– Ну да. А что тут удивительного? Он за безопасность хозяйкину отвечает, он и лекарство даёт. Таблетки какие-то толчёт и в питьё добавляет, я пару раз видела. А моё дело маленькое – кулинария, мать её! – Тётя Маша подпёрла кулаком подбородок и тоскливо запела: – Отцвели уж давно хризантемы в саду…

– Где Арно?! – вскочила я.

– Где, где… В комнате своей лоботрясничает. Вторая дверь от столовой налево. Стучи только, а то он вечно в голом виде боевики смотрит. Хризанте-е-емы в саду…

Я выскочила из кухни и помчалась к Арно.

– А ты правда кухарничать не собираешься? – крикнула мне вслед тётя Маша. – А то в соседнем доме повариха нужна модельной внешности, с литературным талантом и без материальных проблем!

Дверь я открыла пинком.

Как и предупреждала кухарка, Арно лежал на кровати голый и пялился на экран, где бегали, стреляли и орали люди с автоматами.

– А-а-а! – закричал Арно, увидев меня, и закрыл руками… лицо.

– Одевайся, – приказала я, отвернувшись. – Разговор есть.

Он заметался, натягивая штаны и ещё что-то. От нетерпения я притопывала ногой и барабанила пальцами по стене.

– Готов? – обернулась я. – А теперь отвечай быстро и не раздумывая, что за таблетки ты подмешивал Ирме в питьё?

– Так это… Те, что доктор прописал, – пробормотал охранник. Трясущимися руками он зачем-то повязывал поверх чёрной майки красный галстук.

– Какой доктор?! – заорала я. – Какой к чёрту доктор?!

– Так этот… семейный врач… Леонид Леонидович… – Он не смог завязать галстук и сунул его в карман. – А что происходит?! Почему тебя интересует Леонид Леонидович?!

– Меня интересуешь ты, олух. Скажи, ты подмешивал вот это лекарство? – Я показала ему пустую коробку.

– Нет, – попятился он. – Не знаю… Я в лекарствах не разбираюсь. Мне что дали, то я и подмешивал.

Автоматные очереди с экрана заглушили его слова. Я схватила пульт и выключила телевизор.

– Кто?! Кто тебе дал лекарство?!

– Кто… Я не знаю, кто… – Он снова попятился и сел на кровать. – Вечером на своём столе я нашёл блистер с таблетками и записку «Арно! Ирме Андреевне нужно давать по две таблетки в день. Подмешивай их в любое питьё и ничего не говори ей, иначе она откажется принимать успокоительное».

– Где записка?!

– Я её уничтожил. Я всегда уничтожаю все записки в целях безопасности.

– Кто её написал, ты хотя бы можешь сказать?!

– Доктор! А кто ещё пишет такие записки?

– Идиот… – забегала я по комнате. – Ну какой же ты идиот! В целях безопасности ты уничтожаешь записки, а кто их написал и каким лекарством ты пичкаешь свою хозяйку, тебя не волнует!

– Это успокоительное! – заорал Арно. – Без него Ирма сошла бы с ума! – Он выхватил из кармана галстук и всё же повязал его на чёрную майку, чем выдал своё смятение и неспособность соображать.

– Успокоительное, – пробормотала я. – Значит, ты считаешь, что это простое успокоительное…

– Что это за допрос? Ты меня в чём-то подозреваешь?

Я раскрыла шкаф, выдвинула все ящики в столе и начала бесцеремонный обыск.

– Что ты делаешь? – заметался Арно, не зная, что делать – хватать меня за руки, или перевести всё в шутку.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь стать героем моего романа? – переворачивая его немногочисленные вещички, спросила я.

– П-п-помню. Но при чём тут…

В самом нижнем ящике стола я уже увидела то, что не рассчитывала найти, но на всякий случай искала.

– Скажи, Арно, ты хорошо знаешь, что лежит у тебя в столе? – усмехнулась я, прикрыв находку рукой.

– Я… я… Скажи, ты всегда издеваешься над теми, о ком планируешь написать в своём детективе?! – вдруг заорал он. – Да, я хорошо знаю, что лежит у меня в столе! Две твои последние книжки, фотоальбом, освежитель для рта, эспандер, копии чеков на все покупки, которые я делал по просьбе хозяйки, фонарик, калькулятор и пачка мятной жвачки!

– Тогда другой вопрос. Ты знаком с Линдой и Александром Черкасовыми?

– Нет!

– Врёшь! Хочешь, я достану фотоальбом и найду, где ты в обнимку с Черкасовым?!

Арно вдруг перестал паниковать и дёргать себя за галстук. Он успокоился и сел на кровать.

– Не понимаю, на что ты намекаешь, но я действительно почти не знаю Черкасовых. С Сашкой и Линдой я несколько месяцев проработал в дельфинарии, а потом по счастливой случайности устроился к Ирме. Зарплата тут царская, работа несложная, я долгое время не мог поверить своей удаче. Поверь, в этом городе не так уж много рабочих мест, и если не имеешь свой бизнес, то такому парню как я идти работать практически некуда – только охранником в больницы, школы, да в дельфинарий. С Черкасовыми я почти не общался. Они с дельфинами, а я на вахте – сутки через трое. А в фотоальбоме… Да, я есть там с Черкасовыми, но это общий снимок, сделанный на Новый год!

Я плотно закрыла ящик с находкой и достала альбом. Действительно, на одном из снимков Арно стоял рядом с Черкасовыми, но кроме них там была куча народа – все в мишуре и гирляндах, с бутылками шампанского. Это было обычное фото «на память».

– Скажи, а это что, криминал, – знакомство с Черкасовыми? – поинтересовался Арно.

– Да.

– Почему?

– Ты не знаешь?

– Нет! Такое впечатление, что ты меня в чём-то подозреваешь.

– Любой бы начал тебе подозревать, – усмехнулась я и, наконец, достала из стола предмет, который нашла. – Что это?!

– Нож, – прошептал Арно.

– Твой?!

– Да… Кажется… у меня был точно такой же.

– А чья на нём кровь? Настина?

Арно побледнел до синевы, сорвался вдруг с места и, хлопнув дверью, убежал. Топот его ног затих почти мгновенно, бегал он как чемпион, и догонять его не имело смысла.

Я завернула окровавленный нож в газету и сунула в сумку.

Всё складывалось так, как я и предполагала – начиная с записки мифического семейного врача и заканчивая ножом, которым Насте перерезали вены.

Я закурила, глядя в окно. Как же глупо повёл себя Арно, как глупо… Словно пацан, которого поймали на мелком воровстве.

Сигарета закончилась быстрее, чем в голову пришли умные мысли. Я выбросила окурок в окно и спустилась на первый этаж, но затаилась под лестницей, заметив, что по холлу расхаживает Никас с каким-то ухоженным господином. Господин отсвечивал бриллиантовой заколкой для галстука и такими же запонками, что выдавало в нём хорошую платёжеспособность.

– Этому дому всего-навсего восемь лет! – тоном экскурсовода провозгласил Никас, вскидывая вверх руку. – Его строительством руководила моя жена, а уж она-то знает толк в качественном строительстве!

– Да, да, – закивал господин, – я в курсе, кто ваша жена и как она строит. Собственно, поэтому я и захотел купить именно этот дом. Скажите, Никас Георгиевич, когда мы сможем заключить сделку? – Господин как-то особенно хищно сверкнул бриллиантами и сделал жест, каким проверяют наличие в кармане бумажника.

– Если вы не против, то документы можно начать оформлять прямо сегодня, – не сумев скрыть тихую радость, сказал Никас.

– Минуточку! – вышла я из укрытия. – Одну, простите, минуточку!!! Этот дом ни в коем случае не продаётся! Он принадлежит моей бабушке!

Они обернулись и посмотрели на меня так, словно увидели чучело, обвешенное пустыми консервными банками.

– Что ты несёшь? – нахмурился Никас. – Какая такая бабушка?

– Я не несу, а говорю, что дом не продаётся. Ни дом, ни бизнес, ни мебель, ни драгоценности из бабушкиной шкатулки.

Бриллианты вопросительно блеснули прямо в глаза «экскурсоводу».

– Ты не имеешь к нашей семье никакого отношения! – возмутился Никас.

– Может, и не имею, но точно знаю, что этот дом не продаётся.

– Нам нужны деньги! – крикнул Никас. – И кому как не тебе этого не знать!

– Вам уже не нужны деньги, – похлопала я его по плечу и обратилась к господину: – Идите отсюда, уважаемый, этот дом ещё очень долго будет принадлежать Ирме Андреевне.

Господин крякнул, снова проверил бумажник, и стремительно вышел из дома.

– Что ты натворила? – закрыв руками лицо, прошептал Никас. – Что ты натворила?! Мне как можно быстрее нужно собрать пятьдесят миллионов долларов…

– И двадцать пять чемоданов, – усмехнулась я. – Не валяй дурака, Никас. Неужели ты и вправду готов исполнять этот клоунский сценарий?! Твой сын не сегодня-завтра вернётся домой без всякого выкупа.

– Что?! – оторвал он от лица руки. – Что ты несёшь?!

– Что слышал, – отрезала я и вышла из дома.

Улицу Золотогородскую я нашла у чёрта на куличках.

Там был овраг, речка, вонявшая канализацией, и… ряды ржавых огромных клеток. Это зрелище так удивило меня, что я, затормозив возле клеток, открыв рот, вылупилась на них.

– Элка! – К машине подбежал Бизя. У него было бледное лицо и несчастные глаза. – Элка, мы упустили его…

– Черкасова?!

– Да плевать мне на Черкасова! Мы упустили Прохора. Он был здесь, точно был, но теперь его нет.

Я выскочила из «аудюхи» и помчалась по склону вниз, где находился один единственный дом. Бизон побежал за мной.

Домишко походил на древнего старика, который непозволительно долго задержался на этом свете. Он по самые окна врос в землю и сильно перекосился на один бок, но самое удивительное, это был единственный дом на так называемой Золотогородской улице.

Согнувшись в три погибели, я не зашла, а буквально проползла в дверь.

Внутри оказалось неожиданно светло и просторно. Белёные стены добавляли пространства, а потолки из-за просевшего пола казались выше. Обстановка была бы спартанской, если б не дорогой телевизор, музыкальный центр и колонки, расположенные по всем правилам акустики.

– Сюда, – Бизя схватил меня за руку и затащил в тесную кладовку, где на кровати, застеленной несвежим одеялом, сидел Сом. Он нервно курил, стряхивая пепел на пол.

Под потолком горела тусклая лампочка, на низком столике стояли пустые пачки от «быстрой» лапши и пакеты из-под молока, а на стене зачем-то висела несвежая простыня.

– Просто мистика какая-то, – пробормотал Аркадий. – Приезжаем сюда, все двери открыты настежь, в комнате дым от сигарет ещё не развеялся, чайник на печке горячий, и никого нет!

– Прохор был здесь! – закричал Бизон. – Вот простыня, на фоне которой его снимали, вот маленький галстук, в котором я отводил его на занятия, вот его носовой платок с вышитыми инициалами! – Он потряс у меня перед носом галстуком и платком, будто я и сама не видела, что эти дорогие, изысканные детские вещи, никак не вяжутся с нищенской обстановкой этого дома. – Гады! Они кормили его китайской лапшой! – Бизя сбросил на пол пластиковую упаковку и стал яростно топтать её ногами.

– Спокойно, – сказала я. – Вы искали следы?

– Искали! – Бизон умудрился пробежаться по тесной кладовке так, будто это была беговая дорожка. – Думаешь, что ты самая умная?! Может, понюхаешь матрас, на котором спал Прохор, и возьмёшь след как сыскная собака?!

– Ты обозвал меня сукой? – поинтересовалась я.

– Сукой? – уставился на меня Бизон. – Сом, ты слышал, чтобы я её так называл?!

– Ну, начало-ось, – вздохнул Сом. – До сих пор удивляюсь, как вам удалось пожениться. Кстати, Элка, а где твои волшебные наручники?

– Что? – не расслышала я вопрос, потому что в самом углу, – там, где свет от неяркой лампы становился бессильным, – обнаружила нечто удивительное. Одна подгнившая половица в полу была выломана, а на её месте зияла чёрная дыра, рядом с которой возвышалась горка земли. – Эй, следопыты, что это по-вашему?

– Ого! – восхитился Сом, подсветив мобильником, – Да тут какой-то подземный ход!

– Это подкоп, – прошептал Бизя. – Это самый настоящий подкоп, братцы. Взрослый в эту дыру не пролезет, а ребёнок пройдёт запросто! – Бизя по локоть запустил руку в дыру и громко захохотал: – Ну и Прохор! Ну, молодец! Он вырыл подземный ход и удрал! Он удрал, слышите?!!

– Ха! – радостно хлопнул себя по ляжкам Сом. – Я так и знал! Пацан, который дрессировал моих аллигаторов, не мог не сбежать из такого гадюшника! Ур-ра!

– Чего ура-то?! – возмутилась я. – Вы не думаете, что мальчишку могли догнать и перепрятать? Почему дом открыт? Почему дым от чужих сигарет ещё не развеялся? За Прохором бросились в погоню и…

Не дослушав меня, Бизя выбежал из дома. Мы с Сомом помчались за ним. В том месте, где подземный ход выходил на улицу, трава была сильно примята. Среди её сочных стеблей я обнаружила согнутую столовую ложку со следами прилипшей земли.

– Он вырыл подкоп ложкой, – догадалась я.

– Это я его научил, – хвастливо заявил Бизя и зачем-то заливисто свистнул, сунув два пальца в рот.

– Прохор! – на всякий случай позвала я.

Вокруг расстилался ещё тот пейзажик, фильмы ужасов можно снимать: сыпучие склоны оврага, вонючая речка, а наверху – длинные ряды ржавых клеток.

– Что это? – кивнув на клетки, спросила я.

– Здесь был старый зоопарк, – пояснил Сом. – Животных перевезли на новое место, а клетки остались. Может, пацан где-то там прячется?

– Нет, – весело посмотрел на нас Бизя. – Знаете, чему я его учил на своих занятиях?

– Разбивать об голову кирпичи? – попыталась угадать я.

– Этому тоже учил. Но я говорил ему на своих тренировках, что если хочешь замести за собой следы, иди по воде! Он убежал по речке!

– Ещё не легче… – Я заглянула в бурлящую, грязную воду. – Он мог запросто утонуть в этой вонючке.

– Да тут воробью по колено! – Бизон шагнул в воду и… нелепо взмахнув руками, провалился почти по горло, схватившись за прибрежные камыши. – Ну ни …я себе, как говорит Вася, – пробормотал он.

Я захохотала. Редко приходилось видеть Бизона с растерянным, глупым лицом.

Сом, провалившись у берега по колено в вязкий ил, помог ему выбраться из реки.

– Амбре от вас потрясающее, – поморщилась я. – Бизя, ты продолжаешь настаивать, что Прохор, заметая следы, ушёл по воде?

– Я продолжаю настаивать, что он удрал и скоро появится дома, – отплёвываясь, заявил Бизя. – Что делать-то будем?

С него потоками стекала вода, он вонял как забившийся унитаз, и ещё спрашивал у меня, что делать!

– Для начала тебе и Сому нужно переодеться.

– Во что? Ты считаешь, что я вожу с собой чемодан со шмотками?

– В доме наверняка есть чистая мужская одежда, пойдём.

Он зарычал, но подчинился, потому что это было единственно верное решение.

Пока они с Сомом мылись возле колонки, я перетрясла содержимое платяного шкафа. Нашлись и джинсы, и рубашки, и майки, но размерчик был маловат. Бизя с трудом втиснулся в короткие штанцы и куцую рубашку.

Сом остался в своём, только застирал брюки ниже колен.

– Клоунского носа не хватает, – проворчал Бизя, оглядев штаны, едва достающие до щиколоток. – Ботинки не отдам! В мокрых буду ходить.

Я между делом перерыла все ящики, обшарила карманы одежды, но ничего не нашла – только квитанцию из химчистки на имя Александра Черкасова. Скудный, безликий холостяцкий быт не выдавал никаких подробностей преступления, впрочем, на подоконнике я нашла щётку с запутавшимися в ней светлыми женскими волосами, что подтверждало мои догадки.

– Значит так, – взяла я бразды правления в свои руки, – Сом остаётся сидеть в засаде, а мы с Бизей едем к Громовым.

– Может, ты всё-таки расскажешь нам, что к чему, – нахмурился Бизя. – Надоело быть слепой марионеткой вы твоих руках.

– Так не будь ей! – фыркнула я, выходя из дома и направляясь к машине. – Включай мозги, Бизя!

– Так по-свински ты себя ещё никогда не вела, – проворчал он, следуя за мной.

– Таким тупым ты ещё ни разу не был, – парировала я. – Кстати, этот костюмчик тебе очень к лицу!

– Братцы, а что мне в засаде-то делать?! – проорал нам вслед Сом.

– Всех задерживать и обезвреживать, – распорядилась я, садясь за руль.

Бизон и не подумал сесть ко мне пассажиром. Он гордо загрузился в «Вольво», мелькнув голыми щиколотками.

* * *

– Прохор сбежал! – ворвалась я в спальню Ирмы без стука.

Она сидела на пуфике перед зеркалом и делала маникюр. От моего крика Ирма вздрогнула, поранилась щипчиками и немедленно сунула порезанный палец в рот. Это была совсем другая Ирма – в тонусе, с блеском в глазах, причёсанная, в элегантном брючном костюме, в туфлях на каблуках и с решимостью действовать на лице.

– Откуда сбежал? – вскочила она. – Где он?!

– Прохор вырыл подземный ход и сбежал от своих похитителей. Где он, я не знаю, но, думаю, скоро объявится дома, так как ребёнку, с которым занимался мой муж, не страшны ни огонь, ни вода, ни медные трубы.

– Господи, – Ирма заметалась по комнате. – Но Проша совсем не знает город! Он же почти никуда не выходил из дома! Он не сможет найти свой дом!

– Спокойно, – подняла я руку. – Я уверена, что ваш сын знает город лучше любого таксиста. У моего мужа не было ни одного ученика, который не знал бы наизусть карту местности, где он живёт.

– Да, да, да, да, – затараторила Ирма. – Ваш муж – педагогический гений, я знаю это лучше, чем кто-либо. Где он?! – Она схватила меня за руку. – Где Глеб Сергеевич?!

– Переодевается. Он пытался показать мне как Прохор ушёл по воде и провалился в грязную речку почти с головой.

Зря я это сказала.

Ирма побледнела и схватилась за сердце.

– Значит, мой сын мог утонуть? – прошептала она. – В её глазах стояло такое несчастье, что я, несмотря на двусмысленность ситуации, обрадовалась: лекарство уже перестало действовать, и Ирма обрела способность соображать.

– Да почему он должен утонуть? Ребёнок, с которым хоть полчаса занимался мой муж, никогда не утонет.

– Так, я всё поняла, – схватившись за голову, Ирма стремительными шагами начал мерить пространство от окна до кровати. – Я всё поняла! Мой Прохор удрал от своих похитителей. Он смелый, сильный, умный, выносливый мальчик, а значит, скоро вернётся домой, правильно?

– Да.

– Скажите, мне всё ещё нужно платить похитителям пятьдесят миллионов долларов в мелких купюрах?

– Нет.

– И двадцать пять чемоданов мне не нужны?!

– Нет!

Очевидно, остатки лекарства ещё бродили по её организму, потому что она долго думала и уточняла у меня очевидные вещи.

Я решила, что можно немного расслабиться и с размаху плюхнулась на разобранную кровать.

– Я хотела сказать вам спасибо, – склонилась надо мной Ирма.

– За что?

– С тех пор как я пью ваши соки и ем ваши чипсы, моя голова прояснилась. Скажите, меня хотели отравить?

– Скорее, просто вывести из строя. Вы сильный соперник, Ирма, и кое-кто очень хотел, чтобы вы ничего не соображали.

– Кто этого хотел?

– Мне нужны серьёзные доказательства, прежде чем я смогу назвать имя этого человека. Это очень серьёзное обвинение.

Ирма усмехнулась и отошла к окну. Мне показалось, что она и без меня о чём-то догадывается… Уж во всяком случае, Громова не станет подозревать кухарку в том, что та подмешивает ей в чай отраву.

Ирма вдруг уселась перед зеркалом и с помощью специальных щипчиков занялась бровями.

– Господи, на кого я стала похожа, – пробормотала она. – Как я себя запустила, как запустила… Смотреть страшно.

А мне захотелось спать – прямо здесь, не раздеваясь, на этих пуховых подушках и шёлковых простынях. Наверное, степень доверия Ирмы ко мне была такова, что она разрешила бы мне дрыхнуть в своей постели сколько угодно, но я не хотела злоупотреблять её благодарностью, поэтому села, с силой протёрла глаза, и для того, чтобы хоть немного взбодриться, задала Громовой щекотливый вопрос.

– Вы в курсе, что ваш муж продаёт дом?

– Никас? – Она замерла, и бровь, которую она тщательно причёсывала, взлетела вверх.

– Надеюсь, что на данный момент у вас один муж.

Ирма отбросила щёточку и так начала носиться по комнате, что я засомневалась в её вменяемости.

– Вы не знаете, где мой мобильный? – резко остановилась она.

– Понятия не имею.

– Я с этим лекарством, которое мне подмешивали, совсем ничего не помню, а мне нужно срочно позвонить. Срочно! – Она опять стала носиться по спальне, заглядывая под подушки и открывая шкафы.

– Возьмите мой телефон, – предложила я простое решение.

– Спасибо. – Ирма выхватила у меня трубку и быстро набрала номер. – Юрий Владимирович! – завопила она так, что безделушки на полках зазвенели. – Немедленно отмените доверенность, которую я сделала на имя моего мужа, и оспорьте все сделки, которые он уже провернул! Немедленно! Если хоть одна копейка уйдёт с моего счёта, я вас порву! Это мой адвокат, – пояснила она мне, нажав отбой.

– Браво! – похлопала я в ладоши. – Первый разумный шаг с вашей стороны.

Ирма захохотала, закинув назад голову.

– Вы не представляете, Элла, сколько сил я в себе теперь чувствую! Сколько сил и решимости!

Она вышла из спальни, и её каблуки застучали в коридоре.

– Арно! – словно полководец завопила Громова. – Где ты?! Ко мне, засранец! Порву всех! Распустились! Меня снотворным, гады, поили, а сами имущество распродавали?!! А вот не надо его распродавать, потому что Прохор сбежал и скоро вернётся домой! Арно, ко мне!

Её крик затих в глубине дома, а я всё же заснула на широкой кровати, на чужих простынях, несмотря на то, что это было негигиенично, невежливо и крайне несвоевременно.

Маленький мальчик плыл в бурной зловонной реке, и голова его то выныривала, то скрывалась в воде.

Я бежала вдоль берега и орала:

– Прохор, позвони маме, она волнуется!

Мальчик в очередной раз скрылся под водой и больше не вынырнул.

– Прохор, не звони маме, пусть волнуется! – закричала я, но Прохор всё равно не вынырнул.

– Прохор, – заплакала я, – я обещала Ирме, что ты вернёшься домой.

В ржавой клетке на противоположном берегу сидел Сом. Он зубами грыз кусок сырого мяса и показывал мне кулак.

Я знала, что сделала что-то не так, и поэтому Прохор утонул. Речка бурлила грязной водой и воняла, а Сом грыз своё мясо и его кулак служил мне укором…

– Он не мог утонуть, – заметалась по берегу я. – Прохор – мой главный герой!

Неожиданно из мутной воды показалась голова Арно. Она болталась на поверхности, как резиновый мяч.

– Я твой главный герой, – сказал охранник. – Я! Почему ты не сказала Ирме, что я убийца, киднеппер и отравитель?!

Резким движением он вскинул руку с ножом и проткнул свою голову-мяч. Она зашипела, спуская воздух, лицо у Арно сморщилось, сдулось, и превратилось в бесформенный шмоток резины, который тут же унесло течением.

Я в ужасе заорала, тем более, что в клетке вместо Сома оказался Бизон. Он бился о прутья и кричал: «Элка, проснись! У тебя совесть есть?!»

– У тебя совесть есть?! – спросил он уже наяву, тряся меня за плечо. – Почему ты дрыхнешь на хозяйской кровати, да ещё в обуви?!

– Нравится, вот и дрыхну… – Я сняла очки и протёрла глаза, стараясь избавиться от неприятного осадка кошмарного сна. – Прохор уже вернулся?

– Нет, – мрачно ответил Бизя. Наверное, с перепугу, после куцей одежды с чужого плеча, он напялил свой лучший белый льняной костюм и ботинки из телячьей кожи ручной работы. В другой ситуации я непременно проехалась бы по этому приступу пижонства, но сейчас меня волновал только Прохор.

– Чёрт, куда же он мог запропаститься? – пробормотала я. – Надеюсь, с ним всё в порядке…

– Ирма подняла на ноги ОМОН и милицию. Впрочем, милиция давно на ушах, благодаря Васе. Прохора ищут с собаками и с вертолётов. Но главное сейчас не это.

– Что может быть главнее Прохора? – подскочила я. – Или в льняном костюме приоритеты меняются?!

– Элка! Проснись! Ты что, не смотрела новости?!

– Я, вообще-то, спала. В обуви, на хозяйской постели.

– Ах, да! – треснул он себя по лбу. – Значит, новости ты не смотрела…

– Не-ет!! Я спала! В обуви! На хозяйской постели!

– Тише, тише, – Бизя прижал палец к губам. – Просто экстренные выпуски несутся из всех утюгов, чайников и зажигалок, я уж не говорю о радиоприёмниках и телевизорах.

– И что сообщают утюги и чайники? – прошипела я, достав из сумки сигареты и закурив. – Что говорят зажигалки?

– Они ведут прямой репортаж из Чусов-лэнда. Над посёлком кружит вертолёт «Робинсон», пилот которого метает гранаты и обстреливает недостроенные дома из ракетницы. Крупный план подтверждает, что вертолётом управляет… Элка, я не знаю, плакать или смеяться…

– Да говори быстрее! В чём дело?

– В вертолёте Сазон, Элка.

Я схватила сумку, выскочила из спальни и понеслась по коридору, как скаковая лошадь. Бизя помчался за мной.

– Ты уверен? – спросила я на бегу.

– Я же говорю, крупный план пару раз выхватывал кабину пилота. Ты куда? Телевизор в гостиной!

– В Чусов-лэнд! – заорала я, перескакивая через ступеньки. – Ты что, не понимаешь, что Сазон огребёт по первое число?! Ему припишут и терроризм, и развязывание третьей мировой войны, и шизофрению, и… – Не договорив, я налетела возле кухни на Ирму.

Вид у Громовой был растерянный, но это не помешало ей жёстко схватить меня за руку.

– Элла, вы не знаете, куда делся Арно? Я ищу его, свищу, а его нигде нет – ни в комнате, ни в гараже, ни даже на кухне! И мобильный не отвечает…

– Он сбежал, Ирма! – запыхавшись, ответила я. – Сделал ноги!

– Почему? – отпустив мою руку, попятилась Ирма. – Почему он сделал, как вы выражаетесь, ноги?!

– Потому что я нашла в его столе нож, которым зарезали Настю! Потому что я вычислила, что он знаком с человеком, который держал взаперти Прохора! Потому что это он подмешивал вам лекарство, от которого вы потеряли способность соображать! Потому что у него рыло в пуху, иначе бы он не сбежал! Простите, что сразу вам не сказала.

– Этого быть не может… – прошептала Ирма. – Арно – убийца и похититель?!! – заорала она так, что эхо, которого раньше в доме не наблюдалось, понесло её слова по этажам. – Да этого быть не может!

Я скакнула вперёд, прорываясь к входной двери, которую Бизя предусмотрительно держал для меня открытой.

– Простите, – крикнула я на бегу Ирме. – Мы обязательно займёмся вашей проблемой, но немного позже. Наш дед бомбит Чусов-лэнд!

– Стойте! А где Никас?

– Понятия не имею! – выскакивая за дверь, заорала я.

– А где… где мои драгоценности, Элла?! Они тоже «сделали ноги»?!!

В её воплях было полное непонимание происходящего, и это повеселило меня. Ничего, пусть пошевелит мозгами, всемогущая мадам Громова. Пусть до конца выйдет из спячки и отупения.

До Чусов-лэнда мы домчались на «Вольво» за двадцать минут.

– Дальше нельзя! – крикнул молоденький лейтенант, бросившись к нашей машине и замахав руками. – Прутся и прутся! Журналисты, что ли?! Жить надоело?!

Вдалеке раздавались глухие взрывы, в воздухе пахло пожарищем. Бизя затормозил у обочины и отчего-то уткнулся носом в руль. Плечи его затряслись – может, он вздумал рыдать от ужаса, а, может, ржал – тоже от ужаса.

Вся надежда была на меня.

– Лейтенант! – вышла я из машины. – Ну, какой же я журналист?! Посмотрите-ка, на меня!

– Ой! – отдал честь лейтенант. – Ирина Хакамада? Вы?!

– Я и Иосиф Кобзон за рулём. Вы же знаете, все террористы складывают оружие и сдаются при виде нас! Пропустите!

Лейтенант умчался к коллегам, которые почтительно расступились, разорвав цепь оцепления.

– Включи Кобзона, – заскакивая в салон, – попросила я Бизю.

– У меня только «Дип пёпл», – начал лопотать он, – я по Кобзону как-то не очень прикалываюсь…

– Сделай лицо народного артиста и проезжай! – заорала я.

Бизон надул щёки, выпучил глаза и так вжарил по газам, что вряд ли кто-нибудь из оцепления рассмотрел цвет и марку нашей машины, а не то, что тех, кто в ней сидел.

Чем ближе подъезжали мы к посёлку, тем отчётливее слышались взрывы и выстрелы. Мы увидели, как огромный вертолёт с полозьями под брюхом кружит в воздухе. Несколько журналистов в камуфляже и с камерами, прижимаясь к земле, носились вдоль дороги, пытаясь снять ценные кадры.

– Кажется, Сазон решил покончить жизнь самоубийством! – Чуть не плача, я вставила сигарету в рот, но оказалось, что это третья сигарета, которая торчит у меня между зубами.

Ничего не ответив, Бизя припарковался возле высокого кирпичного забора.

Чусов-дэнд выглядел плачевно… На улицах, и без того не отличавшихся комфортом, зияли воронки, в недостроенных домах были выбиты окна, а красная черепица на крышах оказалась посечена пулями и осколками. От пары претенциозных домишек вообще мокрое место осталось – кучка кирпича, да дымок, вившийся над руинами. Возле этих останков стояла камуфляжной окраски военная машина, и дуло гранатомёта, крепившегося на её крыше, медленно поворачивалось, целясь в резвый «Робинсон», который кружил в небе, как беспокойная стрекоза.

– Стойте! – бросился к военной машине Бизя. – Не стреляйте! Это мой дед, он мухи не обидит! – Бизон заскакал, задрав голову и размахивая руками, будто его миротворческие действия могли возыметь успех.

Из вертолёта вылетела граната, и, просвистев в воздухе, попала прямиком в недостроенный дворец Чусова. Громыхнул взрыв, крышу у коттеджа снесло, отбросив на сотню метров. Пыль и дым взметнулись вверх приличным смерчем, от которого захотелось забиться в любую щель.

– Прямой наводкой по вертолёту пли!!! – заорал командир, нарезавший круги, вокруг военной машины. Гранатомёт вздрогнул, послышался мощный выстрел, но юркий «Робинсон» ловко ушёл с линии огня и, словно дразнясь, завис в воздухе.

Я почувствовала себя на войне и прикурила сразу три сигареты.

Какой-то шальной журналист с окровавленной щекой и камерой наперевес, метнулся от забора и перекатами закатился под нашу машину, целясь объективом в небо.

Бабахнул ещё один выстрел из гранатомёта, камуфляжная машина содрогнулась, но «Робинсон» неуязвимо жужжал в воздухе, закладывая вираж над коттеджем Чусова. Послышались одиночные выстрелы, и окна в чусовском доме со звоном начали разлетаться на мелкие осколки.

– Не стреляйте, мужики! Он мухи не обидит! – опять завопил Бизя.

Журналист под машиной витиевато выругался и затараторил в микрофон, комментируя события в прямом эфире:

– Обстрел элитного посёлка продолжается! Военные до сих пор так и не смогли поразить цель! Невооружённым глазом видно, что вертолётом управляет ас. На помощь военным идут мотострелковая рота, танковое подразделение, а также брошены силы противовоздушной…

Очередной взрыв заглушил слова комментатора.

– Не стреляйте! – орал Бизя, бегая перед военными с заломленными руками, как истеричная мамаша, чей ребёнок на морозе прилип языком к водосточной трубе. – Дед! – задрал он голову. – Умоляю тебя, прекрати огонь! Приземлись! Сдайся! – Бизя вдруг бухнулся на колени. – Сдайся, старый козёл! Приземлись, я сказал!!!

Никотин от трёх сигарет так вдарил по мозгам, что у меня закружилась голова. Я вышла из машины на свежий воздух. Я понятия не имела, что делать, тем более, что справа приближалась колонна военных машин, и Сазон автоматически становился смертником в своём вертолёте.

Или… колонна автоматически становилась смертницей?…

– Идите сюда, – позвал меня журналист из-под машины. – Здесь безопаснее!

– Это мой дед посёлок бомбит, – не без тайной гордости сообщила я корреспонденту. – Вот, стою и думаю, как бы его угомонить?

– Ваш дед?! – завопил парень. – Как его зовут?! Кто он?!

– Подполковник в отставке, – расплывчато ответила я. – Кстати, тебя в армии не учили, что прятаться от взрывов под бензобаком – гиблое дело?

Парня с камерой как ветром сдуло, а я достала мобильный телефон и набрала Сазона. Шансов, что он ответит, не было никаких, но дед неожиданно взял трубку.

– Элка! – завопил он мне в ухо. – Я веду прицельный огонь, а ты мне мешаешь! Я потом позвоню.

– Дед, ты своим прицельным огнём сейчас по мне лупишь.

– Что?! При чём тут ты, доча? Я Чус Чусыча наказываю за недостойное поведение!

– Я внизу. И Бизон тоже. Он стоит на коленях и умоляет тебя не стрелять.

– Тьфу! Вы уже не живёте отдельно?

– Живём. Мы очень отдельно живём. Но если ты ещё раз пальнёшь, то прибьёшь нас обоих.

– То есть мне прекратить боевые действия?

– Хотелось бы.

– То есть – капитулировать?!

– Не капитулировать, а проявить благоразумие. Чусов-лэнд ты и так в хлам разнёс, зачем тебе нужны бессмысленные жертвы? В подвалах коттеджей живут рабы, которые строят посёлок. Ты же не хочешь угробить ни в чём неповинных людей?

– Рабы?!! – взвыл Сазон. – Чусов держит рабов?! Да я его, гниду, сейчас на винт намотаю и такую карусель устрою!!

– Уходи! – взмолилась я. – Справа подходит колонна военной техники, скоро здесь будут военные самолёты, уходи, Сазон!!!

Вертолёт дёрнулся, резко набрал высоту и ушёл вправо, в сторону города.

– Молодец, – сказала я в трубку. – Если захочешь спрятаться и перекантоваться, шуруй по адресу Пионерская, двадцать два, там петуньи нужно полить.

Дед промычал что-то нечленораздельное в трубку и отключился.

Ко мне подошёл печальный Бизон.

– Никогда не стоял на коленях, – с дрожью в голосе признался он. – Это так неприятно, камушки колются под коленками.

– Быстрее! – крикнула я, садясь за руль. – У нас есть ровно три секунды, чтобы удрать. Когда бравые солдаты с гранатомётами очухаются, они схватят нас и поведут на допрос.

Без особой спешки Бизя погрузился в салон. Я рванула с места и понеслась по бездорожью, рискуя пропороть колёса острыми осколками стёкол и кирпичей.

– Чёрт меня дёрнул втянуть в эту историю деда, – вздохнул Бизон, когда мы выехали на шоссе. – Я должен был предвидеть, чем всё это закончится.

– Да ладно тебе, – отмахнулась я. – Ну, прикупил человек вертолёт, ну, прилетел за несколько сот километров, ну, пострелял немножко, что в этом такого? Кажется, никто не погиб и не ранен, зато Чусову будет урок за его вседозволенность и безнаказанность.

– Думаешь, Сазона не задержат и не посадят лет на сто пятьдесят?

– Думаю, нет. Он ловкий и хитрый стратег. Опытный старый вояка! Приземлится в безлюдном месте и удерёт на улицу Пионерскую. Я ему адрес дала, пусть Васю реанимирует и цветы поливает.

– Он нальёт! И реанимирует. Калибром девять миллиметров. – Бизя настроил приёмник на новостной канал.

– … одни источники утверждают, что вице-мэр Вениамин Петрович Чусов спрятался в подвале своего дома, другие – что он лежит в частной клинике с сердечным приступом, третьи – что он поспешно вылетел в Лондон, – заполошно затараторил голос ведущего новостей. – В любом случае, обстрел неизвестным владений нашего вице-мэра, заставил запаниковать Вениамина Петровича. Может, это заставит, наконец, правоохранительные органы обратить внимание на одиозную и неоднозначную фигуру Чусова? Наш специальный корреспондент по телефону только что сообщил, что вертолёт «Робинсон» ушёл от обстрела военных и скрылся… – Бизя раздражённо выключил приёмник и включил рок.

– Куда мы едем? – отрешённо глядя в окно, спросил он.

– Есть три варианта. Вернуться к Громовым и ждать Прохора, поехать к Васе и ждать Сазона, или проведать Сома.

– Давай, к Сому. Тем более, что он почему-то не отвечает на мои звонки.

Зарево пожара мы заметили метров за двести до оврага.

Сомнений не было – горел старенький дом возле речки, где мы оставили в засаде Аркадия.

– Сом! – заорал Бизя, высунувшись в окно. – Гони быстрее, Элка! Гони!

Я прибавила скорость и вцепилась в руль, но краем глаза видела, как побледнел Бизон, и как лацкан его пиджака запульсировал, выдавая бешеное биение сердца.

Сумеречное небо пылало красным заревом, а смоляной дым шапкой висел над оврагом. Это было так страшно, что мне невольно захотелось рвануть обратно, в разбомбленный Чусов-лэнд.

– Он погиб, – прошептал Бизя, когда я на бешеной скорости еле справилась с поворотом и затормозила. – Сом погиб, Элка, и я никогда себе этого не прощу!

– Не каркай, – только и могла сказать я, выскакивая из машины.

Ничего нельзя было сделать, совсем ничего. И Бизя тоже понимал это, но он был бы не он, если бы начал вызывать «Скорую» и пожарных, а не попытался сделать что-нибудь сам.

Я не успела остановить его…

Бизон рванул к пылающему дому, и я увидела только его спину, скрывшуюся в дверном проёме.

Нужно было орать что-то типа «Пожар! Помогите!», но в горле пересохло, и я не могла воспроизвести ни звука, как механическая кукушка, у которой кончился завод.

Оставалось только ждать.

Ждать и молиться.

Бормоча «господи, спаси», я начала спускаться по склону оврага к большому костру. Перекрытия трещали, сжираемые огнём, и было трудно дышать раскалённым воздухом даже в нескольких метрах от пожарища. Внутри был ад, и в этом аду находился Бизон.

– Помогите! – всё же заверещала я хриплым голосом и решила: если через минуту Бизя не выскочит, я шагну в эту преисподнюю и сгорю вместе с ним.

Пусть пресса подавится моей бесславной кончиной.

«Они решили пожить отдельно, но погибли вместе, спасая товарища», – таков будет наш некролог.

– Ну ни …я себе!!! – проорал родной голос в пылающей преисподней любимую фразу Васи. – Дружище, да ты нагло врёшь, что в тебе всего сто пятьдесят килограммов! Ты весишь тонну! Нет, две! Надо меньше жрать и больше двигаться, дорогой…

В дверях, в обрамлении пылающих косяков, появился Бизон. Он сгибался под тяжестью Сома, которого тащил на плечах, и не было никакой прыти в его движениях, несмотря на то, что гнилые перекрытия вот-вот должны были рухнуть.

– Скорее, – прошептала я, чувствуя, как подгибаются колени. – Пожалуйста, чуть скорее…

Бизя сделал отчаянный прыжок вперёд, и в тот же момент позади него обрушилась крыша. Сноп искр взвился в небо, освещая окрестности.

– Пожар! – зачем-то запоздало заверещала я. – Помогите, блин!

– Не ори, – простонал под тяжкой ношей Бизон. – Понаедут сейчас…

Словно в подтверждение его слов вдалеке заголосила сирена.

Громко пыхтя, Бизя побежал к машине. Я рванула за ним.

Когда он впихнул Сома на заднее сиденье и устроился рядом с ним, я уже завела движок.

Приходилось в очередной раз уносить ноги, но для нас это было привычным делом, а мощная «вольвуха» позволяла развить приличную скорость.

– Эй! – Бизон похлопал по щекам Сома. – Ты жив, дружище?

– М-м, – замотал головой Аркадий.

– Попробуй вытащить у него кляп изо рта и развязать руки и ноги, может, быстрее очухается, – посоветовала я, по короткому пути срезая дорогу до трассы.

– А! – хлопнул Бизя себя по лбу и быстро справился с задачей.

– Только не к маме! – застонал Сом. – Не везите меня к маме, братцы!

– А куда, к Васе? – спросил Бизон.

– К Васе, к Васе! – закивал Сом и, видимо, на радостях, потерял сознание.

– Он не обгорел? – вылетая на трассу, спросила я.

– Да нет, только дымом надышался. – Бизя с такой силой начал молотить Аркадия по щекам, что у того голова замоталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы.

– Только не к маме… Мама не должна видеть меня мёртвым…

– Кто тебя связал? Кто поджёг дом?! – затряс его за плечи Бизя.

– Мама… У неё аллергия на всякие неприятности. Она не должна видеть мой труп! – Сом с трудом приподнялся и огляделся. – Братцы, я жив, или на том свете от вас тоже покоя нет?

– Жив, жив, – проворчал Бизя. – Благодаря мне, между прочим.

– Бизя, ты меня спас?! – Сом вдруг полез целоваться к Бизону. – Бизя, друг… – Тебя спас твой вес! – отбиваясь от его жарких объятий, закричал Бизя. – Если бы на твоём месте оказался какой-нибудь хлюпик с весом барана, он мигом бы задохнулся.

– Правда?! – Сом с нежностью погладил живот и вдруг погрустнел. – Братцы, у меня очень плохие новости.

– Неудивительно, – хмыкнул Бизя. – Иначе бы мы не нашли тебя полумёртвым в пылающей избе.

– Братцы, у меня о-очень плохие новости, – мрачнея испачканным сажей лицом, повторил Аркадий. – После того как вы уехали, я посидел-посидел в засаде, да пошёл на разведку вдоль речки-вонючки вниз по течению. Прошёл метров сто пятьдесят, вдруг вижу, вещички лежат. Детские… – Сом запустил руку в бездонный карман своих брюк и достал оттуда маленькую белую рубашку.

– Это рубашка Прохора, – упавшим голосом сказал Бизя.

– Там ещё были брюки, светлый пиджак и белые туфли.

– Да, это вещи Прохора. Неужели он…

– Да, дружище, похоже, пацан шёл, шёл, потом разделся на берегу, да сиганул в реку. В бурную, грязную реку, где и взрослому мужику не проплыть и нескольких метров…

– Чёрт! – Я резко ударила по тормозам, и нас швырнуло вперёд. – Ты хочешь сказать, что пацан утонул?!

– Я хочу сказать, что шансов выжить в такой реке у него было мало.

– Это я, я, я, я во всём виноват, – схватился за голову Бизя. – Я учил его ничего не бояться, я учил его уходить от преследования по воде, но я имел в виду мелководье! И потом, это была теория! В чистом виде теория, и я не думал… Это я во всём виноват.

– Не казни себя, – перебил его Сом. – Парень, который дрессировал крокодилов, не мог поступить иначе. Короче, взял я вещички и вернулся в дом. Захожу в сени, чувствую, в комнате кто-то есть. Замер, прислушался и услышал такой разговор.

Женский голос кричит:

– Это ты, сволочь, плохо караулил мальчишку!

А мужской голос отвечает:

– Я виноват только в том, что не прикрутил этого щенка цепью к кровати, но вы сами не позволили мне это сделать! Ты и твой ломоть сахарный!

Тут баба как заорёт:

– Теперь нам не видать выкупа, сволочь! Мы нищие!

А он:

– Теперь нам свободы не видать, дура.

И тут меня, братцы, кто-то по башке ка-ак шарахнет! Я сознание потерял. Очнулся, руки-ноги связаны, во рту кляп, а дом снаружи полыхает, словно спичка. Я дыму глотнул, с мамой попрощался, и опять сознание потерял. Остальное вы знаете.

– Ни мужика, ни женщины ты, конечно, не видел? – без всякой надежды уточнила я.

– Нет. Говорю же, я затаился.

Я нажала на газ и потихоньку поехала в правом ряду, вися на хвосте у какой-то фуры.

– Следы заметали, гады, – зло сказал Бизя. – Решили дом спалить вместе со свидетелем. Элка, ты должна немедленно нам всё рассказать о своих догадках! Твоё молчание – преступление. Ты же не детектив пишешь, где убийцу можно назвать только на последней странице! Кто это был?! Черкасовы? Какое отношение они имеют к семье Громовых?! И ещё там был кто-то третий – тот, кто ударил Сома по голове. Кто это, Элка?!! И что ты несла про нож, который нашла у Арно в столе?! – Бизя интенсивно потряс меня за плечи.

– Прикури сигарету, – попросила я.

Он схватил мою сумку, с видимым удовольствием прикурил и вставил сигарету мне в рот.

– Говори, Элка! Ты сказала, что знаешь, кто убил Настю и украл Прохора.

– Я сказала – догадываюсь.

Он замолчал, тяжело дыша мне в ухо.

– Ты издеваешься, да? – наконец, произнёс он. – Ты по-прежнему делаешь из меня тупой предмет обихода?! Пока ты молчала, Прохор погиб!

– Потому что ты учил его ходить по воде!

– Потому что ты строишь из себя криминального гения! Ты была обязана делиться со мной всеми своими подозрениями и догадками, а ты… ты…

– Я ничего не обязана!

– Братцы! – взмолился Сом. – Может, вам и правда некоторое время пожить отдельно?..

– Мы и живём отдельно! – хором заорали мы. И Бизя твёрдо добавил: – Мы абсолютно отдельно живём.

– Молчу, молчу, – пробормотал Аркадий. – Мне бы так с кем-нибудь отдельно пожить…

Я затормозила у калитки дома, во дворе которого цвели петуньи. Пейзаж портил вертолёт возле трансформаторной будки.

– У нас гости? – выглянул Сом в окно.

– Бедный родственник зарулил на файв о клок. Пошли, познакомлю, – буркнула я, выходя из машины.

– Файв о … как? – Сом с трудом выбрался из салона.

– Беда пытается блеснуть интеллектом, – пояснил Бизя.

Сазон сидел за столом и самозабвенно обгладывал баранью ногу.

Вася расположился напротив и смотрел на Сазона во все глаза.

– А поворотись-ка, сынку! – заорал дед, когда наша компания ввалилась на кухню. – И ты поворотись, доча! И ты, толстый, тоже покажь мне профиль и фас!

– Это кто? – упёр Вася указательный палец в Сазона.

– Сазон Сазонович Сазонов, – вздохнув, представил деда Бизон. – Подполковник в отставке, удачливый бизнесмен, чуть-чуть мафиози и вообще – царь зверей.

– Я так и подумал. Он у меня всё мясо сожрал. Я ногу баранью запёк, огурчик порезал, петрушечку покрошил, вдруг – бац, атака с воздуха и капец ноге. – Вася подскочил и обежал вокруг стола, с беспокойством глядя на то, что остаётся от бараньей ноги.

– Здорово, дед! – похлопал Бизя Сазона по плечу. – В любом случае, я рад тебя видеть. Как ты адрес-то нашёл?

– Я эту деревню как свои пять пальцев знаю.

Сом сел прямо на пол, и я тоже, потому что хотелось расслабиться и подумать. Мы заняли половину кухни, и Бизе пришлось перешагивать через нас, пристраиваясь на стул.

Вася продолжал суетиться вокруг стола, то с одной, то с другой стороны рассматривая, как Сазон обгладывает огромную кость.

– Не мельтеши, – поймал его за рукав Сазон. – Сядь и вникай в ситуацию.

– Я уже вник. По самые уши, – огрызнулся Вася, но всё же сел – тоже на пол, отчего кухня оказалась заполнена уставшими, не очень чистыми и отчасти израненными телами.

– А теперь по порядку рассчитайсь! – гаркнул Сазон, плеснув себе из фляжки в стакан жидкость с запахом коньяка.

– Первый, – вяло откликнулся Вася.

– Этот парень всегда такой буквальный? – приподнял брови Сазон.

– Не знаю, я только вчера с ним познакомился, – усмехнулся Бизя. – Слышь, Васька, у тебя совсем никакого креатива в голове?

– С вами пообщаешься, вообще без головы останешься, – буркнул Вася. – Сазон Сазонович, вы мне хоть огурчик оставьте! Разве цари зверей огурцы жрут?

– Цари зверей всё жрут, – запихивая петрушку в рот, сообщил дед. – Други мои, вы бы всё-таки рассчитались на первый-второй, а то я ни хрена в вашей боевой обстановке не секу. Втёмную, можно сказать, воюю. Вот толстяк у нас, например, кто?

– Что я должен сказать, чтобы не показаться буквальным? – уточнил у меня Сом.

– Говори как есть, – махнула я рукой.

– Я пожрать люблю, – стараясь быть креативным, представился Сом.

– Значит – друг, – кивнул Сазон, залпом выпивая жидкость с цветом и запахом коньяка. – Итак, имеем – сынку, Элку, буквально Васю и любителя пожрать.

– Его зовут Аркадий, – уточнила я. – Можно – Сом. Вообще-то, он повар. А Вася у нас оперуполномоченный из Саратова.

– Ох, ну ни хрена себе, рота подобралась! А теперь с подробностями докладываем боевую обстановку.

Полчаса мы наперебой рассказывали деду о событиях, которые нас сплотили. Дед не перебивал, и только подливал себе в стакан жидкость, похожую на коньяк.

– Да-а, – протянул Сазон, когда мы закончили. – Вот за что я тебя люблю, сынку, так это за то, что ты всегда находишь горячие точки. Вот, где ты – там Ближний Восток. Захочется пострелять – езжай к сынке в гости, не ошибёшься. Значит, говорите, пацан в речке утоп? А Чусов тут не при чём?! Зря я его бомбил?!

– Я не говорил, что Чусов тут не при чём, – вскочил Бизя. – И что Прохор утонул, тоже не факт! Пока тело не будет найдено, я в это не поверю!

– Вот что, рота, – вздохнул Сазон, – пока меня не загребли за артобстрел, нужно попытаться что-нибудь сделать. Пацана искать в мутной воде – гиблое дело, поэтому я предлагаю нанести авиаудар по этой парочке Черкасовых. Где их можно найти?

– Думаю, что уже нигде, – покачала я головой. – Черкасовы наверняка смылись из города.

– Элка о чём-то догадывается, но говорить не хочет, – пожаловался деду Бизон. – Ждёт финала, чтобы выскочить на сцену и эффектно объявить, кто есть главный негодяй.

– Доча, карты на стол! – громыхнул кулаком по столу дед, и я поняла, что пора сдаваться, и что скрывать свои догадки больше нельзя – это неправильно и опасно.

– У меня нет доказательств, – пробормотала я, доставая сигареты из сумки. – У меня нет никаких доказательств, и всё, что я сейчас скажу, просто плоды моей писательской фантазии.

– Доча, у тебя охренительная фантазия, которая охренительно сочетается с реальностью, – подбодрил меня Сазон и захрустел огурцом.

– Огурец оставьте! – подскочил Вася.

– Зачем тебе, Вася, такой порнографический фрукт? Сядь и вникай в ситуацию. Давай, доча, выкладывай синопсис своего нового детектива!

– А ваш дедуля всех канареек на волю выпустил, – мстительно наябедничал Вася. – Они улетать не хотели, так он их феном выдул!!

– Дед! – возмутилась я. – Это хозяйские птицы! Мне за них голову оторвут.

– Они орали, – поморщился дед. – А я страсть не люблю, когда кто-то в клетках орёт. Ты мне зубы не заговаривай, доча, диктуй свой художественный вымысел.

Я закурила и приготовилась к недолгому рассказу, но у Бизона зазвонил телефон. Я видела – он не хотел отвечать на звонок, и чуть было не сбросил вызов, но в последний момент ответил.

– Прохор?! – прошептала я, видя, как он бледнеет. – Прохора нашли?!

– В Ирму стреляли, – упавшим голосом сказал он, отключившись.

– Она жива?! – подскочила я.

– Не знаю! Позвонила Мария, визжала что-то невразумительное, я только понял, что в Ирму стреляли! – Бизя сорвался с места, выскочил из дома и помчался к калитке.

Я понеслась за ним.

– Ирма, это которая «колёса» глотает и дрыхнет без просыпу? – уточнил, догоняя нас, дед.

– Ирма – это мать Прохора, – на бегу пояснила я. – Если её убьют, все мои писательские фантазии полетят к чёрту!

Сзади тяжело топал Сом, и сопел Вася.

– Рота, все в вертолёт! – приказал Сазон.

– Какой вертолёт, дед?! – заартачился Бизя. – Вся противовоздушная оборона страны мечтает подбить его!

– А мы не дадимся! По коням!

Дед легко заскочил в «Робинсон», сел за штурвал и напялил шлем.

Мы по очереди впихнулись в салон и замерли.

Зашумел винт, вертолёт дёрнулся, неторопливо оторвался от земли и начал набирать высоту. Трансформаторная будка осталась внизу.

– Если нас не подстрелят, то за пять минут долетим, – пообещал Сазон.

БИЗОН

Мы долетели за три минуты.

Воздушный коридор до дома Громовых оказался свободен от снайперов и прочих недоброжелателей.

Сазон долго кружил, выбирая посадочную площадку, и наконец приземлился на пляже. Нас обдало песком и сильным ветром от крутящегося винта, когда мы, словно рота десантников, организованно высаживались из вертолёта.

Ирма лежала на диване в гостиной. Над ней хлопотал дядька добрейшей наружности. Голубой халат и чемодан с лекарствами выдавали в дядьке врача.

– Жива, жива, – успокоил он нашу команду, валившуюся в гостиную с топотом стада слонов. – Живёхонька, и даже серьёзно не ранена! Только висок оцарапан, да волосы опалены.

– Пустите! – оттолкнула его Ирма Андреевна и попыталась встать. – Идите к чёрту с вашими примочками!

– Лежите, лежите, – удержал её врач. – Всё-таки, может быть лёгкое сотрясение мозга и стресс!

– Да у меня всю жизнь сотрясение мозга и стресс! – заорала Ирма и села. На виске у неё алела длинная царапина, кровь тонкой струйкой стекала на щёку. – Вы представляете, – обратилась она к нашей компании, появление которой не вызвало у неё удивления, – нет, вы представляете, сижу я в кабинете, просматриваю рабочие документы, вдруг – хлоп! – пуля в окно. Висок обожгло, я под стол и визжать! Прибежала Мария и тоже – визжать! Это что же получается, меня заказали?!

Ирма вдруг подскочила ко мне и начала трясти за грудки.

– Меня заказали, да?! В моём городе?! В моём доме меня пытались убить?! Хлопнуть, как муху?!

Сазон, сделав выпад, словно в сражении на шпагах, вдруг ущипнул Ирму за зад.

Ирма завизжала, как нормальная баба, отпустила мои обшлага и уставилась на Сазона.

– У тебя состояние миллионное? – спросил дед.

– Обижаешь, – фыркнула Громова. – Миллиардное!

– И ты удивляешься, что в тебя стреляют? Где твоя охрана, курица?

– А хрен её знает. Был тут один, да сбежал…

– Как всё запущено! – заорал Сазон. – Как у тебя всё запущено! Скажи мне как деловая курица деловому солдату, кабинет на каком этаже?

– На втором, старый пердун.

– Как раз напротив вышки в бассейне, – пояснил я.

– Тьфу, ты! И шторы на окнах ты не задёргиваешь? – усмехнулся Сазон.

– Не задёргиваю! Более того, я окна настежь распахиваю, потому что никого не боюсь. Меня все боятся!

– Понты дешёвые! – подпрыгнул Сазон. – Я тоже миллиарды имею, и меня тоже все боятся, но я никогда, слышишь ты, курица деловая, – ни-ког-да! – потряс он скрюченным пальцем у Ирмы перед носом, – не сяду перед распахнутым окном с незадёрнутыми шторами!

– Я раньше тоже не садилась, – всхлипнула вдруг Ирма Андреевна. – Мне Арно не разрешал. Но он сбежал! Верный, тихий, добрый Арно сбежал, и есть все основания считать его преступником. – Она утёрла кровь со щеки тыльной стороной руки, а руку вытерла о светлый брючный костюм. – Скажите, – прошептала Громова, обводя взглядом всю нашу честную компанию, – меня хотел убить Арно?! Это он во всём виноват?! Он похитил Прохора, убил Настю, опоил меня лекарствами, а когда я перестала их пить, попытался убить меня?! Он маньяк, сумасшедший, дебил?! Но у него были очень хорошие рекомендации, справки от нарколога и психиатра… Его проверяла моя служба безопасности!

– Служба безопасности! – передразнил её дед. – Тупые пингвины, твоя служба безопасности.

– Вы кто? – уставилась на него Ирма.

– Царь зверей, блин.

– А вы? – ткнула она пальцем в Сома.

– Я?! – удивился Сом. – Я тоже в некотором роде… царь.

– Ясно. Тогда вас я даже не спрашиваю, – сказала Ирма Васе, на что тот благодарно кивнул.

– Я здесь больше не нужен? – попятился к двери врач.

– Спирт оставляй и свободен, – распорядился дед.

Врач убежал, забыв на диване свой чемоданчик.

– Кошмар какой-то, – пробормотала Ирма Андреевна, рукавом утирая кровь со щеки. – Ещё и Никас куда-то делся… И Прохора до сих пор не нашли! – топнула она ногой. – Я никогда не чувствовала себя такой дурой. Лучше бы я отдала пятьдесят миллионов долларов за своего мальчика! Да я бы сто отдала, не поморщившись!

– Ты подожди деньгами-то разбрасываться, – ухватил её за локоть Сазон. – Просто непонятно как ты свои миллионы заработала с такой невиданной щедростью? Может, позвонишь своему бультерьеру?

– Кому?!

– Охраннику, который удрал.

Ирма схватила со стола мобильник и начала тыкать кнопки, приговаривая:

– Умник нашёлся, царь… Думаешь, я ему не звонила? Он не берёт трубку, или сбрасывает вызов! Он же убийца, вор, вымогатель! Нужно немедленно сообщить его приметы в милицию… – Ирма вдруг замерла с открытым ртом и побледнела. – Арно?! – шёпотом спросила она. – Ты?! Почему ты взял трубку?! Что?!! Он сидит в какой-то канаве и готов сдаться, – пояснила она нам.

Беда усмехнулась и, открыв докторский чемоданчик, внимательно начала изучать его содержимое.

Я выхватил у Ирмы мобильник.

– Арно! – заорал я. – Это ты стрелял в Ирму Андреевну?!

– Я готов рассказать правду, – глухо сказал он на том конце. – Я готов всё рассказать.

– Где ты сейчас?

Связь была отвратительная, в трубке что-то скрежетало и трещало.

– Тут какая-то яма… и железная дорога, Глеб. Я приеду… Я сейчас обязательно приеду, потому что не могу жить в бегах! – Он отключился.

– Он возле железной дороги, – пробормотал я, положив мобильный на стол. – А это значит…

– Что он никак не мог стрелять в Ирму пятнадцать минут назад! – воскликнула Элка. – Железная дорога в сорока минутах езды отсюда.

– Ты как всегда, самая умная, – похвалил я её.

– А кто стрелял-то? – спросил Аркадий. – Что-то я запутался в персонажах.

Ирма вдруг захохотала так звонко, что стёкла в серванте зазвенели.

Кажется, дед начал изучать состояние её зубов, потому что с любопытством заглянул ей в рот.

Беда понюхала какой-то флакончик, извлечённый из чемоданчика, и загадочно ухмыльнулась. Я был благодарен Элке за то, что она замолчала и перестала умничать.

– Пойду, осмотрю место происшествия, – вздохнул Вася.

– Кабинет? – уточнил я.

– Вышку, с которой стреляли.

– А смысл? Надеешься найти гильзы, или отпечатки пальцев преступника?

– Рефлекс, – объяснил свой профессиональный порыв Вася и вышел.

Ирма Андреевна перестала смеяться и закрыла глаза. Несмотря на царапину на виске, на испачканный кровью костюм, на бледность и близкое к истерике веселье, она выглядела свежей и полной сил. Очевидно, длительный лекарственный сон благотворно сказался на её здоровье.

– Прохор, – прошептала она, осторожно присаживаясь на край тонконогого, обитого шёлком дивана. – Вы не знаете, где мой сын? – Громова посмотрела на меня своим фирменным взглядом – вроде бы прямо в глаза, но как бы поверх головы. От этого взгляда мне стало не по себе и, каюсь, я чуть не выложил про одежду на берегу, и про то, что Прохор мог погибнуть в реке, название которой мне неизвестно. Положение спался Элка.

Она с треском захлопнула чемодан и громко, с излишней бравадой спросила:

– А почему вас не волнует, где ваш благоверный, Ирма Андреевна? По моим сведениям, он не так уж часто выходит из дома!

– Да мне плевать на моего благоверного! – вдруг заорала Громова. – Плевать! Вы что, думаете, мы образцово-показательная семейка?! – Она опять захохотала.

– Если честно, я так не думаю, – сказала Беда и, скрестив на груди руки, прошлась по гостиной, как профессор перед студентами. – Я думаю, никто так не думает, хотя внешне вы идеальная семья.

– Ну да, идеальная, – усмехнулась Ирма. – Муж – молодой бездельник, жена – монстр в юбке, а дети… – Она махнула рукой.

– Где сейчас Никас, как вы думаете? – жёстко спросила Элка.

Ирма Андреевна с лёгкой гримаской пожала плечами.

Беда взяла со стола телефон и протянула ей.

– Вы хотите, чтобы я позвонила ему?

– Хочу, – подтвердила Элка.

– Но я звонила, Никас не отвечает. Боюсь, он заливает горе в каком-нибудь баре.

– Он часто так делает?

– Что?

– Заливает горе!

– Ну, знаете, у нас первый раз так много горя, тьфу, тьфу, тьфу.

– Звоните!

Ирма снова пожала плечами и торопливо набрала номер.

– Абонент недоступен, – сообщила она и подняла трубку вверх, чтобы все услышали электронный голос.

– Вам не кажется это странным? – продолжала наезжать Элка.

– Мне уже давно ничего не кажется странным! Мой охранник – опасный преступник! Мой муж – малодушный трус! В моём доме полно царей, а мои драгоценности сделали ноги прямо из сейфа, код которого знала только я! Но мне плевать. Меня волнует только мой сын… – Её слова прервал громкий хлопок за окном. – Что это? – замерла Громова.

Последовали ещё три хлопка, один за другим.

– Опля! – присел дед. – Я ж говорю – Ближний Восток! Стреляют, однако, курица.

Ирма запоздало упала на пол и закрыла голову руками.

Я выскочил из комнаты и побежал вниз по лестнице. Судя по топоту за спиной, следом за мной ринулись все, включая Ирму Андреевну.

– Скажите, это в меня стреляли? – орала она. – В меня, да?! Арно уже здесь?!

– Оружие у кого-нибудь есть? – крикнул я, перепрыгивая ступеньки.

– Обижаешь, сынку, – откликнулся дед. – Мой «Макаров» всегда при мне!

– У меня берданка в машине, – на бегу сообщала Элка.

– А у меня перочинный нож, – сказал Сом.

– У меня… у меня тоже что-то есть травматическое. Или газовое… или пневматическое… – бормотала Ирма позади меня.

– В общем, мы вооружены до зубов, – констатировал я, выбегая на улицу и оглядываясь.

Полная луна восполняла недостаток освещения вокруг дома.

– Всем стоять, – приказал я команде, чтобы кто-нибудь из них не сунулся под шальную пулю.

Внешне всё было спокойно, и ничто не указывало на боевые действия, разве что круги на поверхности воды в бассейне.

– Вася! – кинулся я к вышке. – Василий Петрович!

Возле виска просвистела пуля, словно голодный комар. Она впилась в дерево позади меня, и щепки полетели мне в лицо.

В ответ, со стороны наших, немедленно раздались три выстрела. Зазвенели разбитые стёкла в домике, где я жил.

– Я прикрою, сынку! – прокричал дед. – Из мелкашки палят, пуля-дура – пять сорок пять, больше мухи не грохнет!

У Сазона были свои представления о калибрах и их убойной силе.

На всякий случай я упал на землю и перекатами добрался до края бассейна.

Вася висел, зацепившись за борт, и пускал кровавые пузыри.

– Ты ранен? – Я протянул ему руку и вытащил из воды.

– Эта скотина отстрелила мне кончик уха. А мне и ответить нечем, я табельное оружие в Саратове перед отпуском сдал.

– Сидел бы ты, Вася, в своём Саратове. Ищи теперь твоё ухо… – пробормотал я, понимая, что ситуация – хуже нет. Ничто так не раздражало меня всегда, как образ незримого врага.

Стреляя по окнам моего временного жилища, к нам подбежал Сазон. Под его прикрытием, пригибаясь к земле, как заправские бойцы, подкрались Элка, Ирма и Сом.

– Кровь! – взвизгнула Ирма Андреевна, глянув на Васю, распростёртого на земле. – Он убит?

– Ухо, – простонал Вася, размазывая кровь по лицу. – Найдите мне моё ухо!

– Господи, какой кошмар, – выразила своё отношение к происходящему Громова.

– Я ж говорю, мелкашка! Такой только уши срезать. – Сазон деловито перезарядил пистолет и дал серию выстрелов по домику. Опять зазвенели разбитые стёкла, а в ответ послышались три хлопка.

Все, не сговариваясь, повалились на землю.

– Арно! – закричала Ирма, по-пластунски рванув к моему жилищу. – Арно, ты обещал сдаться! Не делай глупостей! Если ты перестанешь стрелять и выйдешь с поднятыми вверх руками, я замну это дело! Я дам тебе денег, и ты уберёшься из этого города подобру-поздорову!

На втором этаже, в моей спальне, неожиданно вспыхнул свет, но плотные жалюзи не давали рассмотреть силуэт того, кто там находился.

– Арно! – Я вскочил на ноги и подбежал к дому. – Нам нужно поговорить! Ты обещал…

Во всех окнах начал вспыхивать свет. Было впечатление, что Арно носится по комнатам со скоростью бешеной собаки и тычет пальцами в выключатели.

– Ложись, сынку, а то без ушей останешься! – заорал Сазон.

– Да уж, вы бы прилегли, Глеб Сергеевич, – поддакнула ему Ирма, – а то я в некотором роде ответственна за вашу жизнь.

Бояться шизофреника, который прятался в моём доме, показалось мне унизительным. Я схватил с земли какую-то палку и запустил её в выбитое окно.

– Сколько у тебя ещё патронов в обойме?! – крикнул я. – Два?! Три?! Один?! И что ты будешь делать дальше?! Застрелишься сам?!

Нужно было штурмовать дом, а не разговаривать разговоры с этим ублюдком, но во мне вдруг поднял голову педагог-зануда.

– Ты будешь жалеть о том, что сделал, – без всякого шанса быть понятым, сказал я. – Ты будешь очень об этом жалеть! Выбрось в окно пистолет и выходи к нам.

– Бизя, не будь идиотом, – подошла ко мне Элка. Она курила – беспечно и спокойно, будто не являлась мишенью для сумасшедшего. Я оглянулся и увидел, что вся команда стоит, окружив меня. Только Вася сидел на земле, держась за ухо. Кровь капала на траву, и мысль, что саратовскому оперуполномоченному нужна срочная медицинская помощь вдруг показалась мне гораздо важнее, чем вопрос, почему Беда назвала меня идиотом.

– «Скорую»! – заорал я. – Найдите ухо, заморозьте его и вызовите немедленно «Скорую»! Арно, гад, если ты не сдашься немедленно, я… я не знаю, что тобой сделаю! Я шею тебе сверну, паршивец! Голыми руками, без ОМОНа!

– Бизя, в доме нет никакого Арно! – топнула ногой Элка. – Ты же сам слышал, что там, откуда он звонил, шумят поезда! Ваш доморощенный Шварценеггер ещё не выбрался из своей канавы.

Настала тишина, в которой слышался только шум моря и шорох листвы.

Я почувствовал себя дураком. Вернее, нет, я почувствовал себя неодушевлённым предметом, в комплектации которого мозгов запланировано не было.

– А… а… кто там? – ткнула наманикюренным пальцем в домик Ирма Андреевна. – Кто?!

– Да, доча, объясни ход своих детективных мыслей, – попросил дед. – Хотя мне один хрен, кого штурмовать.

– Позвоните своему мужу, – протянула Элка Ирме свой мобильник.

– Я звонила! – отпрыгнула от неё Громова. – У вас прямо какая-то мания – заставлять меня звонить мужу!

– Немедленно наберите Никаса, – приказала Беда стальным голосом.

Ирма Андреевна выхватила у Беды телефон и быстро начала тыкать кнопки.

Это смахивало на театр абсурда – группка оборванных, окровавленных людей, толпящихся в лунном свете перед маленьким домиком с разбитыми окнами.

– Абонент недоступен! – потрясла Ирма в воздухе телефоном, и в тот же момент в домике раздался слащавый попсовый хит со словами «Ты узнаешь меня из тысячи…»

– Что это? – замерла Громова. – Это же звонок в телефоне Никаса на мой вызов!

– Наконец-то, до вас дошло, – Беда отбросила сигарету. – Наконец-то… Мне так не хотелось вставать в позу и торжественно объявлять имя главного злодея, так не хотелось… Бизя этого страшно не любит.

Не дослушав её слов, я на правах предмета, не имевшего мозга, с разбегу вынес хлипкую дверь.

– Рота, в ружьё! – завопил дед, и все помчались за мной, в хрупкие недра уютного домика.

Нет, пожалуй, не все, я спиной видел, как Беда усмехнулась, достала из сумки новую сигарету, прикурила, и только потом неспешно зашла в дом, поставив логическую точку в этом коротком штурме.

– Вам повезло, что я перезаряжал пистолет, – ухмыльнулся белокурый подонок, когда я выбил дверь спальни. Он действительно держал маленькую «беретту», но главное было не это. Дуло дамской игрушки упиралось в висок Марии, которую Никас с омерзительной цепкостью схватил за распущенные седые волосы.

Мария держалась молодцом.

Она не закатывала глаза, не визжала и не теряла сознание, она даже слегка подмигнула мне, когда я ввалился в комнату.

– Дёрнешься, убью старуху, – несколько отрешённо заявил Никас.

Я ни капли не сомневался, что он выполнит своё обещание, поэтому замер, как статуя, с занесённой для удара рукой.

В комнату толпой ввалились все остальные. Последней зашла Беда с сигаретой в зубах.

– Дёрнетесь, убью старуху, – повторил Никас, с насмешкой глядя на всех и увеличивая нажим стального дула на висок Марии.

– Какая я тебе старуха, говнюк, – зло зыркнула на него кухарка. – Жалко я тебе йаду пожалела на завтрак.

– Вот сучье отродье, – пробормотал дед, замерев с пистолетом, словно с шашкой наголо. – Возьми меня в заложники, отпусти женщину, у неё вся жизнь впереди.

Мария с такой благодарностью посмотрела на деда, что я вдруг понял – ей вовсе не шестьдесят, как я думал, а всего за полтинник.

– Я тебя бараньим рагу накормлю без йаду, служивый. Лучше меня его никто не готовит, – сказала она Сазону из своей неудобной позы, в которой голова её была низко наклонена.

– Ещё слово, и на ужин будут твои мозги, – прошипел Никас.

Злоба всё-таки пробились через его отрешённость. Злоба и ненависть ко всему человечеству, которое на данный момент олицетворяла наша разношёрстная компания.

Ирма вдруг оттолкнула Сома, Васю и деда. Она вырвалась в центр комнаты как укротительница тигров, потерявшая хлыст.

– Объясни, что всё это значит, – задохнувшись, прошептала Громова. – Объясни при чём здесь Мария, при чём здесь мой пистолет, и почему не Арно, а ты, ты, ты оказался в этом домике для гостей.

– Всем бросить оружие, – приказал Никас, ещё ниже и жёстче пригибая к полу Марию.

На пол полетели пистолет деда, перочинный нож Сома и берданка Беды, бог весть как оказавшаяся у неё на плече.

Никас осмотрел боевой арсенал и заржал.

– Я не верю, – прижала руки к груди Ирма Андреевна, – нет, я не верю… Ты бездельник, ты бестолковый малый, но не подонок! Ты не подонок, слышишь! Отпусти Марию, и пошли в дом. Будет ужин, свечи, вино, ты расскажешь мне про свою больную душу, детские обиды, неудовлетворённые амбиции и неосуществлённые мечты, а я пожалею тебя. Я тебя пожалею, Прохор вернётся, и мы опять будем семьёй, какой-никакой семьёй…

– Заткнись! – заорал Никас. – Заткнись, сволочь! Я ненавижу тебя! Ты сделала из меня тряпку, ничтожество, дешёвую безделушку!

– Что ты хочешь? – тихо спросила Ирма. – Что я должна сделать, чтобы ты отпустил Марию и убрался из моего дома?

– Ты прекрасно знаешь, что ты должна сделать, – процедил Никас, наклоняя Марию так, что она лбом почти уткнулась в пол и застонала – видимо, от боли в спине.

– Не знаю! – завизжала Громова. – Я не знаю, что тебе нужно!

– У тебя в команде есть автор детективов с почти всемирной славой. Неужели она тебе до сих пор ничего не разъяснила?! – холодно удивился Никас.

– Нет!

Марии было совсем плохо, лицо у неё налилось кровью, а дыхание стало прерывистым.

Стоя в неудобной позе, я боялся пошевелиться, но понимал, что обязан переломить ситуацию. Трудно на что-то решиться, когда к виску пожилой женщины приставлен пистолет психопата.

Элка дышала рядом, и дым от её сигареты щекотал мне ноздри.

– Никасу нужно пятьдесят миллионов долларов, – усмехнувшись, тихо сказал она.

– Пятьдесят миллионов? – переспросила Ирма. – Но это же… Это сумма выкупа за Прохора! Вы хотите сказать…

– Ирма, вы туго соображаете. Сына похитил ваш муж, – сухо сказала Беда.

– А… нет, ну… – Громова так и не смогла выговорить ни слова. Она схватила полу своего испачканного кровью пиджака и начала так её мять, словно хотела выжать из ткани сок.

– Ну ни …я себе, сходил в отпуск, – хмыкнул Вася, держась за ухо.

Сазон громко срыгнул.

Мария ещё больше покраснела и задышала чаще. Итогом этого приключения для неё в лучшем случае мог стать инсульт, в худшем прострелянная голова.

– Ты должна мне не пятьдесят миллионов, зайка, а всего тридцать, – бархатистым голосом произнёс Никас. – Всего тридцать, потому что двадцать я успел снять со счетов по доверенности, которую ты мне выдала, а потом так недальновидно отменила. Давай договоримся, ты звонишь сейчас своему адвокату и восстанавливаешь бумагу, а я отпускаю старуху.

– Я не старуха! – прохрипела Мария.

– Звони!!! – заорал Никас.

Ни одного варианта спасения не зародилось в моей голове. Я видел, как дрожал на курке его палец, как всё его тело вибрировало от нетерпения, злости и истеричной несдержанности.

– Дайте мне телефон, – попросила Ирма Андреевна, – я свой забыла в гостиной.

Ей протянули сразу четыре мобильника. Все, кроме меня.

Ирма выбрала телефон Беды и медленно начала тыкать кнопки.

В этот момент в окне что-то мелькнуло. Я решил, что мне это привиделось, но через мгновение в узком пространстве, которое не закрывали плотные жалюзи, показалось чьё-то лицо и тут же исчезло. «Арно!» – едва не заорал я, но чудом сдержался. Сердце радостно заколотилось. Доморощенный Шварц выбрался наконец из своей канавы, приехал, и, кажется не прочь помочь нам, что может у него хорошо получиться, учитывая его навыки телохранителя и просто крутого парня.

– Я не помню номер своего адвоката, я всегда набираю его одной кнопкой, – всхлипнула Ирма.

– Один, три, три, три, девять, – начал диктовать Никас.

Лицо опять появилось в разбитом окне и подмигнуло мне.

– Четыре, восемь, пять, – продолжал диктовать Никас. Он стоял спиной к окну и ничего не видел. Зато Ирма, похоже, заметила нашего спасителя, потому что вдруг сказала весело: «Ой, сбилась!» и начала набирать номер сначала.

– Ещё раз собьёшься, убью, – ласково пообещал ей молодой муж. – Сначала Машку, потом тебя.

– Один, три, три, три, девять, – старательно тянула Громова время.

Я знал, что хочет сделать охранник: броситься сзади на Никаса и выбить у него пистолет. Но я понимал, как трудно это сделать. Арно висел на высоте второго этажа, на голой стене, где не за что зацепиться, и, несмотря на выбитое стекло, дорогу ему надёжно преграждали плотные вертикальные жалюзи. Его прыжок, который должен быть стремительным и бесшумным мог не получиться, и тогда…

– Алло, – сказала Ирма Андреевна в трубку. – Юрий Владимирович, я хотела бы отменить своё распоряжение об отмене…

С диким воплем «Ха!», словно снаряд с ядерной боеголовкой, Арно протаранил жалюзи и вцепился Никасу в горло, ногой выбив пистолет у него из руки. Никас всё же успел нажать на курок, и пуля, царапнув стену, ушла в открытые двери, просвистев над нашими головами. Первым на помощь Арно ринулся дед, опередив меня на долю секунды. Сазон звезданул Никаса кулаком по затылку и сделал контрольный удар ногой под дых.

Подскочил Вася и самозабвенно принялся пинать блондина под зад.

– Вот тебе, сука, за моё ухо, – приговаривал Вася, – вот тебе за мой испорченный отпуск, вот тебе за Прохора, вот тебе за…

– Стой, – схватила его за рукав Беда. – Ты мне подозреваемого убьёшь. Кого я допрашивать буду?!

– Вот тебе, сука, за кризис во всём мире, – не удержался от последнего пинка Вася.

– Связывайте его и несите в дом, – распорядилась Ирма Андреевна и вышла из комнаты с видом господа бога.

Порвав простыни на длинные полосы, мы с Сомом связали Никаса по рукам и ногам. Нежный блондин не подавал признаков жизни, поэтому Аркадий взвалил его на плечо и потащил вниз по лестнице, ласково припевая: «Гей, славяне!»

Мария, сидя возле кровати, начала заплетать косу. Руки у неё дрожали, но взгляд так и остался несломленным и непримиримым.

– С вами всё в порядке? – наклонилась к ней Элка.

– Не знаю, – пробормотала кухарка. С трудом поднявшись, она побрела к выходу. – Пойду, пирог приготовлю. С йадом!

– Ты молодец, – сказал я Арно. – Без тебя мы бы не справились.

– Десантура?! – хлопнул его по плечу Сазон.

– Пехота, – расплылся в улыбке охранник и посмотрел на Элку. – Ну как, тяну я на главного героя в твоём романе?

– Посмотрим, – усмехнулась Беда. – Ещё ничего не ясно.

Арно тяжело вздохнул и… выпрыгнул из окна.

– Не удерёт? – вывесился со второго этажа дед.

– Никуда не денется, – успокоил я. – Уж больно он в Элкины персонажи метит.

Мы разобрали оружие, и вышли из дома.

– Господа, господа, минуточку, – бормотал Вася, плетясь позади всех. – А как же моё ухо? От него отлетел кусок не меньше пяти миллиметров! Нужно или похоронить его по-человечески, или пришить!

– Пришить! – фыркнул Сазон. – Эгоист ты, служивый. А как же окружающая среда? Птички-рыбки? Жучки-паучки? Знаешь, как они уши свежеотстрелянные пожрать любят!

– Тьфу, на вас, – плюнул Вася. – Совсем настроение испортили.

– Ничего, щас пирогов с йадом поедим, сразу твоё настроение улучшится, – весело пообещал Сазон.

* * *

Отчего-то мы расположились на кухне.

Мария с ненавистью месила тесто, а Никаса по чьей-то злой воле положили на разделочный стол, размеры которого позволяли разместить на нём тушу коровы.

Ирма Андреевна сменила испачканный кровью брючный костюм на пронзительно красный халат.

Мы расселись вдоль барной стойки, и, чтобы это имело смысл, Мария плюхнула перед нами бутылку кубинского рома и рюмки. Элка с какой-то радости уселась вдруг ко мне на колени и обняла за шею. Я замер и боялся дышать, так как подобные нежности не часто мне доставались.

– Приведите его, что ли, в чувство, – Ирма брезгливо кивнула на Никаса. – И развяжите хотя бы частично, а то он смахивает на… – Громова подошла к мужу и оглядела его, словно тот был препарированной лягушкой. – На тупого, смазливого стриптизёра, – закончила она мысль.

– Как вам будет угодно, – улыбнулся Сом. Он соскользнул с высокого барного стула, который был хлипок и мал для его ста пятидесяти килограммов, подошёл к Никасу, и освободил его от простынных пут, стягивающих грудь и руки. Сом похлопал Никаса по щекам, но тот только замычал, не открывая глаз.

– Да кто так в чувство приводит! – подскочил дед. – Кто так… – Он огляделся, и по его шальному взгляду я понял, что Сазон задумал нечто непристойно-садистское.

И точно – дед выхватил из чугунной ступки огромный пестик. Мария молча протянула ему красный перец.

– Дед! – попробовал возразить я, когда он густо посыпал пестик перцем. – Это перебор.

Арно громко заржал и спас ситуацию тем, что достал из холодильника пачку томатного сока и выплеснул его в лицо Никасу.

Никас открыл глаза и привстал.

– Подонки, – простонал он. – Вы убили меня, подонки.

– Это твой любимый томатный сок, а не кровь, – усмехнулась Ирма Андреевна.

– Подонки… Свора подонков!

– Благодари бога, что я не пустил в ход вот это! – Сазон помахал у Никаса перед носом перчёным пестиком.

Никас выпучил глаза и опять потерял сознание.

– Чёрт! – чертыхнулась Ирма и залпом выпила рюмку рома. – Плебейский напиток, – поморщилась она.

Элка поёрзала у меня на коленях и вдруг предложила:

– Пока этот красавчик грезит, может, Арно нам кое-что расскажет?

– Да, пехота, давай, режь правду-матку, а то мне не терпится пустить в ход эту штуку, – потрясая пестиком, словно грозным оружием, Сазон залез на барный стул и налил себе ром, но не в интеллигентную рюмочку, а в большую кружку.

– Я потом, – побледнев, пролепетал охранник. – Сейчас, с силами соберусь…

Элка вскочила с моих колен и прошлась перед барной стойкой как актриса, при появлении которой, публика должна впасть в экстаз.

Тяжело вздохнув, я понял – и всё-таки, её звёздный час настал! Всё-таки, она выскочила на сцену, взяв на себя не только первую роль, но и роль режиссёра.

– Вас интересует, как я вычислила преступника? – начала она представление. – Я могла бы сказать – интуиция, знание психологии, плюс огромный опыт работы в криминальном жанре. Но на этот раз мне не помогла ни интуиция, ни психология, ни опыт. На этот раз я оказалась доверчивой дурой, попавшей под обаяние этого человека. Да, при первой встрече Никас показался мне насквозь фальшивым, но он хороший артист и отличный психолог. Парочка жестов, которые могли подкупить только меня, и я внимала его жалостливым речам с полным доверием и сочувствием. Да, я поверила ему как тупая простушка! Поверила его показному горю и фальшивым слезам, а ведь он переигрывал, очень сильно переигрывал, чтобы ему можно было доверять… – Она победно оглядела присутствующих, словно её милая недальновидность в общении с Никасом должна была вызвать у всех дикий восторг.

– Браво, доча! – похлопал в ладоши дед. – И когда же ты в первый раз его заподозрила?

– Когда вспомнила, как ответила тётя Маша на мой вопрос, хороший ли Никас муж и отец. Знаете, что она сказала? Что Никас безусловно хороший муж и отец, потому что где он ещё такие деньги возьмёт! Понимаете?! Где он возьмёт такие огромные деньги, чтобы жить безбедно, и не работая?! Пусть сын с отклонениями, пусть жена чёрт знает на сколько старше, пусть он не у дел в её бизнесе, но это был его счастливый билет – женитьба на Ирме, которой в определённый момент жизни вдруг понадобилась красивая игрушка. Никас быстро привык к богатству и безделью, он сроднился с этим качеством своей жизни, но… Он молод, красив, и однажды ему захотелось чего-то новенького. Чего-то новенького, но при старых деньгах. Пути отхода для него оказались перекрыты, ведь наверняка Ирма Андреевна составила такой брачный контракт, при котором в случае развода мужу доставались только личные вещи.

– Нет, почему, – нахмурилась Громова, – в случае расторжения брака я назначила ему ежемесячное содержание в размере тысячи долларов в месяц.

– Тысяча долларов! – засмеялась Беда. – После роскоши, к которой Никас привык, это смешные деньги. И тогда, чтобы вырваться из опостылевшего семейного плена и не остаться нищим, Никас решил…

– Выкрасть Прохора, – договорила Ирма. – Подонок, как я сразу не догадалась!

– Тьфу ты, господи, – яростно замешивая тесто, фыркнула Мария. – Я так сразу всё поняла. А вы тут – психология, интуиция, опыт! Я сра-азу поняла, кто Прошку упёр. Только йаду у меня хорошего не было, чтобы этот гад не подох сразу, а долго мучился.

– Что ж ты мне мозги пудрила, если сразу всё поняла, – нахмурилась Элка. _ Почему не рассказала о своих подозрениях? Зачем про туристов, которые воруют детей на органы, сказки плела?

– Ты ж к плите норовила без мыла пролезть! Так я тебе и рассказала о своих подозрениях. И потом, отец не может быть похитителем, я законы знаю, поэтому молчала. Мне в хозяйские дела не велено лезть, моё дело – кулинария, мать её! – Мария высоко подняла тесто и громко шмякнула его об стол. – Да и боялась я, чего греха таить. Вдруг ошиблась бы? – Она опять шмякнула тесто об стол и начала лупить по нему кулаками.

Зря я опасался за её здоровье. Такие тётки от инсульта не помирают, они живут до глубокой старости, портя окружающим нервы.

– Короче, – продолжила свой рассказ Элка, – я начала анализировать свой разговор с Никасом и поняла, что он сознательно уводил меня от правильных выводов. Никас ни слова не сказал о том, что Ирма Андреевна в городе лицо неприкосновенное, хотя не мог об этом не знать. Наоборот, он уверял, что у его семьи много завистников и бедных родственников, готовых поживиться самым нечестным образом. Но в особенности ему нравилась версия, что Прохора выкрал Чусов, чтобы наказать Глеба. Правда, Никас? – Элка подошла к Никасу и неосмотрительно потрепала его за нос. Никас со стремительностью акулы открыл пасть и цапнул Беду за палец.

Беда заорала. Дед схватил пестик и с чувством отхлестал им Никаса по пяткам.

Я подскочил и залепил Никасу щелбан. Подбежал Вася и очень сильно дёрнул его за ухо. От всех этих воспитательных мер Никас побледнел, но сознания не потерял. Он подтянулся на руках и сел на разделочном столе.

– Сука, – процедил Никас, обращаясь к Беде, – если бы ты не сунула свой нос в мой дом, я бы уже жил на островах и был сказочно богат! Сука…

– Теперь ты понимаешь, почему Прохор не хотел называть имя своего похитителя? – обратилась ко мне Беда. – Понимаешь, почему он говорил, что «это будет неправильно»? Потому что он любил своего отца! Он очень его любил и не хотел подставлять!

– Я должен был догадаться, – разозлился я на себя. – Я должен был догадаться! Ведь именно Никас принёс диск с записью, именно он! И при этом на камерах наружного наблюдения не зафиксировано ни одного постороннего человека, подходящего к дому!

– Я тоже должна была догадаться, – вздохнула Беда. – Ещё тогда, когда Настя хотела мне что-то сказать, но не сказала. Она знала, или догадывалась, что похищение организовал Никас. Поэтому он её и убил.

– Никас?! Никас убил Настю?! – подскочила Ирма Андреевна. – А нож… вы говорили, что нашли нож в столе у Арно…

– Ведь не думаете же вы всерьёз, что Настю убил Арно? Уверяю, он сделал бы это гораздо умнее и осмотрительнее, и уж тем более не стал бы хранить неотмытый от крови нож в своём столе. Это Никас решил обставить всё так, чтобы подумали на охранника. Он украл из его стола нож, совершал преступление, а потом положил орудие убийства на место. Он предполагал, что я везде суну свой нос. Настю убили глупо, поспешно и неумело. Скорее всего, она выследила, что у Никаса в дельфинарии есть подельники и разнюхала, где они прячут Прохора. Настя собиралась пойти к матери, чтобы рассказать правду, но не успела. Никас узнал о её намерениях и…

– Стойте! – крикнул Арно. – Я готов вам всё рассказать… Подождите… – Он вытер со лба выступивший пот и на мгновение зажмурился – очевидно, правда была неприятной.

– Заткнись! – заорал Никас. – Если ты скажешь хоть слово…

Дед схватил пестик, и он замолчал.

– Я тут это… – начла сбивчивый рассказ Арно, – ну, как только начал в этом доме работать… застукал их вместе случайно. Любовью они занимались! – выпалил он страшную правду, которую не решался сказать.

– Кто? – удивилась Элка.

– Как кто… Эти… Никас и Настя.

– Ох, – схватилась за сердце Ирма Андреевна. – Не хотела падать в обморок, но придётся. – Громова свалилась с барного стула, мелькнув алыми полами халата. Обморок оказался недостаточно глубоким, потому что Ирма сразу вскочила и заорала на Арно:

– И ты молчал, мерзавец?! Ты знал, что моя дочь спит с моим мужем, и молчал?!!

– Вы же знаете Настю лучше меня, – пролепетал Арно. – После того, как я застукал её с Никасом, она пришла в мою комнату и поставила ультиматум: я молчу о том, что увидел, а она позволяет мне спокойно работать, не докучая своими подлостями и интригами, с помощью которых она выжила из дома всех охранников и других работников мужского пола. Я согласился. А что мне было делать? Возвращаться в дельфинарий? У меня аллергия на рыбный запах, я там весь чесался, а в городе совсем нет хорошей работы! Простите, Ирма Андреевна, что я согласился молчать. Мне и сейчас трудно говорить об этом. Но сейчас вы мне верите, а тогда могли и не поверить, и просто выгнать меня из дома за клевету… Никас после того случая стал опасаться меня. Он знал, что я многое понимаю и о многом догадываюсь. Ведь это только казалось, что он сидит дома и занимается сыном, а на самом деле…

– На самом деле, он часто ездил в дельфинарий вовсе не для того, чтобы лечить сына от забитости и необщительности. У него просто завелась там любовница, правильно? – спросила Беда.

– Да, – кивнул Арно. – Знаете, после того, как я пообещал Насте молчать о её связи с Никасом, она стала часто заходить в мою комнату, чтобы излить душу. Зачем она это делала? Я думаю, она так надо мной издевалась. Настя понимала, как мне неприятно знать её сокровенные тайны, и знала, что выгнать я её не могу. Она говорила, что любит Никаса. Так любит, что готова ради него на всё, даже предать мать и отказаться от её денег. Но Настя сама разрушила своё счастье, потому что познакомила Никаса с Линдой.

Как-то, на правах школьной подружки, Линда позвонила Насте и пригласила на свой день рождения. Настя скучала в тот день, поэтому согласилась приехать, хотя никого из подруг сильно не жаловала. Но в этот раз она даже подарок купила – музыкальную шкатулку и букет роз. Вот только машина её в тот день находилась в сервисе, а ездить на такси Настя считала ниже своего достоинства. И она попросила Никаса отвезти её к Линде.

Никас вдруг громко заржал.

– Да, – выдавил он сквозь смех. – Да, я тоже скучал в тот вечер, поэтому не только согласился отвёзти Настюху по адресу, но и поднялся в квартиру. Подарка у меня не было, но я и сам как подарок. Именинница оказалась похожа на куклу Барби. Мой типаж! Какая там Настя! Настюха рядом с ней казалась бледной, толстой коровой! Линда – вот кто стал моим идеалом, моей грёзой и моей любовью. Пришлось признаться себе самому, что я влюбился с первого взгляда и первый раз в жизни.

Настька сразу же всё поняла. Она дулась весь вечер, а под конец праздника наговорила Линде гадостей. Но Линда не обиделась, потому что мы уже обменялись с ней телефонами.

С тех пор я перестал наведываться по ночам к Настюхе и начал часто посещать дельфинарий, тем более что повод у меня был – больной, слабый мальчик, которому полезно общаться с дельфинами. Вы не поверите, но мне первый раз в жизни достаточно было просто видеть женщину, и просто разговаривать с ней, чтобы чувствовать себя счастливым! Я снял Линде квартиру в центре города, и мы стали встречаться. Но мне было мало, так мало тех получасовых встреч, на которые я мог вырваться, не вызывая ни у кого подозрений! Я стал часто ездить в дельфинарий, чтобы видеть Линду. Прохор оказался хорошим прикрытием, ведь всем известно, что дельфины лечат дефективных детей. Прохор полюбил Линду, она позволяла ему общаться с дельфинами не в общем бассейне, а в отдельном павильоне, где нет людей.

В общем, господа, я влюбился. Порочный, глупый стриптизёр полюбил так, что почувствовал полную готовность бросить шикарный дом, богатую жену и больного сына. Я был готов убежать из этой клетки, где меня ни во что не ставили, в одних штанах, но Линда не захотела жить в нищете. Она предложила мне похитить сына и запросить за него выкуп – пятьдесят миллионов долларов. Это она придумала про двадцать пять чемоданов, про мелкие купюры, про яму под большим валуном в Тихой заводи. Она большая фантазёрка, Линда…

Ради неё я был готов на всё. Что она говорила, то я и делал. Она сказала купить битую «восьмёрку» без документов, я купил. Она сказала следить за Глебом, когда Прохор находится на занятиях в танцшколе, я следил. Она сказала подкараулить момент, когда Сазонов отлучится от школы, я подкараулил. Линда сидела наготове в своей белой «восьмёрке». Она зашла в класс за минуту до окончания занятий и сказала Прохору, что Глеб заболел и попросил её отвезти мальчишку домой. Прохор поверил и пошёл с ней, но в последний момент вдруг заартачился, заявив, что Глеб не мог заболеть. Пришлось Линде запихивать его в машину силой. Он боролся и кусался, как злой щенок. Этот придурок Глеб Сергеевич научил моего сына драться. Линде пришлось перебинтовать его скотчем, заклеить рот, а на лицо натянуть чёрную шапку, чтобы пацан не понял, куда его везут. Я наблюдал за этим цирком из своей машины. Я видел, как приехал Сазонов, как он носился, когда не нашёл Прохора. Честно говоря, это было лучшее развлечение в моей жизни. Да, лучшее…

А вечером я разыскал учительницу танцев и дал ей денег, чтобы она навсегда свалила из города. Зачем нам такой свидетель? Она могла что-нибудь вспомнить. Что-нибудь, разоблачающее Линду. Училка упиралась как могла, но вопрос был решён, когда я пообещал, что её дочь может однажды не вернуться домой. Конечно, я действовал неосторожно и глупо, ведь эта дура могла рвануть вовсе не к маме на Север, а в милицию, но мне уже было плевать. Ради того, чтобы побыстрее заполучить деньги и оказаться рядом с Линдой, я был готов рисковать. Линда вообще хотела, чтобы я убил училку, но я решил эту проблему без крови, с помощью небольшой суммы денег. Ещё я должен был сжечь «восьмёрку», на которой Линда увезла Прохора, но я просто бросил машину в кустах возле базара.

– Прохора увезли в дом к Черкасову? Он был с вами в доле? – спросила Беда.

– Да. Мы пообещали Сашке пятнадцать тысяч долларов, если он покараулит мальчишку. Этот гад Черкасов как раз находился в отпуске, но вдруг начал таскаться на работу, потому что у него заболел какой-то дельфин. Прохор часто оставался без присмотра, но Линду это не беспокоило. Она считала, что такой дефективный мальчик не догадается сбежать, да ещё от собственного отца. Я тоже так считал. Когда Прохор понял, что в числе его похитителей и я тоже, он перестал разговаривать, зажался, и даже стал заикаться. В общем, оставалось только дождаться выкупа, отпустить мальчишку и рвануть на острова. Мы с Линдой так мечтали об этом! Но тут вдруг приехала эта… сука, – Никас указал пальцем на Элку, – и спутала нам все карты. Она начала что-то вынюхивать, разведывать и копать. Она задавала идиотские вопросы, следила за всеми, и вообще заделалась в члены семьи. Как же я ненавижу тебя, марательница бумаги! Ты сломала мне жизнь, лишила состояния. А я не мог даже наговорить тебе грубостей, приходилось ломаться и разыгрывать убитого горем отца. Ирму, которая расщёлкала бы эту задачу как семечки, я хотя бы обезвредил лекарствами, а эту писаку легче было убить…

– Где ты взял «Гондибазол»? – спросила Беда.

– В психбольнице, – буркнул Никас. – Купил у главврача и подсунул Арно с запиской, чтобы он регулярно поил Ирму лекарствами. Этот придурок, как я и предполагал, решил, что записку написал врач и очень пунктуально исполнял предписания. Охранник называется! Тупой валенок… – Никас заржал. – Но как же мне нравилась Ирма в таком состоянии, как нравилась! Я почти обожал её. У неё, правда, в любой момент могло отказать сердце, но от этого я любил её ещё больше. Да… вот такая шняга в конце концов получилась. Всё развивалось сначала просто блестяще, у меня неожиданно появилась возможность срубить не пятьдесят миллионов, а гораздо больше, и без всяких дурацких чемоданов. Эта дура – Ирма Андреевна, под моим давлением беспрекословно выписала на меня доверенность, позволяющую делать с её имуществом, бизнесом и деньгами, всё, что мне взбредёт в голову! Как мы ржали с Линдой, когда это случилось! У меня появился реальный шанс оставить Ирму голой, а самому стать миллиардером. Но… – Никас скривился. – Оказалось, что я совсем ничего не понимаю в делах, а моя личность, несмотря на доверенность, не вызывает доверия в банках. При попытке снять даже небольшую сумму, меня проверяли как старого зэка. Мне удалось заполучить только двадцать миллионов наличными, а остальное… Нужно было оформлять какие-то мудрёные бумаги, проводить хитрые операции, переговоры… А я ничего не понимаю в этом. Да ещё её адвокат стал путать меня и ставить палки в колёса. Тогда я решил хотя бы продать дом, да эта… сука вмешалась, – Никас зло зыркнул на Элку.

– Подожди, – осенило меня, – ты сказал, что Элку легче было убить. Так это ты стрелял в мою жену на трассе?! Ты, а не Чусов?!

– Линда мне приказала, – поморщился Никас. – Линда приказала её убрать, и это решение не обсуждалось. Но я плохо стреляю. То есть вообще никак…

– Да он же в армии не служил! – захохотала Мария, засовывая огромный пирог в духовку. – Он же вокруг шеста всю жизнь прокрутился, гадёныш, откуда ему оружие знать?! – Мария смачно плюнула в сторону Никаса.

– Угомоните её! – заверещал он. – Она кухарка, прислуга! Что она себе позволяет?!

– Какой я придурок! – треснул я себя по лбу. – Какой идиот! Я же знал, что Никас ездит на чёрном «Гелике», но зациклился почему-то на вице-мэре!

– Да, Чус Чусыч зря пострадал, – хмыкнула Элка. – Ну, ничего, профилактика в его государственном деле никогда не помешает.

– Тогда получается, что и в колодец меня вовсе не чусовские пацаны сбросили? – вскочил Сом.

– Тебя, урод, Линда в колодец спустила, – ухмыльнулся Никас. – Надоела ей ваша сплочённая команда, шороху от вас было много. Бегаете чего-то, суетитесь, нос не в свои дела суёте. А ещё ей очень нравилось, что вы войну Чусову объявили. Это был такой цирк! Вот она и решила ещё один повод вам подкинуть – толстого в колодце утопить. Подкралась сзади, когда ты курил, треснула по башке поленом и сбросила вниз.

– Врёшь! – заорал Сом. – У меня сто пятьдесят килограммов! Линда ни за что в жизни не смогла бы меня поднять!

– Смогла, – хмыкнул Никас. – Чего там не смочь, если я помогал.

– Шизики все очень сильные, – усмехнулась Беда. – А у этой парочки точно не все дома. Скажи, это Линда приказала тебе избавиться от Насти?

– Настя сама подписала себе приговор, – вяло откликнулся Никас и вдруг заорал: – Сама! Сама! Ей нужно было засунуть язык кое-куда, и не отсвечивать! А она стала за нами следить! Шлялась в дельфинарий, расспрашивала всех обо мне и о Линде. Она вынюхала, где мы прячем Прохора, и пришла ко мне с ультиматумом: или я бросаю Линду, и мы убегаем с ней вместе с выкупом, или она всё расскажет Ирме! Я мог бы просто застрелить эту дешёвую интриганку, но я подумал, что лучше инсценировать самоубийство. Если б не умник Сазонов, все прошло бы гладко, но этот гад сразу всё раскусил! Да, я не успел стереть отпечатки с ножа, которым резал ей вены, очень торопился, но потом я догадался подкинуть нож Арно. У него был точно такой же. Его нож я выбросил, а свой подложил, мало ли… Мне нравилась мысль, что Арно могут заподозрить, хотя вероятность того, что кто-то будет рыться в его столе, была микроскопичная. А Настька-дура так умирать не хотела! Орала, сопротивлялась, грудь мне расцарапала, волос целый клок вырвала. Но я не мог оставить её в живых, она сама себе могилу вырыла своим ультиматумом.

– А я, дурак, на камерах чужака искал, – пробормотал Арно. – Нужно было сразу обо всём догадаться.

– Самый твой идиотский поступок – это побег из дома, – сказала Беда. – Вот чего ты драпанул как заяц?! Зачем своим дурацким поведением навлёк на себя подозрения во всех грехах?!

– Так ты ж у меня нож нашла! Нож, которым зарезали Настю! Что я мог сказать в своё оправдание?! Что мне его кто-то подкинул? И ты поверила бы?!

– Поверила, – кивнула Элка. – Я сама хотела тебе об этом сказать, да ты сбежал.

– А чего ты с Черкасовыми ко мне прицепилась? Сашка раньше наркотой торговал, сидел за это, да и сейчас какие-то тёмные делишки крутит, так что знакомство с ним не так уж почётно. Я сразу сообразил, что ты на криминал какой-то намекаешь, а нервы у меня на пределе. Я уже давно понял, что удобнее всего повесить все ужасы, которые начали происходить в доме, на меня. Я лицо постороннее, меня посадить не жалко.

– Если б Арно не сбежал, а потом не прибежал вовремя, я б сейчас с дыркой в голове перед богом ответ держала, – проворчала Мария. – Так что вы парня не трожьте. Правильно он всё сделал!

– Дело кухарка говорит, – кивнул дед. – Я б на месте Арно тоже ноги сделал. А то, доказывай потом, что не верблюд. А так – и в канаве отсиделся, и подвиг совершил!

– Дайте выпить, – попросил Никас. – Дайте мне выпить! В горле пересохло, голова болит…

Ирма подошла к нему с рюмкой и выплеснула ром в лицо Никасу. Никас зажмурился, но вопить не стал. Ром стекал с его бессовестной рожи, и капал на белые путы, которыми были перетянуты его ноги.

– Ты убил мою дочь, – прошептала Ирма. – Мне плевать, что ты изменял мне, но ты убил мою дочь!

– Ты ненавидела её! Ты даже не горевала, когда она умерла!

– Не горевала, – закрыла лицо руками Ирма. – Да, не горевала… А знаете, почему?! – Она отняла от лица руки и обвела всех взглядом. – Знаете, по-че-му?!!

Кажется, готовился спектакль с выворачиванием души наизнанку, и я почувствовал себя неуютно. Захотелось выйти и подышать свежим воздухом. Но Элка, словно почувствовав мой порыв, схватила меня за руку и удержала на месте.

– Я никогда, никому этого не рассказывала. Это моя страшная, отвратительная тайна, которую я ношу в себе долгие годы… – начала Ирма свою исповедь. – Дело в том, что я родила Настю не от мужа, не от своего первого мужа! Он женился на мне, когда я уже была беременной, и знаете, от кого?! От бандита! От какого-то ублюдка, который ограбил и изнасиловал меня, когда я возвращалась поздним вечером домой! Я не стала тогда заявлять в милицию, большинство женщин сделали бы на моём месте так же, потому что всем прекрасно известно с какими унизительными экспертизами связаны заявления об изнасиловании. Я просто пришла домой и всю ночь простояла под душем, смывая с себя чужой пот, чужой запах и чужую грязь. Я попыталась об этом забыть и жить дальше, – ведь я была молода, образованна, мне светила блестящая карьера, – но вскоре выяснилось, что я беременна. Он насильника, ублюдка, грабителя…

Конечно, я побежала делать аборт, ведь срок был совсем небольшой, но врач сказал, что у меня отрицательный резус, и если я прерву первую беременность, то у меня может не быть детей. Оказаться бесплодной не входило в мои планы. Я хотела иметь семью, хотела желанного ребёнка. Я всегда стремилась быть первой во всём и не могла позволить себе нести крест неполноценной женщины! Не могла!

Стиснув зубы, я оставила беременность. Я подумала, что смогу полюбить этого ребёнка, ведь он был наполовину мой – этот ребёнок! Оставалось только быстро подыскать мужа, потому что рожать одной казалось мне унизительным. Артур Максимович Миллер – давний приятель моих родителей, после их смерти откровенно за мной ухаживал. Он был богат и достаточно стар, чтобы долго не мучить меня супружеством. Я выскочила за него замуж, а через неделю объявила, что у нас будет ребёнок. Он безумно обрадовался. Сказал, что это самый бесценный подарок, который преподнесла ему жизнь.

Когда родилась девочка, Артур сам дал ей имя. Он просто летал от счастья. Первое время мне казалось, что я тоже люблю ребёнка, но вскоре Артур заболел и умер, а без его восторженной любви к дочке я поняла, что каждый раз, когда смотрю на Настю, я вспоминаю ту боль, унижение и ненависть, в результате которых она появилась на свет. Это стало невыносимо. Я наняла нянек и старалась поменьше видеть ребёнка. Я работала и работала, поставив на личной жизни большой жирный крест. Статус вдовы меня устраивал. За несколько лет я увеличила состояние своего покойного мужа во много раз. Я стала богата и независима, и только одно обстоятельство не давало мне чувствовать себя счастливой: Настя росла и с каждым годом в ней всё больше проявлялись черты её папаши. Она была нервной, неуправляемой, завистливой и злой девчонкой. Я так жалела, что не рискнула сделать аборт, так жалела!.. Я ненавидела свою дочь, ненавидела её манеры, голос, черты лица, в которых с каждым годом всё больше узнавала черты своего насильника! От этой ненависти и безысходности я даже начала пить, но вовремя остановилась. Решила отправить Настю учиться за рубеж, но её выгнали из пяти частных школ и никакие деньги не помогли мне запихать её обратно. Девчонка оказалась на редкость бестолковая и ленивая. Пришлось смириться и терпеть её в своём доме. Я старалась как можно больше времени проводить на работе. Да… – Ирма перевела дух и осторожно потрогала царапину на виске. – Вы можете меня осуждать, но только я знаю, что такое иметь ребёнка, которого ненавидишь и боишься. Мне стало казаться, что Настя вырастет и убьёт меня – просто потому, что у неё гены бандита.

Так продолжалось… долго. Пока я не поняла, что, чтобы не сойти с ума, мне срочно нужно выйти замуж и родить второго ребёнка. Поклонников было навалом, но мне вдруг захотелось осчастливить простого, юного, красивого парня, у которого бы не было ни амбиций, ни положения в обществе, ни денег. Мне казалось, что самая крепкая любовь должна вырасти из чувства благодарности.

Я отправилась в ночной клуб и выбрала Никаса. Выбрала как кусок мяса в базарный день – самый сочный, свежий и крупный. Конечно, это было глупо – пытаться купить любовь, но я решила попробовать.

Поначалу всё было прекрасно. Как я и предполагала, оказавшись в райских условиях, Никас бегал передо мной на цыпочках, засыпал комплиментами, таскал кофе в постель. А мне-то как приятно было иметь молодого, красивого мужа! В светской хронике про нас писали: «Железная Ирма и её молодой муж-красавец…» Я чувствовала, что умыла и Мадонну и Деми Мур, потому что их молодые мужья в подмётки не годились моему красавчику-Никасу. Его необразованность и безделье меня не смущали. Мне хватало своего образования и своей бесконечной работы, которая могла прокормить с десяток таких Никасов. Но вскоре я захотела ребёнка. Такого же красивого как Никас, и такого же умного, как я. С сексом у нас всё было в порядке, но время шло, я не беременела, и это стало беспокоить меня. Я обследовалась, и врачи сказали, что я здорова. Оставалось предположить, что причина в Никасе…

– Что?!! – завопил Никас. – Что ты несёшь, старая дура?! Я здоров как бык!

– Я решила не выяснять причины бесплодия, – вздохнула Ирма Андреевна. – Я сделала экстракорпоральное оплодотворение.

– Что?! – завизжал Никас и задёргался в своих путах как рыба в сети. – Прохор не мой ребёнок?!

– Нет. Он мой ребёнок! Я любила его всё время пока носила, любила, когда он родился, и люблю все эти десять лет! Я люблю его так, как ни одна мать не любит своего ребёнка, потому что в этой любви есть ещё та часть материнских чувств, которые не достались Насте.

– Ты дрянь! – завопил Никас. – Нет, ну какая же ты дрянь! Я воспитывал хрен знает чьего щенка! Вот почему он такой дурак получился! Вот почему!

Ирма Андреевна вдруг подскочила к нему, вцепилась ногтями в горло и начала душить.

– Он не дурак! Он умный и смелый мальчик! Умный и смелый! Повтори!

– Умный и смелый! – прохрипел Никас. – А-а…

– Он Прошу специально запугивал, я сама слышала, – мстительно сообщила Мария. – Ему зачем-то нужно было, чтобы мальчишка всего боялся.

– Я не запугивал, я в нём смелость воспитывал!

– Где Прохор? – Ирма ещё сильнее вцепилась в горло своего мужа. – Где мой сын, гад?!!

– Он у… утонул, – еле выдавил из себя Никас. – В речку прыгнул…

– Что?! – Ирма разжала пальцы и отшатнулась. – Что ты такое говоришь, подонок?! Что он говорит?! – обратилась она к нам и вдруг стала метаться от одного к другому и трясти всех за грудки: – Что он говорит? Что он говорит? Где мой сын?

– Я же говорила вам, Ирма, что Прохор сбежал, – Элка схватила Громову за плечи и попыталась успокоить. – Прохор сбежал и… ничего пока неизвестно.

– Этот дефективный вырыл подкоп столовой ложкой, – хихикнул Никас. – Я же говорил, что Черкасов за ним плохо смотрел. Так вот, этот идиот, который боялся собственной тени, удрал и сиганул в реку! А там глубина – мама, не горюй! И течение… Взрослый мужик утонет. Вещички на берегу остались, а пацан – тю-тю! Утоп. Боюсь, даже тело теперь не найти.

– Ох, ты, господи! – всплеснула руками Мария. – Убил, убивец! И мальчишку тоже убил.

– Я же говорю, он сам утоп! Кто его в реку просил бросаться?

Ирма отвернулась к стене и зарыдала.

Сазон схватил пестик и подскочил к Никасу.

– Хошь, я тебя нормальному стриптизу научу, нарцисс поганый, хошь?!

– Уйди! – заорал Никас. – Я не виноват! Я Прохора пальцем не тронул! Это козёл-воспитатель виноват в его гибели, он его всяким экстремальным штучкам учил!

– Подожди, – остановил я Сазона, – так это ты, сволочь, Сома в доме поджёг?!

– Не я, а Линда. Я только его по голове запиркой шарахнул, а Линда догадалась дом подпалить. Только этот ваш Сом какой-то неубиваемый. В колодце не утонул, в доме не сгорел… Эй, толстый, ты из чего сделан, если в воде не тонешь и в огне не горишь?!

– Из хороших намерений, – буркнул Сом.

– А я, значит, из плохих, – хмыкнул Никас. – И поэтому погорел.

Ирма рыдала, уткнувшись в стену, Мария гладила её по спине.

– Драгоценности из сейфа тоже ты спёр? – жёстко спросила Элка.

– А почему одним всё, а другим ничего? – Никас пожал плечами. – Ирма себе ещё брюликов купит, а у Линды на бижутерию аллергия. Чешется она от железа и от пластмассы!

– Как ты узнал код сейфа?

– Догадался. Это год и день рождения Прохора.

– Правильно, не хватило ума прибрать к рукам имущество и деньги, стал хватать то, что плохо лежит, – засмеялась Беда.

– Да! Стал хватать! Только мне, дураку, драпать нужно было, а я решил, что мне мало.

– И поэтому стрелял в Ирму с вышки? С выкупом не получилось, решил стать наследником?

– Что-то типа того. Только стреляю я хреново, рука дрожит. Пришлось Машку в заложницы брать.

– Нет, ну дайте, я его правильному стриптизу обучу! – Сазон опять ринулся к Никасу с пестиком, но я удержал его.

– Уберите его! – завизжал Никас. – Уберите этого чокнутого старикана!

– Это я – чокнутый старикан? – взвился Сазон. – Я?! Сынку, ну дай, я ему лекции почитаю, дай! Я хороший лектор! С указкой, бля, как сказал бы мой верный друг Мальцев!

– Не дам, – я отобрал у Сазона пестик и спрятал в шкаф.

– Ну и дурак, – обиделся дед. – Мне теперь что, пальцем его воспитывать?

– Я тебя сейчас тоже в шкаф затолкаю, – пообещал я. Дед подбежал к столу и, филигранно наполнив рюмки ровно до половины, подскочил к Ирме.

– Курочка, дорогая, сопли утри, слюни подбери, и градус, градус повысь в крови, я тебя умоляю! Ты ж у нас кто?! Бизнесвумен, прости меня, господи. А это значит – воля, ум и железное самообладание. А теперь включи все эти качества и подумай своей бизнесвуменской головой, разве одежда на берегу – это доказательство того, что твой сынку утоп? Я своего дылденя, знаешь, сколько раз хоронил?! Мне однажды даже гроб с его телом выдали.

– Гроб? – всхлипнула Ирма Андреевна и послушно выпила ром, чтобы повысить градус в крови.

– Да, курица, да! Мне выдали цинковый ящик и заявили, что в нём мой сынку. Я этот ящик со всеми почестями похоронил, но поминки запретил делать, потому что верил – мой Глеб живой. Так что утри сопли и жди, объявится твой пацан – грязный, голодный, с водорослями в ушах, но целый и невредимый.

– Дело дед говорит, – кивнула Мария. – Он вообще, кто?

– Царь, – всхлипнула Ирма. – Он самый настоящий царь! Они все тут цари и царевны.

– Ну, раз царь, значит умный, – резюмировала Мария и заглянула в духовку, чтобы проверить пирог.

– Вернётся мой Прошка, – прошептала Ирма, рукой утирая мокрое от слёз лицо. – Вернётся… Нужно распорядиться, чтобы все больницы и приюты прозвонили.

– Утоп твой Прохор, утоп! – со зловещим свистом прошипел Никас.

Каюсь, я не сдержался и с размаху заехал ему по физиономии. Из носа у Никаса хлынула кровь.

– Где Черкасовы? – схватил я его за грудки. – Где Линда и Сашка?

– Так я тебе и сказал! Ты что, прокуратура? – выплюнул мне в лицо Никас. – И вообще, – усмехнулся он, – вы не знаете, отчего это я с вами так разоткровенничался?

– Потому что всем преступникам всегда хочется рассказать о своих преступлениях, – любезно пояснила Беда.

– Это ты так думаешь, марательница бумаги, а на самом деле я просто тянул время, чтобы развязать эти паршивые верёвки! – Он вдруг дёрнулся, соскочил со стола, и с его ног фантастическим образом слетели обрывки простыни, которыми он был накрепко связан. С бешеной скоростью Никас рванул к двери, и никто – даже Вася, с его оперативными навыками, не успел преградить ему путь.

– Держите его! – закричала Ирма. – Уйдёт!

– Ах, ты… – бросился за Никасом дед, выхватывая на бегу пистолет. – Стой, сука белобрысая!

За Сазоном помчалась Беда, за ней побежали Арно, Сом и Вася.

Мария, высоко подпрыгнув у печки, обозначила, что от пирога она никуда убежать не может.

Я подскочил к окну, рванул на себя фрамугу и вывалился на улицу. Если помчаться Никасу наперерез, он никуда не уйдёт. Перескочив через пару клумб и фонтанов, я, едва касаясь ногами земли, полетел к парадному входу.

Я опоздал на пару секунд. Никас успел скатиться с крыльца и добежать до бассейна. Его преследователи с гиком и воплями столкнулись в дверях, образовав пробку, словно нетерпеливые пассажиры автобуса, желающие занять сидячие места. Пока они барахтались, я бросился к гаражам, ведь Никасу наверняка нужна для побега машина, но этот хмырь обманул меня. Он резко изменил маршрут и помчался к воротам.

– Бизя, держи его! – заорала Беда, выскочив на крыльцо. – Уйдёт!

Сазон пальнул из пистолета, но почему-то в воздух.

А я… замер как вкопанный, не в силах сделать ни шага, потому что «Памятник блондинке» – моя двадцать первая «Волга», давно и неподвижно стоявшая на пьедестале из старых покрышек в качестве детали ландшафта, вдруг хрипло взревела мёртвым движком. Я точно знал, что она не могла завестись, потому что автомобили-утопленники не заводятся, но «Волга» не только завелась, но и поехала. Скакнув вперёд, она слетела с покрышек и как-то криво, вихляя, чадя и подпрыгивая, поскакала к воротам, где Никас уже открывал калитку. Хуже всего, что водителя за рулём не было…

Все, как и я, замерли.

– Бляха-муха, – сказал Сазон и первый раз в жизни перекрестился. – Это что за неопознанный объект?

Никас справился с замком, выскочил за ворота и побежал к пляжу.

Вася первым вышел из ступора и с криком команчей бросился за ним.

Я не знал, кого ловить – то ли Никаса, то ли взбесившуюся «Волгу», то ли Элку, которая вдруг прыгнула на капот ожившей машины.

– Вертолёт! – бросился к пляжу дед. – Этот засранец залез в мой вертолёт!

Я всё-таки побежал за «Волгой», на капоте которой тряслась Беда. «Двадцать первая» набрала скорость и со всего маха вписалась в ворота. Интеллигентно-хрупкие створки не выдержали удара и распахнулись. Элка, чудом удержавшись, щекой прижалась к лобовому стеклу и что-то орала. «Волга», проскочив узкую дорожку, поскакала вниз по ступенькам к морю.

Это было чёрт знает что… Я громко выругался, не переставая бежать за машиной. Элка крепко держалась и на каждой ступеньке, подпрыгивая, кричала что-то малохудожественное, из чего ветер доносил до меня только:

– …ть, ть, ть, ть!

Меня догнал Сом, и в унисон Элке тоже начал орать нечто, от чего ветер оставлял только:

– …ть, ть, ть, ть!

Вертолёт на пляже с шумом завёлся. Винт раскрутился, песок и морские брызги полетели в лицо. Ветер едва не сбил с ног.

– Мой вертолёт! – орал дед, уцепившись за полозья. – Мой!

«Волга» вылетев на песок, забуксовала и наконец прекратила своё хаотичное передвижение. Едва я облегчённо вздохнул, успокоившись за судьбу Беды, как «Робинсон» оторвался от земли и плавно взмыл вверх, уходя в стону моря. Внизу, крепко держась за полозья, болтался Сазон. Он дрыгал ногами и выкрикивал ругательства, о существовании которых я даже не подозревал.

– Прыгай! – заорал я, оттаскивая Элку от «Волги». – Прыгай в воду, а то в Турцию улетишь!

Дрыгнув ногами в последний раз, Сазон полетел в воду. Отпустив Элку, я бросился в море и поплыл туда, где по моим расчётам приводнился дед.

Я нашёл его метрах в трёх от морского дна. Плавал Сазон неважно, вернее, совсем не плавал, да ещё бронежилет, с которым он никогда не расставался, тянул ко дну.

Я схватил деда за шиворот и вытянул на поверхность.

– Мой вертолёт! – выплюнув струю воды, заорал он. – Мой! Мой! Мой! Мой, сука, вертолёт!

– Да твой, твой, – успокоил я его, помогая держаться на воде. – Плохой мальчик покатается и вернёт.

– Не вернёт, – чуть не заплакал дед.

– Тогда другой купишь, что «Робинсонов» на свете мало?

– Это подарок министра обороны Франции! Такой ни за какие деньги не купишь!

С берега нам махали руками, словно мы возвращались из далёкого плавания.

Я почувствовал, что смертельно устал. Так устал, что готов пойти ко дну вместе с дедом, его бронежилетом и горем по утраченному подарку министра обороны Франции.

– Би-и-и-изя! – закричала Элка, даже не думая броситься мне на помощь. – Би-и-изя!

Я стиснул зубы, покрепче обхватил деда и поплыл к берегу.

– Глеб Сергеевич! – похлопала меня по щеке Ирма. – Глеб Сергеевич, очнитесь!

Оказывается, я с какого-то перепугу потерял на мелководье сознание и нахлебался воды.

Открыв глаза, я подмигнул круглой луне и отлепил от себя медузу.

Жизнь, вроде бы, продолжалась со всеми её выкрутасами и загибонами.

Сазон сидел на песке в трусах и бронежилете, и как заправская прачка, выжимал мокрую одежду.

– Надо же, сволочь, стрелять не умеет, а «Робинсон» мой угнал, – проворчал дед, погрозив тёмному небу кулаком. – Гад!

– Он курсы вертолётные посещал, – пояснила Ирма, похлопав меня ещё раз по щеке.

Я приподнялся и увидел, что Элка о чём-то оживлённо беседует с Васей, Арно и Сомом. Моё бессознательное состояние волновало её не больше, чем тучки на небе.

– А-а-а-а! – заорал я с единственной целью – привлечь к себе её внимание.

– Что с вами, Глеб Сергеевич? – обеспокоенно запрыгала вокруг меня Ирма Андреевна. – Живот болит?

– Его пучит, – подошла к нам Беда. – От моего невнимания, да, дорогой?

– Это тебя пучит от остроумия. – Я раздражённо поднялся и быстро разделся, чтобы выжать одежду.

– Мы с Сомом, Арно и Васей решили проверить «Волгу», – заявила Беда.

– Проверяйте.

– Без тебя не рискнём. Ты же у нас автомеханик.

– Машина, которая получила гидроудар и ездит сама по себе, без водителя, не нуждается в автомеханике. Ей как минимум нужен колдун.

– Так ты ж у нас и есть колдун, сынку! – подскочил дед. – Глянь, отчего эта колымага разбушевалась!

– Да, Глеб Сергеевич, посмотрели бы вы этот ужас на колёсах, а то не по себе как-то, – принялась уговаривать меня Ирма Андреевна, схватив за руку.

Отказать Громовой я не мог. На неё и так много горя свалилось, а тут ещё эта «Волга»…

– Ладно. Только один я не пойду. Давайте окружим машину и посмотрим, что за зверь в неё потусторонний вселился.

Мы взяли «Волгу» в кольцо и стали приближаться к ней с разных сторон. Действие оказалось завораживающим и немного пугающим. Хоть я и не верил во всякую чертовщину, но почувствовал, что мне немного не по себе.

Внутри салона вдруг что-то зашуршало, и машина слегка качнулась.

Все замерли.

– Может, крысы? – с надеждой спросил Сом. – Они бывают ужасно крупные и умные.

– Настолько умные, что могут управлять нерабочими машинами? – усмехнулась Беда.

– Ща я этим крысам хвост отстрелю! – Сазон прицелился из пистолета в лобовое стекло.

– Не стреляйте, – попросил его Вася. – У меня в детстве крыс жил, его Стёпой звали, так я его больше мамы и папы любил. Не стреляйте! Крысы гораздо лучше людей, гораздо!

– Тьфу, – плюнул Сазон. – А что делать-то? Песни петь?!

– Хай-я!!! – заорал Сом и, ринувшись к машине, ударил кулаком в боковое стекло. Стекло ссыпалось на песок, в салоне что-то задёргалось, заметалось, боковая дверь распахнулась, и кто-то чересчур крупный для крысы прошмыгнул у меня между ног.

– А-а-а-а! – в ужасе заорали все и бросились врассыпную. Даже опер Вася – любитель крыс, даже подполковник в отставке Сазон, способный пойти в одиночку войной на некрупное государство, поддались страху и панике.

Я тоже заорал, и тоже отпрыгнул, но включил мозги, напряг зрение и увидел, что по берегу несётся маленький, тощий пацан в белых плавках. Он бежал со скоростью страуса, но при этом петлял как заяц, словно заметая следы, или уходя от пуль.

– Прохор! – бросился я за ним. – Прохор, мать твою, стой!

– Я! Я его мать! – завопила Ирма Андреевна. – Этой мой сукин сын!!!

Я бежал, словно спринтер, но шансов догнать мальчишку не было никаких – в него словно чемпион мира вселился.

Остановившись, я заорал любимую команду собаководов:

– Ко мне! Прохор, ко мне!

Прохор развернулся в прыжке и побежал ко мне. Он запрыгнул мне на шею, крепко обхватив ногами туловище.

– Живой, – похлопал я его по голой спине. – Живой!

– А то! – потёрся он холодным носом о мою щёку. – Ты ж меня плавать научил, бегать научил, думать научил и не бояться научил!

– А как «Волгу» завёл? Она же мёртвая!

– Подшаманил немножко. Ты ж мне про движок много чего рассказывал! Я там от папки спрятался, а когда все побежали, решил проверить, поедет она, или нет. Поехала, зараза!

– Зараза – плохое слово.

– Нормальное. – Он начал лупить меня пятками по спине.

К нам подбежала Ирма.

– Не хотела падать в обморок, но придётся, – прошептала она, оседая в песок. – Глеб Сергеевич, почему он обнимает вас, а не меня?

– От меня бензином пахнет, – пояснил я.

– Мой сын – токсикоман? – еле слышно простонала железная бизнеследи.

– Да нет, он просто нормальный мужик.

– Мам, ты ж меня целовать будешь, если я к тебе подойду?

– Буду, – закивала Ирма Андреевна, – ой, как буду…

– Тогда я лучше на Глебе пока поживу. – Прохор по-обезьяньи вскарабкался мне на шею и, заколотив по груди пятками, громко заорал по-индейски, похлопывая себя по губам рукой.

– Ваше воспитаньице, – покачала головой Ирма.

– Моё! – Я помог ей подняться.

По берегу неторопливо брела вся наша гоп-компания, и что удивительно – никто не бежал, даже Элка. Видимо, все так смертельно устали, что даже счастливый финал не вызвал ни у кого порыва к спринтерскому рывку.

– Привет! – похлопала Элка Прохора по голой ляжке. – Давно мечтала с тобой познакомиться. Как тебе удалось выбраться из такой бурной и глубокой реки?

– Я что, больной, в реку соваться? – фыркнул Прохор. – Я манатки на берегу бросил, чтобы все подумали, что я утонул, а сам на цыпочках, по сухой траве, в одних трусах ушёл в город.

– И тебя в таком виде милиция не задержала? – удивился Вася.

– А я спортсменом прикинулся. Бежал всю дорогу трусцой и на кулаках отжимания делал. Все думали, что я к соревнованиям готовлюсь! – Прохор опять проорался по-индейски, похлопывая себя по губам. – Домой прибежал, через забор перелез и в «Волге» спрятался, пока вы с папкой тут перестреливались.

– Боевой пацан, – похвалил Прохора дед. – Хочешь, я тебе пистолет подарю?

– Хочу! – Прохор дёрнулся, чтобы спрыгнуть с меня, но я поймал его за пятки.

– Сазон пошутил, – сказал я. – У него твой папа вертолёт спёр, вот он умом маленько и тронулся.

– Сам ты тронулся! – подпрыгнул Сазон. – Да если б у тебя такой вертолёт был, ты б на нём в сортир летал!

– Глеб Сергеевич, отдайте мне сына, – взмолилась Ирма Андреевна. – Почему он ко мне не идёт?

– А ты скакать как лошадь умеешь? – деловито осведомился Прохор у матери.

– Я не пробовала, но если надо…

– Я умею! – заорал дед, вставая на четвереньки. – Я умею скакать как боевой конь!

Я посадил Прохора Сазону на спину, и дед резвой рысью поскакал к дому.

– И ты седай, курица! – крикнул он Громовой. – Когда ещё на Сазоне Сазонове покатаешься?!

Подпрыгнув, Ирма Андреевна оседлала Сазона, пристроившись позади сына.

– Н-но! – завопила она, лупя пятками по впалым бокам «боевого коня». – Пошёл, царь зверей, пошёл!

Дед крякнул и сбавил ход.

– Вообще-то, я пошутил, – сказал он. – В тебе сколько килограммов, курица?

– Пятьдесят.

– Врёшь, пятьдесят пять.

– Н-но! Пошёл!

Дед, распластавшись, повалился в песок. Ирма и Прохор упали, к ним подбежали Арно, Вася и Сом. Завязалась какая-то чехарда с хохотом и весёлыми криками.

– Вот всё и закончилось, – грустно сказала Беда, посмотрев на луну, висевшую в небе.

– Что – всё?

– Отпуск. Нужно ехать домой и писать новую книгу.

Я вздохнул и запульнул плоский камешек в воду. Мне очень хотелось спросить, будет ли в этой книге место для меня, но не спросил. Ведь всё-таки, мы жили отдельно…

– Пойдём, – взяла меня за руку Элка. – Пойдём в дом.

Я пошёл за ней, как собака на поводке.

Может, сделать предложение своей жене попробовать пожить вместе?! Ну, и чёрт с ней, с её любовью раздавать интервью и автографы, с её преклонением перед брендами, с её гонором, амбициями и бешеными гонорарами… Чёрт с ней, с её известностью, как у папы римского! В конце концов, за это время я успел вспомнить её прежнюю – бесшабашную, дерзкую и весёлую.

– Элка, – остановился я, – а давай… – Слова застряли в горле как горячие камни.

– Что? – спросила Беда.

– Да, ничего, – махнул я рукой, и мы пошли в дом.

На кухне нас ждал горячий пирог.

Мария суетилась вокруг стола, расставляя приборы. Кажется, её совсем не волновало, куда делся Никас.

– Жрите, гости дорогие, – сделала она гостеприимный жест, указывая на стол, где дымился румяный пирог.

– С чем? – потёр руки Сом, усаживаясь за стол.

– С сёмгой и рисом.

– А йад?! – спросил Вася.

– Я туда плюнула, – пояснила Мария.

– Врёт! – вмешался в разговор Прохор. – У тёти Маши слюны нет.

– Проша! Живой?! – всплеснула руками Мария, только сейчас заметив мальчишку. – А я тут думаю, на сколько кусков пирог резать?

– А вы его не режьте, тёть Маш, я целиком сожру.

Все дружно захохотали, а Ирма Андреевна распорядилась:

– Ребёнку молока, супа горячего и куриную грудку! – Она беспрестанно щупала Прохора, оглаживала и целовала в макушку. – Тебя кормили, сынок? Поили?

– И клизмы ставили, и сказки на ночь рассказывали, – хмыкнул ребёнок, залезая на стул. – Мам, ну что ты как дурочка? Раз я живой до сих пор, конечно, меня кормили и поили. Другое дело – чем. Говном всяким.

– Прохор! – выпучила глаза Ирма Андреевна. – Как ты разговариваешь?

– Как все нормальные люди, мама.

Ирма подавилась куском пирога и так закашлялась, что из глаз у неё брызнули слёзы.

– Я его этому не учил, – поспешил оправдаться я, но Громова замахала руками, давая понять, что не подозревает меня в знании слова «говно».

Мария поставила перед Прохором тарелку с супом и цыплёнка с овощами. Прохор накинулся на еду, поочерёдно хлебая суп, хватая руками овощи и кусая пирог. Он так и сидел – в одних трусах, тощий, с грязными руками и чумазым лицом. Никто не подумал его умыть и одеть. Я вспомнил, каким увидел его впервые и громко заржал.

Все уплетали пирог, а я ржал, не в силах остановиться. Наверное, это была истерика, и Мария, поняв это, треснула меня по голове поварёшкой. Элка молча пожала Марии руку, а я подумал, что жить вместе с Бедой – преждевременное решение.

– Сюсечка, – со слезами на глазах погладила Ирма по голове Прохора. – Мусюсюсечка… Маленький мой, милый, родной….

– Мамуль, я понимаю, что у тебя стресс, но если ты ещё раз назовёшь меня мусюсюсечкой…

– То что? – умильно пропела Ирма Андреевна. – Что, мой родной?

– Я сяду в поезд и уеду в дальние страны.

– Глеб Сергеевич, скажите ему! – подскочила Ирма.

– Цыц, – приказал я Прохору.

– Вот поймают тебя злые туристы и на органы разберут, – погрозила пальцем Мария.

– Я туристов сам на органы разберу, – буркнул Прохор с набитым ртом. – Тушёнку из органов сделаю и на рынке продам.

– Глеб Сергеевич, скажите ему… – простонала Ирма.

– Прохор! – заорал я.

– Что?

– Цыц!

– Это вы мамке «цыц» скажите, заколебала она меня!

– Глеб Сергеевич! – взвизгнула Ирма. – Скажите ему!

– Как ты с матерью разговариваешь?! – вскочил я.

– Как вы меня учили, так и разговариваю.

– Я тебя этому не учил, – опешил я.

– А кто говорил, что взрослые – те же дети, только гораздо дурнее? Да если б не я, мамка без своих драгоценностей бы осталась! Я цацки у Линды с….дил и в «Волге» под сиденье спрятал.

– Что ты сделал? – шёпотом переспросила Ирма.

– С….дил.

Ирма молча протянула мне руку. Я понял её с полувзгляда, вытащил из штанов ремень и вложил его в дрожащую от гнева ладонь.

– С….дил, с….дил! – заорал Прохор, бросившись наутёк. – А чего, какая-то тупая мочалка будет наши брюлики на себе таскать?!

– Стой! – бросилась за ним Ирма. – Стой, мерзавец! Ну, Глеб Сергеич… Ну, Макаренко, блин…

Топот ног затих в недрах дома.

– М-мда, – протянула Беда. – Боюсь, Глеб Сергеевич, зарплаты тебе не видать.

– А что, по-моему, нормальная семейная обстановка, – сказал Арно, уплетая кусок пирога.

– Хороший пацан, – одобрил Сазон. – Зря вы не дали мне ему пистолет подарить.

– А ты его мне подари! – встрепенулась Мария. – У меня работа опасная!

– Держи! – дед вложил ей в руку «Макаров». – Знаешь, как пользоваться?

– Разберусь, – Мария сунула пистолет в карман фартука и куда-то умчалась.

За окном занимался рассвет. Я встал и поплёлся в свой домик, загадав, что если Элка окликнет меня, я наплюю на свою гордость и вернусь вместе с ней в Сибирск.

Но она не окликнула…

Она меня не окликнула, и я понятия не имел, как жить дальше.

Утром я проснулся в своей кровати, и всё было бы ничего, но рядом со мной храпел Сом. Подоткнув под пухлую щёку кулак, он вздрагивал и пускал пузыри.

– Эй! – потряс я его за плечо. – Ты что тут делаешь?

– Сплю, – не открывая глаз, пробормотал Аркадий. – Как цуцик.

– Почему со мной? – возмутился я.

– Не знаю. Вчера, когда ты ушёл, мы пили, потом закусывали, потом опять пили, опять закусывали…. Ваське нужна была мощная анестезия.

– Ясно. – Я поднялся. – А где Беда?

– Не зна-а-аю, – простонал Сом. – Где-то была, чем-то шуршала…

– Надеюсь, не Васей? А то придётся ему второе ухо подрихтовать.

– О-ой! У тебя рассол есть?

– Ты знаешь, забыл я как-то огурчики осенью засолить. Зато у меня есть боксёрские перчатки! Хочешь, реанимирую тебя одним ударом по печени? – Я сорвал с Сома тонкую простыню и обнаружил, что он спит в одних трусах, но в носках и ботинках.

– Не трогай мою печень, у неё и так перегрузки… – Сом с трудом поднялся и, не открывая глаз, поплёлся в душ. – Гадость ты, Бизя, гадость, – бормотал он на ходу, – огурцы не солишь, боксом злоупотребляешь, Элку даже к мёртвым мухам ревнуешь…

Я спустился вниз.

На кухне Элка варила кофе, колдуя над закипавшей туркой. Беда светилась свежестью и румянцем, словно не было бессонной ночи и безумно тяжёлого дня. Я подошёл сзади и принюхался, пытаясь уловить запах ночных возлияний, но уловил только лёгкий аромат цитруса, кофе и сигарет.

Хмыкнув, я сел за стол.

– Почему ты не спрашиваешь, где я спала? – не оборачиваясь, спросила Элка.

– Ты свободная женщина, спи, где хочешь.

– Ура, – уныло воскликнула Беда. – Я свободная женщина!

– Тебя это не радует?

– В данных обстоятельствах – нет.

– И какие это обстоятельства?

– Я беременна, Бизя.

– Что? – не понял я.

– Я беременна. Это случается, когда занимаешься сексом в машине под проливным дождём.

– Вот ни фига себе… Ты что, не предохранялась, что ли?

– А за каким, извините, мне предохраняться, если мы живём отдельно?! – проорала Беда мне в лицо.

– И… что? Что теперь делать? – прошептал я.

– Выхода, как правило, два – или аборт, или рожать.

Я вскочил, сел, вскочил, сел, снова вскочил, но передумал и сел…

– Какой к чёрту рожать, – деревянным языком еле выговорил я и заорал: – То есть, какой к чёрту аборт!

– Что-то я перестала тебя понимать, – нахмурилась Элка.

– Мы родим что-нибудь… Вернее, кого-нибудь…

– Ужас, – покачала она головой, – ты отупел до неузнаваемости.

– Ну прости! – вскочил я. – От меня ещё никто никогда не беременел!

– От меня тоже, – заявила Беда.

– Значит, это двойная удача! – Я поймал Элку в охапку, и мне даже удалось поцеловать её – пусть в очки, но всё же поцеловать заполошным поцелуем будущего папаши.

– Только давай сохраним это в тайне даже от своих, – поморщилась Элка. – А то начнутся охи, ахи, дебильные поздравления, а срок ещё – кот наплакал.

– Давай, – закивал я так, что голова чуть не отвалилась. – Если кот наплакал, то, конечно, сохраним в тайне.

Кофе сбежал. Ни разу в жизни мы с Бедой не попили кофе, чтобы он не сбежал.

Я что-то плохо соображал… И совсем не ощущал силу земного притяжения. В голове крутилось: «срок ещё – кот наплакал, срок ещё – кот наплакал, срок ещё – кот наплакал». Конечно, я знал, отчего появляются дети, но мне всегда казалось, что это не про нас с Элкой.

– Слушай, а он никуда не денется, этот кот?

– Что-о?! – вылупилась на меня Беда. – О чём это ты?

На кухню ввалился Сом. Он оделся, умылся, побрился, но выглядел всё равно паршиво.

– Вы завели кота? Давно пора, – заявил Аркадий.

– Сам ты домашнее животное! – заорал я. – У меня будет…

Беда зажала мне рот рукой и погрозила кулаком.

Я вспомнил своё обещание держать потрясающую новость в тайне и глупо захихикал.

– Странные вы какие-то, – констатировал Сом и, зарядив турку новым содержимым, поставил на газ. В кармане у него громко завибрировал мобильник. – Мама, – посмотрел на дисплей Аркадий. – Бизя, скажи ей, что я умер, а деньги на продукты лежат в бачке унитаза. Сил нет с ней разговаривать!

– Он умер, Софья Владимировна, а деньги на продукты лежат в бачке унитаза! – радостно сообщил я в трубку.

– Когда оживёт, передайте ему, что есть такая тема, – бойко затараторила мама. – Деньги в унитазе закончились, поэтому срочно нужно сходить в магазин, купить ящик водки, десять палок сырокопчёной колбасы, алебастр и светло-зелёную краску.

– Зачем? – удивился я.

– Ну, как зачем! Мои мальчики собрались делать в спальне ремонт!

– Её мальчики собрались делать в спальне ремонт, – доложил я Сому.

– Какие мальчики, мама?! – завопил Сом, включив громкую связь.

– Ну как же! Политические мальчишки – Боцман и Пале-Рояль.

– Блин! – Сом нажал отбой и схватился за голову. – Мы совсем забыли про своих пленников! Нас же посадят за незаконное лишение свободы и использование рабского труда!

– Пусть сначала докажут, что они не в гостях, – фыркнула Беда. – Что ты говоришь, Бизя, для них нужно купить?

– Ящик водки, десять палок колбасы, алебастр и светло-зелёную краску, – перечислил я странный наборчик и пояснил: – Они собираются делать ремонт в маминой спальне.

– О! Разве пленников кормят колбасой и поят водкой? – захохотала Элка.

– А разве дорогие гости ремонтируют спальню? – с сомнением покачал я головой.

– Я погнал в магазин! – закричал Сом, пулей вылетая из кухни. – Может, успею всё купить до того, как на нас заведут дело!

…Кофе опять убежал.

– Что-то солёненького хочется, – пожаловался я.

– Это ещё что, скоро тошнить начнёт, – пообещала Беда.

– Меня?!

– Ну не меня же!!! – завопила она, запустив в меня ещё не остывшей туркой.

Набравшись смелости, я решил сходить к Ирме, чтобы попросить прощения за вчерашнее поведение Прохора, и сказать, что платить за месяц работы она мне вовсе не обязана в виду сложившихся обстоятельств.

На лужайке возле бассейна, словно грибники – в панамах и с длинными палками в руках, бродили Сазон и Вася. Они раздвигали траву и сосредоточенно рассматривали землю.

– Грибы собираем? – поинтересовался я.

– Уши, – пояснил дед. – Васька своё ухо похоронить хочет, а то не по-человечески как-то части тела по миру разбрасывать.

– Ну-ну, – ухмыльнулся я и пошёл к дому.

– Нашёл! – заорал Вася. – Нашёл!! Гриб нашёл! Шампиньон! И ещё! И ещё… Ого! У-у-!

– Ох, ё! Где? – поскакал к нему дед, никогда не страдавший азартом грибника.

В доме царила звенящая тишина.

Ирма лежала на диване в гостиной с мокрым полотенцем на голове.

– Знаете новость? – приоткрыла она глаза, когда я на цыпочках зашёл в комнату.

– Нет.

– Прохор утром в своей детской проверил, горит ли ацетон.

– Горит?

– Он сам потушил пожар одеялом.

– Я его этому не учил.

– Я понимаю. А ещё он через дымоход полез на крышу и застрял. Арно его еле вытащил.

– Может, его выпороть?

– Три раза с утра порола. Но после этого он взорвал в туалете аэрозольный баллон, облил Марию пеной из огнетушителя и прыгнул с зонтиком со второго этажа.

– Жив?! – поперхнулся я.

– Ни царапины. Только пятки грязные.

– Я его этому не учил!

– А чему же, позвольте узнать, вы его учили? – язвительно поинтересовалась Ирма Андреевна, приподнявшись. – Хорошим манерам?!

Я почувствовал себя сволочью и плохим педагогом.

– Как раз хотел сказать вам, Ирма Андреевна, что вы не обязаны платить мне зарплату.

– Ну уж, не-ет! – воскликнула Громова. Запустив под подушку руку, она достала толстую пачку денег и всучила её мне. – Нет уж, получите свою зарплату и премию за перевыполненный план! Получите! Если бы не вы, у меня никогда не было бы повода пороть своего сына! Ни-ког-да! Он бы не узнал плохих слов, не проявил бы нездорового интереса к легковоспламеняющимся жидкостям и не играл бы в десантника, прыгая с зонтиком! А ещё он никогда не удрал бы от своих похитителей. – Полотенце упало у неё с головы, лицо раскраснелось, и было совершенно неясно – шутит она, издевается, или говорит всерьёз. – Так что я вам не только зарплату и премию выплачу, а две зарплаты и две премии! – Ещё одна пачка денег перекочевала из-под подушки ко мне в руки.

Я хотел отказаться, но вдруг подумал, что в свете моей беременности такое щедрое вознаграждение лишним не будет, и сунул деньги в карман.

– Хотите, я поговорю с Прохором? – сделал я попытку реабилитировать свои педагогические способности.

– Не-ет! – заорала Ирма и опять положила полотенце на голову. – Я думаю, ваших занятий уже достаточно. Осенью пойдём в школу, запишемся в драмкружок… Скажите, Прохора возьмут в драмкружок?!

– Обязательно. Я с ним занимался сценречью.

– Тогда не возьмут. Прощайте. Спасибо вам. Буду вспоминать вас добрым словом, Глеб Сергеевич.

Я так и не понял, шутит она, или говорит всерьёз.

Я уже выходил, когда она вдруг спросила:

– Знаете новость?!

– Нет.

– В новостях передали, что вертолёт «Робинсон» подстрелен над турецкой границей. Лётчик жив, но находится в больнице в шоковом состоянии.

– Этого следовало ожидать, – вежливо кивнул я. Если честно, мне было глубоко плевать и на «Робинсон» и на лётчика. Кажется, меня уже начало подташнивать на фоне Элкиной беременности.

– Нет, вы не понимаете! – подскочила Ирма. – Я простила его! Я простила Никаса! Совсем! Я даже найму ему адвоката, если потребуется! Я куплю ему бизнес, квартиру, машину и всё, что он пожелает, ведь он не виноват, что десять лет служил мне красивой, надоевшей игрушкой! Не виноват!

Теперь меня точно тошнило…

– Я пойду? – спросил я.

– Я правильно поступила, что простила его?

– Только памятник не вздумайте ему поставить на центральной площади, – буркнул я и ушёл.

На лестнице меня догнал Прохор.

На голове у него торчал ирокез, а лицо было размалёвано разноцветными красками.

– Я Чингачук, – объяснил Прохор и прыгнул мне сзади на шею. – А ты мой боевой конь!!

Я снял его с загривка, поставил на пол и одёрнул на нём джинсовую куртку.

– Не Чингачук, а Чингачгук. Не хочешь стать хорошим мальчиком?

– Нет. Хорошим не выживешь.

Была в этих словах такая жизненная правда, что я не стал его переубеждать. Ведь деньги за его воспитание я уже получил.

Мы взялись за руки и пошли вниз.

– Глеб, а правда, Настьку зарезали?

– Кто сказал?

– Тётя Маша. Ты мне правду скажи, я же взрослый.

Я пожал плечами и промычал что-то невразумительное.

– Ты не хочешь со мной говорить об этом? – спросил Прохор.

– Нет.

– Ну и ладно. Я буду часто вспоминать её и любить, ведь даже непутёвые сёстры заслуживают любви. Скажи, у тебя есть непутёвая мёртвая сёстра?

– Нет!

– Жаль. Если бы была, ты бы меня понял. Слушай, Глеб, а помнишь, ты как-то обещал мне сходить на чердак, чтобы проверить, кусаются ли летучие мыши?

Я был так рад уходу от темы мёртвых сестёр, что с радостью крикнул «Да!»

Чердак оказался раскалён утренним солнцем.

– Ты думаешь, тут есть летучие мыши? – с сомнением спросил я.

– Навалом! – Прохор куда-то нагнулся, и в его руке оказалось лохматое существо с перепончатыми крыльями, когтистыми лапами и зубастой пастью. Более мерзкой и отвратительной твари я в жизни не видел.

– Сейчас я посажу её на твою руку, и если она тебя цапнет, значит, летучие мыши кусаются, – объяснил суть эксперимента Прохор, протягивая мне руку с уродцем.

Я попятился…

– Глеб, ты боишься? – с подозрением спросил Прохор и бросился с мышью ко мне.

– А-а! – заорал я, рванув от него. – А-а-а! А-а-а!

Передо мной оказалось чердачное окно, и я, не раздумывая, сиганул в него. Высота была ерундовая, третий этаж, или что-то вроде того – я только пятки отбил.

– А-а-а-а-а-а! – орал я, нарезая вокруг бассейна круги. – А-а-а-а-а-а-а!

– Глеб, она не кусается! – кричал сверху Прохор. – Не бойся, я её погладил, а она мне улыбнулась! Это добрая мышь с хорошим характером!

– У-у-у-у! – завопил я на новый лад, так как добрая мышь с хорошим характером показалась мне ещё более омерзительной.

– Глеб, ты притворяешься, или придуриваешься?

А я и сам не знал, притворяюсь я, или дурака валяю…

ЭПИЛОГ

БЕДА

Мой новый статус будущей мамаши озадачил меня.

Как теперь жить?!

Не пить?! Не курить?! Не материться и не писать детективы?!

Гладить живот и петь ему колыбельные?!

– Фигушки, – показала я кукиш своему брюху. – И не надейся! Одну сигаретку в день всё равно выкурю, рюмочку по праздникам пропущу и ругаться буду, когда душа попросит. Так что, сиди тихо и развивайся сам по себе. Выживешь – я пожму тебе лапу, когда родишься.

В общем, у меня все-таки выработалась пошлая привычка беременных болтать со своим животом. В принципе, неприятия своего состояния у меня не было, потому что я считаю, что каждая женщина должна хотя бы раз в жизни родить, хотя бы из любопытства.

Бизя ходил с дебильной улыбкой, чем вызывал у всех сомнение в своей вменяемости. Он даже перестал ревновать меня к Васе и другим движущимся объектам в штанах. Оказалось, что это очень обидно и скучно – когда тебя совсем не ревнуют.

После известных событий в доме Громовых мы переселились к Геле Абрамовне. И всё было бы ничего, но в одно прекрасное утро в калитку по-хозяйски вшагнула мадам лет сорока с внешностью кинодивы.

Широкополая шляпа добавляла диве загадочности и кинематографичности.

– Вы кто? – спросила гостья, зайдя в дом и обозрев всю нашу компанию, мирно пьющую чай.

– Дед Пихто, – представился дед. – А ты кто?

– Я Геля Абрамовна, хозяйка этого дома.

– Как вы похорошели! – подскочил Вася. – Как помолодели и подросли!

– Вы кто?! – Новая Геля Абрамовна отогнула поля шляпы, чтобы лучше рассмотреть нас.

Мы с Васей переглянулись.

– Вы сдавали свой дом? – спросил Вася.

– Да, милой тётушке, которая обещала поливать петуньи и кормить канареек.

– Так вот, эта тётушка пересдала ваш дом нам, представившись Гелей Абрамовной, – пояснил Вася.

– Пе-рес-да-ла?!! – округлила глаза Геля Абрамовна. – Но кто ей позволил?!!

– Деловая хватка, – заржал дед. – Молодец, тётка! Мадам, хотите, возмещу вам моральный ущерб? – Он выхватил из внутреннего кармана пачку розовых евро и метнул её кинодиве. Геля Абрамовна поймала евро как собака кусок колбасы.

– Может, вы на мне женитесь? – заглянула она деду в глаза.

– Я выпустил твоих канареек, – покаялся дед.

– Хер с ними. Женитесь?

– Я писал в твои петуньи, и они сдохли.

– Хер с ними. Женитесь?

– Мне девяносто лет.

– Мне тоже почти девяносто. Женитесь?!

– Я женат.

– Придётся на вас донести в налоговую.

– Но у меня есть друг… Елизар Мальцев, вот он на вас женится!

– Он богат?

– Чудо-овищно.

– Не урод?

– Красавец!

– Добр? Чуток?

– До безобразия.

– Этот? – указала она на Бизю.

– Этот занят, – пояснил дед. – Елизар сейчас на Мальте. Я куплю вам туда билет.

– Я согласна. – Геля Абрамовна сняла шляпу и, виляя бёдрами, ушла в комнату.

– Ужас, – вздохнул Бизя. – Вот вляпались!

Мы остались жить в доме, так как дед исполнил своё обещание и купил Геле Абрамовне билет на Мальту. По телефону он предупредил Елизара, что к нему едет «охренительная еврейка без комплексов».

Как-то вечером Сазон позвонил Чусову.

– Извини, Чус Чусыч, я там у тебя пострелял немного, не разобравшись. Но мы ж свои люди, сочтёмся! Тебе куда деньги за ущерб переводить? Ку-да?!! В монастырь?!! А что ты там делаешь? Молишься?! Кому? Богу… Хорошо, старина, я бабки богу переведу на твоё имя… Эк, тебя, старина! Прости, я не знал, что ты такой впечатлительный. Извини. Свечку тебе поставлю. Да нет, нормальную свечку без боеголовки и совсем не туда, куда ты говоришь.

Из газет мы узнали, что вице-мэр вдруг сложил с себя все полномочия и постригся в монахи. Этот шаг вызвал шок у общественности, потому что ни один чиновник ни разу не выкидывал таких фортелей. Более того, Чусов все свои личные сбережения перечислил в благотворительный фонд «Помоги беспризорным детям», а рабам, которые строили Чусов-лэнд, оформил гражданство, документы, и выдал зарплату за пять лет работы. Разгромленный посёлок Чусов он пожертвовал приюту для бездомных животных.

Поговаривали о помутнении рассудку у вице-мэра. Скорее всего, так оно и было.

Из тех же газет мы узнали, что по центральному парку города бродят два крокодила. Служба спасения никак не могла их поймать, потому что это были очень хитрые и осторожные крокодилы. Чем они питались – никому неизвестно, но владельцы шашлычных жаловались, что у них регулярно пропадают туши баранов.

– Это мои аллигаторы! – радостно заорал Сом, когда мы сообщили ему эту новость по телефону. – Это Танька и Ванька! Они привыкли баранов жрать, вот возле шашлычных и крутятся. Наверное, их пожарные отстегнули во время пожара, и они спаслись!

Мы с Бизей не разделяли уверенности Аркадия, но всё же съездили с ним и специалистами из зоопарка в центральный парк. Увы, операция закончилась ничем – облазив все кусты, мы только спугнули несколько кошачьих свадеб и помешали отдельным личностям в уединении распивать спиртные напитки. Впрочем, Сом не очень расстроился, он заказал у местных мастеров большую фигуру кованого аллигатора с поварским колпаком на голове и с поварёшкой в лапе. Он решил поставить нового крокодила перед входом своего нового кафе, строительство которого шло полным ходом. Деньги на бизнес ему спонсировали… Боцман и Пале-Рояль. В качестве компенсации за пожар, который они устроили. Потеряв своего прежнего хозяина в недрах монастыря, эти ребята так прижились под крылом щедрой и доброй Софьи Владимировны, что не захотели менять винный подвал на другое место жительства. Парни были из той породы людей, которым обязательно нужен «хозяин», и этим «хозяином» по иронии судьбы оказался Аркадий Сомов.

– А что, отличные чуваки, – отзывался он о своих подопечных. – Ремонт в доме сделали, огород в порядок привели, забор починили, колодец прочистили, теперь строительством кафе руководят.

– Смотри, доруководятся, – проворчал Бизя. – Будет у тебя там сходняк, хаза и малина.

– Да брось ты, – отмахнулся Аркадий. – Я их службой безопасности сделаю, и уж тогда точно к моему бизнесу близко никто не сунется!

– Ну-ну, – скептически усмехнулся Бизон. – Если нужно будет твоей службе безопасности в воспитательных целях рыло начистить, звони, приеду.

Аркадий захохотал и пообещал вызвать нас из Сибирска на торжественное открытие своего кафе.

Последние летние денёчки таяли и улетали как пугливые птицы… Мы с Бизоном купались, загорали, бездельничали и больше не поднимали вопрос как мы живём – вместе, или отдельно.

Вася заявил, что это не отпуск, а «сплошной огнестрел», и улетел в Саратов. Он очень переживал потерю куска своего уха, и как мы его не убеждали, что в любом Васе – уши, это не главное, он уехал в полной уверенности, что стал инвалидом, который неинтересен девушкам.

А вот Сазон не торопился домой. Он просаживал деньги в казино и записался в группу юных дайверов.

– Всё равно меня жена бросила, – отмахивался он от наших уговоров вернуться домой и помириться с Кармен. – Вот нырну как-нибудь, и не вынырну, пусть потом плачет и волосы рвёт.

Тогда Бизя решил взять ситуацию в свои руки.

– А то ведь правда не вынырнет, – обеспокоенно сказал он. – У него плавучесть как у ржавого топора.

Бизон куда-то звонил, с кем-то разговаривал, и, наконец, поймал Сазона в акваланге на учебном катере прямо перед погружением на дно морское.

– Ты знаешь, что твоя жена беременна? – сурово спросил он деда.

– Ась?! Что говоришь, сынку?!

Видимо, перед погружением Сазон снял слуховой аппарат и теперь ничего не слышал.

Бизя сорвал с него маску и заорал в ухо:

– Ты в курсе, что Кармен носит твоего второго ребёнка?!!

– Кармен завела жеребёнка?!! – вылупился на него дед.

– Где его вещи? – заорал Бизон и начал так носиться по палубе, что катер едва не перевернулся. Инструктор торопливо принёс из каюты брюки и куртку Сазона.

Бизя вытащил из кармана слуховой аппарат и, зачем-то поплевав на него, вставил в ухо Сазону.

– Тебе известно, старый хрен, что твоя испанка скоро родит?! – наконец спросил он.

– Так она ж уже родила, – опешил Сазон.

– Она ещё раз родит! – завопил Бизя. – До этого она родила мне тётку, а теперь родит дядьку!

– Дядьку?!! – отшатнувшись, Сазон чуть не улетел в море. Бизя поймал его за загривок, вернул на борт и сухо пояснил:

– Твои дети для меня тётки и дядьки, запомни это уже наконец. Кармен от тебя никуда не уходила. Она легла в больницу на сохранение, а ты, старый пень, этого даже не понял. Ей ни разу апельсины никто не принёс! Как вы там живёте?!! Что происходит?!!

– В аэропорт!!! – заорал Сазон. – Немедленно отвезите меня в аэропорт!! Я заплачу! Сынку, где тут в море апельсинов можно купить?!

– Акваланг сними, чудо-юдо, – вздохнул Бизя и помог деду переодеться.

– Дядька, дядька, – бормотал Сазон. – Сколько щас твоему дядьке?

– Шестнадцать недель.

– Да он же здоровый уже, его вовсю воспитывать нужно!

Через час Сазона и след простыл. Он улетел каким-то спецрейсом, который сам себе организовал.

– Элка, мы теперь не сможем жить отдельно. Не имеем права, – сказал как-то Бизя, когда мы валялись на пляже.

Я хмыкнула, потому что не чувствовала пока никаких ограничений, что я имею право делать, а что нет.

– Элка, я билеты домой купил, – счастливо сказал Бизон, протягивая два бумажных прямоугольника.

Я развернула их и прочитала конечный пункт назначения – Сибирск.

– Постой, почему мы едем на поезде? – опешила я.

– Тебе сейчас на самолёте нельзя, – отвратительно-елейным голосом заявил Бизя. – Там перепады давления и радиация.

– Что ещё мне нельзя? – разозлилась я.

– Скакать на лошадях.

Мне захотелось немедленно оседлать лошадь, но на пляже ничего такого не было, поэтому я вскочила и с разбегу бросилась в море.

– Плавать тебе тоже нельзя! – заорал Бизон. – Ты должна лежать, приподняв ноги, пить соки и не волноваться!

– Сам лежи, приподняв ноги, – огрызнулась я.

Моя маленькая, незначительная беременность становилась невыносимой.

Вечером, за два часа до поезда, в калитку поскреблась юная парочка – по виду студенты, страдающие от недостатка еды, витаминов и секса.

– Домик случайно не сдаёте? – смущённо спросил юноша с рюкзаком.

– А сдаю! – вдруг отважилась я. – Три тысячи рублей в неделю и живите, сколько хотите, только петуньи поливайте и канареек кормите!

А почему я не должна страдать деловой хваткой, какой страдали до меня обе Гели Абрамовны?!!

– Ура! – закричали студенты и всучили мне мятые, липкие тысячи, которые достали из несвежих карманов.

Я повела их в дом, где Бизя паковал чемодан.

– А как вас зовут? – привязалась девчонка.

– Геля Абрамовна, разумеется.

– Почему – разумеется? – удивился юноша.

– Скоро узнаете.

– Ой, а петуньи-то умерли. Зачем их поливать?

– Для очистки совести.

– А канарейки где? – оглядела девчонка пустые клетки.

– Наловишь, – распорядилась я.

– Ну, ты даё-ёшь! Зачем голову детям морочишь? – спросил Бизя, когда мы сели в такси. Свою «аудюху» я продала, поэтому на вокзал пришлось ехать на жёлтой «Волге» с чёрными шашечками.

– А это ты видел?! – Открыв сумку, я показала ему пачку мятых тысячных купюр.

– Спрячь! – зашипел он. – Не хватало ещё, чтобы нас за мошенничество повязали!

На перроне толчея, как водится, соперничала с духотой и вонью.

Я ненавидела поезда – ехать в них скучно и долго.

До прибытия нашего поезда оставалось целых пятнадцать минут…

Заметив пустую скамейку, я легла на неё, положив ноги на чемодан.

– Элка, ты что делаешь?! – опять зашипел Бизон.

– Лежу, приподняв ноги, – огрызнулась я.

– Это нужно делать в джинсах, а не в короткой юбке!

– Всё-то ты знаешь про юбки, – буркнула я, но ноги с чемодана сняла.

– Братцы! – закричал позади нас знакомый голос. – За время знакомства с вами я похудел на целых три килограмма!

К нам подбежал Сом с огромным букетом роз и корзиной, от которой пахло жареным мясом.

– А по тебе и не скажешь, – похлопал его по пузу Бизон. – Что, решил проводить нас? Будешь стоять на перроне, утирать слёзы и махать белым платочком?

– Буду. И не один. Кстати, тут вам шашлычки на дорожку. – Он всучил корзину Бизону и помахал кому-то рукой.

Из здания вокзала плавно выплыла Софья Владимировна с эскортом из Боцмана и Пале-Рояля. Парни были причёсаны на косой пробор и широко улыбались.

– Кошмар, – прошептала я, забирая у Сома букет.

– Есть тема, Элла, – затараторила Софья Владимировна. – Есть отличная тема! Как вы смотрите на то, чтобы каждое лето приезжать к нам отдыхать?!

– Как смотрите на это, парни? – подмигнула я бывшим чусовским прихлебателям.

– Мы будем рады, – ответил Боцман, не снимая с лица светской улыбки.

– И мы будем рады, – поддержал его Пале-Рояль.

– Господи, как всё запущено в этом мире, – вздохнул Бизон и зачем-то поцеловал Софью Владимировну в напудренную щёку. – Конечно, мы будем приезжать. Может, не на следующее лето, но через год – точно.

– До отправления поезда номер шестьсот двенадцать, следующего по маршруту Солнечногорск – Сибирск, осталось пять минут! – объявил в динамике гнусавый голос.

Это был наш номер, наш поезд и наш маршрут.

Бизя подхватил чемодан и начал считать вагоны, отыскивая нужный.

– Глеб! – Какой-то пацан, пулей пронёсшийся мимом меня, запрыгнул Бизону на загривок. Это был Прохор. – Глеб! Я тебя люблю! – Прохор, потёрся носом о затылок Бизона.

Обернувшись, я увидела, что к компании провожающих присоединилась Ирма Андреевна и Арно. Смущенно улыбаясь, Громова помахала нам букетиком фиалок, а её охранник поднял вверх сцепленные руки в жесте солидарности.

– Я тоже тебя люблю, старина, – похлопал Прохора по спине Бизя.

– Я тебя никогда не забуду! – прижался к его щеке Прохор.

– И я не забуду.

– Если ты не приедешь ко мне, то я удеру из дома и приеду к тебе! И тогда мы зажжём…

Бизя заржал и, отцепив от себя Прохора, поставил его на землю.

– Я вам зажгу, – пригрозила я и добавила: – Без меня!

Поезд тронулся, мы едва успели заскочить в вагон. Стоя на подножке, мы смотрели, как уплывает перрон…

Наверное, моя незначительная беременность сделала меня излишне сентиментальной, потому что, когда все замахали нам, я почувствовала ком в горле.

Прохор вдруг побежал за поездом.

– Глеб, если взять грамм шестьсот тротила и прикрепить к подножке поезда, то взорвётся весь поезд, или только ваш вагон?

– Что-о?! – ошалел Бизя и заорал громко, приложив рупором руки ко рту: – Я его этому не учи-и-и-ил!!!

К Прохору уже бежали менты, издавая пронзительные свистки, а наперерез им мчался Арно.

– Он пошутил! – вопил изо всех сил охранник. – Это наш ребёнок, он так у нас шутит!

– Если родится мальчик, – дрогнувшим голосом сказал Бизя, – назову его…

– Только не Прохор! – возмутилась я. – Прохор Глебович звучит просто ужасно.

– В общем, как-нибудь назову…

КОНЕЦ

Content

Ольга Степнова
Домик с крокодилами

БЕДА

БИЗОН

БЕДА

БИЗОН

ЭПИЛОГ БЕДА